Kitobni o'qish: «Уязвлённое самолюбие»

«Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил».

Э. М. Ремарк

1

К пяти часам большая часть работы была сделана, и можно было наконец передохнуть. Капитан Лидин, сняв халат и маску, прилёг на кушетку. Потянувшись, он положил под голову ладонь и закрыл глаза. После напряжённого дня чувствовалась усталость, и даже в этот непоздний час сон мог наступить быстро, достаточно было избавиться от двух главных раздражителей: очков и телефона. Справиться с первым особого труда не составляло, тогда как со вторым следовало повозиться. Перевёрнутый кверху брюхом телефонный аппарат напоминал беспомощную черепаху, и, сжалившись над беднягой, Лидин поначалу ограничился тем, что убавил громкость до минимума, а затем, сжалившись уже над собой, взял и просто выключил его из розетки. Впрочем и это не гарантировало тишину: в коридоре у поста дежурной медсестры находился точно такой же изувер с параллельным номером, так что действовать на нервы с успехом мог и тот коридорный аспид. Что вскоре и случилось. Стоило прикоснуться к очкам, как из приёмного сообщили о поступлении трёх новых больных с расстройством желудка. Мечты об отдыхе стремительно таяли, но тут выяснилось, что дежурный по госпиталю распорядился оформить новеньких в своё гастроэнтерологическое отделение. Такое нетривиальное решение застало Лидина врасплох, ибо сильно смахивало на отчаянную выходку эксцентрика с внезапно случившимся припадком альтруизма. Взбалмошности гастроэнтерологу было не занимать; что касается филантропии, то, как и у всех смертных, она у него тоже была, но до сих пор скромно отлёживалась в загрудинном депозитарии, ожидая своего часа, и, видимо, сегодня этот час, наконец, пробил. Выдвигать новые версии, а тем более разгадывать чьи-то ребусы особого желания не было, в то время как впасть в забытье хотелось всё больше, и оставшихся сил как раз хватало, чтобы перевести зрение из отчётливого в расплывчатое. Но тут оживший коридорный бубенец выдал очередную новость: дежурный по госпиталю всем поступившим только что назначил консультацию инфекциониста. Это окончательно сбило Лидина с толку, хотя намёк на логику просматривался: было похоже, что альтруистическая апоплексия гастроэнтеролога, так и не успев набрать силу, безвременно сгинула, и предписанная им консультация была тому подтверждением. По госпитальным канонам врачебное назначение такого рода считалось несрочным и могло подождать вплоть до завтрашнего утра. Но Лидин вспомнил, как две недели назад едва не потеряли больного, у которого под маской обычного гастрита пряталась кишечная инфекция, и который вовремя не был осмотрен инфекционистом. И этот совсем свежий случай сверлил память, назойливо намекая на то, что время освобождать переносицу от порядком надоевшей оправы ещё не наступило.

– Альберт Валентинович, снимите очки, вы же так не уснёте, – услышал он шёпот справа от себя.

– Спасибо за заботу, Гуля, – отвечал не открывая глаз Альберт. – Как там четвёртая?

В четвёртой палате находился ефрейтор с подозрением на дифтерию, доставленный позапрошлой ночью из Янгиюля. В аптеке госпиталя, как назло, не оказалось противодифтерийной сыворотки, и персонал второго инфекционного готовился не только к прогрессированию болезни, но и к возможным осложнениям.

– Тридцать восемь с половиной. Всё прокапала. Спит, – отрапортовала Гульнара.

– А глотает как? – Альберт приоткрыл один глаз.

– Не волнуйтесь. Пьёт он, – спокойный голос Гульнары, словно миорелаксант, расслабил его шейные мышцы, которые было собрались оторвать голову от кушетки. – Поспали бы немного, а?

– Так ведь я и так вроде как сплю, – он зевнул и снова закрыл глаза. – Ты-то как? Ещё держишься?

– Я чай пила с алычовым вареньем. Хотите чаю? – игриво спросила Гульнара.

– Хочу… алычу… – промямлил Альберт словно спросонок.

– Смешной вы! – весело сказала Гульнара. – Я ещё когда первый раз с вами дежурила, заметила, что вы не такой, как все.

– А какой? – оживился Альберт.

– Смешной. Шутите всё время. Смешить умеете, а ругать – нет.

– А надо ругать? – он повернулся к медсестре, сделав наигранно строгое выражение лица.

– Девчонки говорили, что ваша строгость была бы им даже прият… – начала она и осеклась на полуслове.

– Раз прият, значит, будем ругат! – пообещал Альберт и снова дал ресницам команду сомкнуться.

– У вас не получится, – несмело возразила Гульнара. – Вы добрый. Вы очень хороший… врач.

– Тону в комплиментах! Спасай!

Он протянул ладонь навстречу своей спасительнице, но вместо того, чтобы схватить тонущего за руку, она спешно ретировалась. На её смуглом лице было написано явное смущение, но взгляд, полный нежности, сообщил ему, что шансы быть спасённым у него ещё остаются.

– Тут одно из двух: нужно уметь либо хорошо просить, либо хорошо плавать, – заметил Альберт, вставая с кушетки.

Гульнара стушевалась. Было видно, что она не поняла смысла его слов. Альберт подошёл к ней и, улыбнувшись и слегка приобняв за плечи, сказал:

– Ты очень милая девушка. И медсестра замечательная. У тебя всё будет хорошо!

– Не хочу я… Ничего не будет… – её глаза вдруг погрустнели. – У меня уже есть… всё…

– Значит, ты абсолютно счастливый человек?! – воскликнул Альберт.

– Не знаю, – она осторожно высвободилась из его объятий. – Альберт Валентинович, я не взяла мазок у больного во второй палате, – произнесла она виновато.

– Проверяешь, буду ли я ругаться?

– Знаю, что не будете. Я не поэтому вам говорю. Этот сержант ко мне пристаёт, – произнесла она с нотками обиды в голосе.

– Какой сержант? – насторожился Альберт.

– Из второй палаты. С ангиной.

– А-а… – задумчиво протянул он, пытаясь вспомнить, кто из обитателей второй палаты был сержантом. – Может, ты ему нравишься?

– У нас в Средней Азии у девушек строгое воспитание, – она отвела взгляд. – И вообще…

– А если кто-нибудь захочет взять тебя в жёны? – лукаво спросил Альберт.

– В жёны? А кто? – её лицо озарилось улыбкой, но в следующее мгновение снова стало грустным. – Альберт Валентинович, выпишите его, пожалуйста. Он мне надоел.

– В понедельник сдаст анализы, и если всё будет нормально, сразу на выписку. До понедельника потерпишь?

Она подошла к висевшему на стене учебному плакату и стала рассматривать его так, словно видела впервые.

– Интересно? – он надел халат и засунул в карман маску. – Может, тебе в институт попробовать, а?

– Он мне проходу не даёт, – продолжала Гульнара, словно, не слыша вопроса. – И совсем не нравится. Ненормальный какой-то. Скажите ему, чтобы отстал, хорошо?

Её голос стал твёрдым.

– Договорились. Ну, а парень-то у тебя есть? Если не секрет, конечно, – Альберт осторожно взял её за локоть.

– Парень? Нет… То есть, да… В общем, я…

– Да ладно, не говори, я ведь так просто. Переведи две свежие ангины в шестую, и он останется во второй один. Можешь туда больше не ходить.

– А назначения? У него ещё вечером супрастин и бициллин, – её взгляд метался от плаката к доктору и обратно. Заметив это, Альберт чуть сильнее сжал её локоть, и, глядя ей в глаза, невозмутимо сказал:

– Не волнуйся. Бициллин ему утром сделает процедурная, а вечернюю пилюлю он получит от меня.

– Спасибо, Альберт Валентинович! – её локоть сдался. – Я стеснялась попросить. Даже не знала, как сказать…

– Не стесняйся! – по-дружески улыбнулся Альберт. – То есть, конечно, стесняйся. Но проси! – он слегка потянул её к себе, и её глаза оказались напротив его глаз.

В коридоре раздался звонок телефона.

– Я сейчас быстро, – прошептала Гульнара и выскочила из ординаторской.

«Приёмное» – мелькнуло в голове, и через несколько мгновений Альберт был на пути в приёмное отделение.

2

Если, вылепливая Гульнару, матушка-природа на скромность не поскупилась, то в случае с Лидиным она явно пожадничала. Чуть позже, спустя миллионную долю секунды, спохватившись, она-таки решила исправить положение и некоторую порцию этого вредного для мужчины качества зародышу всё же отвесила. Вложено было в него ещё много других качеств, как нужных, так и совершенно бесполезных для повседневной жизни, но одно среди прочих стояло особняком. Это был дар предчувствия. Не уповая всецело на ниспосланное сверху благо, с ранних лет принялся он развивать его, и уже к рубежу позднего пубертата преуспел в мыслечтении и предвидении человеческих поступков. Безусловно, было бы лучше, если бы он преуспел в этом к пубертату раннему, но к раннему, увы, не успел, а успел лишь к позднему, но и это уже было неплохо, если учесть, что некоторые и к зрелости так и не удосуживаются поумнеть, оставаясь до самой старости круглыми дураками и набитыми дурами. Сменив гражданскую среду обитания на военную, Лидин стал замечать, что отлаженная система распознавания всё чаще стала давать сбой: попытки прочесть у отцов-командиров умные мысли не приводили к обнаружению оных, а их нелепые приказы и вовсе были лишены какого бы то ни было здравого смысла. Впрочем, если это и расстраивало Лидина, то совсем не в той степени, какая заставила бы его усомниться в своих неординарных способностях. Он продолжал верить, что этот дар у него определённо есть, и если б не мешавшая скромность, вернее, её скромное подобие, впору было провозгласить себя экстрасенсом, а то и вовсе медиумом.

Правда, в то время, в конце восьмидесятых, гадание на кофейной гуще таким модным и прибыльным занятием как сейчас, ещё не было. И всё потому, что кофе тогда было днём с огнём не достать. А как состряпать гущу, если нет кофе? Ведь шарлатан без кофейной гущи всё равно, что гадалка без колоды карт. Да и губа у шарлатана, надо сказать, не дура: кофе – себе, гуща – клиенту. Но дефицит есть дефицит, и толкнул он-таки бедолагу к выкрутасам. Навострился он подменять проклятую гущу то жижей из цикория, то желудёвым жмыхом, а тем, у кого чесались лишние гроши, но было неважнецки с обонянием, за первый сорт сходили даже ячмень и буряк. В дело пошло всё подряд, и не удивился, если б узнал, что гадали на огуречном рассоле или засохшей манной каше. В конце концов неважно, что шарлатану служит подручным средством. Важно другое: удастся ли ему избавить страждущих от самого главного зла, из-за которого, собственно, все беды? Страждущие – народ доверчивый, и чем больше несуразицы и бестолковщины в очаге вспомоществования они видят, тем шире открыта горловина сумы, и тем с большей прытью из неё сигают осточертевшие купюры.

Второе инфекционное от приёмного отделяли какие-то триста метров, и даже если ходоку ассистировал такой испытанный временем акселератор, как костыли, то и в этом случае на преодоление всей дистанции не уходило больше пяти минут. С того момента как Гульнара помчалась к телефону, прошло лишь две минуты, но впереди уже маячили стёртые ступеньки приёмного. Оставалось обогнуть трансформаторную будку, и цель была бы достигнута. Но тут Альберт замедлил шаг, подумав, что зря торопится: обычно, когда была нужна срочная консультация, за ним прибегал посыльный. Получалось, что внезапный звонок, вырвавший из его рук Гульнару, вызвал у него совершенно напрасную тревогу. «Напрасных тревог в медицине не бывает», – всплыли в памяти слова одного из его учителей. «Лучше ложная тревога, чем к прозектору дорога!», – любил говаривать профессор. «Развеем сомнения, и снова на кушетку, – рассуждал Альберт, огибая трансформаторную будку. – А очки попрошу снять Гулю» Последняя мысль, поначалу взбудоражив его, в следующее мгновение показалась ему чересчур смелой. «Пожалуй, не стоит, – подумал он. – Русская девушка такой безобидной просьбе не придала бы значения и сочла за сущий пустяк, а узбечке, чьё воспитание зиждется на сплошных табу, она может показаться чуть ли не намёком на интим». Им довелось вместе дежурить несколько раз, но лишь сегодня он заметил, что его присутствие делает дыхание Гульнары не совсем ровным. Или совсем неровным? А, может, он просто что-то себе нафантазировал?

Ему вспомнился майор по прозвищу Шериф, с которым судьба столкнула его на офицерских курсах в Куйбышеве четыре года назад, в восемьдесят четвёртом. Среди тех, кто на целых пять месяцев осиротил военные городки, гарнизончики и полигонцы, чтобы вновь ощутить неуемный задор бесшабашного студенчества, Шериф выделялся прежде всего богатой речью, напичканной немыслимым количеством отборного мата. Его риторика включала в себя не только общеизвестные бранные слова и обороты, незаменимые для рутинных синтаксических нужд повседневного русского языка. Слуху окружающих предлагались также неологизмы, которые, как позже выяснилось, были обязаны появлением на свет самому оратору. Это был один из тех нечастых случаев, когда матерщина не кажется чем-то отвратительным и невыносимым, а, напротив, создаёт ощущение благозвучности и уместности и вполне гармонирует с габитусом вещающего. Замечательным было то, что майор сдабривал свою речь матерной заправкой не только во внеурочное время, но и на занятиях, так что ни у кого, в том числе и преподавателей, вскоре не осталось сомнений, что говорить обычным языком без мата этот майор просто не умеет.

Вторым отличительным признаком Шерифа была его чрезвычайно красная физиономия. Альберт, в то время решивший податься в инфекционисты, поначалу решил, что у бедняги коревая краснуха, а то и вовсе краснушная корь. Но стоило майору прилюдно предать анафеме никчемные самарские (топонимия Шерифа) аптеки из-за перманентного отсутствия в них столь любимой и почитаемой им в Кёнигсберге (топонимия Шерифа) настойки боярышника, диагноз был тут же снят. Безответственность аптекарей вынудила страждущего обратить взор на парфюмерные отделы универмагов и довольствоваться раскрученными на тот момент брендами «Тройной» и «Шипр», со временем изменившими цвет лица майора с красного на почти багровый. Запах же выдыхаемого им воздуха стал таким, что перед отбоем создавалось впечатление, что засыпаешь не в офицерском общежитии, а в мужском салоне парикмахерской.

Общительный по натуре Шериф был охоч до болтовни с кем ни попадя в любое время суток, хотя уровень контакта с выбранной для чревовещания жертвой сильно зависел от степени подпития рассказчика. Будучи «в дым», «в стельку» и «вдрибадан», речь из него худо-бедно проистекала. При асимптотическом же приближении к «в дупель» и «вдугаря» словообразовательная продукция вещателя плавно угасала, заменяясь сначала посапыванием, затем похрюкиванием, и, наконец, размеренным храпом видавшего виды пожарника.

Был ещё третий, патогномоничный для майора симптом, – совершенно невыносимый запах его носков, которые, по-видимому, не имели чести быть представленными хозяйственному мылу, не говоря уже о стиральном порошке «Новость». К слову сказать, запах этот покидал своего хозяина, то есть носки, лишь тогда, когда их хозяину, то есть Шерифу, мешала обувь. Сразу же оговоримся, что она ему не мешала не только ходить, стоять и сидеть, но и лежать. Бывало, приляжет на койку на пару минут, чтобы очухаться от похождений с возлияниями, да ненароком и уснёт прямо в чувяках. Поначалу их с него стаскивали, полагая, что так майор лучше выспится. Высыпался он что в обуви, что без оной одинаково, ибо вид у него утром всегда был один и тот же: с бодуна. А вид у тех, кто провёл ночь бок о бок с разутым Шерифом, был как с бодуна. К счастью окружающих, спал он разутым нечасто, а уж стаскивать обувь с него и вовсе перестали, так что позволим себе сей предмет далее не описывать в целях сокращения и без того непомерно затянутого повествования. Всё же справедливости ради отметим, что в бане Шериф мылся-таки без носков, не говоря уже о туфлях. Ну, и, разумеется, с мылом.

Как-то вечером, будучи в приподнятом брендами настроении, Шериф пустился в рассуждения о смысле жизни. В отличие от Платона он мог обходиться без диалогов, и если кто-то из присутствующих лез со своим мнением, Шериф тут же хоронил его под грудой убийственных неологизмов. Оказалось, что главным смыслом жизни майор считал её продолжение, для чего были необходимы два компонента. Воцарилась пауза, во время которой оратор пытался найти хоть какую-то склянку с остатками спиртосодержащих жидкостей, и это, собственно, и направило аудиторию по ложной версии, что заветными компонентами могли быть «Шипр» и «Тройной». Сначала майор погрозил присутствующим указательным пальцем с отращенным ногтем, выполнявшим роль шомпола носовых ходов, мол, слабо отгадать? Но затем, дабы не томить товарищей, великодушно улыбнулся и торжественно открыл: «Чтобы жизнь продолжалась, нужны папка и мамка!» При слове «папка» он нарочито ткнул себя в грудь, к которой была прижата его учебная папка. С ней он, когда позволяло хиреющее без tinctura Craetegus здоровье, ходил на занятия, так что сначала все подумали, что под словом «папка» он её и имел в виду. Когда же вместилище знаний было раскрыто на всеобщее обозрение, оказалось, что его содержимое включало двенадцатилистовую тетрадку в косую линейку, на страницах которой красовались телефоны всех двадцати самарских мамок самого папки, то есть Шерифа. Напротив каждого номера значились имя и адрес, а если имена повторялись, то были пароли, позволявшие прохиндею быстро вспомнить, какой из мамок он звонит, дабы не дать ей заподозрить, что она не единственная в природе мамка, а есть ещё много всяких других, и её с кем-то из этих других мамок путают. Потом было что-то про закидывание удочек, причём так, чтобы каждая рыбка думала, что на обед червячка предложили только ей одной, а все остальные обитатели заводи вниманием рыбака не удостоены, про клёв, сети, приманки, про худых селёдок и полненьких сардинок, нудных рыб-прилипал и зловредных пираний и, если Альберту не изменяла память, в течение всей оратории фигурировал хек. Звук «р» майор не всегда выговаривал, вместо него было что-то среднее между «г» и «к», и он, то и дело, бросал собеседнику: «пошёл на хек», или «на хек мне это надо». Методично пройдясь по всем известным ему разделам ихтиологии и рыбного промысла, Шериф, скорчив для острастки ехидную мину, открыл собравшимся личную, выверенную временем, золотую аксиому своей жизни:

 
Когда на мамку ты запал,
Дела плохи. Пиши – пропал.
А на тебя запала мамка,
Ты – козырь, туз, мажор и дамка!
 

* * *

Нет, сомнений быть не могло: он ей нравился. И если теорема, или, как там её, аксиома Шерифа, была верна, это было как раз то, что нужно. У Гульнары было два очевидных плюса – молодость и чистота. Альберт даже не сомневался, что она ещё никем не тронута, слишком простыми и по-девически наивными были её слова и взгляды, да и строгое воспитание, о котором она сама упомянула, лишь говорило в пользу такого предположения. Нравилась ли она ему? Прежде он об этом не думал, а если и замечал, так только множество симпатичных косичек, аккуратно заплетённых и окаймляющих её плечи, которые он, кстати, сегодня впервые обнял. Но ведь с этого всё и началось! Он обнял её по-дружески, безо всякой задней мысли, а оказалось… Нечего сказать, неожиданное открытие!

Гульнара случайно обмолвилась про наказания… Что они были бы кому-то приятны…

Неплохо было бы узнать, кому? В те времена, когда Лидин ещё верил, что между мужчиной и женщиной может существовать просто дружба, он, вероятно, так и поступил бы – прямо спросил её об этом. Но сейчас… Дать женщине, питающей к нему симпатию, повод заподозрить, что ему небезынтересны ещё и другие фемины, было верхом неосмотрительности. Или кончишь… падением котировок в её глазах, или подхватишь… номинацию похотливого жеребца, не интересующегося ничем, кроме как графиком её месячных. Подсознание женщины инстинктивно подталкивает её от ловеласа к женоненавистнику, дружески намекая на то, что приручить пугливого недоверчивого котёнка и превратить его в послушное домашнее животное шанс есть. А что может получиться из мартовского котяры? Разве что апрельский котяра. Или майский. И так далее по месяцам. Женский эгоизм, с которым Альберту довелось не единожды столкнуться, как выяснилось, эссенциален, то есть жгуч, как уксусная эссенция, и не имеет разумных пределов, даже если речь идёт о пустяковых мужских провинностях. Жизнь дала ему мудрый совет: рассчитывать на протеже женщины в амурных вопросах, если она, конечно, не родная сестра (двоюродные не в счёт!) или профессиональная сводница, не стоит. А просить её познакомить со своей симпатичной подругой – это всё равно, что умолять диктатора провести честные выборы. У мужчин чувство локтя означает помощь друга. У женщин локти выполняют иную функцию: они ими расталкивают соперниц.

Он мысленно пробежал по персоналу отделения. Марина? Венера? Лариса? Люба? Нет, ни одна из них не была ему интересна. А с чего это он вдруг стал им интересен? Ведь молоденькая медсестра скорее увлечётся пациентом-сверстником, нежели женатым врачом, почти разменявшим третий десяток! Да и можно ли себе представить, чтобы девушка на выданье, пусть даже самая легкомысленная, выбиравшая между развлечением и замужеством, отдала бы предпочтение первому, а не столь желанному второму?

Матримониальный статус пациента легко определялся по истории болезни: каждый поступавший в госпиталь сообщал об этом в приёмном отделении. Медсёстры рассуждали примерно так: «99,9 % офицеров и прапорщиков женаты, а 99,9 % солдат и сержантов холосты. Стало быть, шанс выйти замуж за первых равен почти нулю, а за вторых почти 100 %!» Логика у женщин, как ни верти, вещь потрясающая, особенно когда это касается вычислений. Если сложение и вычитание для них – математика, то проценты и дроби – это уже высшая математика! Но не будем слишком строги к тем, кому природой предписана ну никак не математическая калькуляция! Надеюсь, Гипатию Александрийскую, а уж тем более мою соотечественницу Софью Ковалевскую такое – всего лишь частное – мнение, не слишком взбесило бы? Да и ко всему прочему согласитесь, ведь и в самых точных расчётах не исключена статистическая погрешность. Вот и здесь была погрешность! Эти самые 99,9 % солдат и сержантов, обласканные медсёстрами на больничной койке, а затем покинувшие госпиталь в добром здравии, впредь уже никогда не беспокоили своих добродетельниц ни просьбами руки, сердца или чего-то ещё, ни обещаниями жениться, ни обещаниями не жениться на какой-то другой более приветливой или менее приветливой, или неприветливой вовсе ни письменно, ни устно, ни по почте, ни по междугороднему телефону, ни через курьера, ни тем более личным присутствием. Может быть, в этом была виновата почта, что-то не доставлявшая, или телефон, до кого-то не дозванивавшийся, но так или иначе частота женитьб излеченных на измученных желанием выйти замуж больше одной десятой процента так и не доходила. За всё время работы в военных госпиталях, а это был уже третий госпиталь, Лидин столкнулся всего с одним случаем, когда взвывшая от нескончаемых головоморочек медсестра сумела-таки учинить тюнинг своим запудренным мозгам, и, заарканив подвернувшегося ротозея и не дав ему опомниться, спешно препроводила под давно тосковавший по нему венец.

* * *

Кушетка в ординаторской с трудом тянула на полноценное орудие отдыха, независимо от того, в очках или без оных пребывала вытянувшаяся вдоль оси абсцисс усталая плоть. Немногим лучше на эту роль подходила собственная, вернее, служебная, квартира на третьем этаже панельной пятиэтажки, предоставленная Лидину во временное пользование военным ведомством. Жена с маленькими дочерью и сыном два дня назад укатила к родителям в Батайск, и всё пространство от порога до самого дальнего угла лоджии находилось в его полном распоряжении, так что всю квадратуру можно было использовать по такому усмотрению, по какому обычно нельзя, пока жена ещё никуда не уехала или, наоборот, когда уже отовсюду приехала. Любой другой на его месте зря бы времени не терял. Лидина же внезапная отлучка жены к родственникам наоборот вогнала в состояние растерянности и опустошения. Если прежние свои вояжи, случавшиеся обычно летом, супруга объясняла необходимостью переждать вредную для детей жару в умеренной полосе, то сейчас в сентябре, когда жара почти спала, она посчитала излишним придумывать новую причину отъезда и просто поставила его в известность, что со вторника он на неделю остаётся один. Прошло немногим более месяца, как он вернулся из командировки в Афганистан, где пробыл почти полгода. Хотя в этом году он ещё не был в отпуске, сейчас его, скорее всего, тоже не отпустили бы, сославшись на большой объём работы, утверждённый график отпусков и прочие несуразицы, кажущиеся одному лишь начальству весомыми аргументами. Но ему всё равно было обидно, что она даже не поинтересовалась, может ли он поехать вместе с ними, а её сообщение об отъезде выглядело как приговор, не подлежавший обсуждению. Он долго размышлял над фразой, брошенной ему наспех супругой, считавшей изощрённый словесный реверанс после десяти лет совместной жизни сродни вычурному архаизму, пытаясь понять: это всего лишь лаконичная манера общения или нечто большее, пока ею скрываемое? Их отношения, и прежде бывшие далеко не безоблачными, в последние пару лет и вовсе пошли на спад. Главную вину за нескончаемую череду семейных неурядиц, безусловно, следовало возложить на безалаберность небесных тел, расположившихся не в надлежащем порядке при появлении на свет будущих мужа и жены, и эту безукоризненную версию с лёгкостью подтвердил бы любой честной труженик спиритического фронта, правда, лишь после соответствующей мзды за такую, несомненно, ценную и высоконаучную консультацию, и, желательно не одними лишь словами благодарности, а и казначейскими билетами тоже. При анализе причин брачного фиаско не следовало сбрасывать со счетов тот факт, что один из сочленов супружеского союза был не промах приударить за юбкой, а если бы вместо оной оказались платье, сарафан или лосины, то и это не помешало бы сочлену пуститься в очередную заморочку. Данное обстоятельство отчасти ломало стройность предыдущей версии, и тем не менее такая мелочь, как адюльтер, вряд ли могла внести посильную лепту в перманентную эрозию брачных уз, так что в разладе семейной жизни в конечном счёте был виноват всё тот же Зодиак. Так или иначе некогда взаимные чувства, или то что по ошибке было за них принято, уже успели пожелать им обоим всего хорошего, бросив напоследок ему «Adieu!», а его супруге «Ciao!»

3

В это время года, в середине сентября, особенно ближе к шести вечера в Ташкенте всегда стоит великолепная погода. То, что погода стоит солнечная, кажется, уточнять не стоит, поскольку сложно представить хорошей погоду с дождём или порывами ветра. Отсутствием солнца столица Узбекистана никогда не грешит, и даже осенью количеством дней солнечного сияния она могла бы без ущерба для себя поделиться не только с Агрызом, Борисоглебском, Вытегрой, Энгельсом, Юрьевым и Ялуторовском, но и ещё с целым ворохом городов среднероссийской полосы, чьи обитатели, может быть, слишком явно и не ропщут на затянутый тучами небосклон, но в душе-таки терзаются в догадках: не повезёт ли с погодой хотя бы завтра иль послезавтра, иль послепослезавтра? И так год за годом изводят себя нескончаемыми просмотрами и прослушиваниями прогнозов погоды, выливая ушаты словесного негодования на ни в чём не повинных синоптиков, которые, понятно, почему не пророчат никакого солнца: в этих широтах в это время года его не может быть по определению. А вот тучи и дожди быть не только могут, но и есть, и синоптики с прилежностью выучившего урок ученика наичестнейшие прогнозы и сообщают. И если летом в Ташкенте с солнцем явный перебор, то в первый осенний месяц его ровно столько, сколько нужно для того, чтобы, забыв обо всём на свете, наслаждаться одной только погодой. Сентябрь – замечательное время для прогулок по тенистым ташкентским скверам, необыкновенно уютным и радующим уставший от работы глаз или два глаза, в зависимости от того кто устал: циклоп или человек.

Территория филиала госпиталя могла смело именоваться парком, а коллекция флоры, если и уступала непревзойдённому Мцване-Концхи, то с Никитским ботсадом и Сочинским дендрарием вполне могла посоревноваться. Здесь росли стройные пирамидальные тополя и раскидистые акации, цепляющиеся за бескрайнее голубое небо могучие чинары и вековые красавцы дубы, мужественный грецкий орех и грациозный миндаль, милые персики и неприхотливый урюк, красная и жёлтая алыча и бесчисленное множество яблонь, не говоря о всяких кустарниках, ну и тем более о цветах. Почти на каждом шагу встречались клумбы с розами разных сортов и оттенков, за которыми круглый год тщательно ухаживал садовник, в прошлом мотороллерист картонной фабрики, работавший по совместительству охранником госпитальной сторожевой будки. Помимо обязанности охраны будки и обрезания всего излишне выпячивающегося, разросшегося и свисающего, ему была вменена также функция оберега от злоумышленников, уже здоровых, но ещё не выписанных, охотившихся за розами, которые они предъявляли медсёстрам в качестве доказательства исключительной серьёзности своих намерений.

Для любой женщины, в том числе предпочитающей чулочные изделия василькового оттенка, живые цветы, подаренные мужчиной, – всегда сильнейший детонатор чувств. Неизбалованная излишествами советская женщина, шедшая на свидание с претендентом на воздыхание или пригласившая его в гости для оценки шансов на позицию «муж» (опцию «любовник» не рассматриваю как не подобающую облику строителя коммунизма), конечно, могла обойтись и без такого явно капиталистического прибамбаса, как цветы. Надеюсь, в то время никому в голову не приходило причислять к цветам, например, астры? Хризантемы – ещё куда ни шло. Но не гвоздики же! Тогда можно было бы дарить и ромашки, и васильки – в тон чулкам! А чем были плохи те же одуванчики? Или тысячелистник? Нет, товарищи, или господа, как вам больше нравится. Советская женщина если и мечтала о цветах, то только о розах! Согласен, вместо роз она могла согласиться и на французские духи. Но где ж их было взять, если растиражированные Главпарфюмерпромом эрзацы типа «Красной Москвы» и «Наташи» заполонили собой прилавки всех мыслимых и немыслимых универмагов, ОРСов и сельпо? Правильно, под прилавком! Но спешу разочаровать нынешнее непоротое поколение: там их тоже не было! Те же, кто не желал, чтобы от них разило увесистым отечественным амбре, имели шанс обзавестись вполне достойным образчиком из в то время ещё братской Полонии с амбициозным названием «Być Może», который, не успев появиться, вскоре бесследно исчез. Помнится, острословы, потерявшие всякую надежду отыскать понравившийся их благоверным симпатичный флакончик в форме крокодильей слезы, посчитали, что придуманная панове в эпоху плановой экономики торговая марка звучит как форменное издевательство, и заменили излишне оптимистичное для того времени название на более реалистичное и уместное «Вряд ли».

Все желавшие приударить за медсёстрами были прекрасно осведомлены о замечательной способности цветочных букетов магически влиять на слабый пол: его бдительность притуплять, а желание нравиться сильному полу и отвечать ему взаимностью, наоборот, обострять. Оберегу, сиречь экс-мотороллеристу, были даны самые широкие полномочия противодействия набегам варваров вплоть до рапорта руководству о поимке такого-то больного из такого-то отделения у такого-то куста с такими-то розами. Если рапорту давали ход, то давали ход и горе-флористу, то есть в срочном порядке выписывали из госпиталя. В лучшем случае до следующей немочи или очередного притворства, в худшем – навсегда, лишая его возможности на личном опыте убедиться в чудодейственной способности тычинок и пестиков превращать рычащую Лариску в мурлычущую киску, шипящую Венерку в пищащую гетерку. Тем же, кому не посчастливилось вооружиться букетом, не оставалось ничего другого, как, основательно выспавшись за день, едва наступал вечер, часами напролёт просиживать у поста дежурной медсестры, и, став чуть ли не её призраком, следовать за ней, что называется, по пятам. Караульщик, осведомлённый о присутствующем у незамужней женщины паническом страхе перепутать однолюба с ловеласом, терпеливо дожидался, пока первичная непреклонность медсестры не сменится её вторичным раздражением, а оно в свою очередь первичным безразличием, ну и затем вторичной благосклонностью. По сути это стандартные фазы вечно меняющегося женского настроения, которые наблюдал всякий, кто хотя бы раз пробовал взять измором приглянувшийся ему объект вожделения. Стоило отделению окунуться в мир сомнамбул, вторичная благосклонность переходила в окончательное расположение, и болезненные процедуры, как то: уколы, клизмы или горчичники, заменялись караульщику на более приятные, как то…

Или как это.

* * *

До крыльца приёмного оставалось немногим более десяти тмутараканских саженей, или сорока исфаханских локтей, смотря кто в чём привык измерять, и Альберт едва не повернул с главной аллеи направо, как вдруг его взгляд, бессмысленно скользивший по верхушкам кустов сирени, неожиданно переметнулся влево, туда, где находилось здание интернатуры. Одноэтажное строение из тёмно-бурого кирпича, здешний старожил, которому довелось стать молчаливым свидетелем постройки самого госпиталя, сиротливо ютилось неподалёку от КПП, утопая в зелени вишен и шелковиц. Из-за густой листвы самого здания почти не было видно, но Альберт поймал себя на мысли, что предметом внезапного интереса стал не шедевр архитектуры начала XX века, а кто-то только что вышедший из шедевра. Мало ли кто мог входить в интернатуру или выходить из неё, но учёба у интернов заканчивалась самое позднее в пять, а не имевший привычки врать наручник «Слава» показывал, что уже четверть седьмого, так что штудировать медицинские науки в такое время мог разве что ненормальный. Через некоторое время Альберт увидел, что это не ненормальный, а ненормальная, постепенно ускорявшая шаг, шла по тропинке к центральной аллее. С собой у неё было две сумки: маленькая женская, висевшая на левой руке, и небольшой дорожный ридикюль в правой. «Pourquoi pas?… pourquoi pas?» – ворковала где-то совсем рядом горлица. «А в самом деле, почему бы и нет?» – подумал Альберт, и вместо того чтобы поторопиться в приёмное, наоборот, сбавил шаг настолько, чтобы к моменту, как только нога незнакомки ступит на аллею, оказаться прямо перед ней. Расчёт был почти верен, и встреча вполне могла сойти за случайную, если бы незнакомка внезапно не замерла на месте и, открыв сумочку, не начала в ней что-то искать. Как медленно ни старался идти Альберт, но расстояние до предполагаемой встречи всё таяло и таяло, пока совсем не скукожилось, и не пришлось в конце концов остановиться. Будь у него в руках какая-нибудь несуразица, тот же клатч, он для вида порылся бы в нём, лишь бы не походить на мучающегося от безделья, или, чего доброго, кого-то ожидающего. Но чем дольше незнакомка рылась в сумочке, тем всё более нелепо выглядел на центральной аллее старший ординатор, всё менее куда-то спешивший и всё более ощущавший, что не уйдёт отсюда, даже если бы его консультацию ожидали не три, а тридцать три пациента.

Лидин не страдал ни излишней рассудительностью, считающейся у ревнивиц едва ли не гарантом мужской верности, ни робостью, часто мешающей молодому человеку открыться в чувствах той, чья яркая внешность или незаурядный ум заставляют внезапно забыть обо всех своих достоинствах, словно нет ничего, что могло бы стать достойным алаверды представшему перед ним, как ему кажется, безупречному идеалу. Он не был ни тюфяком, ни размазнёй, и всё же почти никогда не знакомился с девушками просто так ни с того ни с сего экспромтом. «Почти» поставлено здесь на всякий случай, чтобы избежать категоричности, не всегда правильной, а зачастую и вредной. Да и, по правде говоря, с тех пор, как он расстался с холостой жизнью, тянувшейся у него аж до совершеннолетия, частота случайных знакомств с теми, кто мог привести его зрительный анализатор в состояние возбуждения, не превышала двух-трёх раз в месяц. А это, согласитесь, ничтожная величина, которой вполне можно пренебречь на фоне общей-то неразборчивости и разнузданности! Одним словом, какой бы женский образ не угодил в его глазные сигнализаторы, кавардак в его голове чаще всего не поднимался. Говоря по совести, чаще всего он всё-таки поднимался. Но не в голове. И через какое-то время опускался.

Будучи старшеклассником, Лидин сильно страдал от того, что красивые девчонки замечали его, почти круглого отличника, лишь когда им нужно было списать готовое домашнее задание или узнать правильный ответ. Но стоило раздаться звонку в конце последнего урока, как мысли одноклассниц устремлялись к тем, кто вместо учёбы предпочитал шляться по дворам, носиться по улицам или болтаться по пустырям. С ними, безоглядными отчаянными бесстрашными задиристыми молодыми волками, хорошенькие оторвы с алчностью волчиц вдыхали горечи степных трав и сладости лесных цветов, бегали босиком по бодрящей утренней росе и ловили ладонями обрывки прохладного вечернего тумана. С ними они, словно сомелье, страстно желали дегустировать всю палитру вкусов летящей с немыслимой скоростью молодости. По дороге из школы домой, занимавшей целых пять минут, Альберт старался поймать на себе взгляд хоть одной симпатичной сверстницы, то и дело водя по сторонам зрительными сигнализаторами. Но ни правый, ни левый сигнализатор так ему ни разу ничего и не просигнализировал.

В один из летних вечеров накануне выпускных экзаменов он проговорился своему приятелю о мучавшей его проблеме. Тот, состроив удивлённую мину, безапелляционно заявил, что шанс поймать на себе взгляд девчонки, когда живёшь от школы в двух шагах, ничтожен, после чего добавил, что не только он, но и весь класс уверен в том, что Лидина ничего, кроме учёбы, не интересует. Приятель, напротив, интересовавшийся всем, чем угодно, только не учёбой, незамедлительно вызвался исправить положение, правда, в обмен на совместную подготовку к выпускным экзаменам, и в тот же вечер потащил своего друга на дискотеку в городской Парк культуры и отдыха.

Сие претенциозное название паркам давал не иначе как Минкульт, по замыслу которого советский труженик, попав в место, изобилующее культурой, должен был в нём непременно хотеть отдыха, стараясь при этом всё более и более наполнять себя чем? Правильно, культурой. И ведь как хотел! Как старался! А как наполнял! Насколько помнится, в качестве инструментов отдыха предлагались автоматы с газированной водой, бочки с квасом, пирожковые и пончиковые, комнаты смеха, столы для игр в шашки и домино. Бабки мозолили глаза жареными семечками и сосательными петушками. Понятно, о детях Минкульт заботился в первую очередь. А взрослым как следовало отдыхать? Сосать петушки что ли? Согласен, сосали в то время многие. Были, конечно, тогда уже и колёса. Правда, только обозрения. Без пива и пр. пролетариат и слышать не желал ни о каком отдыхе, но всё, что крепче кваса, Минкульт считал вредоносным и на территорию окультуривания не впускал, полагая, что работяга в сильном подпитии, может быть, отдыхает и лучше, зато культурой насыщается хуже. А требование было: и отдыхать, и насыщаться. Поэтому сперва насыщались, а потом, если оставались силы, отдыхали. Вернее, если силы оставались, продолжали насыщаться до тех пор, пока не кончались запасы ГСМ (горилка, самогон, медовуха), а подуставший от насыщавшихся парк не запирался на тяжёлые четвертьпудовые замки тоже отдыхать.

Присев на неудобную ребристую скамейку, Альберт стал наблюдать за теми, кто за день не совсем устал и ещё не очень хотел спать, а заодно и за теми, кто за день ничего полезного не сделал, а, стало быть, не хотел спать вовсе. Те, кого к концу дня всё же сморило, вяло переминались с ноги на ногу, словно давили в лагаре виноград. Ближе к центру толпы долговязый отрок с давно немытыми волосьями, напоминавший бесноватого, нервно дёргался всеми своими членами, словно отмахиваясь от назойливого хилера с целебным молитвенником. Рядом с ним другой, походивший на придворного скомороха, манерно кривлялся, чудаковато озираясь по сторонам, словно высматривая приближение если не короля, то хотя бы его свиты. Ещё один вполне законченный арлекин, будучи в средней степени подпития, вероятно, уже узрел появление самого монарха или его супруги, отчего забился в радостных конвульсиях, подобострастно изображая перед властелином или его супругой запредельное убожество в купе с безграничной дурью. Судя по выражению лиц дам, вечер казался им вполне удавшимся; кавалеры же изнемогали от нетерпения, ожидая медленный танец. Все, чья молодость пришлась в аккурат на апогей коммунистической вакханалии, помнят: быстрых танцев было много, а медленных, как назло, мало! Но ведь только медляк, как ничто другое, сближал танцующих и позволял им как можно лучше узнать друг друга вплоть до… Чем длительнее был танец и чем менее освещена танцплощадка, тем больше была вероятность «в плоть до». Благо электрики были люди сговорчивые и соглашались подвигать своим волшебным реостатиком так, чтобы свет от фонарей не мешал танцевать танцующим танец. Партнёр скользил свободной рукой то вниз по спине партнёрши, то вверх по её животу, а обе его ноги вообще были свободны, так что ими можно было водить, куда угодно. Неопытность в танцах не всегда позволяла выдерживать необходимую дистанцию с ногами партнёрши, и ноги партнёра нередко попадали в положение, позволявшее ей почувствовать его некоторую напряжённость, что, конечно же, происходило не преднамеренно, а исподволь из-за анатомического несоответствия плясуна и плясуньи. А может быть, как раз именно из-за соответствия…

Он собирался просто встать и постоять с полчаса, избегая прикосновений, трений и вообще каких бы то ни было движений. Во избежание омонимических, семантических и прочих недоразумений добавим, что речь идёт об Альберте. Пока искушённый глаз приятеля методично зондировал снедаемых желанием – только потанцевать! – барышень, оценивая степень их прилипчивости после первой и, как хотелось надеяться, единственной близости, Альберт насчитал как минимум полдюжины устремлённых на него проникновенно-мечтательных взглядов. По сравнению с дорогой из школы домой это было уже нечто! Самая смелая и наглая пальба глазищами исходила от двух расхрабрённых «Агдамом» апологеток гидроперита, похоже, уже перешагнувших тридцатилетний рубеж, и, как позже выяснилось, бухгалтерш. В конце концов, они вывели его из спокойного состояния, и он, встав, решил немного потереться сначала об одну, а затем о другую. Для порядка оговоримся, что здесь речь опять-таки идёт об Альберте. К концу танца труженицы дебетно-кредитного фронта потеряли не только совесть, но и стыд, и тёрли его, то есть Альберта, уже вместе с двух сторон. От разгорячённых дам несло продуктами метаболизма всего, что они употребили накануне слияния с танцевальным процессом, и кавалеру ничего не оставалось, кроме как то и дело прятать ноздри в их аппетитных декольте. Переросток, тыкавшийся носом то в одну, то другую женскую грудь, на младенца походил с трудом, а вот на сильно проголодавшегося смахивал определённо. Казалось, прозвучи музыка чуть дольше, и у него прорежется сосательный атавизм, ну, а там и до изобретения альтернативного способа дозаправки в воздухе, то есть на танцполе, недалече. Смелые бюсты партнёрш, рвущиеся на свободу из тесных бухгалтерских, прошу прощения за оговорку, бюстгальтерских рамок, говорили о том, что у них весьма неплохие шансы стать в перспективе кормилицами, так что не мудрено, если не только у голодных, но и у вполне сытых танцоров возникала смелая мысль: а не подёргать ли своим озорным ротиком их упругие, дерзко выпиравшие из бескосточковых лифчиков соски? Понятно, что дальше мысли дело не шло, да и идти не могло, ибо известно, что секса в СССР не было, как, впрочем, и сексуальной революции тоже. А вот Октябрьская революция была, но к сексу она имела, может быть, лишь только то отношение, что её последствиями большая часть населения страны, где случилась эта напасть, оказалась-таки изнасилована. Будь в стране Советов секс, аппетит танцующих подшофе мог бы взыгрывать до таких высот, что неизвестно, чем вообще этакие танцы-шманцы могли бы кончаться. А раз не было, то конец у таких мероприятий чаще всего был один и тот же. Вполне приличный. Мордобой.

Ещё одна шатенка, предположив, что ему не по себе, а Альберту и впрямь стало не по себе из-за удушения алкогольно-сигаретными эманациями бюстгалтерш, назвалась медсестрой и сказала, что может сделать так, что ему скоро станет очень даже по себе. Быть девственником к тому времени порядком надоело, но Альберт решил, что ещё немного потерпит и сначала сдаст выпускные экзамены, а уж после доверится какой-нибудь продвинутой нимфоманке провести совместную резекцию своего архаизма. Приятель, делая вид, что танцует, а на самом деле прикидывая степень податливости партнёрши на следующем – после танца – этапе знакомства, решил, что товарищ так и остался неприкаянным, и великодушно махнул ему рукой в сторону выхода. Получив неожиданную индульгенцию, Альберт наспех преодолел барьер из мнущихся, трущихся и всяких прочих, сбросив, наконец, с себя иго насильственного увеселения. Оставшийся позади конгломерат шума и гама беспомощно огрызался в спину внезапному отщепенцу истошным «Bahama, Bahama mama», неистовствуя по поводу его эскапизма, но лишь здесь, вне конгломерата, отщепенец ощутил радость от вновь обретённой свободы. То, что ещё вчера так волновало его – отсутствие внимания сверстниц, теперь утратило всякую актуальность и не интересовало ни в малейшей степени. Жадно глотнув порцию прохладного вечернего воздуха, настоянного на терпком аромате цветущей рябины, он уверенно зашагал домой, сменив первоначальное представление о танцах как малополезном занятии на окончательное убеждение, что занятие это абсолютно бесполезное.

4

Если бы Альберта спросили, верит ли он в любовь с первого взгляда, он ответил бы, что верит, но, скорее в кино, чем в обычной жизни, потому как нельзя безоглядно верить в то, с чем, может быть, и не суждено никогда столкнуться. Вопрос, хочет ли он встретить такую любовь, он счёл бы риторическим, будучи уверен, что пользы от рассуждений о сюрреальных вещах не намного больше, чем от полировки танцпола башмаками. Он стоял на центральной аллее и смотрел на начинавшее сиреневеть небо, пытаясь отгадать, где зажгутся первые звёзды. Было ясно, что ни небо, ни звёзды его на самом деле не интересуют, а смотрит он на них лишь для того, чтобы не слишком походить на живой гиперболоид, готовый своим испепеляющим лучом-взглядом продырявить несчастную маленькую сумочку, в которой невозможно ничего отыскать, сколько ни ройся. Он то злился, то успокаивался, то снова выходил из себя, удивляясь своей взвинченности, пытаясь понять, что с ним такое происходит, и почему единственной, всецело поглотившей и занимавшей его сейчас мыслью была только одна: поскорее заговорить с той, которая всё никак не шла к нему навстречу. «Да-да, – надёжно подсказывало предчувствие. – Навстречу к тебе. Только к тебе».

Всученная природой при рождении зоркость благополучно иссякла в обоих сигнализаторах ещё в начальных классах школы, так что когда до встречи оставалось не более пяти саженей, было самое время протереть куском фланели зрительные оптимизаторы, чтобы лучше разглядеть ту, которая возбудила к себе интерес, будучи на расстоянии, когда не мудрено спутать не только возраст, но и пол. Это была необыкновенной красоты молодая женщина, вероятно, его сверстница, голубоглазая, около тридцати пяти вершков росту, с вьющимися волосами цвета янтарной охры, собранными в хвост и скрепленными заколкой. «Чего в этом хвосте больше: прилежности от Сенчиной или озорства от Кодряну?» – мелькнула мысль, и голова тут же превратилась в радиоприёмник. Наспех затянутый хвост едва ли тянул на полноценную причёску: дневная суматоха – ещё тот куафер, и обычно к концу дня если на женской головке и обнаруживаются следы утренней укладки, то сама укладка чаще всего не обнаруживается. Но её волосы были сами по себе настолько хороши, что отсутствие причёски не только не умаляло их достоинств, а напротив, делало даже более роскошными. Если бы рядом находился кто-то ещё, Альберт подумал бы, что её улыбка адресована не ему: люди, встретившиеся впервые, друг другу подобные улыбки не дарят, а их время, если и приходит, то несколько позже. Но вблизи никого не было, и сладкое бремя восторга от этой ослепительной улыбки воссело на него самого. На незнакомке был врачебный халат, нижний край которого отстоял примерно на ладонь от колена, и это при условии, что измерение осуществлялось бы прямо сейчас во время ходьбы, а не при усаживании на стул или, чего доброго, приседании на корточки, ибо две незастёгнутые нижние пуговицы поставили бы измерителя в совершенно недвусмысленное положение. Теребивший давно отцветшие кусты сирени тёплый сентябрьский ветер, заручившись лобби двух оппозиционных пуговиц, попробовал увлечь предмет своего внезапного интереса за собой. Предмет, будучи не слишком накрахмаленным, не оказал почти никакого сопротивления, и в следующее мгновение красивые стройные ноги незнакомки предстали взору Альберта. Он уже был готов прочесть на её лице смущение, но увидев, как её веселит халатное поведение халата, решил, что несколько поторопился выставить ей диагноз «скромница».

– Я правильно иду ко второму инфекционному отделению? – продолжая улыбаться, спросила незнакомка, остановившись в двух шагах от переминавшегося с ноги на ногу встречного, едва ли похожего на случайного.

– Меня зовут… Альберт, – растерянно пробормотал остолбеневший от неземной красоты старший ординатор, наспех добавляя в свой откровенно сальный взгляд присадки благочестия и порядочности. – А вас?

– Стелла, – учтиво и, вместе с тем, горделиво произнесла незнакомка и, слегка кивнув, протянула правую руку.

Её рука была необычайно нежна и красива. Ухоженные ногти, отливавшие лаком абрикосового цвета, говорили о том, что им редко отказывалось в маникюре, а банальное исчезновение пилочки вследствие рассеянности или отсутствие нужного оттенка лака по причине треклятого дефицита не являлись сколько-нибудь весомыми оправданиями для того, чтобы маникюр вдруг был отложен. На безымянном пальце уверенно восседал изящный золотой перстенёк с камнем цвета молодой листвы, вероятно, хризолитом. Рядом с ним, если всмотреться, был заметен ещё один золотой ободок, относившийся к скучной категории «обручальный». Безымянный палец правой руки Альберта после заточения в брак тоже был вправлен в похожий золотой хомутик. Но спустя некоторое время кожа под кольцом начала преть, палец стал зудеть, а само кольцо жутко нервировать. Стоило снять кольцо, опрелости прекратились. Зуд тоже. Правда, начала зудеть жена.

Как известно, знакомство через рукопожатие не более чем формальная процедура соединения ладоней, время которой исчисляется от долей секунды, когда судьба столкнула двух остервенело несущихся по жизни холериков, до целой секунды, ежели нежданное знакомство негаданно свалилось на головы случайно очухавшихся от состояния перманентной пришибленности флегматиков. При других сочетаниях длительность сцепки колеблется между крайними значениями вышеупомянутого интервала. Сложно сказать, как долго ладонь незнакомки была в плену ладони Альберта, известно лишь, что дежурная медсестра приёмного отделения, в последние десять минут всецело отдавшаяся слежке за старшим ординатором сначала из окна, а затем, переместив свои досужие перископы на крыльцо, вынуждена была окриком привести доктора в чувство. Истошный вопль «Альберт Валентинович!» адресат расценил, как призыв пощупать животы измученных ожиданием поступивших больных. Вид у медсестры был невозмутимый, почти как у Фемиды, с той лишь разницей, что повязки у неё не было ни на глазах, ни набедренной. Правда, хотелось надеяться, что в отсутствие схенти у неё должны были быть минимальные трусики. Мало того, что она подбоченилась, так ещё притопывала ногой, словно мамаша, зовущая непослушного ребёнка домой. Казалось, ещё немного, и её терпение закончится.

– Вас, кажется, зовут… – красавица искоса посмотрела на приёмное, после чего повернулась к тому, который всё ещё удерживал её руку, и слегка потянула её на себя, желая освободить.

– Альберт, – снова представился Лидин, нехотя отпуская тёплую влажную ладонь и с трудом приходя в себя от состояния, похожего на оцепенение. «Какая у неё нежная рука! – пронеслось в голове. – Невероятно нежная! Но почему так мало? Всего одно мгновение! Всего одно…»

– Я поняла, – её красивое лицо озарилось великодушной улыбкой. – Я говорю, что вас зовёт вон та девушка, – она снова оглянулась в сторону приёмного.

Альберт демонстративно повернулся к приёмному спиной, сделав вид, что кричат не ему. Ему было ужасно неловко. Мало того, что он не понял, о чём она говорит, так ещё, как назло, забыл её имя! А, может быть, как это часто с ним бывало, пропустил мимо ушей?

– Похоже, вас заждались, – повторила она всё ещё мягко, но с уже заметными нотками настойчивости, одновременно застёгивая пуговицы на халате. – Мне тоже пора.

– Простите, что задерживаю вас, – кое-как справился с конфузом Альберт. – Если не секрет, скажите мне, что вы так долго искали в сумочке? Я, сколько ни старался, не смог выдвинуть ни одной правдоподобной гипотезы.

Тень то ли удивления, то ли недоумения скользнула по её лицу, но тут же, словно спохватившись, что кто-то сможет не то что прочитать её мысли, а хотя бы заметить их малейший ход, она вернула улыбку на своё законное место – в уголки рта. Похоже, у её глаз был привилегированный статус не всякий раз принимать участия в улыбке, которая, как известно, не обязательно выражает радость, удовольствие или восхищение, а может являть собой дежурную демонстрацию воспитанности и образованности.

– Нет, не секрет, – сказала она подчёркнуто деликатно. – Я искала фамилию врача, к которому должна обратиться, чтобы взглянуть на больного дифтерией. Мне дали фамилию в интернатуре, и я записала её на клочке бумаги, но никак не могла найти его, этот клочок.

Слово «дифтерия» заставило его вздрогнуть. Он вдруг вспомнил, как ещё в самом начале разговора она спросила, правильно ли идёт ко второму инфекционному отделению. Эта важная деталь совершенно вылетела из его головы! «Не голова, а кастрюля! – выругался про себя Альберт. – Как же её зовут? Какое-то редкое необычное имя… Элла… Белла… Нелла… Стелла! Точно, Стелла!». Он с облегчением вздохнул, словно завершил чрезвычайно важную и тяжёлую врачебную манипуляцию.

– Нашли? – поинтересовался он как бы для приличия, стараясь не выдать догадку.

– Приятно было познакомиться, – прозвучало в ответ вежливо и в то же время несколько отчуждённо. – Извините, но я спешу.

– Стелла, вы спросили, правильно ли идёте во второе инфекционное, – взял инициативу в свои руки Альберт. – Извините, что не сразу ответил. Идите по этой аллее прямо, вон за той будкой трансформаторной поверните налево и затем почти до конца, где будет указатель инфекционных отделений. А фамилию на клочке могу отгадать. Хотите?

– Вы очень любезны, но нет, не нужно, – повторила она в той же учтивой манере. – Спасибо. До свидания.

Постояв с четверть минуты и проводив грустным взглядом медленно растворяющийся в вечернем воздухе точёный женский силуэт, Альберт нехотя побрёл к приёмному. Перед тем, как отдаться в руки правосудию, возомнившему себя медсестрой, он, воскрешая в памяти мимолётное знакомство, вспомнил, что, прощаясь, красавица не подала руки. «По-видимому, опасаясь новой задержки», – подумал он и рассмеялся, отчего правосудие агрессивно затопало ногой, решив, что над ним насмехаются.

– Странные всё-таки существа женщины, – продолжал он вслух, направляясь в руки правосудию и желая быть уверенным, что оно его наверняка слышит. – Сначала делают всё для того, чтобы у них возникла задержка, а когда она появляется, этому же и расстраиваются!

Чем выше ползли вверх брови Фемиды, тем больший восторг испытывал Альберт, и тем всё сильнее сверлили мозг желанная кушетка и жеманная кокетка.

5

– Ну мужчины и наглецы! – приветствовала его на крыльце медсестра приёмного. – Это ж надо такое заявить! По-вашему, женщины сами хотят, чтобы была задержка что ли? – она сделала ударение на слове «сами».

– Да не кипятись ты, Алевтина, – отмахнулся Альберт. – Где новенькие? Веди показывай!

– Какие новенькие? – возмутилась медсестра. – Они давным-давно в гастро!

Уже достаточно стемнело, и можно было не опасаться, что кто-то заметит, как дежурный инфекционист шлёпнул дежурную медсестру по заднице.

– Альберт Валентинович, – после шлепка голос медсестры стал заметно мягче. – Кацавейкин не стал вас ждать и отправил их. Да там вашего ничего нет, – заявила она уверенным тоном завершившего обход профессора.

– А зачем сюда звала? Соскучилась что ли?

– А чего вы прохожим проходу не даёте? – прошипела ядовито медсестра. Вероятно, первый шлепок уже закончил своё действие, и она напрашивалась на второй.

– Нет, я спрашиваю, в отделение зачем звонила?

Она сделала удивлённую мину.

«Надо бы шлёпнуть ещё раз» – подумал Альберт. Но для начала имело смысл скрыться в приёмном от посторонних взглядов, которых всегда предостаточно даже там, где, казалось бы, не должно быть вовсе.

– Никому я не звонила! – ответила она занудно-обиженным тоном, прикрыв за собой дверь и вплотную прильнув к доктору, стоило ему прижать её к себе за аппетитную талию.

– Разве не тебе недавно отвечала Гульнара? – удивился Альберт, немного высвободив её мощный крестец.

– Нет. А что?

– Да так, ничего. Ничего… – повторил он задумчиво, уставившись на телефонный аппарат.

– Чайком побалуемся? – предложила Алевтина.

– Давай. А алычовое варенье у тебя есть?

– Айвовое подойдёт?

– Да не хочу я варенье, это я так, просто. Неси чай.

«Интересно, нашла она вторую инфекцию или ещё нет? – размышлял он, ожидая ответа коммутатора.

– Вам чёрный или зелёный? – донеслось из сестринской.

– Жёлтый! – крикнул Альберт. Чая не хотелось, а вот чтобы Алевтина подольше не возвращалась, было очень даже желательно. – Гуля, как обстановка? – спросил он, услышав после щелчка коммутатора голос дежурной медсестры второго инфекционного.

– Альберт Валентинович, вас ждёт какая-то женщина. Недавно пришла. Я проводила её в ординаторскую. Правильно? А вы скоро вернётесь? – затараторила Гульнара.

– Как она выглядит? – вполголоса спросил Альберт, поглядывая в сторону, откуда вот-вот должна была показаться рыжеволосая Фемида.

– На высоких каблуках. В белом халате. Красивая, – прозвучало сухо на том конце провода.

– В самом деле красивая?

– Очень, – подтвердил голос в телефонной трубке так же сухо, но теперь ещё и невесело.

– Послушай меня, Гуля, – чеканил речитативом Альберт. – Я в приёмном. Она – врач-интерн. Скажешь ей, что я уехал и сегодня не вернусь. Думаю, услышав это, она сразу уйдёт. Если – нет, проводи её в четвёртую к Мыщенкову, дай его историю болезни, если, конечно, она её попросит, поняла? Как закончит, эскорт к выходу, и – аривидерчи, аста маньяна! Так, кажется, «Рикки и Повери» нам с тобой на прошлом дежурстве пели?

– Альберт Валентинович, это поют Аль-Бано и Ромина Пауэр, – мягко поправила Гульнара. Её мать работала завотделом грампластинок в ЦУМе, и она слушала музыкальные новинки, наверное, раньше всех девушек Ташкента.

– Хорошо, хорошо, Гулечка. Да, вот ещё что. Маску ей обязательно дай, не забудь, если у неё своей не будет. Всё поняла? – торопливо спросил он.

– Да, всё. А на самом деле вы скоро вернётесь? – услышал он голос, в котором теперь слышались одновременно, и радость, и сомнение, и наивность, и надежда.

Алевтина вернулась с подносом, на котором стояли две пиалы, фарфоровый чайник, баночка варенья, нарезанный дольками лимон и блюдце с навватом.

– Гульнара! – нарочито строго сказал Альберт, ощутив на себе сверлящий взгляд медсестры.

– Всё, всё поняла, – голос на другом конце трубки повеселел. – Как уйдёт, сразу позвоню вам.

– Сейчас вижу, что поняла, – повторил он так же строго. – Кстати, как Мыщенков?

– Нормально. Проснулся. Помочился. Двести тридцать миллилитров.

– Хорошо. Следи за диурезом, – сказал он наигранно деловито и положил трубку.

«Задержись Алевтина ещё на полминуты, – подумал он, – сказал бы Гульнаре «моя умница» или «ты – девчонка, что надо» или… «иду снимать очки», а так…». А так приходилось маскироваться, дабы бы не навлечь на себя громы и молнии женской ревности. Женская прыть на подозрения похлеще, чем у оперативно-сыскной братии! Если ревнивице взбредёт, что самец, пусть даже и не её собственный, прижимает за талию не только её, а и ещё «какую-то», хлопает не только её по попке, а и ещё «сякую-то» по бамперу, прижимается не только к её яблочно-грушевой груди, но и ещё к чьей-то дынно-арбузной, то вместо того, чтобы порадоваться за его, самца, мощь, силу, прыть и, если хотите, потенцию – а отчего бы за неё, дорогую, в наш-то век воинствующей импотенции, не порадоваться? – она, наоборот, впадает в расстройство, негодование, буйство, ярость и доводит себя, в конце концов, до исступления, а то и вовсе до прострации. Всякий, хоть раз попадавший в переплёт такого свойства, недоумевал: отчего женская реакция всегда неадекватна мужской провинности? И главное: из-за чего взбучка? Из-за безобидного пустячка с невинным названием «полигамия»! А ведь явление это давно всем известное, особой угрозы для общества не представляющее и даже, напротив, помогающее ему успешно воспроизводить самое себя в бесчисленном количестве разнообразных по форме и содержанию, более или менее удачных, но всё же копий.

– Опять с Гульнарой дежурите? – процедила сквозь зубы Алевтина. – Что-то часто вы с ней вместе попадаете.

– Думаешь, я помню, с кем попадаю? – он пригубил из пиалы чай.

Алевтина проворно ухватила с блюдца полдольки лимона, положила на него маленький кусочек наввата и поднесла ко рту Альберта. Он послушно приоткрыл рот, и едва кисло-сладкое лакомство коснулось его языка, слегка сжал губами её пальцы.

– Вы меня с ума сведёте своей нежностью! – простонала она, убирая руку и облизывая пальцы.

– Варенье сама варила? – привёл её в чувство Альберт.

– Муж. Он у меня ответственный за запасы. Прапорщик, как-никак, – она подложила варенья в обе розетки.

– Сладкая у тебя… айва, – он зачерпнул ложечкой варенья. – Часто ты ему изменяешь?

– А что? – ухмыльнулась Алевтина. – А, может, не изменяю вовсе? С чего это вы взяли, а, Альберт Валентинович?

Муж Алевтины, прапорщик Жилкин, добродушный рослый увалень, служил на гарнизонном продовольственном складе рядом с госпиталем, и иногда Альберт вместе с ним обедал в чайхане на Госпитальном рынке. Вспомнив лицо прапорщика, в последнее время бывшее невесёлым, Лидин почувствовал, что ему стало как-то не по себе.

– Да, так, ничего. Глупости. Пойду, гляну новеньких для успокоения. Да, и в отделении ещё работа есть. Спасибо за айву!

– Чего так скоро? – вскочила со стула Алевтина. – Допейте чай хотя бы. Да, изменяю я, изменяю! Можете не волноваться! Вы, между прочим, тоже на святошу не похожи!

– Не похож, – он снял очки, повертел в руках и снова надел. – А хотелось бы.

– А зачем? – она обмакнула в варенье ложку и стала водить ею по губам. – Совесть мучает, что ли?

– В том-то и дело, что нет. А хотелось бы.

– Здрасьте, приехали! Зачем же её будить, если она молчит? У неё, у этой совести, между прочим, у самой совести нет! – она бросила ложку в стакан. – Иной раз греха – на копейку, а угрызений – на рубль! То не делай, сюда не ходи, на этого не гляди. Ох, и портила она мне жизнь! В последнее время попритихла.

– А индульгенцию как выторговала? – хмыкнул Альберт. – Раскаянием, что ли? Или мзду добрыми делами заплатила?

– Чего? А-а… Почему примолкла? У нас с ней договор: только на работе! А после работы – ни-ни! Да, я без совести… – поперхнувшись, она закашлялась, – в смысле, я и без совести знаю, что после работы – это измена.

– А на работе нет?

– Ну, конечно, нет!

– Напряжённый, надо сказать, у тебя график.

– График дежурств?

– График половой жизни!

– Ах, оставьте, поручик! – взвизгнула медсестра. – Разве это жизнь? Это, скорее, график полового воздержания!

– Ну, сильна, нет слов! – он подлил чаю ей, а потом себе.

– А вы-то сами каковы? – она погрозила чайной ложкой.

– Ты о чём?

– Сами знаете, о чём!

– Расшифруй!

– Вот в прошлый раз, например, где вы были, а? Где дежурный врач должен ночевать, а? Как в инструкции написано, а? – зарядила она начальственным тоном.

– Ненавижу инструкции! – он поёжился. – Люблю делать всё наоборот!

– Этой ночью у вас будет возможность и любить, и делать, и наоборот! – она демонстративно поправила бретельку бюстгальтера.

– А филантропу Кацавейкину прикажешь, чтоб всю ночь ходил дозором, а, коль уснёт – спал под забором? – усмехнулся Альберт, вспомнив любимую в детстве сказку Ершова.

– Кому?

– Фи-лан-тро-пу. Вроде, как доброе дело сделал, забрал больных к себе. И тут же влепил мою консультацию!

– Ну, как же! Оторвал вас от вашей брюнеточки! – язвительно оборвала Алевтина. – Да, вы не сильно расстроились: по дороге блондиночку зацепили!

– Нет! Тебя точно придётся отчихвостить! – он показал неприличный жест. – Невзирая на то, что мы с твоим мужем друзья. На следующем же дежурстве!

– Зачем же откладывать? – она обмусолила взглядом волнующую конфигурацию из мужских пальцев. – Этой ночью и отчихвостите!

– А филантропа куда денешь, грешница? – он расжал пальцы. – Усыпишь что ли?

– Кого? А-а… Его полчаса назад вызвали на основную территорию, и дальше мы с вами дежурим. Вот! – она протянула журнал телефонограмм, из которого нагло торчал никчемный лоскут материи с пошлой надписью «дежурный врач».

– Только этого украшения для полного счастья мне и не хватало! – расстроенно произнёс он, отдавая журнал. – Представляю, как обрадовался Кацавейкин. Ладно, после обхода жди. Ближе к часу ночи.

– Альберт Валентинович, какого обхода? – едко заметила Алевтина. – Вы же не ходите по отделениям. Все это знают.

– Хочешь сказать, что и начальнику филиала об этом известно?

– Я с Гиздатуллиным не общаюсь, с медсёстрами только. Почти все говорят, что ни разу не видели вас на своём ночном дежурстве.

– Почти? Значит, всё-таки хожу?

– Конечно, ходите! – она причмокнула. – И кое-куда очень даже часто!

– Думаешь, я помню… – начал, было, он, но натолкнувшись на проникающий взгляд медсестры, зашёлся смехом. – Нет, с тобой точно не соскучишься! Ладно, пока.

Алевтина крепко сжала его ладонь, промямлив что-то наподобие «жду», и Альберт, машинально ответив таким же сжатием, вышел из приёмного. Звёздные россыпи готовились разгореться в вечернем небе, и помни он школьный курс астрономии так же хорошо, как знал его раньше, мог бы легко сориентироваться по созвездиям, в какую сторону идти. А раз не помнил, то и не сориентировался. Пришлось идти наугад. То есть, в столовую. Снимать пробу

6

Если в приёмное, как выяснилось, можно было не спешить, то в пищеблок, наоборот, следовало поторопиться: без записи дежурного врача в специальном журнале пища в лечебные отделения не выдавалась. Входя на госпитальную кухню, Альберт ожидал увидеть буфетчиц с вёдрами и кастрюлями, томившихся в ожидании того, кто росчерком пера даёт команду борщам и супам отправиться в ведёрки, а котлетам и макаронам – в кастрюльки. Но раздаточная пустовала, а поварихи методично рассовывали по авоськам всё то, что не поместилось в казённые варочные котлы и сковородки, но должно было вскоре взгромоздиться на полки домашних буфетов и холодильников. Появление Лидина вызвало сначала лёгкий переполох, затем некоторое замешательство, и, наконец, успокоительный выдох: все повара знали, что этот доктор никогда и никому их не выдаст, что бы в их сумках случайно ни оказалось, будь то несчастный пакет панировочных сухарей, скромная пачка горчичного порошка или неубедительный брикет сухого киселя. Ясно, что время от времени в их котомках находили прибежище и мясные фарши, и свежая рыба, и яйца, и всякое там молоко, но всё это покидало территорию госпиталя не в таких больших количествах, как, например, сахар или тушёнка, так что, вряд ли стоит на таких мелочах останавливаться особо.

– Прошу прощения за внезапное вторжение! – Альберт едва не прыснул со смеху при виде перепуганных поварих. – Кажется, я припозднился…

– Как же, как раз вовремя, Валентинович! – оправляясь от испуга, пробормотала старшая повариха Капитолина Кирилловна, притворно улыбаясь и одновременно расстёгивая свой упакованный под завязку саквояж. – Мы вам сейчас винегретику подкинем. Дома попросите жену растительным маслицем заправить и поужинаете.

– Винегретик – это хорошо, – он почесал затылок, – но жену просить не буду.

– В ссоре, что ли? – участливо спросила старшая повариха.

– В отъезде она. Холостякую.

– Тем более! Сейчас отложу вам винегретика.

– Нет, нет, спасибо, не надо. Я сегодня ночую в госпитале.

– А что так, Валентинович? – защебетала вторая повариха, у которой в баул никак не помещались макароны, но ломать которые ей совсем не хотелось. – Тяжёлый, наверное…

«Ещё бы! – мысленно усмехнулся Альберт. – Напихала килограмма три макарон и хочет, чтобы он был лёгким!»

– Да, тяжёлый больной. И вдобавок дежурю, – ответил он скороговоркой, желая поскорей уйти. – Где журнал? Давайте распишусь.

– Так ведь Семён Степаныч уже расписались! – проворковала старшая повариха, терзаемая мыслью: развязывать всё-таки полиэтиленовый пакет с винегретом или нет.

– И пробу сняли! – пропела слащавым голосом вторая, у которой, наконец, получилось застегнуть молнию на сумке.

«Вот это прыть! – подумал Альберт. – Всё успел! И испариться. И консультацию назначить. И пробу снять».

– Доктор, мы вас покормим, садитесь, – неуверенно предложила младшая повариха, на лице которой было написано мученически страдальческое «Ну, какой шайтан его принёс?»

– Спасибо, Клавдия Петровна! Пойду, – ему хотелось поскорее снять с неё бремя страданий. – Счастливо!

– Мы бы вам сыру отрезали, – оправдывалась старшая повариха, – к приезду начальства сегодня сыр привозили. Да, Семён Степаныч унёс с собой граммов шестьсот…

– Какое шестьсот! – завопила младшая, раскрасневшимся лицом походившая на варёного рака, а разнёсшимися боками на молочного поросёнка. – Не меньше килограмму! Как увидал сыр, так и вцепился в него, будто, мышь! Отрезайте мне, говорит во-о-т такой кусок, а не то заставлю сумки выворачивать! Ох, и не люблю я его! Наглый такой, этот энтеролух!

Старшая цыкнула на говорунью, и та вмиг онемела.

«Э-э-э!!! – Альберт потёр висок. – Понятно, почему Кацавейкин новеньких к себе забрал! Моральная компенсация за сыр!»

– Вот, возьмите с собой! – подскочила младшая повариха, к которой снова вернулся дар речи. В руках у неё была тарелка; на ней жались друг к другу четыре симпатичных бутербродика с сыром, ещё минуту назад удобно сидевшие на дне сумки и готовые к путешествию за ворота госпиталя. – Попьёте с чайком.

Альберт обожал сыр, и отказываться от такого деликатеса не было смысла. Пить его, правда, он ещё не пробовал. Чаще пил чай, а сыром заедал. Если память ему не изменяла, последний раз в этом году он ел сыр в Афганистане 8 марта.

– С чайком вечерком! – он благодарно улыбнулся. – Спасибо! Сыр – моя слабость.

Сентябрьская темень нежно приняла его в свои тёплые объятия. Неподалёку от пищеблока тускло мерцал одинокий фонарь, но к свету совсем не тянуло. После суматошного дня хотелось тишины, и хотя там у фонаря была та же самая тишина, здесь в кромешной темноте она была как-то гуще, насыщеннее, плотнее. Если бы не стрёкот цикад и шорох розовых кустов, она была бы само безмолвие. Хотелось покоя, но мысли, как пчёлы, роились в голове, то вылетая наружу, пускаясь в какие-то только им ведомые пределы, то возвращались обратно, пребывая в нерешительности: улететь снова или остаться в улье? Казалось, улей, то есть голова, гудел даже в то время, когда все пчёлы, то есть мысли, из него вылетали. «Всё из-за этого внезапного звонка из приёмного, – гудел улей. – Внезапного? Что значит «внезапного»? А разве бывают другие? Все звонки внезапные, и тогда, когда их ожидаешь, и когда не ждёшь вовсе. А с чего он, собственно, взял, что звонят из приёмного? Ведь Алевтина сказала… Нет, всё из-за этой… его дёрганности… Хотя, нет, он здесь ни при чём. Подумаешь, звонок… Всё из-за… Если Гульнара её выпроводила, то можно безбоязненно возвращаться к себе в отделение… Безбоязненно? А чего он, собственно, испугался? Что Мыщенков надолго остался без присмотра? Нет, он-то как раз почти всё время был под присмотром! И не просто врача, а безумно красивой женщины! От которой просто дух захватывает! Нет, не только дух! Но и плоть! Ну, нет, не всю плоть! Может быть, только самую крайнюю…»

Пора было пожевать бутерброды с сыром. Выпить чая с алычовым вареньем тоже было пора. А возобновить упражнения на кушетке так вообще давным-давно было пора. Но из всех пор всё же самая пора была сейчас взглянуть на поступивших больных. Он позвонил во входную дверь отделения гастроэнтерологии дважды, прежде чем она открылась. Полненькая, невысокого роста, молоденькая медсестра, бойко отчеканив «дежурная медсестра такая-то, больных столько-то, тяжёлых нет», оставалась на пороге, словно, ожидая, пойдёт дежурный врач делать обход отделения или, как часто бывало, ограничится услышанным рапортом и, пожелав спокойного дежурства, растворится в темноте. Он впервые видел эту медсестру; а, стало быть, и она его тоже не могла знать. Стоило ему сделать шаг навстречу, она пропустила его вперёд и пошла за ним вглубь отделения.

– Будете проверять по палатам, доктор? – вежливо осведомилась медсестра.

– Даже не знаю… – замялся визитёр, хотя точно знал, что не будет.

– Все больные на месте, Альберт Валентинович, – в её голосе угадывались уговаривающие интонации. Редкой медсестре нравился этот идиотский церемониал вечерней проверки, разве если только медсестра сама не страдала жандармейско-полицейскими наклонностями.

– Вы знаете, как меня зовут? – он остановился в середине коридора. – Мы ведь, кажется, не знакомы? Хотя, при раннем склерозе провалы в памяти – явление обычное.

– Мы с вами раньше не встречались, – она мило улыбнулась, – но я вас знаю.

– Да? А откуда?

Ему нравились смелые женщины. Нет, скорее, ему нравилась смелость в женщине. Но не та, которая помогает пожарнице влезть в пылающий теремок, а наезднице приструнить гнедого, рванувшего по периметру ипподрома в облегчённом варианте, в смысле, без осточертевшего жокея. Такая смелость представлялась ему напускной, грубой и совсем не женственной. Другое дело, женское умение без лишних церемоний сбросить с себя лишние одежды. Или способность не поднимать лишний ажиотаж по поводу лишней беременности, которая, прямо скажем, случается не так уж часто, как это пытаются преподнести те, кому природой предписана – да-да, не математическая калькуляция! – а ответственность за демографические, так сказать, аспекты. Женскую скромность Альберт причислял к безусловным добродетелям, имея в виду скромность, конечно же, в разумных, с точки зрения мужчины, пределах. Если же она выходила за рамки здравого смысла и являла собой маниакальное желание навязать сильному полу миф о так называемой женской неприступности, с этим вредным явлением он посильно боролся, доказывая очередной недотроге, что в правописание слова «неприступность» вкралась ошибка: пропущена приставка «псевдо».

– Вы читали нам лекцию! – сказала она игриво.

– Лекцию? Когда?

Он сразу понял, о чём идёт речь, но решил немного поиграть в кошки-мышки.

– Две недели тому назад на основной территории, – увлечённо начала рассказ медсестра, она же мышка. – По оружию массового поражения. Мы, медсёстры, ужасно не любим занятия по ОМП. А вы… – она замялась, словно, раздумывая, продолжать дальше или нет.

– И что же я? – насторожилась кошка, он же кот.

– Обычно на лекциях скучно, – замялась мышка, предчувствуя неотвратимость кошачьих когтей.

– Ну, ещё бы! – он понимающе усмехнулся. – Приходит уставший от жизни подполковник, цепляет на нос очки с тусклыми стёклами и болтающимися заушинами и бубнит целый час себе под нос. И всё слово в слово из замусоленного конспекта, без которого может, разве что, зевнуть да кашлянуть. Ткнёт коряво засаленной указкой по выцветшим плакатам, цыкнет для приличия «В пятом ряду, потише!» или «Галёрка, внимательней!» и, обнаружив, что всё прочитал – на выход! Скукотища!

– Ой, как точно рассказали! – нежно запищала мышка, взгляд которой выдавал неподдельное восхищение изощрённым мурлыканьем знавшего своё дело хищника. – А вот вы нас просто поразили! Причём всех! – воскликнула она, потеряв всякую бдительность.

– На то оно и оружие массового поражения, чтобы всех поражать! – заметил Альберт, довольный тем, как разворачивается сценарий. – А чем я вас, кстати, поразил?

– Краткостью! – озорно ответила медсестра.

– У моего таланта несколько сестёр, – он стал многозначительно загибать пальцы на руке. – А – Авантюрность, Б – Безрассудность, В – Ветреность, Г – Глупость. Да, чуть не забыл самую главную: И – Интуиция. Следует ли за ней сестрица на «К» что-то не припоминаю.

– Вот и мы не могли припомнить! – захлопали её густые ресницы. – Такой короткой лекции!

– Что же за перл я отпустил?

– Мне неудобно, – замурлыкала медсестра, словно, играла роль инженю, – я не могу.

– Да, ладно, говори, не стесняйся! – пошёл в атаку Альберт, внезапно перейдя на «ты». – Уже вечер, а ты в курсе, что с наступлением темноты у женщин теряется способность краснеть?

– ???

– Краснеть от стыда.

– Нет. А почему?

– Зачем женщине в темноте краснеть, если мужчина не может этого видеть?

Медсестра захихикала, манерно опустив глаза.

– Кстати, как тебя зовут? – как бы невзначай спросил Альберт, тут же вспомнив, что медсёстры, рапортуя дежурному врачу, всегда называют свою фамилию. Наверняка она назвала себя, как только открыла ему дверь, а он, по-видимому, как обычно, не услышал.

– Анна. Сеньшова Анна.

– Анечка, чем же я вас рассмешил? А?

– Альберт Валентинович, я точно не помню, – пыталась вырваться из когтей мышка.

– Ну, смелей же! – наседал кот.

Она бросила на доктора испытующий взгляд и звонко рассмеялась.

«И чего я не хожу вечером по отделениям?! – подумал Альберт. – Нет, определённо нужно ходить!»

– Вы поднялись на трибуну и сказали: «Ну что, девчонки, раньше начнём, чтобы раньше – что?»

– А-а, кажется, вспомнил, – чуть не выдал себя Альберт. – А вы мне что-то хором ответили…

– Да, хором!

– А что?

– Ну, Альберт Валентинович!.. – взмолилась Анна.

– Смелее! – приказал Альберт.

– Кончить! – охнула медсестра и зашлась зажигательным смехом.

Из соседней палаты высунулась чья-то любопытная голова. Медсестра погрозила голове, и та тотчас же исчезла за дверью.

– Хорошо произнесла! Чувственно! – Альберт ощущал себя то ли Станиславским, то ли Немировичем-Данченко, то ли и тем, и другим одновременно. – Может, тебе попробовать в театральный, а?

Ему показалось, что он сегодня кому-то что-то уже советовал. Да, точно. Гульнаре – в медицинский.

– А как узнала моё имя?

– Сначала фамилию. Когда вас увёл замполит, такое началось! Все стали спрашивать, кто вы, из какого отделения и всё такое. Рядом со мной сидела одна из наших медсестёр, она мне про вас и рассказала.

– А кто? – наигранно безразлично спросил Альберт.

– Кто? Та, с кем вы сегодня дежурите.

С его уст едва не слетело «Алевтина?» Всё же вечерняя усталость иногда приносит мужчине пользу, затормаживая его речевой аппарат и не позволяя попасть впросак из-за чрезмерной болтливости. Иногда лучше прикинуться идиотом, чем попасть в идиотское положение.

– А с кем я дежурю? – с глупым видом уставился на медсестру Альберт.

– Как с кем? С Гульнарой! Только что с ней по телефону болтала. Сказала, что вас на ночь дежурить оставили. Ждёт вас, не дождётся!

– Чего я там срочно понадобился? – он состроил умное лицо. – Четвёртая палата, наверное…

– Палата… Влюблена она в вас! Неужели сами не видите?

– Фью… – присвистнул Альберт. – Не знал. А с чего ты взяла?

– Мы с ней со школы дружим. Сначала рядом жили, потом вместе учились в медучилище. Хотя, если бы она мне не сказала, я б и сама обо всём догадалась.

Он хотел засунуть руки в карманы, но ничего не вышло: всё их пространство было оккупировано бутербродами. Что-то жутко разозлило его. То ли излишняя суетливость рук, предательски оставлявших его всякий раз, как только он выходил из себя, и вечно норовивших спрятаться в карманах. То ли наглость бутербродов, окончательно потерявших совесть и беспардонно разлёгшихся своими хлебно-сырными телесами так, словно, карманы были их частной собственностью, а, стало быть, руки, перчатки, маска и даже фонендоскоп не имели никаких шансов даже на временное пристанище. То ли чрезмерная осведомлённость Анны. То ли…

– Пусть это останется между вами, хорошо? – Альберт покрутил руками, но так и не нашёлся, куда их пристроить. – Между вами двумя.

– Между нами тремя, – мягко поправила Анна. – Даю слово.

– Спасибо, Анечка! – он взял её за локоть, поймав себя на мысли, что точно так же сегодня вечером брал за локоть Гульнару. «Нет, не точно так же, – сказал он себе. – По-другому».

– А теперь покажи мне больных, из-за которых весь сыр-бор.

– Сыр-бор?

– Нет, не бор. Только сыр.

Он поправил оттопыренные карманы халата и пошёл за загадочно улыбающейся медсестрой.

7

Даже по самым скромным советским меркам Гульнара была из весьма обеспеченной семьи, так что не испытывала недостатка ни в нарядах, ни в подарках, ни, тем более, в еде или чём-то ещё. По природе она была очень скромна, и ей не пришло бы в голову хвастаться перед подругами тем, что у неё было, а у кого-то не было, например, новой грампластинкой или плёнкой с записями модных песен. Если же кто-то из подруг впадал в маниакальную кабалу к новоиспечённому поп-идолу, мучаясь от невозможности беспрестанно слышать его в эфире… Для тех, кто не в курсе: в то время беспрестанно в эфире можно было слушать разве что сводки о ходе соцсоревнования да письма трудящихся с просьбами исполнить песню по случаю дня рождения родственника, знатного хлопкороба или почётного комбайнёра. В таких случаях скорая помощь Гульнары не заставляла себя ждать. Она сразу же проводила неотложные мероприятия, предлагая бедняжке переписать магнитофонную кассету с любимой песней кумира, или давала ей послушать грампластинку. Правда, в то время ещё не у всех были магнитофоны и проигрыватели, зато чёрно-белые телевизоры «Чайка-714», однокамерные холодильники «ЗИЛ-63» и ручные стиральные машины «Ока-16» были уже почти у всех, а у некоторых, наиболее обеспеченных, даже пылесосы марки «Ракета 7М».

Гульнара считала родными языками как узбекский, так и русский, и перейти с одного языка на другой ей было даже проще, чем приготовить порцию мантов. Во время учёбы в школе, а потом и в медучилище, её переходы с одного языка на другой были сродни фривольному жонглированию сиюминутными лингвистическими предпочтениями. Здесь же, в военном госпитале, все говорили только на русском, и когда она пришла на работу во второе инфекционное, первые неделю-две её не покидало ощущение, что она – младенец, только что покинувший материнское чрево. Всё вокруг было новым и непонятным, а эфир заполнен словесным винегретом из поговорок, сленгов, аббревиатур и исковерканных медицинских терминов, так что не мудрено было чего-нибудь упустить, перепутав малозначительное с важным, а второстепенное с главным. На одном из первых общегоспитальных собраний она услышала, что в их отделении есть ещё один врач, но он пока в командировке в Афганистане. Вероятно, она не обратила бы на этот факт никакого внимания, если бы после того, как все стали выходить из конференц-зала, одна из медсестёр не начала сокрушаться, что «отправляют не тех, кого надо, а тех, кого не надо, как назло, оставляют здесь». Природная робость в купе с хорошим воспитанием помешали ей спросить, о ком шла речь, и что значит, «кого надо», а «кого не надо». Но когда вслед за первой и другие медсёстры одобрительно закивали, что, мол, Лидин из тех, кто «никогда не повысит голос на медсестру и не станет проверять количество дырок на ягодицах от уколов пенициллина», Гульнара почувствовала неподдельный интерес к этому человеку, и ей захотелось увидеть его.

Женское любопытство поистине безгранично. Женщина патологически обожает секреты, загадки, мистификации, одним словом, всё, что окружено ореолом щемящей таинственности. Слушая пикантную историю, рассказываемую подругой, она старается понять: есть ли в стреляющих мужских взглядах хоть капелька чего-то серьёзного и возвышенного? И если кавалер взял паузу в ухаживаниях, означает ли это, что он однозначно переключил интерес с π (подруга) на 3π (пиво, преферанс, проститутки)? Она жаждет проникнуть в подноготную всего на свете, в то время как свою подноготную предпочитает никому не раскрывать! Его Величество Страх – вечный и преданный наперсник Его Величества Слабого Пола, и если бы не этот верный и добрый малый, неизвестно, до каких пределов, а, вернее, беспределов, не довёл бы женщин их авантюризм. К счастью, будучи природными трусихами, они вечно боятся всего, а в особенности 5β (беременности, быть уволенными с работы, болячек, бессонницы, бабников). Нескончаемые фобии слабого пола полу сильному следовало бы навсегда зачислить в свои вечные и преданные союзники. Ясно, что лихие удальцы, созревший темперамент которых сродни кипящему гейзеру, и которые, едва повзрослев, стремятся впрыснуть в окружающее пространство как можно больше спелых капель, несущих новые жизненные начала, скажут, что женские фобии даже вредны, ибо являются серьёзной помехой на пути воплощения их амурных илиад и одиссей. И будут совершенно правы! А вот те, кто уже досыта наилиадился и наодиссеился, должны на женские страхи молиться, ибо они, и только они, удерживают вторую половину от ухода в разнос, особенно, если в первых двух декадах брачной дистанции осчастливленная безропотно несла супружеское ярмо, изрядно скромничала и толком не успела поозорничать. «Ну, а раз не успела, – назидательно провозгласит вчерашний повеса, решивший мимикрировать под праведника, – так не стоит и начинать!» И довод его вполне понятен: теменная ветвистость ведь ни молодцу, ни седому отцу, ни чести не делает, ни радости не прибавляет.

Из всего, о чём мимолётно и почти неуловимо говорили медсёстры, Гульнара запомнила лишь то, что доктор этот очень добрый, ну, а старческую бородку и допотопную слуховую трубку девичья фантазия дорисовала сама. Когда же она впервые увидела новое лицо и поняла, что это и есть «тот самый Лидин», образ Айболита-старичка с ветхой трубкой и в очках рухнул в одночасье. Ну, очки у него, предположим, были, а вот старичком и трубкой и близко не пахло. Лидин был в меру молодой, в меру шутливый и без меры молчаливый доктор, крайне редко берущий в руки трубку, то есть, фонендоскоп, а вот берущий медсестёр за локти довольно часто. Всякий раз, когда он к ней обращался, Гульнара, будучи девушкой исключительно строгих манер, избегала его взгляда, стараясь разговаривать по существу и спрашивая лишь о врачебных назначениях или их отмене, и от этого диалоги между ними выходили сухими и краткими. Исподволь наблюдая со стороны за доктором, она убеждала себя, что ей совершенно не интересно, с кем он шутит, а с кем говорит серьёзно. В конце концов, это было его личное дело, а вмешиваться в чьи-то личные дела было не в её правилах. Она не знала, женат он или нет, и всякий раз, когда такая мысль возникала, она убеждала себя, что уж это-то ей и вовсе не интересно.

В конце лета её родители пригласили в гости в Ташкент своих давних знакомых из Андижана, у которых был взрослый сын, ровесник Гульнары. Гульнара видела их ещё маленькой девочкой и, встретив, не узнала. Друзьям устроили тёплый приём, приготовив для них нарханги, а на сладкое подали янтак-киём, опять же собственной рецептуры. Выкроив время между работой в госпитале и общением с подругами, и появившись пару раз в компании четырёх зрелых и одного зреющего, Гульнара отметила, что с гостями было весело и интересно, и чувствовала она себя с ними раскованно и непринуждённо, так что впечатление от гостей из Ферганской долины осталось более чем хорошее. Но когда гости уехали, мать с отцом за вечерним кукчойи сообщили своей дочери, что очень хотели бы видеть её замужем за этим перспективным молодым человеком, который, «кстати, вот-вот поступит в престижный московский вуз!» Гульнаре и на ум прийти не могло, что под видом дружеской встречи родители устроили совчилик. Она поняла, что в нём родители видели того, на кого с радостью нацепили бы сарпо. Рустам был хорош по всем статьям: рослый, с густой волнистой шевелюрой, начитан, опрятен, вежлив, аккуратен, одним словом, образец самой, что ни на есть, добродетели. Родители, помня о природной сдержанности дочери, не стали донимать её расспросами, понравился ей будущий жених или нет. Да и стоило ли пренебрегать вековыми традициями? А о чём говорили традиции? О том, что не невеста уведомляет родителей о своих предпочтениях, а родители ставят её перед фактом осознанного выбора. В смысле, их осознанного выбора. Итак, родители не особенно выпытывали у дочери, понравился ли ей тот, кого они ей выбрали, да это было и не столь важно. Они попытались внушить ей, что она произвела на Рустама яркое впечатление, и он, якобы, даже сокрушался, что так мало видел её в эти мимолётные пять дней… Гульнара отмалчивалась. Её не слишком интересовало, понравилась она ему или нет, но трудно было не заметить, что самому себе этот нарцисс нравился в разы больше. «Выйди за такого, – размышляла она, – и придётся всю жизнь им восхищаться, словно, золотым кувшином, горловина которого сифонит драгоценными каменьями» Она не говорила ни «да», ни «нет», только послушно кивала головой, что означало лишь одно: она слушает и, может быть, даже слышит, что ей говорят. В конце концов, стало ясно, что никакого диалога с дочерью не получится, но главным было то, что родители незыблемо следовали традициям, а, значит, можно было считать, что цель достигнута.

В один из вечеров, когда отца не было дома, Гульнара решила поделиться с матерью новостью: она забыла отправить больного на рентген, а доктор, недавно вернувшийся из командировки в Афганистан и работавший теперь в их отделении, не только не поругал её, а ещё и пошутил: «Давай вместе посмотрим на него внимательнее, может, и так всё увидим, без рентгена» Мать, старавшуяся не упускать ни одной мелочи из личной жизни дочери, насторожил странный блеск её глаз, а противное слово «вместе» и вовсе испугало. «Сегодня вместе посмотрим, завтра вместе посидим, а послезавтра вместе… Дочь молода, неопытна, доверчива, и сама не заметит, как окажется в ловушке у мужчины», – разволновалась мать и дала дочери совет внимательнее относиться к своей работе, а заодно держаться на расстоянии от врачей-мужчин. «Лучше бы её распределили в горбольницу, а не в военный госпиталь», – решила мать и дала себе слово, что если в ближайшее время разговоры об этом докторе не прекратятся, она займётся переводом дочери в более надёжное и безопасное место. Гульнаре она ничего об этом решила не говорить.

У каждой медсестры время от времени случаются, пусть и небольшие, но огрехи, и ни одна из них не застрахована от ошибок, ни начинающая, ни опытная. И, всё же, какая бы оплошность ни была допущена, даже самой небрежной и неаккуратной медсестре не хочется получить нагоняй от врача. По случайному ли, закономерному ли стечению обстоятельств, но чаще всего допускали ошибки медсёстры именно тех отделений, где работали строгие и придирчивые врачи. И – удивительное дело! – там, где медсестёр не ругали вовсе, сестринская ошибка была явлением крайне редким, почти казуистическим. Гульнара старалась вникнуть во все тонкости сестринской работы, спрашивала коллег обо всём, что было непонятно, но текучка есть текучка, и в круговороте дел немудрено проскользнуть хоть самой малюсенькой, но ошибке. Когда однажды выяснилось, что поступивший на её дежурстве больной вовремя не был отправлен на рентген, она испугалась, но не взысканий, а кривотолков со стороны коллег, которые могли подумать, что она ленива или неаккуратна. Альберт, заметивший упущение, обставил дело так, будто сам по ошибке указал не ту дату исследования, так что никто не догадался, что это был просчёт Гульнары. В другой раз в её дежурство из отделения убежал больной, и это было уже серьёзным нарушением, требовавшим административного расследования, а то и дисциплинарного взыскания. Но Лидин сумел быстро обнаружить беглеца и вернуть в отделение. Он снова взял удар на себя, написав в рапорте начальнику филиала, что сам отправил выздоравливающего в помощь на уборку территории соседней части, продовольственного склада, сославшись на просьбу прапорщика Жилкина, который мог легко это подтвердить. Вообще, Жилкин, если бы Лидин его попросил, мог засвидетельствовать не только это, а и всё, что угодно. Когда на седеющую голову безобидного прапорщика справедливое начальство низвергало чересчур объёмную порцию гнева, Альберт клал его к себе в отделение с диагнозом «изнурительный понос» или «измождающий кашель», и поруганный отправлялся изнуряться тасканием рюкзака с рыболовными снастями и измождаться сидением в тени арчовых деревьев на берегах Бозсу или Анхора. Трёх-четырёх дней с лихвой хватало, чтобы нос перестал шмыгать, живот урчать, а навязчивые мысли о начальнике-хаме были благополучно извергнуты в окружающую среду вместе со всем, что за дни изнурения и измождения было съедено и выпито.

Вообще, начальник в широком смысле слова – пока ещё мало изученный вид аллергенов, однако, идиосинкразию может вызывать вполне постоянную. Например, как некоторые правители некоторых стран, стремящихся пробыть некоторое время у власти. То есть, как можно дольше. В смысле, бесконечно. Спасибо нашему верному помощнику – склерозу, помогающему на время забывать про существование президентов, председателей, командиров, директоров, шефов, боссов и прочих распорядителей всевозможных типов, оттенков и мастей. Если б не склероз, можно было бы схватить такую дозу ценных указаний, рекомендаций, советов и наставлений, что ни один компонент самого действенного мужского рецепта ВРУ (водка, рыбалка, утешалка) уже не помог, и следующим видом отдыха мог бы стать вечный. Покой.

Гульнара была очень признательна Лидину за услугу, которую он ей оказал. Она уже слышала о его человечности и порядочности, а теперь, когда они пригодились ей самой, очень хотела отблагодарить его, но не знала, как. Мать в этом смысле была плохим советчиком, потому как не желала слышать ни о каком другом мужчине, кроме как о Рустаме. С отцом Гульнара вообще не осмелилась бы говорить на столь деликатную тему, да и рассказывать о своих просчётах в работе тому, кто в ней души не чаял и верил в её непогрешимость, было, по меньшей мере, жестоко. Даже своей близкой подруге Анне она не особенно доверяла, особенно после того, как однажды рассказав ей о своей симпатии к Лидину, заметила, что та стала на него не «смотреть», а «посматривать». Не оставалось ничего другого, как просто подойти к доктору и поблагодарить его, сказав лаконичное «спасибо». Хотелось верить, что он сразу поймёт, за что она его благодарит, не станет ни о чём расспрашивать, и тогда она сможет быстро уйти и продолжит делать свою работу так, словно, и не подходила вовсе. Поначалу она работала палатной медсестрой только в дневные часы, и улучить момент, чтобы оказаться с кем-то из сотрудников с глазу на глаз, было почти невозможно. Но как раз в то время, когда Лидин вернулся из Афганистана, ей уже доверили ночные дежурства, от которых мать с отцом были, конечно, не в восторге, зато Гульнара, будучи сыта докучливым патронажем родителей, напротив, ничуть не расстроилась. Ей, стеснительной и не слишком общительной, ночное время работы нравилось куда как больше: и деньги зарабатываешь, и с коллегами не видишься. Лидин как-то на ходу бросил фразу, что, мол, хорошо, когда в отделении нет никого, кроме больных, и Гульнара отметила про себя, что думает точно также, и это ещё больше сблизило её с ним. Она решила, что как только им выпадет дежурить вместе, она всё ему и скажет. А «всё» – это одно слово, которое на родном языке звучало даже короче, чем на русском, так что, может быть, и сказать его лучше было на узбекском. Но всякий раз, когда их ночные дежурства совпадали, она никак не могла преодолеть нерешительность. Поначалу это её забавляло, затем удивляло, чуть позже стало нервировать, и, в конце концов, совершенно вывело из себя.

Придя на прошлое дежурство, она решила, что глупо тратить столько времени на бесконечные приготовления, а следует сегодня же подойти к доктору и сказать всё, что она хотела. И как только Лидин оказался рядом с ней – он подошёл, чтобы отдать папку с историями болезни – она сделала глубокий вдох и, не поднимая головы, тихо произнесла: «Рахмат!» Она давно решила, что ни в коем случае не будет смотреть на доктора, но, услышав в ответ точно такое же, негромкое, но совершенно неожиданное «Арзимайди», поняла, что вряд ли сдержит данное себе обещание и посмотрела на него. За те два месяца, что они вместе работали, их взгляды наверняка пересекались не раз, но что это были за пересечения, если она о них ничего не помнила? Сейчас же, стоило ей взглянуть ему в глаза, она почувствовала, как его взгляд скользнул по её предсердиям, затем плавно перескочил на желудочки и, миновав пучок Гиса, проник до самой верхушки сердца. Попытайся кто-нибудь в этот момент снять у дежурной медсестры второго инфекционного ЭКГ, взбесившийся самописец вышел бы из строя из-за бесконечной чехарды тахикардий с брадикардиями. Она вспомнила, что обещала себе не только не смотреть на доктора, но и сразу же уйти, как только поблагодарит его. Но какая-то невидимая сила удерживала её рядом с ним, и она вдруг поняла, что ей совсем не хочется противиться этой силе. Пауза была роковой. Доктор был слишком погружён в перипетии лечебного процесса, чтобы заметить смятение девушки, и, снова взявшись за стопку с историями болезни, которые она держала, начал что-то увлечённо объяснять. Мимолётное прикосновение его руки к её груди было не более чем случайностью, но этого хватило, чтобы что-то невероятно сильное и прекрасное, проснувшееся в ней, заставило тело трепетать и душу метаться, а разум оказался на пороге непростого выбора между природной сдержанностью и знойным южным темпераментом. Минуло бесчисленное множество мгновений, а она всё стояла рядом с ним, совершенно не понимая, о чём он говорит, и новые, незнакомые доселе чувства раззадоривали, волновали её воображение, и, увлекая всё более и более, приводили в неописуемый восторг.

8

– Ну, что, попросила она маску? – бросил на ходу Альберт, едва Гульнара открыла дверь.

– Ой! – вскрикнула она испуганно. – Совсем забыла спросить! Какая я…

– Да, ладно, не волнуйся! – махнул он рукой, направившись к малому коридору, где находились палаты капельных инфекций. – Значит, она была в своей.

Около сестринского поста околачивались двое больных в коричневых пижамах. В одном из них он узнал сержанта, того самого, что не давал проходу Гульнаре. Увидев то ли капитана, то ли нацепленную на его руке повязку с надписью «дежурный врач», донжуан с приставкой «горе» и окончанием «луковое», исчез примерно с той же скоростью, с какой обычно испаряется из склянки медицинский эфир.

 
Единица зрение
И шесть метров слух.
Всё! Выздоровление!
Алвидо, мой друг! —
 

выдал экспромтом Альберт, увидев, как коренастый здоровяк сиганул от поста. – А, Гуля, как ты считаешь?

Она кивнула. Ей было приятно, что у них с доктором появились, пусть маленькие, но свои секреты. Его весёлый тон немного успокоил её, и она осторожно на него посмотрела. Тот, кого она так ждала, наконец, шёл рядом с ней и шутил, но её не покидало ощущение, что его мысли где-то далеко. Остановившись у поста, он пробежал глазами по листку с отметками вечерней температуры, и, не сказав ни слова, пошёл обратно, в сторону ординаторской.

– Я заглядывала два раза, пока доктор была там, – торопливо объясняла она, отставая на полшага. – Не было у неё никакой маски.

– Была, Гуля, была! – улыбнулся Альберт. – Просто ты не заметила.

– Альберт Валентинович… – она замялась, – я иногда вас не понимаю.

– Думаешь, я себя всегда понимаю? – он протянул ей барбариску. – Бывает, хочу сказать человеку одно, а говорю совсем другое. Или собираюсь поступить так, а поступаю эдак. Не человек, а ходячее противоречие!

– Не говорите про себя плохо! – она покрутила в руке конфету и сунула в карман. – Доктор была без маски и сидела совсем близко к нему! А если она заразилась? Что тогда?

– Она-то, скорее всего, нет, – пробурчал он едва слышно себе под нос. – А вот я, скорее всего…

Если бы он видел, как внезапно изменилось выражение её лица, стоило ему произнести последнюю фразу.

– Альберт Валентинович! – простонала она, остановившись, как вкопанная. – Я не хочу… я не хочу, чтобы вы заболели!!!

Увидев, как блестят её карие глаза, Альберт понял, что дело принимает слишком серьёзный оборот.

– Да не болен я! – пошёл он на попятную. – Просто пошутил! Понимаешь? Пошутил!

Да и сыворотки всё равно нет, так ведь?

Но Гульнара уже не слышала его слов. Сорвавшись с места, она куда-то убежала.

«Куда? – недоумевал Альберт. – Телефон в этот раз, вроде, не звенел. Не девчонка, а молния!»

Молния вернулась так же быстро, как и исчезла.

– Вот! – переведя дыхание, она протянула два флакона. – Один ему, а другой вам, хорошо? Пожалуйста!

Такого умоляющего взгляда он не встречал давно. Она смотрела так, словно, просила о чём-то самом важном в её жизни.

– Что это? – он забрал флаконы, отдав взамен бутерброды.

– Сыворотка. Против дифтерии.

Чем дольше он крутил в руках спасительные флаконы, тем меньше Гульнара понимала, почему он молчит. Не выдержав, она заговорила первой.

– Я маме сказала ещё утром, – заикаясь, начала она, – что у нас дифтерия, а сыворотки нет. Мама всё что угодно достанет, если нужно. Я особо не надеялась, но полчаса назад она привезла. Вот.

– Спасибо за заботу, Гулечка, – сладко зевнул Альберт. – Говоришь, пора выключать свет? Точно, пора. Если не посплю хотя бы полчасика, ночь не осилю.

– Давайте сначала сделаем сыворотку! – взмолилась Гульнара.

– Это не сыворотка. Что написано на флаконе? Прочти.

– А-на-ток-син, – прочитала она по слогам, как первоклассница по букварю.

– Правильно. А нам, вернее, Мыщенкову, что нужно?

Он улыбнулся так располагающе, что ей захотелось ввести ему лекарство, даже если он не был болен. Причём сейчас же.

– Нужно… – начала она и замолчала.

– Нужен ан-ти-ток-син, понимаешь? Не «ана», а «анти». Сыворотка – это антитоксин, то есть, лекарство. А анатоксин – это прививка.

Он чувствовал себя ужасно неловко. Нужно было благодарить, а не читать лекцию по иммунологии. Ведь она так хотела помочь!

– Ничего, всё равно молодец! – Альберт взял её за локоть. Тот не сопротивлялся. – Не волнуйся, вытянем Мыщенкова и без сыворотки!

Как только он вошёл в отделение, ему показалось, что Гульнара чем-то взволнована, но не придал этому значения, свалив всё на усталость, свою и её. Сейчас же нельзя было не заметить, что волнение девушки усилилось. «Неужели Анна права? – подумал он, вспомнив недавний визит в гастроэнтерологию. – Точно влюбилась в меня без памяти!»

– Альберт Валентинович, я забыла вам сказать…

– Что? – насторожился Альберт. – Опять сержант?

– Нет… просто я не успела… – она переминалась с ноги на ногу, как ученица у классной доски, не выучившая урок.

– Не бойся, говори! Чего ты, в самом деле? Опять стесняешься, что ли? – он хотел отпустить её локоть, но передумал.

– А эта доктор сказала…

– Какая доктор? А, та, что в маске? И что же нам сказала её маска?

– Что у него не дифтерия, – Гульнара боязливо покосилась на ординаторскую.

– Вот как?! – усмехнулся Альберт, отпустив её руку. – Надо же! А мы волнуемся, суетимся, чуть было, «ана» вместо «анти» не сделали!

Он снова повертел флаконы, чтобы ещё раз удостовериться, что не ошибся, и что это действительно была не сыворотка.

– Значит, у Мыщенкова орудуют не бациллы Лёффлера, – шутливо сказал он, взявшись за ручку двери ординаторской, которая была слегка приоткрыта. – Интересно, кто же?

– Вирус Эпштейн-Барра, – донёсся оттуда приятный женский голос.

Лидин знал, что бывают молчащие гены, ноющие боли и поющие кувшины. Но о том, что существуют говорящие комнаты, он слышал впервые. Он удивлённо посмотрел на Гульнару, словно, спрашивая: «Разве она ещё здесь?» Та, поняв, что означает его растерянный взгляд, виновато кивнула. Сняв очки и потерев глаза, словно, желая убедиться, что это не иллюзия, он снова взглянул на медсестру. Та, прочитав в его близоруком взгляде какую-то обречённость, беспомощно развела руками, словно, говоря: «Извините, что не сказала раньше».

Более нелепую ситуацию трудно было себе представить. Для полного счастья недоставало только Алевтины. Та бы наверняка чего-нибудь такое отчебучила, что шансов выкрутиться стало бы меньше, чем у сержанта из второй палаты остаться не выписанным. Но нужно было как-то выходить из создавшегося положения. Справа от него была та, которая питала к нему симпатию, и, кажется, даже была влюблена в него. А с другой – та, что час назад ему самому вскружила голову, и головокружение это, как назло, не только не уменьшилось, а, скорее, наоборот! Конечно, не стоило списывать со счетов недосып и голод: ведь очки всё ещё оставались не снятыми, а бутерброды не съеденными. Но теперь, как назло, к головокружению, присовокупилась ещё и слабость! Да не в одном, отдельно взятом члене. А сразу во всех членах!

– Нет, определённо пора отдохнуть, – громко сказал он, снова сняв очки. – А то уже начинают чудиться голоса!

Гульнара удивлённо смотрела на нервно растиравшего переносицу доктора. Казалось, ненавистные очки ему так опротивели, что, если бы не проклятая близорукость, им сейчас точно не поздоровилось бы. Ещё больше приоткрыв дверь в ординаторскую, он приложил к проёму ухо и, повернувшись к Гульнаре, как ни в чём не бывало, сказал:

– Да, нет, показалось. Точно устал. Принять за день девятнадцать больных – и не такое покажется.

Увидев вытянутое от удивления лицо медсестры, он приложил указательный палец к губам и продолжил тем же уверенным тоном:

– У тебя магнитофон с собой?

– Да, я на работу… – пробормотала она растерянно.

– Вот что, неси-ка в сестринсую бутерброды и готовь чай. Итальянцы с сыром – это символично! Через десять минут, – он отвернул рукав халата, – к половине девятого буду!

Он крепко зажмурил глаза и, собравшись с духом, нырнул в говорящую комнату.

* * *

Стоило Гульнаре подойти к посту, как, словно из-под земли, выросла могучая фигура сержанта.

– Разве капитан сегодня дежурит? – спросил он без лишних церемоний.

– Пурьков, марш в палату! – попыталась строго приказать Гульнара, но приказ получился совсем нестрогий.

Все её мысли были сейчас в ординаторской. Нет, не любопытство было тому причиной, а неприятное ощущение, возникшее, как только на пороге появилась эта женщина. Она почему-то ей сразу не понравилась, а уж после того, как, услышав, что того, кто ей нужен, сегодня не будет, осталась, разонравилась совсем. Всё время, пока доктор отсутствовал, Гульнара очень нервничала, ожидая, что она уйдёт. Но чем дольше она не уходила, тем всё больше Гульнара теряла самообладание, и чтобы окончательно не лишиться душевных сил, просто взяла и забыла о ней.

– Ещё чего! – огрызнулся сержант. – Ты – сестра милосердия, значит должна быть милосердной. Доброй, значит. А, то кричишь, как наш замкомвзвода.

– Пурьков, идите в палату, – повторила, словно во сне, Гульнара. – Если старший ординатор увидит вас здесь, боюсь, вам попадёт.

– Вот я и вижу, что боишься, – развязно хмыкнул сержант. – А ты не бойся. Я же – не волк, какие у нас под Уржумом по лесам скачут. Ты когда-нибудь живого волка видела?

– Нет, не видела! – отмахнулась Гульнара, вытаскивая из шкафа банку с термометрами. – Пурьков, идите! Ну, как вас ещё просить?

– А дежурный врач будет ночевать здесь или в приёмном? – продолжал действовать на нервы сержант.

– На, забирай! – услышала она за спиной голос дневального. – А я пошёл спать.

– Это с какой стати? – возмутилась Гульнара. – Кто тебе сказал отдать ему повязку?

– Он приказал, – кивнул на верзилу дневальный. – Сержант.

– Когда выпишется из госпиталя, тогда будет сержантом. А здесь он – просто больной. Сходи-ка лучше, посмотри, капельница в четвёртой не кончается?

Как только дневальный ушёл, сержант вплотную приблизился к Гульнаре.

– Ну, чё выпендриваешься, а? Маринке вон, понравилось… Дала бы попробовать, а? – он небрежно потянул её за карман халата, из которого торчали завёрнутые в салфетки бутерброды.

Рядом с обнаглевшим вятским волком Гульнара выглядела беззащитной гиссарской овечкой. Сопротивляться такому здоровяку было совершенно бессмысленно. Внезапно её осенила дерзкая мысль.

– Пойди, проверь, всё ли отделение спит? Да, дневального, смотри, не забудь спать уложить.

– Это мы можем! – гаркнул сержант, и она почувствовала, как постепенно ослабевает натяжение халата. – Это я, как здрасьте!

Она набрала отделение гастроэнтерологии. Не прошло и пяти минут, как Анна Сеньшова уже сидела на посту вместо Гульнары.

Сержант вернулся довольный, размахивая ключами от входной двери.

– Вот, забрал у дневального, – он уставился на Анну и стал её разглядывать с ног до головы, как заморскую диковинку. – А где Гульнара?

– А зачем она тебе? – Анна хитро улыбнулась. – Я вместо неё.

– Да, я так, – он с опаской посмотрел на ординаторскую, куда несколько минут назад зашёл Лидин. – Просто ни разу не видел, чтобы сёстры менялись так поздно. Обычно в пять вечера…

– Напугал ты её, дружочек, вот она и сбежала. Чего к девчонке приставал, а?

– Мы – ребята с Вятки, с нас взятки гладки! Знаем мы таких, пуганых. Прикидываются бутончиками, а на самом деле…

– Ладно, давай, не разводи бодягу! – цикнула на него Анна. – Чего красну молодцу не спится?

– Сама знаешь, чего не спится! – широко зевнув, он раскинул в стороны ручищи и закряхтел.

– Так, чего сделать надо, чтобы уснул? Покачать, что ли?

– Смотрю, ты – девчонка смелая, – сержант нервно потёр ладонь об ладонь.

– А ты? – Анна резко встала со стула.

– Я – то, что надо. Ну, что, покачаешь?

– Ты лежишь в палате один? – она перешла на полушёпот. – Иди к себе в палату и сними штаны. Я сейчас приду. Но учти: у меня есть только три минуты. Успеем?

Выпучив от радости глазищи, здоровяк обрадованно дёрнул своим мясистым подбородком и спешно зашаркал замусоленными тапками, торопясь во всеоружии встретить плывущую в руки Удачу. Долго ждать и в самом деле не пришлось. Едва он погасил свет и взялся за пуговицу на ширинке кальсон, послышались быстрые и лёгкие шаги приближавшейся ко второй палате Удачи.

– Вот видишь, успели! – смеясь, Анна вытащила из ягодицы шприц, ещё мгновение назад до краёв наполненный причитавшейся дозой болючего бициллина. – И не за три минуты, а за шесть секунд!