Kitobni o'qish: «Старый режим. Избранные работы по русской истории»

Shrift:

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко


© Richard Pipes, 1974, 2003, 2010, 2013, 2014

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

предисловие

Как-то в середине 2000-х, когда профессор Пайпс довольно часто приезжал в Россию, мы разговорились о его книгах. “Какую вы считаете самой важной для себя?” – поинтересовался я. В ответ историк указал мне на некорректность поставленного вопроса. “Книги для меня как дети, – продолжил он. – И каждое такое дитя дорого по-своему”. Вместе с тем именитый собеседник признался, что тайная любовь все же есть. К моему удивлению, ею оказалась вовсе не “Россия при старом режиме” – хит 1974 года, принесший Ричарду Пайпсу славу искушенного русиста; это была двухтомная биография Петра Струве1, знаменитого консервативного либерала (или, если угодно, либерального консерватора) начала прошлого века, изобретателя концепта “либеральная империя”, позже, кстати, творчески переработанного Анатолием Чубайсом, но в сгущавшейся атмосфере 2010-х так и не прижившегося. Кстати, хотелось бы порекомендовать это великолепное исследование тем, кто по привычке продолжает причислять гарвардского профессора к загадочному племени “русофобов”, – в этой работе нет ни грана ненависти или презрения к России. (Забегая вперед, добавлю: равно как и в публикуемой ниже подборке трудов.)

Стоит упомянуть и еще один удививший меня эпизод той давней беседы. Мы коснулись “Дела Дегаева” – работы Пайпса, опубликованной незадолго до нашей встречи; мне тогда подумалось, что сюжет, в центре которого – тайная полиция, деятельно и энергично руководящая революционным движением, развернут автором более чем впечатляюще. Как оказалось, таким было не только мое мнение; Пайпс рассказал, что историей народовольца-оборотня, одновременно обслуживавшего и бомбистов, и охранку, а позже ставшего профессором математики в американском университете, заинтересовалась одна из голливудских киностудий. Переговоры почему-то заглохли, а фильм так и не был снят, но сейчас кажется, что картина получилась бы отменная: дегаевская история не только впечатляюще баснословна, но и пугающе актуальна – причем в цифровую эпоху с ее виртуальными троллями и дигитальными самозванцами вдвойне или даже втройне.

Примерно то же самое можно сказать и о других эссе, вошедших в настоящий сборник. Как показывает автор в первом из них, восприятие нашей страны и ее обитателей иностранцами во многих своих аспектах не слишком изменилось в сравнении с тем, как виделась Россия в эпохи Адама Олеария или мадам де Сталь. Размышляя об этом, можно, наверное, добавить: проблема здесь не только в том, что всякое “государство-цивилизация” по природе своей тяготеет к субстанциальной статичности – его партнеры, как выясняется, тоже ведь бывают не слишком пластичны в своих установках и убеждениях. Неудивительно, что в межкультурном диалоге, основанном на подобных вводных, с тоскливым постоянством – на протяжении столетий! – воспроизводится одно и то же. Но незыблемости аберраций, рождающихся из взаимосозерцания вечных недругов, способствуют и некоторые другие исторические обстоятельства, к пониманию которых автор подводит читателя в эссе, посвященном Жалованной грамоте 1785 года. Поскольку, как доказывается в этом тексте, русское дворянство после скандальной истории с “верховниками” фактически переуступило свои прерогативы, касающиеся государственного управления, царской короне, последняя по меньшей мере до Великих реформ превратилась в безраздельно доминирующего актора отечественной политической сцены. В итоге, если в конструировании западного отношения к России в Новое время на равных соучаствовали как власть, так и общество, то российское отношение к Западу в одиночестве выстраивал лишь всемогущий игрок-монополист. Сказанное, впрочем, не означает, что внешнеполитические установки престола всегда оказывались жестко антизападными: став при Петре Великом полноценной европейской державой, официозная Россия просто не могла стряхнуть с себя европейский антураж с такой же бесшабашной легкостью, какую предстояло увидеть иным временам, а ее правительство, согласно крылатой пушкинской фразе, оставалось в империи “единственным европейцем”. Более того, разрыв с Европой вообще не входил в намерения царской администрации: в конце концов, не в Китай же ей было подаваться.

Публикуемое ниже жизнеописание Сергея Уварова, создателя пресловутой триады, волнующей чиновные сердца и в XXI веке, позволяет немного по-новому взглянуть на русское антизападничество. Дело в том, что даже в мрачную николаевскую эпоху, которую маркиз де Кюстин и Александр Герцен с двух сторон и в четыре руки бичевали как ретроградную, убогую и мертвящую, Российская империя считала себя наследницей европейской – и, заметим, никакой иной! – культурной традиции, пусть даже позабытой и преданной, как считали некоторые в Петербурге, самими европейцами. Но Уваров, надеявшийся зацементировать государство посредством придуманной им магической формулы, одновременно оставался, как выясняется, одним из самых утонченных и образованных русских европейцев. (Кстати, он был не одинок в этом: таким же обожателем Европы предстает перед современным читателем и Николай Карамзин, автор “Писем русского путешественника”.) Это наблюдение, в свою очередь, подталкивает к переоценке кажущейся незыблемости базисных постулатов русского консерватизма. Нарочито игнорируемый сегодня казус Уварова, как и другие столь же необычные мировоззренческие констелляции, прекрасно вписывается в известные рассуждения Достоевского о пресловутой “широте” русского человека. В представляемом здесь миниатюрном собрании сочинений эта “широта” демонстрируется еще одним жизнеописанием – биографией Льва Тихомирова, народовольца и черносотенца, жизненная парабола которого выглядит причудливой даже по отечественным меркам. Похоже, в Россию Новое время принесло с собой, перефразируя Зигмунта Баумана, необычайную “мировоззренческую текучесть”, сделав вопрос о “перерождении убеждений”, причем самом решительном и радикальном, одной из ключевых тем национального дискурса.

Комментируя эту интеллектуальную распущенность, русский философ-экзистенциалист Лев Шестов иронично писал: “Не вижу никаких оснований для человека, который хорошо знает несколько философских систем, непременно эволюционировать от одной к другой. Дозволительно, смотря по обстоятельствам, верить то в одну, то в другую. Даже в течение дня переменить две-три. Утром быть убежденным гегелианцем, днем держаться прочно Платона, а вечером… бывают такие вечера, что и в Спинозу уверуешь”2. С одной стороны, хочется поморщиться: ну как же так, что за беспринципная всеядность? Но тут есть и другая сторона, довольно-таки отрадная. Это примечательное свойство, на которое обращает внимание и Ричард Пайпс, раскрывая перед читателем извивы судеб Уварова, Дегаева, Тихомирова и других своих героев, при желании можно трактовать весьма и весьма позитивно. Из пластичности убеждений перечисленных и неупомянутых знаменитых соотечественников вытекает то, что в нашей стране, похоже, ничего не бывает навсегда и навечно. Сам историк говорит об этом следующее: “Законы здесь, как правило, принимались не в качестве общеобязательных предписаний, но как намерения – причем как намерения, действительные лишь на короткое время” (с. 99). А если так, то и гнетуще непоколебимый старый режим, описанный некогда Пайпсом, есть тоже фигура эфемерная, подлежащая неминуемой замене в богатом на неожиданности будущем. Американского профессора многократно упрекали в том, что он отказывает России в возможности меняться, трактуя ее в категориях вечности. Но в действительности его сочинения говорят о прямо противоположном. Старый режим на то и старый, чтобы на смену ему шло что-то еще – как это, собственно, и получилось с необратимо ушедшей царской Россией. И все работы, собранные в настоящем томе, посвящены именно этой идее.

В беседе, о которой было упомянуто в начале моего краткого рассуждения, мой визави обратил внимание на еще одно обстоятельство, на этот раз характеризующее его лично. Тексты историков-русистов, заявил он, обязательно должны публиковаться – и читаться! – по-русски, поскольку их конечным адресатом является российская аудитория. С этим невозможно спорить, поскольку даже те тезисы, с которыми не хочется соглашаться, запускают духовную работу, посредством которой социум начинает лучше разбираться в себе. Славный Сократ, как известно, уподоблял себя оводу, время от времени покусывающему тучного, ленивого и сонного коня афинской демократии; сродни этому и миссия историка, заставляющего думать, думать и думать о пути народа, ставшего объектом его исследования. То, что с появлением этой книги в отечественный интеллектуальный оборот вводятся некоторые новые тексты, ранее неизвестные читателям Ричарда Пайпса, – явление глубоко отрадное.


Андрей Симбирцев

Знакомство с русскими: заметки иностранных путешественников о русском национальном характере

На протяжении почти всей своей истории Россия оставалась для Запада таинственным царством, отчасти европейским, отчасти азиатским. К Европе она принадлежала благодаря христианской религии, а к Азии относилась по причине своего восточного месторасположения и представляющихся восточными привычек и обыкновений. Начиная с середины XVIII века представления о России медленно менялись, и к началу Первой мировой войны ни у кого уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что Россия – часть Европы.

Цель моего исследования заключается в том, чтобы показать, каким образом гости из Западной Европы, посещавшие Россию или проживавшие в ней, то есть люди, реально ступавшие на русскую землю, относились к ее обитателям, в чем, по их мнению, заключались особенности русской души и что, с их точки зрения, означало “быть русским”. Я не уделял большого внимания тому, как иностранцы воспринимали русскую политическую систему, ибо почти все они сходились во мнении, что Россия – это деспотия. Меня больше интересовали их представления о русской национальной культуре и особенностях русского характера, которые, как было известно гостям, отличались и от родных для них европейских, и от знакомых им азиатских аналогов.

Исследовать эту тему непросто. В безбрежном массиве путевых заметок о России почти нет наблюдений о русском национальном характере. Как выясняется, в первую очередь путешественников интересовали иные темы. Одной из них были памятники. Мнение американских путешественников, согласно которому “Россия не запомнилась почти ничем, кроме прогулок по церквам и дворцам” 1, разделялось, с некоторыми исключениями, европейскими гостями. А вторую тему, которая их живо интересовала, составляли различные происшествия, случавшиеся во время поездки с ними лично.

Впрочем, в московский период (XVI–XVII века) у заграничных путешественников просто не оставалось иного выбора, поскольку царское правительство делало все возможное, чтобы воспрепятствовать контактам иностранцев с русскими подданными. Как только чужеземцы пересекали границу, к ним прикрепляли конвоиров, называемых приставами, чтобы те блокировали всякое общение с местным населением. А жителям России запрещалось вступать в коммуникацию с чужеземцами по собственной инициативе – за исключением обитателей приграничных городов, занимавшихся торговлей 2. С первой трети XVI столетия все иностранцы, прибывавшие в Москву, обязаны были селиться в особом квартале, расположенном на северо-востоке города и называвшемся Немецкой слободой (термином “немцы” собирательно обозначались все европейцы). Тем самым власти обеспечивали их эффективную изоляцию. В результате, как отмечал Василий Ключевский, предметом их наблюдений оказывались царь и его двор, армия, администрация и суды, источники пополнения казны, облик страны и ее климат, почва, население, города, торговля и валюта. Национальная культура или национальный характер русских в этом списке не значились – глава “Народонаселение” в известной работе Василия Ключевского посвящена представлениям иностранцев о демографии России 3.

Положение резко изменилось после восшествия на престол Петра I, который, желая вестернизировать своих подданных, усиленно привлекал иностранцев в Россию. Со временем многие из них обосновались здесь. Согласно имеющимся данным, в 1789 году в Санкт-Петербурге проживали 32 тысячи иностранцев, что составляло 14% населения столицы 4. Многие из них освоили русский язык и без труда общались с коренными жителями. Русская художественная литература, развитие которой в XIX веке достигло необычайных высот, знакомила читателей с особенностями русской жизни. Под воздействием упомянутых и иных факторов представления иностранцев о русском человеке, которые во времена Московского царства оставались абсолютно негативными, начали меняться в лучшую сторону. Россияне, которых некогда считали тупыми рабами, теперь в глазах наблюдателей представали нацией, сумевшей сберечь утраченные индустриализованным и меркантильным Западом христианские добродетели.

В ходе последующего повествования я сначала познакомлю читателя с теми западными путешественниками и резидентами, кто оставил наиболее интересные и содержательные соображения о русских, а затем проанализирую их комментарии. Итогом анализа станут представления о русском национальном характере, которые сформировались, по крайней мере, у европейцев, лично с ним соприкасавшихся.


Россия впервые обратила на себя внимание европейцев в начале XVI века, после того как Москва успешно избавилась от так называемого “татарского ига” и стала суверенной монархией. Прежде на протяжении двух с половиной веков Московское княжество и другие русские земли были малозначительными частями монгольской империи и потому не вызывали особого любопытства. Всплеск интереса во многом был обусловлен беспокойством из-за грозящего Европе вторжения турок-османов и надеждой на помощь России в противостоянии им.

Тюрки, первоначально населявшие окрестности восточносибирского озера Байкал, в начале IX века начали перебираться на запад, причем современникам казалось, что остановить их натиск невозможно. В XI веке они нанесли поражение Византии и начали расселяться по Малой Азии. К XIV столетию была образована Османская империя, а турецкие войска двинулись на Европу. В 1365 году расположенный на Европейском континенте город Адрианополь (ныне Эдирне) стал столицей империи, и вскоре Фракия, Македония и Болгария попали под турецкое владычество. Финальным аккордом этой экспансии стал состоявшийся в 1453 году захват турками Константинополя, положивший конец Византийскому государству. В течение двух последующих столетий турки захватили большую часть Балканского полуострова, включая территорию, позже ставшую Югославией, Грецию, Румынию, Болгарию и Венгрию. Причем тогда невозможно было предсказать, до каких рубежей на западе или на севере продвинется это вторжение и не попадет ли вся Европа под турецкое господство. В конечном счете турецкий натиск был остановлен у ворот Вены в 1683 году.

1.Пайпс Р. Струве: левый либерал, 1870–1905. М., 2001; Он же. Струве: правый либерал, 1905–1944. М., 2001.
2.Шестов Л. Похвала глупости. По поводу книги Николая Бердяева “Sub specie aeternitatis” // Н. А. Бердяев: Pro et Contra. Кн. I / Сост. А. А. Ермичев. СПб., 1994. С. 202.

Bepul matn qismi tugad.

79 994,17 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
14 noyabr 2026
Tarjima qilingan sana:
2026
Yozilgan sana:
2014
Hajm:
411 Sahifa 3 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-17-178599-4
Mualliflik huquqi egasi:
Corpus (АСТ)
Yuklab olish formati: