Kitobni o'qish: «История крепостного права на Руси. Предпосылки и основные этапы лишения крестьян личной свободы. XIV—XVII века»

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Введение

Эволюция крепостного права – самый важный, наиболее изучаемый и самый противоречивый вопрос российской истории. Хотя по этой теме найдено и опубликовано множество материалов, плодотворная архивная работа все еще продолжается. Результаты этой работы позволяют более точно обобщить причины возникновения этого фундаментального института российской истории.

Историки связывают происхождение крепостного права с разными причинами и временами, начиная с периода предполагаемого варяжского завоевания в IX в. до реформы Петра Великого в первой четверти XVIII в. В результате более чем столетнего исследования возникли две широко известные интерпретации эволюции крепостного права. Их можно обобщить под названиями «указной» и «безуказной» версии. Поскольку четко выраженная историография взгляда на закрепощение русского крестьянства не была написана, в предоставляемом читателю обзоре приводится контекст, в котором проводилось настоящее исследование. Я также укажу на версии, которые, по имеющимся свидетельствам, как оказалось, не выдерживают критики.

Приверженцы законной, или «указной», концепции считают, что крестьяне как масса не были, по сути, закрепощены (ни по закону, ни по факту) до выхода Соборного уложения 1649 г., и закрепощение крестьян произошло только после ряда последовательных действий, предпринятых государственной властью на протяжении двух столетий. Российский историк В.Н. Татищев взялся за исследование этой концепции в XVIII в. и, изучив указы 1550, 1597, 1601, 1602 и 1607 гг., пришел к заключению, что такой указ, запрещавший крестьянам переходить от одного землевладельца к другому, должно быть, вышел в 1592 г. Н.М. Карамзин принял «указную» версию Татищева за более или менее достоверный факт. Вопрос оставался на данной стадии с 1820-х до конца 1850-х, когда стал открытым для предварительного обсуждения правительством закон об отмене крепостного права 1861 г. «Указную» версию можно найти в фундаментальном труде «История России с древнейших времен» С.М. Соловьева, а также в специальных трудах Б.Н. Чичерина, Н.И. Костомарова и И.Д. Беляева. Аргументы Беляева и Костомарова частично послужили основой дебатов закона об отмене крепостного права: если государство закрепостило крестьян, тогда государство должно было их освободить.

В период между эпохой отмены крепостного права и началом следующего столетия «указная» версия неуклонно теряла поддержку и практически исчезла из исторической литературы. Невозможность найти какие-либо веские доказательства правительственным действиям делало эту точку зрения все менее убедительной, чтобы настаивать на том, что государственная власть не принимала участия в закрепощении крестьян. И тем не менее историк В.И. Сергеевич и его ученик Н.Н. Дебольский, основывая свои утверждения на трудах Татищева и других историков, продолжали, по сути, придерживаться старой позиции. Сергеевич предпочел выбрать более раннюю дату 1584 или 1585 г. выхода предполагаемого государственного указа о закрепощении крестьян. Эти историки придерживались мнения, что крестьяне оставались свободными во всех отношениях до тех пор, пока государство не обнародовало предполагаемый указ, за которым последовали и другие указы. Правительственные действия, завершившиеся принятием Соборного уложения 1649 г., рассматривались как продиктованные государственными потребностями, в первую очередь необходимыми для поддержки армии. В свете доступных в настоящее время свидетельств «указная» концепция представляется верной.

Альтернативная «безуказная» версия состоит из нескольких частей, с достоинствами которых согласятся далеко не все приверженцы основной «безуказной» версии. Эта концепция, отрицавшая, что государство играло главную роль в закрепощении крестьянства, была выдвинута М.М. Сперанским, общественным и государственным деятелем первой половины XIX в. До отмены крепостного права эта концепция была принята консерватором М.М. Погодиным, как считается, для того, чтобы снять вину с государства за закрепощение крестьян и даже необходимость что-либо предпринять для улучшения их бедственного положения. В своей статье «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостничества?» Погодин дает отрицательный ответ на этот вопрос и заявляет, что Годунов не издавал указа, запрещавшего крестьянам переходить с одного места на другое. «Обстоятельства», само «течение жизни», а прежде всего «национальный характер» считались ответственными за возникновение крепостничества. На эту статью последовал ответ Костомарова, после чего развернулась непрекращающаяся дискуссия. Некоторые историки XIX столетия считали Погодина родоначальником «безуказной» (или обусловленной средой) версии, но последние исследования показали, что он был знаком с работой Сперанского. Эта концепция, в более рафинированном виде, была принята большинством досоветских историков, таких как В.О. Ключевский, П.Н. Милюков, М.А. Дьяков, А.С. Лаппо-Данилевский, С.Ф. Платонов и А.Е. Пресняков.

Утверждение Погодина о непричастности государства к закрепощению крестьян завоевало мало приверженцев среди историков, серьезно изучающих эту проблему, но это сделали последующие уточнения его аргументов. Эти уточнения начинаются с книги о статусе крестьянства юго-запада России в Литовском праве XV и XVI вв., опубликованной в 1863 г. в Киеве Ф.И. Леонтовичем. Впоследствии его вывод о том, что литовское закрепощение произошло в результате слияния задолженности и «длительного проживания» или старожильства, был применен и к московскому крестьянину. Это привело к интеллектуально плодотворному, но в конечном итоге разочаровывающему поиску причин закрепощения, поиску, которому надлежит стать наглядным уроком для сторонников сравнительной истории. Аналогии могут предложить на первый взгляд верные объяснения при отсутствии данных, но интерпретации, основанные на таких аналогиях, должны уступить место, когда обнаруживаются факты.

В 1880 г., однако, до того как русские ученые взялись за серьезное изучение приведенного Леоновичем примера с Литовским правом, профессор Дерптского университета И.Е. Энгельман, российский правовед и исследователь правовой науки, опубликовал свой тезис «Entstehung und Aufhebung der Leibeigenschaf in Russland»¹. Энгельман пишет, что в конце XVII в. земельные кадастры связывали крестьянина таким образом, чтобы доход казны от ее налогоплательщиков был защищен. Он также пишет, что на протяжении XVI в. землевладельцы имели право обращаться в суд с требованием вернуть крестьян, которые были зарегистрированы в кадастрах или сбежали из их поместья. В XVII в. целый ряд отдельных правоотношений постепенно были объединены с целью закрепощения крестьян, процесс, который завершился Соборным уложением 1649 г.

Прецедентная версия была предложена и опубликована в 1885 г. в труде В.О. Ключевского. В этой работе можно проследить идеи Энгельмана, но к основным нововведениям следует отнести наблюдение Леоновича о том, что главной причиной закрепощения крестьян на Великой Руси являлась задолженность и что это закрепление носило в основном личный характер. Крепостное право в России не было введено государством, но установилось лишь при частичном содействии государства. Экономические проблемы во второй половине XVI в. вынудили традиционно свободных в переходе русских крестьян, особенно в центральной части Московского государства, брать ссуду у землевладельцев для того, чтобы продолжить свою сельскохозяйственную деятельность. К концу XVI в. (если не раньше) невозможность выплатить ссуду связывала крестьян-должников со своими землевладельцами. В первой половине XVII в. статус такого крестьянина сливается с кабальным холопом, и последующие указы лишь узаконивают то положение, которое фактически уже существовало в жизни. Этот новый вариант «неуказной» концепции закрепощения крестьянства остается той частью российской историографии, с которой всем историкам приходилось иметь дело. Ниже я предварительно приведу некоторые аргументы против интерпретации крепостничества, основанной на задолженности.

Еще одну важную часть тезиса Леонтовича составляет его утверждение, что долговременное проживание, старожильство, также способствовало закрепощению русско-литовских крестьян. Статья 13 в 12-й главе Статута Великого княжества Литовского 1588 г., свода законов, который, как известно, оказал значительное влияние на Россию, определяет старожильца как субъекта, прожившего на одном и том же месте десять лет к ряду или более; на такого субъекта перестает распространяться право свободы выхода. Русские часто заимствовали из жизненной практики и законодательства Великого княжества Литовского. Леонтович делает предположение, что неким образом статус московского крестьянина совмещается со статусом крестьянина литовского. Русский историк М.Ф. Владимирский-Буданов первым отметил категорию старожильцев среди русского крестьянства, однако он не утверждал, что только это обстоятельство привело к массовому закрепощению крестьян. Старожильство на Руси существовало и в XV в., и, в соответствии с этой интерпретацией, крестьяне не могли сниматься с места уже давно. По обычаю, их рассматривали как принадлежащих тому месту, где они жили. Таким образом, крестьяне в Московии потеряли право свободного перехода из-за того, что не использовали его, и со временем ситуация де-факто закрепилась де-юре. Принято считать, что такая форма закрепощения распространилась на землях, входящих в Московское государство, во второй половине и в конце XV в. В ответ на прошения землевладельцев (в основном монастырских) правительство постановило, что такие крестьяне, будучи прикрепленными к земле обычаем, формально не имеют права переходить в другое место. Позже М.Ф. Владимирский-Буданов суммировал факторы, которые могли превратить субъекта в старожильца: длительное проживание на одном месте, рождение в семье, которая долгое время проживала на одном месте, рождение в семье крестьянина и перемещение от одного землевладельца к другому по совершению частной сделки между землевладельцами, уплата налогов длительное время в одном месте. Эта «безуказная» версия закрепощения крестьян по причине старожильства также оказалась весьма устойчивой и даже использовалась некоторыми советскими историками, хотя и без особого успеха.

Как и следовало ожидать, вскоре появились попытки соединить теорию о задолженности Ключевского с гипотезой старожильства Владимирского-Буданова. Эта роль досталась историку М.А. Дьякову. Он развил теорию Ключевского и Владимирского-Буданова весьма интересным образом. Ученый-историк М.К. Любавский, считавшийся одним из выдающихся дореволюционных синтезаторов истории раннего периода России, принял эту версию.

П.Н. Милюков объединил теории Энгельмана, Ключевского и Дьякова и отнес крепостное право к трем явлениям: закрепление крестьян за их налоговым статусом; долгожительство; рост задолженности, которую землевладельцы использовали для «опутывания» крестьян.

Однако эта версия не выдержала пристального рассмотрения. Историки, изучавшие теорию задолженности, послужившую причиной закрепощения крестьян в России, привлекли внимание к тому, что ни в одном московском первоисточнике никогда не говорилось, что погашение долга всегда являлось непременной предпосылкой для перемещения (отказа), платили ли крестьяне долг самостоятельно (выход) или с какой-либо внешней помощью (вывоз). И в самом деле, недавно обнаруженные новгородские берестяные грамоты, такие как Псковская судная грамота, сообщают нам, что крестьяне-должники могли перемещаться круглый год. Более того, не было доказано, что обыкновенный землевладелец мог иметь какие-либо претензии к крестьянину-должнику, кроме как возвращение займа: кредитор мог судиться за деньги, но не за личность крестьянина. Более того, в конце 1570-х (а местами даже позже) крестьяне по всей России могли по-прежнему свободно переходить. Когда правительство передавало земли от одного владельца к другому, нигде не упоминалось о задолженности крестьян, проживающих на этой земле. Если бы долги имели массовое значение, наверняка были бы предусмотрены какие-то постановления для их погашения, прежде чем кредитор потерял связь со своим должником. Тут возникает вопрос, насколько всеобщей была практика получения ссуды – вопрос, который никогда досконально не обсуждался. И наконец, С.Б. Веселовский делает наблюдение, что не имеется каких-либо свидетельств роста задолженности крестьян за этот период времени, как можно было бы предположить, если бы задолженность являлась фактором изменения положения московских основных производителей.

В.И. Сергеевич, комментируя теорию Ключевского, давно отметил, что московское законодательство строго отделяло поступавших в холопство по особому договору (ряду), (кабальное холопство) от крестьян и в принципе не позволяло последним становиться первыми. Поэтому слияние крестьян с холопами из-за одного только долга было бы крайне сложным. Исследования историографа В.М. Панеяха поставили под сомнение утверждение, что крестьяне, бравшие ссуды у своих господ, относились даже к той же категории, что и люди, продававшиеся в холопство. Если Панеях прав, то теория Ключевского о том, что в первой половине XVII в. крестьяне начали сливаться с этим видом холопов из-за схожести их статуса должников, становится еще слабее. (Не приходится сомневаться, что в XVII в. статус крестьянина и холопа действительно слились в определенном отношении, как это будет показано в главе 5.)

Можно привести весьма убедительный аргумент в пользу того, что чаще всего крестьянская задолженность возникла в результате закрепощения, а не являлась его причиной. С.И. Тхоржевский, российский и советский историк, обобщил минимальный вывод, который следует сделать из аргументов против толкования задолженности: либо крестьянская задолженность была явлением сравнительно редким, либо она не являлась фактором их закрепощения. И последнее свидетельство неубедительности теории задолженности состоит в том, что в конечном счете она приводит описание процесса прикрепления крестьян к земле, а не анализ основных причин этого прикрепления.

Теория старожильства также подверглась резкой критике. Некоторые скептики опровергли эту теорию, задавшись вопросом, действовала ли эта концепция везде или, наоборот, применялась только конкретными землевладельцами. Сергеевич в своем едком обзоре обобщения Дьяконова 1898 г. «Очерки из истории сельского населения» отрицает, что старожильство являлось правовой концепцией или институтом, применимым при определении статуса крестьянина. Последние исследования убедительно доказывают несостоятельность всей теории и показывают, что старожилец являлся не более чем личностью, чьи показания, в силу его осведомленности, годились для использования в качестве доказательства в судебных процессах при отсутствии документов.

Принимая во внимание явную несостоятельность версии «безуказного» закрепощения, некоторые историки делали попытки исправить или пересмотреть обобщения Дьякова. Наиболее доблестное усилие предпринял молодой дореволюционный ученый П.Е. Михайлов. Он убедительно опроверг «догадку» Дьякова о том, что старожильство и задолженность были между собой связаны. Михайлов выразил сомнение, что феодалы Московии были или могли быть так щедры на ссуды, как предположил Дьяков. Более того, он пишет, что должники в Московии не являлись старожильцами, а были новопоселенцами, только начинающими заниматься сельским хозяйством и, следовательно, нуждавшимися в помощи своего хозяина.

Под влиянием работы Фустель Куланжа (французского социолога) Le Colonial romain, Михайлов соглашается с Владимирским-Будановым, Дьяковым и Лаппо-Данилев-ским, что старожильцы были ограничены в своих правах перехода раньше других категорий крестьян. Михайлов рассматривает старожильцев как достигших успеха арендаторов, а институт старожильства – как результат «хорошей жизни». Этот институт возник, по его мнению, не из необходимости защиты частных интересов землевладельцев. Под влиянием Льва Петражицкого, русского и польского правоведа, социолога и философа, Михайлов изображает институт старожильства как результат осознанного повышенного интереса крестьян к общественному социальному и правовому экономическому укладу, который мотивировал, даже «учил» их оставаться на своих местах, несмотря даже на тяжелые времена, и усердно трудиться на земле, дабы поддерживать жизнь и развивать культуру.

Несмотря на явные недостатки, «безуказная» версия в целом принималась как «правильная» среди дореволюционных историков. Именно эта концепция, в особенности ее акцент на задолженности, имела тенденцию преобладать в американских познаниях о процессе закрепощения крестьянства в России, в основном благодаря престижу и доступности «Курса русской истории» Ключевского.

Фундаментальный недостаток «безуказной» версии состоял в том, что ее сторонники сначала не осознавали, а затем преуменьшали значение «заповедных лет» – тех лет, когда правительственный указ запрещал крестьянам перемещаться. Первый соответствующий документ по этому вопросу был опубликован в 1894 г., позже вышли и другие (см. главу 4). Это было очевидное действие со стороны государства, которое приверженцы «безуказной» версии не могли игнорировать. До 1917 г. предпринималось несколько попыток сделать новые открытия в истории крепостничества. Именно в это время Д.М. Одинец, профессор русского права, выдвинул концепцию, что введение заповедных лет отменило право крестьян на выход.

Невзирая на новые доказательства, большинство авторов продолжали придерживаться «безуказной» версии. Первый автор статьи о заповедных летах, С.А. Адрианов, попытался связать их с гипотезой старожильства Дьякова. Почти 20 лет спустя П.Е. Михайлов решил использовать новые документы в своей новой интерпретации старожильства. Отрицая наличие реально имевшего значение указа, он начал с того, что было принято считать, будто запрет на перемещение исходил от царя задолго до 1582 г., тогда как на самом деле закрепление крестьян произошло естественным образом. Более того, правительственного указа и не могло быть, поскольку «законодательное творчество было полностью вне возможности законов того времени». М.А. Дьяков опровергает этот аргумент, указывая на то, что пресечение выхода являлось сознательным запретом и что ничего не связывало этот запрет со старожильством. Однако после анализа всей литературы и источников, связанных с заповедными летами, Дьяков приходит к поразительному заключению, что право свободного перехода крестьян умерло без его юридического упразднения.

После революции историк С.Ф. Платонов, придерживавшийся консервативных взглядов, использовал заповедные лета в своем историческом труде, частично переняв «указную» версию, в которой ответственность государства за прикрепление крестьян в интересах государственной казны и военного сословия играла главенствующую роль. Он предположил, что временные указы применялись на протяжении такого длительного периода времени, что право на «выход» отмерло без всеобщего упраздняющего указа. Однако он не отрицал, что такой указ мог существовать, и считал, что главная историческая задача состоит в том, чтобы отыскать этот указ. Платонов стал первым историком, который четко сфокусировал внимание на условиях, приведших к государственному вмешательству в крестьянский вопрос. Придав новый поворот старой интерпретации и совместив результаты своих исследований с очевидными фактами, Платонов выдвинул предположение, что старожильство как на крестьянской, так и на помещичьей земле юридически возникло из-за привязки крестьян к налоговой ведомости через регистрацию в кадастрах, а не из-за задолженности или же правового обязательства.

За инициативой Платонова лишь частично последовали историки, работавшие в 1920-х гг. Ю.В. Готье, российский и советский историк, принял во внимание крестьянскую задолженность, но возложил запрет крестьянского выхода на государство. Он, по сути, игнорировал значение заповедных лет и пришел к заключению, что Борис Годунов не закрепощал крестьян. С.И. Тхоржевский, учитывая значение заповедных лет, возлагал на них цель сохранения земельного фонда для военного сословия. Эти лета не являлись «решающими» в закрепощении крестьянства, поскольку они были явлением временным и действовали только в связи с земельным кадастром, составленным для привязки крестьян к налоговому статусу. Он пришел к заключению, что право крестьян на выход никогда официально не отменялось общим указом.

И.М. Кулишер, российский публицист, юрист и правовед, в значительной степени полагаясь на западноевропейские аналоги, настаивал на том, что теория задолженности Ключевского – Дьякова, которая «повсеместно признается правильной», все еще жизнеспособна. Крестьяне были закрепощены не каким-то особым государевым указом, а скорее целым рядом экономических обстоятельств. Эти обстоятельства создали, а затем усилили власть помещиков – служилого военного сословия – над крестьянином в основном за счет задолженности, прикрепившей его к кредитору. Одновременно с этим старожильство, в соответствии с обычным правом, прикрепляло крестьянина к земле, так что право на выход умерло само по себе, без какой-либо прямой или косвенной юридической отмены.

Вряд ли более оригинальной можно считать интерпретацию, выдвинутую марксистом Н.А. Рожковым. Он отрицает обнародования в конце XVII в. какого-либо указа, закрепощавшего крестьян, и отмечает, что они по-прежнему пользовались законным правом перехода от одного помещика к другому. Долги, которые они не могли оплатить, ограничивали их свободу, но это не отнимало у них права на переход и не закрепощало их. Однако привязка к статусу в кадастрах, старожильство и задолженность, объединенные вместе, перевели старожильцев в статус крепостных, хотя бы условно. Эти события во второй половине XVI в. послужили лишь единичными правовыми прецедентами. В первой половине XVII в. крепостное право было наконец установлено юридически: в договоре со своим господином крестьяне отказались от своих прав, задолженность возросла, и произошло слияние статуса холопа и крестьянина. Как задолго до этого писал Ключевский, все это было окончательно санкционировано законом в Соборном уложении 1649 г.

В отношении крепостничества М.Н. Покровский, советский историк-марксист и политический деятель, «глава марксистской исторической школы в СССР», оказался поразительно неоригинальным. Находясь под влиянием тезисов Ключевского о неузаконенном слиянии статуса крестьянина-должника и статуса холопа, он заявил, что крестьянам было запрещено переходить просто по той причине, чтобы ограничить споры из-за них. Это была одна из бесплодных попыток, предпринятая с целью совместить несовместимое. В других работах он попытался создать «материалистическое» объяснение закрепощению, которое иногда рассматривал как следствие введения трехпольной системы сельского хозяйства, то есть как следствие «торгового капитализма». Под конец своей карьеры, после того как в стране началась индустриализация и коллективизация, он уделил большое значение «прямому вмешательству государства» в вопросе о закрепощении крестьян.

Наиболее любопытный анализ закрепощения крестьянства был проведен в 1920-х гг. Б.Д. Грековым, вскоре сменившим Покровского в качестве главы марксистской исторической школы. Он создал совмещенную материалистическую и «указную» версию крепостничества. С одной стороны, пишет Греков, в сельском хозяйстве произошли изменения. В XV в. и начале XVI в. русские землевладельцы почти не имели земли под возделывание для своего пользования; они довольствовались получением ренты с крестьянина на своих землях, в основном натурой. Но в первой половине XVI в. помещики начинают возделывать больше своей земли для самих себя за счет крестьянской земли; они также начинают требовать с крестьян отработку барщины и все чаще сбор ренты деньгами. К 1580-м гг. уже действует в высшей степени эксплуататорская барщинная система. Исходя из своего желания добыть деньги, дабы приобрести предметы роскоши и другие товары на рынке, «помещик объявляет своим крестьянам экономическую войну». Эта новая система вкупе с внешними факторами низводит огромное число крестьян до уровня сельского пролетариата. Эти бобыли² подчинялись хозяину и, таким образом, находились в его экономической и внеэкономической власти. В совокупности все эти события подорвали положение крестьянина, понизив его до статуса, близкого к крепостному.

В добавок ко всему Ливонская война при Иване Грозном (1558–1583) привела к экономическому кризису, который «усугубил и осложнил развитие всеобщего экономического процесса». В результате кризиса государство запретило всем крестьянам «выход», дабы сохранить среднее служилое сословие³. Действие государства совпало с «естественным экономическим процессом», и после 1581 г. российский крестьянин стал крепостным. Заняв пост лидирующего историка эпохи сталинизма, Греков в значительной степени изменил свои воззрения, как это будет показано далее. Во втором разделе своей работы по закрепощению крестьянства, большая часть которой посвящена опровержению возражений Дьякова против результативности заповедных лет, мы находим резкий поворот от «безуказной» версии назад к старым воззрениям, что на самом деле решающую роль в закрепощении крестьян сыграло государство.

Существуют и другие интерпретации «указной» и «безуказной» теорий, которые можно резюмировать в утверждении, что по той или иной причине российский крестьянин на протяжении практически всей летописной истории являлся крепостным. Так, Д.Я. Самоквасов писал, что на Руси, как и на Западе, не существовало законов, закрепощавших крестьян. Крестьяне стали крепостными в результате завоевания (в данном случае варягами), что привело к налогообложению покоренного населения в 946 г. в Киеве и в 1034 г. в Новгороде. Это «закрепощение», воплотившееся в том факте, что крестьяне должны были платить налоги, продолжилось и во времена монгольской переписи населения, а затем и московской переписи на том основании, что зарегистрированный крестьянин должен был платить налоги и оказывать услуги (платить оброк и отрабатывать барщину). Самоквасов рассматривает эти обязательства как вид крепостничества. Законодательство XV и XVI вв. применялось только в отношении свободных людей – тех, кто был освобожден, кто эмигрировал в Россию из других стран и изгоев⁴. Остальные народные массы никогда не пользовалось правами свободного перехода.

Взгляды на повсеместность крепостного права на протяжении большей части российской истории преобладали почти во всех советских исторических трудах, в особенности с начала 1930-х гг., когда советская историография «перешла на новые марксистские рельсы». Однако в 1924 г. И.М. Кулишер признал концепцию Самоквасова (которую ранее отрицал) и сам объявил, что в истории российского крестьянства не существовало двух периодов, как считало большинство историков: первый – свободный, второй – крепостной; скорее всего, создавшиеся более поздние условия и были истинным положением русского крестьянина на протяжении всей истории. Советские ученые отвергали как «указную», так и «безуказную» версию как несостоятельную.

Многие советские историки и их последователи за рубежом утверждали, что вся летописная история России до 1861 г. была «феодальным» периодом и что крепостничество составляет неотъемлемую составную часть феодализма, а следовательно, российский крестьянин до самого 1891 г. всегда был крепостным. Этот силлогизм служил основным предположением советской историографии на протяжении почти сорока лет и заслуживает более пристального рассмотрения.

Все дискуссии в советское время опирались на ленинский канон, в частности на высказывания в адрес народников в работе «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?». В 1912 г. Ленин определил феодализм как «крупное землевладение и преимущество землевладельцев над крепостными». Это определение 1912 г. служило частью политической тирады перед революцией, но каждый советский историк должен был с ним считаться.

В настоящее время определение феодализма более сложное. Феодализм является третьей стадией в истории человечества, необходимой общественной и экономической формацией, всеобщим этапом исторического развития, охватывающим правовые, политические, экономические и социальные отношения. Это форма организации производства и распределения, а также состояние человеческого духа. Арендные отношения рассматриваются как краеугольный камень феодализма. Советско-марксистская медиевистика рассматривает феодализм как социально-экономическую формацию, основанную на господстве крупного земельного владения и феодальной земельной ренте как форме эксплуатации феодально-зависимых крестьян-держателей, самостоятельных хозяев, которая осуществлялась методами внеэкономического принуждения, основанными на родовых формах государственного устройства. Ремесленное производство, при котором средства производства принадлежат самим ремесленникам, также считается чертой феодальной экономики. Другой отличительной характеристикой феодализма является тот факт, что производственные силы развиты в достаточной степени, чтобы обеспечивать производителям возможность жить, а также удовлетворять потребности эксплуататоров, таким образом обходя более грубую эксплуатацию стадии рабства. В условиях изначальной гегемонии частной, крупнопоместной системы собственности (при капиталистической частной собственности) имеются две основных фазы: первая – доминирование системы всеобщих отношений личной зависимости между лицами, выполняющими общественные функции: система вассал – крепостной (монархия – сюзеренитет); затем следует система «универсального гражданства» (абсолютная монархия).

Н.П. Павлов-Сильванский стал первым историком, который постулировал феодализм в России⁵. После революции М.Н. Покровский, последователь Павлова-Сильванского, впервые разработал советско-марксистское понимание феодализма на Руси и проследил его происхождение и основные причины (крупное землевладение) до XIII в. Главным защитником в советской историографии существования феодализма на Руси был С.В. Юшков, еще один последователь Павлова-Сильванского. (В 1938 г. Юшков попытался модернизировать теорию задолженности Ключевского – Дьякова, которая обсуждалась выше.)

В 1920-х гг. советские ученые забавлялись идеей естественного феодального хозяйства, уступающего капиталистическому, денежному хозяйству в конце XV и XVII вв. На заре советской власти едва ли изучался такой предмет, как «русский феодализм», однако воззрения Покровского были безоговорочно приняты.

Серьезные споры по вопросу феодализма происходили в 1929–1934 гг., и концепция Покровского о «торговом» и «индустриальном» капитализме (вторая половина XVII в. до отмены крепостного права) была отброшена в пользу продления феодального периода до 1861 г. Таким образом, капитализм в России был отложен практически на три столетия. Происхождение феодализма в России вызывало дебаты в 1932 и 1933 гг., и интерпретация Б.Д. Грекова, утверждавшая, что рабовладельческий период – второй этап марксизма (Киевская Русь) – сменился феодализмом, была ниспровергнута в пользу новой догмы, заложенной М.М. Цвибаком, утверждавшим, что Россия полностью миновала рабовладельческий период. Греков впоследствии включил установленную догму во все свои работы. (Ведущий российский специалист по рабству А.И. Яковлев писал ранее, что крепостничество развилось из рабства, из уже сформировавшихся норм собственности господ над рабами в X и XI вв.) В 1960-х гг. одной из проблем, наиболее волновавшей советских медиевистов, стал переход от первобытного или рабовладельческого строя к феодальному, в результате чего возникло много интересных теорий.

В настоящее время принято считать, что феодализм на Руси развился где-то во второй половине 1-го тысячелетия н. э. Этот период даже более ранний, чем полагали некоторые сталинисты. Например, И.И. Смирнов отмечал зарождение феодализма приблизительно в XI в. и утверждал, что XII и XIII вв. являлись периодом «развития феодального общества». Насколько мне известно, ни один из советских историков теперь не сомневается в том, что весь ранний период российской истории (период Киевской Руси) являлся частью феодальной эпохи.

Д.п. Маковский недавно поднял тему – уступил ли феодализм капитализму в конце XV в. и в первой половине XVI в., – возвращающую к интерпретации 1920-х гг. Прошедшая в июле 1965 г. в Москве конференция в очередной раз отвергла это предположение и постановила, что период начиная с конца XV в. до второй половины XVIII в. не должен быть включен в переходную эпоху от феодальных способов производства к капиталистическим, а скорее его следует называть периодом «развивающегося феодализма».

Советская историография также вела прения по вопросу, является ли крепостничество необходимой составной частью феодального периода. В 1929 г. С.М. Дубровский, автор «Азиатских способов производства», выдвинул предположение, что феодализм и крепостничество являются двумя различными общественными формациями. А.И. Малышев, подвергнув критике заявление Дубровского, положил начало советской традиционной концепции, что феодализм и крепостничество являются идентичными. Л.В. Данилова отмечает, что теперь совершенно ясно, что предложенное Дубровским деление не является «правомерным». Так, она пишет, что феодализм «не может существовать без класса зависимых крестьян». (Как мы увидим ниже, «зависимый крестьянин» – это иное название «крепостного».) Точка зрения Даниловой напоминает схожие воззрения 1940-х, что крепостничество представляло собой всего лишь правовое выражение производственных отношений феодального общества. «Без крепостничества нет феодализма». Некоторые советские историки, считавшие, что русские крестьяне были всегда закрепощены, ввели в употребление термин «вторичное закрепощение» по отношению к событиям, рассматриваемым в этой работе.

И.Я. Фроянов приписывает стандартную советскую интерпретацию Сталину (1946)⁶. Цитируя Маркса, он «доказывает», что идеологически эта интерпретация, по сути, не нужна, что это искажение Маркса и что крепостное право на самом деле вовсе не синоним феодализма. А.Г. Маньков оставляет вопрос открытым, отмечая, что крепостничество не являлось основой феодализма, а скорее было сверхструктурным феноменом – под этим подразумевается, что феодализм мог существовать и без закрепощения крестьян. Н.Е. Носов, давая обозрение новой двенадцатитомной истории СССР, выпущенной под эгидой Академии наук, по-прежнему четко придерживается традиционной линии и заявляет, что основная ошибка подобного взгляда заключается в том, что он не может быть подтвержден фактами, потому что российские крестьяне не были массово закрепощены до XII в.

Аксиома, что русский крестьянин всегда был крепостным, исходит из ленинского канона, поскольку Ленин однажды указал на то, что крепостничество существовало уже в IX в. В 1932 г. Б.Н. Тихомиров делает предположение, что основная масса крестьянства на Руси не была свободной, что сеньориальные отношения несколько ослабли к концу XV в. и что «вторичное закрепощение» – всего лишь новая стадия в становлении крепостничества – произошло во второй половине XVI в. В 1933 г. к его мнению присоединился Б.Д. Греков. В соответствии с воззрением И.И. Смирнова тот факт, что крестьяне в XV в. имели право перехода на другое место, не означает, как это полагают буржуазные ученые, что они были свободными. Это являлось выражением процесса уничтожения крестьянской общины и закрепощением общинных крестьян «феодальными землевладельцами».

Отступление от сталинской историографии привело к некоторым изменениям в утверждении, что русский крестьянин всегда был крепостным. В 1956 г. Л.В. Черепнин заявил, что смерды (крестьяне-земледельцы) в Киевской Руси были государственными крестьянами, тогда как все остальные находились в непосредственной «зависимости» от князя, как землевладельца. В последнее время было признано, что, по крайней мере, в X–XII вв. большинство крестьян были лично свободными и владели землей.

Более сложным является вопрос о положении крестьян в XV и XVI вв. А.Г. Маньков, официальный советский представитель по этим вопросам в 1950-х, утверждал, что все крестьяне в XV – начале XVI в. были феодально-зависимыми и что те, кто находился на земле, являвшейся их личной собственностью, были прикреплены к этой земле. В свою очередь, Г.Е. Кочин, специалист по истории России периода феодализма, пишет, что некоторые крестьяне были свободными и не являлись крепостными. Вопрос о «черных крестьянах»⁷ является самых животрепещущим в советской историографии.

Ортодоксальные советские историки, исследуя не законы, а «производственные отношения», утверждали, что русский крестьянин всегда был крепостным. Например, Б.Д. Греков (книга «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века»), разделяя историю крестьянства на периоды, предлагает следующие три формы эксплуататорских отношений, наилучшим образом характеризующие летописную историю допетровской Руси: 1) период господства примитивной отработочной ренты, схожей с французской mains mortals (правом мертвой руки), начиная с середины 1-го тысячелетия н. э. до приблизительно XII в.; 2) выплата повинностями (ренты) в натуральной форме в виде определенного количества продуктов в натуральном хозяйстве – начиная с XII и XII вв. до середины XVI в. (базируется в основном на данных, сохранившихся в Галицко-Волынской и Новгород-Псковской областях); 3) рента, выплачиваемая деньгами плюс значительное увеличение барщинного труда и рост эксплуатации, связанный с ростом внутреннего рынка с конца XVI в. до середины XVII в. Эта концепция связана с открытием, что после основания Киевского государства крестьянин всегда возделывал землю, принадлежащую кому-то другому. Он не являлся собственником орудий производства и, следовательно, «зависел» от своего хозяина, то есть был крепостным. В 1930 г. Ф.И. Малышев выразил другое мнение: во время феодального периода крестьянин, на практике, владел орудиями труда и средствами производства, а также землей, но тем не менее являлся лично зависимым от своего господина. Те, кто продвигал эту концепцию, отмечали, что события московского периода несколько изменили статус крестьянина, но суть его положения, его «феодальные обязанности» остались неизменными. Нечто столь же фундаментальное, как и крепостничество, должно было укорениться в сфере производства, а не в сфере сверхструктурных правовых норм.

Иногда советские ученые объясняют изменения, произошедшие на протяжении московского периода, тем, что где-то с 1581 г. крестьянин, живущий на хозяйской земле, был феодально-зависимым, но не прикрепленным к ней. Крестьяне, имевшие землю в собственности, не были феодальнозависимыми. Н.Е. Носов зашел настолько далеко, что отбросил идеологические шоры и написал, что на самом деле с юридической точки зрения закрепощение началось только с конца XVI в. Отдавая дань заслугам Б.Д. Грекова в развитии советской историографии, Носов заявляет, что сталинские придворные историки были не правы, утверждая, что крепостничество являлось длительным и сложным процессом, начавшимся в Киевской Руси и лишь усилившимся в конце XVI в. Таким образом, крепостничество в очередной раз отнесли к заповедным летам. И в очередной раз крепостничество стало рассматриваться в основном как «указной» феномен.

Многие советские историки приложили серьезные усилия для изучения правового аспекта закрепощения крестьянства и внесли значительный вклад в эту область. Наиболее значимой является публикация В.И. Корецкого о государственных документах, относящихся к событиям начала 1590-х гг. Эти публикации во многом соответствуют воззрениям Платонова 1920-х гг.

Немало разногласий по вопросу закрепощения возникает из разных определений понятия «крепостной». Советская точка зрения, основанная на предположении присутствия «феодализма», уже рассмотрена нами выше. Некоторые историки, как отмечалось, определяют «крепостничество» как обязанность платить налоги или же необходимость оказывать услуги или платить взносы господину. Для целей данного труда, однако, крепостной определяется как индивидуальный крестьянин, который 1) юридически прикреплен к земельному участку; 2) юридически прикреплен к своему хозяину и платит налоги; или 3) который в значительной степени подчиняется административной и судебной власти своего господина, а не короны. В московский период российской истории произошли значительные изменения, и самые важные по мере того, как юридические связи крестьянина с землей становятся все более неразрывными. В России крепостной, будучи крестьянином, практически всегда подлежал налогообложению, тогда как раб нет. Раб в значительной степени являлся объектом закона, тогда как крестьянин в той или иной степени был его субъектом.

Для закрепощения крестьян на Руси необходимы были две предпосылки: достаточно прочное политическое объединение государства и наличие влиятельной особой группы, целенаправленно заинтересованной в ограничении мобильности крестьян.

Киевская Русь в XI в. до некоторой степени объединила восточных славян (земли от Финского залива до слияния рек Ворсклы и Днепра и аванпостов Черного моря от Припятских болот до Волго-Окского треугольника), но ко второй половине столетия страна распалась на ряд враждующих удельных княжеств. Монгольское завоевание Руси в 1237–1240 гг. не остановило этот процесс дезинтеграции. Пока «удельная Русь» оставалась раздробленной, у русских князей не было повода пытаться ограничить переход крестьян в границах своего княжества, поскольку другое княжество с дефицитом рабочих рук находилось недалеко. Время от времени разными князьями предпринимались попытки пресечь наем работников в другие владения или же вернуть крестьян, которые переселились из одного княжества в другое, однако договорные соглашения были только бумажными и на деле не соблюдались. Большинство князей, видимо, готовы были рискнуть в надежде, что любой потенциальный поток рабочей силы будет направлен в их конкретные княжества, так что они не были заинтересованы в мерах, обеспечивающих соблюдение договора, которые могли способствовать нанесению им потенциального или (реального) ущерба. Таким образом, ограничение крестьянского перехода зависело от консолидации русских земель в централизованное государство и готовности государства к изданию административного указа, обеспечивающего такое ограничение.

Вторым необходимым фактором являлось стремление ограничить переход крестьян. Например, государство могло решить прикрепить каждого индивидуального крестьянина к данному месту с целью облегчения сбора налогов и обеспечения исполнения государственных обязательств. Или конкретный институт или общественная группа могли прийти к заключению, что крестьянская мобильность в ее нынешней форме вредит им, и, как следствие, обратиться с просьбой к правительству ограничить эту мобильность. Такая возможность предполагает существование институтов или групп, осознающих, что они зависят от крестьянского труда для своего выживания; более того, эти институты или группы должны быть достаточно влиятельными, чтобы убедить государство ограничить переход крестьян, который в настоящий момент вполне может действовать на пользу другим слоям общества. То, что все институты и группы, включая и само государство, желали закрепощения крестьян в Московии, может быть продемонстрировано как заведомо ложное. Некоторые группы хотели этого, они громко заявляли о своем желании прикрепить крестьянство и в конце концов достигли своей цели; другие категорически этого не хотели.

Оба необходимых фактора, политически объединенное государство и стремление влиятельных сил ограничить мобильность крестьянства, появились на Восточно-Европейской равнине в XV в. Совершенно неудивительно, что процесс закрепощения крестьянства можно проследить до этого времени. Непосредственной причиной, ферментным спусковым механизмом данного процесса послужила гражданская война в правление Василия II (1425–1462).

Закрепощение российского крестьянина завершилось в Соборном уложении 1649 г., которое добавило эффективные санкции к указам, прикреплявшим крестьянина к земле. Это завершение стало результатом давления на правительство среднего служилого сословия – представителей дворянской поместной конницы Московии, которое зависело от финансовой поддержки крестьян, проживавших на их поместных землях. Это поместное войско окончательно было упразднено армейской реформой в правление Петра I, которое началось 1682 г. (при регентстве царевны Софьи) – году, ставшем свидетелем отмены местничества и начала новой эры в Российской империи.

История подъема среднего служилого сословия и военных изменений, способствовавших его устареванию, не столь противоречива, как история закрепощения крестьянства. Противоречия, там, где они возникают, касаются, как правило, деталей, а не основного курса событий. Следует отдать должное дореволюционным историкам за их большой вклад в обеих областях. Советские историки, выступая против прежней сосредоточенности на изучении привилегированного класса и военной истории, в значительной степени игнорировали и то и другое. В результате многие советские работы по этой теме являются производным, не имеющими историографического интереса, и в целом значительно уступают исследованиям досоветских историков. К сожалению, судьбу крестьянства нельзя понять без знания обеих сфер – состояния воинского искусства, как и экономических потребностей, социального положения, психологического состояния и политического статуса людей, носивших оружие.

Эта идея не нова. Столетие назад историк дворянства Ф.В. Романович-Славатинский («История дворянства в России от начала XVIII в. до отмены крепостного права», 1870), в основном следуя взглядам Н.М. Карамзина, относит закрепощение крестьянства к попытке государства обеспечить нужды среднего служилого сословия. Эта точка зрения потеряла популярность во время гегемонии «безуказной» версии закрепощения. После революции С.Ф. Платонов, а в особенности А.Е. Пресняков и С.И. Тхоржевский отмечали, что крестьяне были закрепощены для удовлетворения интересов землевладельцев. Эта тема стала предметом научного интереса некоторых последующих советских историков, однако советская идеология затруднила беспристрастное рассмотрение данного вопроса. Как мы уже видели, крестьянам было предписано всегда оставаться крепостными, и события XVI в. рассматривались как сравнительно малозначимые, иногда толкуемые как часть «вторичного закрепощения». Многие советские историки не хотели видеть расхождения в интересах между различными землевладельцами московского общества. Обнаружение множества новых архивных материалов в последнем столетии делает целесообразным пересмотр вопросов закрепощения крестьян, интересов землевладельцев и их полезности для государственной власти.

История закрепощения крестьян занимает приблизительно четверть тысячелетия, немногим меньше, чем одну четвертую того времени, что Россия существовала как политически единое государство. Я не пытаюсь изложить всю историю существования крестьянства за этот период, а только те факторы, которые относятся к закрепощению (юридическому процессу), многие из которых полностью лежат вне истории крестьянства как такового. Повествование будет проходить через основные моменты, не останавливаясь на каждом известном факте и развитии, и продемонстрирует непосредственные и, возможно, некоторые из основных причин закрепощения крестьянства. Время от времени будут проводиться сравнения с другими исследованиями, хотя из-за ограниченности возможностей автора данное эссе не претендует на то, чтобы считаться окончательной сравнительной историей рассматриваемых проблем.

Часть первая
Подъем военного служилого сословия

Глава 1
Становление среднего служилого сословия

Главным занятием Московского государства была война. Расширение территории, контролируемой Московией, свидетельствовало о том, что в целом московское войско было более успешным, чем у соперников и соседей. В начале XIV столетия Московское княжество было довольно небольшим, занимавшим менее чем 47 000 км². В 1462 г. это княжество расширилось приблизительно до 430 000 км², в 1533 г. – до 2 800 000 км², к концу XVI в. – до 5 400 000 км² и, наконец, к 1688 г. – до 15 280 000 км². Хотя становление и территориальное расширение Московского государства происходило сложным образом, нет никаких сомнений в том, что ее военные силы сыграли в этом главную роль. Запросы войска, требуемые стратегической ситуацией Московии, сыграли решающую роль в закрепощении крестьянства.

Войско Московии состояло из разных элементов. С конца XV в. до середины XVII в. главной военной фигурой служила конница. Конница была необходима для Московии из-за характера врагов, с которыми ей приходилось сталкиваться. На протяжении всей летописной истории до самого правления Ивана III (1462–1503) Россия была вынуждена бороться с противниками с трех сторон – востока, юга и запада. В Московский период эти стороны можно свести к двум основным границам: казанской, ногайской и крымско-татарской на востоке и юге, и шведской, польской и литовской на западе. Самую большую и постоянную опасность для Московского государства представляли татары, во всяком случае до конца XVI в., так что российское войско необходимо было структурировать таким образом, чтобы противостоять этой угрозе. Представитель русского воинства должен был быть под стать татарскому воину, чьим двойником он становился, восседая верхом на лошади. Ему с успехом удавалось противостоять врагу, отбивать нападение и гнать татар от русской границы как можно дальше в степь, где они не могли угрожать лесной зоне России. Пока существовала эта угроза, конница служила надежным и эффективным средством защиты государства. Проблемы западных границ будут рассмотрены в главах 8—10.

В этот период среднее служилое сословие получило много привилегий. Но прежде чем продолжить исследование, необходимо дать точное определение термину «среднее служилое сословие».

Для удобства изучения и анализа служилые люди военной и гражданской занятости Московского государства могут быть поделены на три категории: высшую, среднюю и низшую. К основной характеристике высшей категории следует отнести их географическую сосредоточенность в Москве и получение содержания в основном в виде наследственной или предоставленной за государеву службу земли. Эти люди, численность которых в первой половине XVII в. насчитывала приблизительно 2000 человек, представляли собой «правящую элиту» Московии. Их можно подразделить на две подгруппы: высшую и низшую. Членами высшей подгруппы были бояре, окольничие и думные дворяне, которые имели право заседать в Боярской думе. Они составляли основной костяк знати, которая наряду с великим князем отвечала за политический курс, централизацию управления и работу верховного суда. Представители этой знати также служили в качестве начальников и судей главных правительственных канцелярий, а также воеводами в армии, послами и княжескими наместниками в Московских уездах на протяжении всего указанного периода (исключение составляет вторая половина XVI в.). С исторической точки зрения они образовывали правящий класс Московского государства и других присоединенных к нему княжествах на протяжении XV в. Многие из них происходили из древних княжеских родов, но были и простолюдины, кто добился высокого положения усердной службой великим князьям. Эти люди не питали сепаратистских устремлений, поскольку быстро приспособились к новому порядку объединенного Московского государства. Еще до создания опричнины (сформированной Иваном Грозным в 1565–1572 гг.), предназначенной для борьбы с «изменой», большинство знати, кто имел право служить в правительстве, приспособились к реальности и боролись за места в центральном аппарате, не помышляя стать правителями независимых княжеств. Можно сказать, что их лояльность государю только возросла после Смутного времени в начале XVII в., когда знать почти полностью превратилась в чиновничество, связанное со служебными интересами. Во времена слабых государей члены этих семейств брали на себя функции управления страной. В 1668 г. 62 из представителей знати могли иметь чины боярина, окольничего и думного дворянина. Многие получили свои чины совсем недавно, поскольку только 28 человек происходили из фамилий, заседавших в Боярской думе не далее, как в правление царя Михаила Федоровича (1613–1645). У некоторых знатных людей имелось по нескольку тысяч крестьян, живущих на их земле, но в 1637–1638 гг. у каждого из членов Боярской думы насчитывалось в среднем по 520 крестьянских дворов за пределами Москвы. Многие владели десятками тысяч акров земли, хотя были и такие, у кого имелось не больше тысячи. В конце 1670-х гг. у представителей знати в среднем имелось по 480 крестьянских дворов, тогда как их число увеличилось до 97.

Представители низшего слоя высшей служилой категории – служилые люди по «отечеству» – могли занимать следующие должности: печатника, конюшего, оружейника, лучника, стряпчего, спальника и московского дворянина. Из них ловчий, оружейничий, комнатный столпник и комнатный стряпчий принадлежали к придворным чинам. Площадные столпники и стряпчие, московские дворяне и жильцы несли службу в Москве, но не при самом дворе. Боярская книга 1627 г. указывает на 236 столпников, 94 стряпчих и 826 московских дворян. В 1638 г. каждый стряпчий владел 78 крестьянскими дворами. К правлению царя Алексея Михайловича (1645–1676) их число возросло до более чем 500. В 1638 г. средний стряпчий имел 24 крестьянских двора. К середине XVII в. их число уже достигало 800. В 1638 г. каждый из 997 московских дворян владел в среднем 29 крестьянскими дворами. У всех имелись земли в московских уездах, и они жили с доходов от этих земель, когда не находились на службе. Эти служилые люди занимали более низкие должности и выполняли обязанности, как и представители Думы: они были начальниками отрядов и полков; они вели важные судебные дела в уездах; они управляли второстепенными канцеляриями и занимали посты воевод уездных городов. Они также составляли «царский полк» в походах. Однако необходимо отметить, что служба при дворе имела гораздо более высокий престиж, чем служба в войске. В 1630 г., по официальному подсчету, всех московских чинов (московских дворян из бояр) было 2642 человека.

Традиционную группу среднего служилого сословия составляли жильцы, которые не обязательно владели землей вблизи Москвы, но жили и служили в Москве постоянно (жильцы были только в Москве), а также образовывали «жилецкую сотню» (предшественницу последующей гвардии) и считались охранным войском. Представители жильцов могли быть добавлены в «Список дворян московских»⁸. Пожалование в дворяне московские производилось русским государем по прошению после достаточно продолжительной и добросовестной службы. Жильцы были либо выходцами среднего служилого сословия, которые продвигались по службе (три сотни были назначены из выборных дворян на три года почетным конвоем царя), либо детьми отцов, служивших по «Списку дворян московских», которые только начинали свою карьеру. К середине XVII в. в Москве насчитывалось 1500 жильцов.

Из-за роста населения, продвижения по службе и других факторов в 1681 г. насчитывалось 6385 человек военно-служилой знати. Из них 3761 были офицерами полков уездного дворянства; 2 624 служили в царском полку и привели с собой более 21 000 вооруженных холопов, или приблизительно по 9 холопов каждый. Представители знати защищали свое положение от посягательств чужаков с помощью местничества – системы, которая регулировала распределение служебных мест в Русском государстве XV–XVII вв. в соответствии с происхождением, а не заслугами человека. Выскочки были фактически отстранены от высших служебных должностей, потому что у них не имелось положения в этой системе местничества, которая так ревностно сохранялась спесивой московской знатью. В первой половине правления Петра Великого чины, которые ассоциировались с положением знати (боярин, окольничий, столпник, стряпчий и жилец), были упразднены.

Выходцы среднего служилого сословия жили в основном в уездах на пожалованной им государем земле, поместье, и имели право использовать крестьянский труд. Им назначалось небольшое годовое денежное жалованье, но оно не всегда выплачивалось, даже когда нужно было снарядить воина для предстоящего похода. Это сословие в период своего наиболее сильного влияния (1550–1650 гг.) имело чины дворян и детей боярских. Они составляли главную военную силу централизованного Московского государства до завершения пороховой революции во второй половине XVII в. В среднем служилый человек владел пятью или шестью крестьянскими дворами, трудом которых он мог жить. Чтобы получить более высокий чин, необходимо было подать прошение государю. В этом чине служили всю жизнь (его не лишали даже в случае неспособности к несению службы, если не переходили в думные чины или, в результате опалы, в выборных дворян).

Социальные различия между знатью и средним служилым сословием можно видеть даже в уголовном праве XVII в. Например, составители свода законов Соборного уложения 1649 г., должно быть, полагали, что представители знати были неспособны к совершению ряда преступлений, которые могли совершить дворяне и дети боярские. В свою очередь, последние вызывали меньше подозрений, чем крестьяне и холопы. Разрыв между знатью и дворянами и детьми боярскими в реальной жизни был также очень велик. Боярин взирал на чины и положение воина как «суверен на своего вассала».

Низший служилый класс – служилые люди по «прибору»⁹ – отличались от знати в первую очередь тем, что их представители жили на жалованье, выплачиваемое из казны, и им было прямо отказано в праве на эксплуатацию наемного труда. После того как в середине XVII в. расслоение общества резко усилилось, их число сохранялось за счет наследственной преемственности. Обычно их расквартировывали для обучения в поселениях за пределами Москвы и уездных городов, где им коллективно предоставлялись большие участки земли для индивидуального пользования в качестве огородов. К служилым по прибору людям относились стрельцы, пушкари и казаки на государевой службе. После воинской реформы 1630—1650-х гг. они были присоединены (а позже окончательно заменены) солдатами, драгунами, уланами и рейтарами, о чем будет говориться в главах 8—10.

Таковыми были основные три категории служилых сословий Московии. Разумеется, были и переходные группы, как рассмотренные выше жильцы и начальники небольших военных формирований, имевшие землю и крестьян. У каждой группы имелись свои определенные интересы и место в политической и социальной структуре Московского государства.

Определившись с делением на категории, мы теперь обсудим создание, функции и проблемы среднего служилого сословия, а затем повышение его группового статуса в период правления Ивана IV.

В Киевской Руси рать состояла из большого пешего контингента, набираемого из городского населения. До XI в. русские приглашали на службу иностранных наемников, когда им требовалась конница. Монгольские набеги XIII в. уничтожили города, что отчасти могло послужить причиной преобразования русского войска в конницу в последующую эпоху. Позже на русское войско оказала некоторое влияние внешняя привлекательность польской конницы. В военном отношении русские всегда заимствовали у своих врагов, поэтому неудивительно, что они скопировали монгольско-татарский стиль ведения войны и в какой-то степени польский. В течение «монгольского периода» русское войско состояло преимущественно из конницы. Горожане и крестьяне играли в войске лишь второстепенную роль, так называемая посошная рать (временное ополчение в составе армии Русского государства, XV–XVII вв.). Они возводили фортификации, выполняли инженерно-строительные работы и, видимо, выполняли снабженческие функции, но, как правило, не являлись частью боевого войска. На протяжении всего московского периода крестьяне играли всего лишь вспомогательную роль в военных силах страны.

До правления царя Ивана III, по всей видимости, не существовало централизованного руководства российским войском. У каждого князя имелся собственный двор и небольшой отряд слуг, состоявших из бояр и их отпрысков, а также других свободных людей и дворовой челяди. Слово «дворянин» впервые упоминается в хрониках 1175 г. и означает «придворный», слуга с княжеского двора. В то время не существовало конкретной концепции гражданства или лояльности, и любой княжеский слуга (кроме холопа) был волен покинуть его, когда этого хотел. Личные дружины князя были сравнительно невелики и состояли не более чем из нескольких сотен человек. Слугам платили деньгами – награбленным в походах добром и жалованьем, полученным от сбора податей, пока они не были в войске. В эту эпоху русское войско представляло собой объединение небольших отрядов под началом князя. Некоторые князья сохранили свои личные дружины до первой половины XVI в.

Многое изменилось со стремительной централизацией Русского государства вокруг Москвы во время царствования Ивана III. Большинство независимых князей пришли в Москву и присоединились ко двору великого князя. Многие из их бояр пришли вместе с ними. Младшие вассалы остались в уездах в качестве местных гарнизонных сил, которые могли быть вызваны Москвой в случае необходимости. До середины XVI в. эти остававшиеся в уездах люди, вероятно, составляли большинство московских войск. Когда начиналась война, каждый князь приводил полк из своего княжеского двора. По мере собирания Московией русских земель эти князья и бояре занимали определенные места в московской иерархии (в системе местничества) и получали доходы от своих старых земель и от должностей в земском и уездном управлении. В этот период, примерно в 1475 г., также был создан Разрядный приказ (или, по крайней мере, предшествующее ему ведомство), который принялся систематически руководить и вести учет постоянно растущему московскому войску. Все эти условия послужили предпосылками для создания среднего служилого сословия, то есть события, которое можно связать с присоединением Новгорода, когда у новгородских бояр, купцов и церковных учреждений конфисковали многочисленные земли и впоследствии раздали их преданным Московии лицам. Эти земли, известные как служебные или поместные, были пожалованы служилым людям, которые имели право пользоваться ими, пока служили московскому князю, но теряли это право, как только покидали службу. Поместье, в некоторых отношениях аналогичное западному средневековому феоду¹⁰, можно считать новым типом земельного устройства. Раньше условные земельные наделы иногда предоставлялись слугам и управляющим в княжеском дворе или хозяйстве; эти пожалования надлежало возвратить после ухода со службы. Самое раннее служилое поместье на северо-востоке России было пожаловано еще до 1328 г. Иваном Калитой, который даровал село Богородское в Ростове Бориске Боркову с условием, что он будет служить одному из его сыновей. Вид услужения (военное, придворное или хозяйственное) не уточнялся. Пожалование за военную службу до присоединения Новгорода обычно было аллодиальным (вотчинным, то есть наследуемым) за уже оказанные услуги; право собственности на эти земли не зависело от настоящей или будущей службы. Более того, владение землей не слишком высоко ценилось. Было мало рынков, которые мелкие производители могли использовать для превращения излишков сельскохозяйственной продукции в наличные деньги. Земли было много, поэтому владение относительно дешевым товаром не считалось невыгодным. Больше ценилась служба при дворе с сопутствующими ей привилегиями или в армии с ее возможностями поживиться. По всем этим причинам земля и владение ею никогда не являлись основой власти, с помощью которой внешнее воздействие могло бы бросить вызов правительству.

Существенный прогресс в передаче земли в государственное пользование достигается во время правления Ивана III, «собирателя земель», которого справедливо можно назвать отцом поместной системы. Это был период значительного экономического подъема, когда земля стала цениться гораздо больше. После присоединения Новгорода было пожаловано тысячи земельных участков необозначенного размера. В 1488 г. 8000 человек (бояр, купцов и «житьих» людей, простой народ переселение знати не затронуло) были переселены из Новгорода в близкие к Москве земли (Владимир, Нижний Новгород, Муром, Переславль-Залесский, Юрьев, Ростов Великий и Кострому). В Новгороде на их место пересилили более чем 2000 служилых людей из Москвы, включая как минимум 50 холопских семей, освобожденных боярами по указу государя и расселенных по Новгородской области. В целом около 150 боярских холопов стали держателями земли, то есть помещиками. Одновременно с этим 230 князей и московских бояр были переправлены в только что захваченные земли. Большая часть из 2000 помещиков были детьми боярскими, вполне благополучными уездными землевладельцами с небольшими поместьями.

Новая система, действовавшая на протяжении двух веков, служила разным целям. Государство было уверено, что новгородские землевладельцы будут преданы Москве. (Очень жаль, и это будет показано в главе 13, что Москва остановилась на этом механизме переселения, дабы гарантировать надежность вновь присоединенных территорий.) Это также позволяло расширение войска, преданного Москве. Каждый служилый человек был обязан за свою землю исключительно Москве, поэтому Москва могла быть уверена в его лояльности. К тому же это давало возможность создания войска практически максимального размера при примитивной экономической и налоговой системе.

Дополнительные поместные пожалования были сделаны за счет последующих захватов соседних княжеств и, фактически, на протяжении XVI в. в основном за счет отсуженной земли и земли, конфискованной у крестьян («черной земли») и у «бояр-изменщиков» и прочих. Однако поместная система никогда не достигала северной части Московии. Эти земли находились далеко от обычных мест военных действий, так что ежегодно посылать войска на войну с такого расстояния не имело резона.

Изначально поместная система в некотором смысле походила на административно-судебное распределение, назначенное по приказу из Москвы, кормление¹¹. Сколько земли получал каждый помещик от каждого участка земли, а также каждая деревня или часть деревни, им полученные, фиксировалось в земельном кадастре. Записи в кадастре содержали сведения, что такая-то деревня (или часть деревни) является поместьем или кормлением такого-то помещика. Землевладелец не вмешивался в жизнь крестьянина, приписанного к нему, и, возможно, даже не сам собирал доход с поместья. Этим занималось должностное лицо великого князя. Государевы чиновники, по всей видимости пользуясь формулярами кадастров, определяли повинности крестьян, которые сохранялись примерно на традиционном уровне. Такая система продолжала действовать до 1550-х гг. Однако ни в то время, ни позже доход от поместья не имел престижа кормления, которое считалось наиболее почетным видом вознаграждения. Несомненно, престиж и превосходство, подразумеваемые кормлением¹², добавляли ему большей значимости и прибыльности, чем простое поместное владение, приносившее фиксированный доход.

Изменения в поместной системе произошли по финансовым соображениям и способствовали значительному увеличению численности традиционных в своей основе вооруженных сил стремительно расширявшейся Московии. Эти изменения не отражали собой какие-либо новые или разительные изменения в военной технике. Россия адаптировалась к новой военной технике эпохи совершенно независимо от поместной системы – с помощью введения системы новых налогов деньгами и натурой, чтобы финансировать поддержку других военнослужащих (см. главы 8—10). Насколько эффективной оказалась поместная система в увеличении конного войска, невозможно определить точно из-за отсутствия данных о количестве войска в ранний период. Большинство из приведенных цифр велики до абсурда. Так, в 1510-х и 1520-х гг. австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн писал, что видел войско в 20 000 всадников, размещенное на южной границе для защиты от нападения и грабежей со стороны крымских татар. Эта оценка заслуживает доверия. К середине XVI в. насчитывалось по крайней мере 170 000 представителей среднего служилого сословия.

Костяк вооруженных сил составляло поместное войско из дворян и детей боярских. Происхождение дворян и детей боярских до сих пор не совсем ясно, но, по всей видимости, они происходили из трех источников: из действительно детей боярских, которые не прибыли со своими отцами в Москву, когда те сопровождали князей в столицу; свободных дворовых слуг и, может быть, даже холопов вымерших удельных князей; прочих мелких землевладельцев, детей церковнослужителей, крестьян, казаков и вольноотпущенных холопов, которым было позволено присоединиться к постоянно меняющемуся по составу и нуждающемуся в воинах среднему служилому сословию в конце XV и на пролились овес и сено. Кроме того, кормленщики собирали в свою пользу различные пошлины: судебные, за клеймение («пятнание») и продажу лошадей, «полавочное», мыт и другие. За счет этих сборов они жили и содержали свою челядь. тяжении XVI в. До XV в. служба в войске была делом добровольным, но затем стала обязательной пожизненно.

Организация войска для похода и боя представляла собой деление на полки: сторожевой (передовой), большой, правой и левой руки и засадный (запасной). Командовали полками воеводы, которых назначал великий князь. Лучшая часть поместной конницы называлась «царский полком», который был поделен на сотни. Существовали отдельные подразделения столпников, московских дворян и жильцов. Царь Иван III отдавал предпочтение жильцам, которые набирались из уездных бояр и детей боярских и наделялись землей неподалеку от Москвы. Артиллерия также входила в передовой полк. Были и другие подразделения, из которых основной интерес вызывает легкий кавалерийский разведывательный отряд конницы, введенный Иваном III, который двигался на несколько дней пути впереди основного войска. За ним следовал военно-инженерный отряд крестьян, посошная рать, подготавливавший дорогу для прохождения основного войска. Таковой была основная организация российского войска, начиная с правления Ивана III до правления Алексея Михайловича.

Это войско, состоявшее из пяти полков, вступало в бой, прибегая к старинной эшелонной (ступенчатой) тактике, когда вначале конница выпускала залп стрел, а затем, размахивая саблями, всадники сходились в рукопашном бою с противником, чтобы его сокрушить. Поскольку русская конница не прибегала к совместным маневрам, тактика построения флангов с помощью копий не использовалась¹³. Эта ошеломляющая противника ордынская тактика была обречена на исчезновение в пороховую эпоху, когда стратегически распределенный артиллерийский огонь или сосредоточенный огонь стрелкового оружия был в состоянии разгромить такое войско еще до соприкосновения с линией фронта. Некоторые изменения в русской военной тактике наблюдаются во второй половине XVI в., после того как Россия начинает сосредотачивать больше внимания на западной границе.

Второй особенностью войска было то, что оно не являлось регулярным, то есть было ополчением и собиралось только по созыву. Как правило, половина войска созывалась весной в ожидании татарского набега через границу и несла службу до середины лета. Затем она сменялась второй половиной войска, которая несла службу до поздней осени. В случае чрезвычайной наступательной или оборонительной ситуации, что бывало частым явлением в тот период, и первая и вторая половины войска срочно созывались на службу, обычно заведомо ранее ожидаемых набегов и всегда намного раньше планируемого нападения. Иногда составлялись довольно подробные планы сражения, включающие в себя описание, как следует встретить захватчика или как провести наступательную кампанию. Сборы такого войска требовали много времени, и уровень неявки и дезертирства зачастую был очень высоким. Успех мобилизационного созыва значительно зависел от состояния сельского хозяйства на момент сборов. Если поместье служилого человека не могло обеспечить его всем необходимым для службы, он не мог явиться для исполнения своего долга. После резкого изменения отношений между землевладельцем и крестьянином в 1560-х гг., когда помещику дали право управлять своими крестьянами-арендаторами, количество неявки на службу возросло, поскольку призыв к оружию военнослужащего подрывал его экономическое положение. Самые главные враги Руси татары были опытными и умелыми всадниками, вооруженными луками и стрелами, саблями и копьями. У каждого татарина имелся при себе нож, огниво для разжигания костра, шило и кусок веревки для связывания пленных, вывозимых из Руси десятками тысяч. Захваченные в плен рабы продавались на крупном невольничьем рынке в Крыму – в Кафе, нынешней Феодосии.

Поместная конница была хорошо приспособлена, чтобы успешно отражать такого врага. Австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн, находившийся в России в 1517–1526 гг., отмечал, как сильно отличалась русская конница от западной. Всадники восседали на мелких, неподкованных лошадях, которых они тысячами покупали у ногайских татар, держа ноги высоко в стременах. Они также редко прибегали к шпорам, предпочитая полагаться на небольшую уздечку, намотанную вокруг мизинца на левой руке, дабы погонять лошадь. Длинные поводья прикреплялись к мизинцу на правой руке, так чтобы всадник мог свободно стрелять из лука в любом направлении. В XVI в. русская конница продолжала пользоваться восточным седлом с короткими стременами татарского образца. В XVII в. она перешла к новому типу восточного седла, на этот раз персидского. И татарское и персидское седла были приспособлены так, чтобы всадник мог легко повернуться назад и выстрелить. Герберштейн отмечал недостаток такого седла – всадника легко было вышибить из него легким ударом. Но в сражении с татарами, где эта конница с успехом отражала врага, эффективная маневренность имела решающее значение.

Всадник отправлялся на войну полностью экипированным, как и во времена Киевской Руси. В XVI в. у него имелся лук и стрелы (саадак), сабля и иногда рогатина или копье. Например, все 279 конников из Коломенского уезда в 1577 г. были вооружены луками и стрелами, и ни один не имел огнестрельного оружия. Даже в конце XVI в. главным оружием конника служила сабля, замененная значительно позже на меч. Русские стали ценить восточные сабли намного раньше, чем на Западе. Персидская сабля дамасского литья стоила 3 рубля, а в военное время – от 5 до 6 рублей. Только богатые всадники могли позволить себе такое дорогое оружие, рядовые конники пользовались саблями русского изготовления. По словам советского историка А.В. Чернова, крайняя неэффективность вооружения русской конницы, отражавшая практическое отсутствие технических усовершенствований, была основной причиной поражений московского войска на поле битвы.

Так называемая «Боярская книга» 1556 г. дает нам превосходный перечень оснащения всадника из служилого сословия, стоимостью от 4 рублей 50 копеек. Всадник был защищен конусообразным железным шлемом с шипами, кольчугой с рукавами (панцирем) и наколенниками. Такие восточные доспехи хорошо предохраняли от стрел и холодного оружия. Следует отметить, что русские никогда не носили тяжелые доспехи вроде тех, в которые облачались западные рыцари, что позволяло ускорить их мобильность. Менее зажиточный всадник вместо кольчуги мог носить тегиляй – самый простой и дешевый татарский и русский доспех XVI в.¹⁴ Другим видом старинных, но использовавшихся до самого конца XVII в. доспехов, служил куяк – одежда из ткани или кожи с нашитыми металлическими полосками. (В широком смысле под куяком на Руси понимали практически любой корпусный (прикрывающий туловище воина) пластинчатый доспех, за исключением зерцального, латного и кольчато-пластинчатого; в том числе, но не исключительно – доспехи, относимые ныне к типу пластинчато-нашивных (бригантин).) Вместо шлема всадник победнее мог носить матерчатую шапку из тканой конопли, льна или хлопка с металлическим носиком, служившим некоторой защитой от поперечного удара мечом. Здесь мы не наблюдаем наличия чего-либо сходного с огнестрельным оружием, единственным исключением является конусообразный шлем с шипами, который к середине XVI в. постепенно превращается в сферический шлем современного типа. Если воин не являлся на службу при полном снаряжении, какое описано выше, его штрафовали: в 1556 г. некоему коннику пришлось заплатить рубль штрафа за то, что у него не было шлема.

От представителей среднего служилого сословия требовалось исполнение нескольких обязанностей. В них входила явка на ежегодные сборы, где проверялась боевая готовность воина, устранялись недочеты в лошадях и снаряжении; посменное несение службы на границе в ожидании татарских набегов и на дорогах (шляхах)¹⁵, по которым следовали кочевники; и действительная служба, когда ожидалось нашествие или предполагалось нападение любой из сторон. Такая жизнь ожидала служилого человека начиная с 15 лет и до самой смерти или тяжелой болезни, ранения или старости, когда он не мог больше ездить верхом и переходил на несение относительно легкой оборонительной службы внутри крепости, известной как «осадная служба». Существовала также отдельная служба вдоль южной границы для наблюдения за нашествием врагов и охраны пограничных рубежей. Несение пограничной службы вдоль реки Оки московские воины считали самой непрестижной. Мелкие держатели служилых земель из Рязанского, Тульского, Орловского и Северского уездов родились в бедности и терпели нужду. Их интересы зачастую расходились с интересами их собратьев, живущих за счет крестьянского труда в более старых и благополучных областях государства.

В литературе встречается довольно много споров по вопросу, много ли внимания уделялось подготовке, если вообще уделялось, поместным войском в первое столетие его существования. Имеющиеся свидетельства указывают на то, что русские были отличными наездниками и меткими стрелками из лука, в стрельбе из которого они постоянно упражнялись. Какие другие виды практического обучения проводилось с войском, остается неизвестным. Вполне возможно, что никакого. Смотр был важным событием военной жизни служилого человека, поскольку каждый всадник регулярно подвергался проверке, насколько хорошо он экипирован для сражения. Тот факт, что военнослужащий в случае отказа явиться на смотр терял часть своего поместья (или в 1556 г. все поместье), указывает на значимость, придаваемую сбору. Действия русского войска становились все более регламентированными и четкими, чем просто натиск орды, полагавшейся на свои превосходящие силы для победы в военных столкновениях. Слаженность действий служили предпосылкой для внедрения более технологичного оружия и тактики. Однако в поместной коннице отсутствовало разделение обязанностей. Не было намека ни на знание дела, ни на постоянное звание, ни на должность или специализацию.

Одной из самых больших проблем в русском войске, когда оно полностью опиралось на поместную конницу, оставалась дисциплина. На первом месте были частые споры между самими военачальниками из-за назначений офицеров и их отказ сражаться под руководством «более низкого» по чину, чем они сами, командира (то есть местничество), независимо от способностей, возраста или опыта человека. Каждый из основных полков войска имел свое определенное престижное положение. Для офицеров важнее всего было почитание своего места (чина), а не обеспокоенность в успехе военных действий. Все это вело к бесконечным распрям и наносило глубокий урон эффективности действий поместной конницы. В своем походе на Казань в 1549 г. Иван Грозный попытался избавиться от этой проблемы, и в 1550 г. он приказал, чтобы все походы «велись без учета места (чинов)». Последующие цари повторили его попытку избавиться от этой порочной системы, однако споры между заносчивыми офицерами продолжались до самой отмены местничества в 1682 г. и даже после него.

И среди рядовых всадников возникали проблемы с дисциплиной; заставить их явиться на службу было нескончаемой головной болью, а убедить их не покидать службу (из-за трусости или же желания справиться, как идут дела дома в поместье) являлось еще большей проблемой. И наконец, существовала также проблема боевой дисциплины – задача координации в значительной степени необученных сил как единого корпуса, а не действия просто скопом. Русская конница никогда не отличалась высоким уровнем военной дисциплины, что нередко отмечалось иностранными наблюдателями. Проблема усугублялась еще и тем, что главной целью войны служила добыча. Государство не обеспечивало воинов деньгами, поэтому они с особым рвением относились к любой возможности увеличить свой доход за счет грабежа – при первом же случае поживиться о всякой дисциплине забывалось полностью. Пока служивое сословне являлось основной боевой силой русского войска, ничего нельзя было сделать для повышения уровня дисциплины.

Следует подчеркнуть, что поместная конница стала порождением Московского государства и просуществовала вплоть до XVII в. Это было не владевшее вотчинной землей свободное дворянство, которое приходило на помощь государю по его просьбе, а скорее слой владельцев поместной земли, существовавший по милости государства. Даже стоимость чести служилого человека, иногда сродни старому английскому вергильду¹⁶, в значительной степени зависела от установленной государевой властью должности и оплаты. Из этого следует вывод, что поместная конница на момент ее образования Иваном III не состояла из представителей группы или сословия с признанными общими интересами; эти интересы, которые у данного сословия действительно стали общими, обозначились только после десятилетий навязанного государством войскового товарищества. Статья 45 главы 16 Соборного уложения 1649 г., датируемая 1633–1636 гг., кратко излагает сущность поместной системы, заявляя, что если кто-либо из дворян или детей боярских не желает служить и передает свои поместные (пожалованные) или вотчинные (унаследованные) земли или продает или закладывает их, то такие земли подлежат конфискации у лица, в пользу которого они отчуждались владельцем, и возвращены лицу, которому должно исполнять военную службу. Самого этого служилого должно высечь кнутом и возвратить на службу. Так что было бы ошибочным утверждать, что среднее служилое сословие хоть в каком-то смысле принадлежало правящему классу.

Несмотря на то что оно было порождением государевой власти, после централизации Московского государства и при продолжающейся угрозе со стороны татар, эта самая власть крайне нуждалась в нем. Оно не имело собственной независимости, но государство должно было полагаться на его военную силу (а иногда и само существование государства зависело от этой силы, хотя законность государевой власти никогда не подвергалась угрозе); именно эти симбиотические отношения позволили государству полностью подчинить себе служилое сословие, а последнему добиться колоссальных привилегий. Для свободного крестьянства эти отношения оказались пагубными, как мы видим в главе 1.

До правления Ивана Грозного мало что известно о среднем служилом сословии. Можно предположить, что появление его на сцене должно было вызвать вопли ужаса и бурю протестов, но никаких свидетельств этому нет. Можно лишь строить догадки, какие мысли роились в головах тех людей, чьи земли конфисковывали для того, чтобы раздать их в первоначальное поместное владение. То же самое можно отнести и к крестьянам, обрабатывавшим эти земли, а также к людям, которые были вытеснены или обращены в помещиков.

К эпохе царствования Ивана IV поместная конница составляла костяк русского войска. Для нее это был тяжелый период, однако также и период многих приобретений. После восшествия на трон в 1547 г. Ивана IV и до взятия Астрахани в 1556 г. основные походы совершались против татар. В то время Московия¹⁷ вела 24-летнюю войну со своими западными соседями (Ливонскую войну), которая поначалу была успешной, а впоследствии едва ли не гибельной¹⁸. Практическое исчезновение крестьянской сельскохозяйственной рабочей силы из центральных и новгородских областей Московского государства тяжело сказалось на среднем служилом сословии.

Марксистский историк Н.А. Рожков относит то, что он называет «дворянской революцией» к правлению Ивана IV. В то время не только среднее служилое сословие (которое включало дворянство) начало выражать свои интересы и определять свое положение по отношению к другим слоям общества, но и правительство Ивана IV, возглавляемое Адашевым, Курбским, митрополитом Макарием и другими, взялось официально закреплять положение поместного ополчения, более четко выразив его права и обязанности.

В период царствования Ивана IV возникло несколько вопросов, представляющих интерес для служилого сословия. В первую очередь необходимо было определить его отношение к государю и высшему служилому сословию, боярам. Были подняты и разъяснены проблемы, касающиеся функций, обязанностей и вознаграждения служилых людей. Вместе с этим очень остро стоял вопрос владения землей, а также крестьянский вопрос.

В период малолетства Ивана Грозного некоторые представители знати, правящие государством, рассчитывали укрепить свое положение за счет притеснений служилого сословия. Однако в феврале 1549 г. на Соборе примирения – собрании главного духовенства и Боярской думы¹⁹, – Иван IV встал на защиту детей боярских и их крестьян от чинимых им несправедливостей со стороны бояр и их прислужников, которые возникали в судебных делах, касающихся земли, холопов и прочего. Я предполагаю, что первый Земский собор в русской истории созывался с целью донести до пострадавшего служилого сословия заботу государя о его благополучии накануне похода на Казань. Царь объявил, что уездные судьи (наместники, чаще всего бояре) не должны впредь судить детей боярских, за исключением случаев убийства, грабежа или воровства. Возможно, в этих вопросах трудно было манипулировать личными интересами. Все остальные случаи тяжбы надлежало рассматривать в Москве самим царем. Это была первая победа среднего служилого сословия над другими политическими и общественными силами Московского государства.

Земский собор 1549 г. подготовил путь для отмены в 1555–1556 гг. кормления – вида пожалования великих и удельных князей, по которому княжеская администрация содержалась за счет местного населения в течение периода службы, и которая служила главным источником дохода для бояр и прочей знати. Ненасытные наместники были замены выборными органами местного самоуправления, контролируемыми из Москвы. С конца XV в. или начала XVI в. сфера полномочий наместников постепенно сужалась. Вначале они уступили свою власть над строительством фортификаций особым чиновникам, обычно представителям среднего служилого сословия, городовым приказчикам, чьи полномочия постепенно расширялись. Поначалу городовые приказчики назначались центральным управлением, но начиная с 1550-х гг. они стали выбираться из среды уездных служилых людей, к которым они сами принадлежали. С 1530-х гг. мелкие правонарушения постепенно передавались местным властям, избранным крестьянами и горожанами (земская реформа), а крупные правонарушения разбирались губными старостами²⁰. Земельные споры также решались местными властями. Не вызывает сомнения, что реформа была обращена к сторонникам эффективности, стремившимся внести больше справедливости, порядка и рациональности в управление Московским государством. Приписывать все изменения только силовой политике и рациональным действиях было бы большим упрощением. И тем не менее то, что могло иметь административное или фискальное происхождение, повлекло за собой политические последствия. Пока длилась реформа во второй половине XVI в., среднее служилое сословие безраздельно властвовало в уездах, где оно и проживало, а власть старой уездной знати значительно ослабла.

Ряд некоторых событий совершенно справедливо рассматривается как неблагоприятные для магнатов. Однако они не были частью грандиозного замысла, направленного на подрыв власти бояр с целью укрепления монархии. Меры, принятые в 1549 г. и 1555–1556 гг. и продолжавшие процесс, начавшийся еще раньше, несомненно, служили попытками прежде всего исправить ситуацию, вызванную преступным поведением правящей знати, путем освобождения из-под их контроля лиц, подвергшихся насилию, а также передачи некоторых функций этой знати тем, кто подвергся насилию во времена несовершеннолетия Ивана IV. Магнатам не предъявлялось обвинение в угрозе недавно объединившемуся государству или же институтам самодержавной монархии, и последующие административные действия царя в начале его правления были направлены на уголовные, а не на политические поступки. Указы 1549 г. и 1555–1556 гг. отняли важные источники дохода, влияние и социальный престиж у магнатов (знатнейших феодалов) и, как можно предположить, усилили их интерес к землевладению. Таким образом, была подготовлена почва для ожесточенной борьбы за рабочую силу, которая привела к заповедным летам. В конечном итоге в качестве побочного эффекта эти попытки приструнить своенравных и преступных магнатов непреднамеренно повысили социальный статус среднего служилого сословия.

Иван IV старался жаловать земли в соответствии с регламентированными нормами 1550 г., исходя из более ранней практики, когда он из «лучших» детей боярских сформировал «избранную тысячу». До этого времени у Московского государства в непосредственном распоряжении находилось не более пяти или шести тысяч человек. Новой тысяче надлежало быть готовой к срочной службе. Каждому из выбранных бояр и окольничих полагалось предоставить 200 четвертей²¹ земли в московских областях; детям боярским также полагалось по 200 четвертей, тем, кто шел по второму разряду, – 150 четвертей, а по третьему – 100 четвертей земли в пределах 67–70 км от Москвы. Тем же, кто владел новой землей в 50–60 км от Москвы, новых поместий не выделялось. Им полагалось такое же количество стогов сена (копны), как и четвертей пахотной земли, вдобавок к сену, которое они собирали со своих крестьян. Если один из воинов «тысячи» умирал, его надлежало заменить сыном, а если его сын не годился для службы, кем-либо иным. В соответствии с указом 1071 человек должны были получить 118 200 четвертей земли. Большинство из «избранной тысячи» являлись представителями среднего служилого сословия, чья непосредственная близость к столице давала им дополнительное политическое влияние.

Также в 1550-х гг., в связи с мерами по приданию официального статуса служебным требованиям, военным силам Московии был установлен штатный размер окладов. К этому времени насчитывалось 25 разрядов, число которых к концу столетия уменьшилось до 6. В соответствии с этими разрядами каждый получал свой оклад – определенное количество земли и денежного вознаграждения (см. табл. 1) (Боярская книга 1556 г.).

Таблица 1

Размер окладов, конец XVI в.

Разряд военнослужащего зависел от четырех критериев: состояния его здоровья, его материального положения (и то и другое важны для несения службы), его социального происхождения (предполагалось, что те, у кого высокопоставленные отцы, уже могли обладать военными навыками) и его прежней службы. Количество пожалованной военнослужащему земли также зависело он его разряда; количество лет, проведенных им на службе, по крайней мере до 1556 г., зависело от того, сколько земли у него имелось. Его изначальный статус, принадлежность к детям боярским, давал служилому человеку право на место в иерархии, особую статью с ее эквивалентом денежного и земельного оклада.

После определенного периода службы или воинских заслуг он мог просить повышения. Если не слишком щедрое правительство решало, что воин его заслуживает, то он получал повышение. Такая высокая степень централизации и отсутствие права у войскового командира принимать решение по собственному усмотрению являлись типичными для московского войска.

Ни земли, ни денег не хватало, чтобы воздать каждому служилому человеку по заслугам. Фактически, удовлетворено могло быть только от 25 до 60 % спроса на жилую землю, жалуемую в пользование. (Как будет показано ниже, иметь высокий оклад было почетно, хотя в действительности почти невозможно.) Во время опричнины размер средних поместных владений был резко сокращен.

Земельным фондом распоряжался Поместный приказ²², и служилому человеку приходилось прилагать немало усилий, дабы найти свободную землю и упросить власти выделить эту землю ему. Никакой очереди на получение земли не существовало, так что всегда действовал принцип: «первым пришел, первым получил». Служилый человек тратил много времени на судебные тяжбы в надежде выпросить кусок побольше. Кроме того, правительство призывало разоблачать тех, кто незаконно владел служилой землей. Эти особенности системы окладов неуклонно ослабляли сплоченность среднего служилого сословия, создавая атмосферу джунглей, в которой каждый постоянно вел борьбу за выживание. В свою очередь, такая атмосфера позволяла властям надежнее его контролировать и оставаться более независимым от него, чем можно было бы ожидать, учитывая их военное значение для государственной власти.

Деньги выплачивались только тогда, когда они имелись в казне, прежде всего перед походами, чтобы служилый человек мог купить на рынке необходимые ему вещи. Иногда он не получал денег в течение многих лет кряду. Кроме тех предметов, которые приобретались за наличные (облачение, оружие, возможно, и лошадь), поместный дворянин должен был получать все военное снабжение (еду, транспорт, иногда даже вооружение) за счет пожалованного поместья. В мирное время он полностью жил за счет своих крестьян. Это содержание не всегда было регулярным, а собрать оброк было трудно. Многие помещики, имевшие связи при дворе, отказывались от поместной земли и просили выдать им весь оклад деньгами. Однако у сменяющих друг друга правительств никогда не имелось таких средств, чтобы заплатить всем исключительно деньгами.

Судебное уложение 1556 г.²³внесло много важных изменений как для владельцев поместных, так и вотчинных земель и установило порядок прохождения воинской службы. (Д.П. Маковский. «Развитие товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве Русского государства в XVI в.») Принцип, что каждому землевладельцу надлежит нести службу, повторяется в Соборном уложении 1649 г. Если кто-то покупал наследственное поместье, вотчину, но не хотел служить, то эта земля подлежала конфискации. Сомнительно, что до принятия этого Уложения государство могло точно определить, сколько служилых людей оно могло заполучить, или держатели поместий знали, скольких воинов от них могло потребоваться. До 1556 г. все прежние вотчинники имели по крайней мере теоретическое право переселиться в другое место. Так, в 1539 г. князь Бельский переметнулся на службу в княжество Литовское, не претерпев конфискации своего имения даже за измену. Хотя подобный случай может служить исключением, поскольку такие люди никогда не подчинялись законным требованиям.

После 1556 г. требования к порядку прохождения воинской службы зависели не от того, кем был этот человек, а от того, сколько земли он имел в своем распоряжении. С каждых 100 четвертей (находящихся на одном поле, в преимущественно трехпольной системе земледелия, что составляло в общей сложности 300 четвертей на всех трех полях, или около 400 акров) каждый вотчинник или помещик должен был предоставить одного полностью снаряженного конника. Если предстоял долгий поход, то необходимо было выделить двух. Всадник должен был иметь полное снаряжение, и его хозяин подвергался штрафу, если он или кто-либо из его слуг являлись на службу не в полной экипировке. Если барин мог предоставить дополнительных людей (обычно за счет холопов) сверх положенной нормы, ему обычно платили в два или в полтора раза больший оклад за одного требуемого человека. Если по какой-то причине дворянин не мог предоставить требуемого воина, он должен был заплатить деньгами. По своему желанию он мог отправиться на службу сам. За неявку на службу или дезертирство он терял часть своего пожалованного поместья. К последней четверти XVI столетия эта практика стала распространяться также и на наследственные и вотчинные земли. Несомненно, указ 1556 г. был направлен как на тех, кто желал рациональных государственных и военных изменений, так и на служилых людей, которые, должно быть, радовались, что знать должна теперь нести соразмерно с ними ношу.

В 1550-х, все еще благоприятных годах, держатель поместья мог явиться на службу, приведя с собой больше положенного количества человек и полностью экипированных слуг. Например, помещик, от которого требовалось предоставить четырех человек, мог прийти с шестью, а от кого требовалось семь человек – с двадцатью и так далее. Хозяину 400 четвертей земли на одном поле надлежало обеспечить войско дополнительно тремя полностью экипированному всем необходимым воинами, не считая самого себя, если он приводил с собой троих в доспехах и четверых, облаченных в тегиляй, то получал за добавочных воинов 17 рублей. Советский историк А.А. Зимин утверждает, что не менее трети всей конницы в 1550-х составляли холопы. Это один из спорных вопросов российской историографии. Одни историки утверждают, что холопы, приведенные детьми боярскими и дворянами, не играли активной роли в сражениях, а скорее охраняли обозы, подвозили припасы, ухаживали за лошадьми и выполняли другие вспомогательные функции (А.В. Ельчанинов. «Очерки по истории военного искусства до Петра I»).

Однако А.В. Чернов настаивает, что «это не правда, что холопы не участвовали в сражениях, а только защищали своих господ. Они были вооружены лучше, чем их хозяева, выполняли самые опасные операции и на самом деле двигались впереди поместной конницы в таких операциях. Не вызывает сомнения, что хозяин должен был подсчитать, какую выгоду он мог получить от своих холопов. Для многих землевладельцев наиболее выгодным было привезти своих холопов с собой в войско. Следует отметить, что в это время уровень неявки среди самих служилых людей был крайне низким. В списке 1556 г. из 174 всадников только двое отсутствовали по неуважительной причине. Обязательная служебная отчетность сократилась по мере того, как 1570-х и особенно в 1570-х гг. Россия оказалась в бедственном положении. В 1577 г. из 279 служивых людей из Коломны, только 163 (59 %) имели полное вооружение. Это служит одним из индикаторов того, что материальные условия среднего служилого сословия ухудшились, и дает объяснение, почему они стали просить государеву власть предпринять какие-нибудь меры, чтобы прекратить бегство крестьян из поместий своих господ.

По мере того как служилое сословие становилось все беднее, у него появилось несколько способов найти выход. Служилые люди могли жаловаться и умолять о послаблениях, что вряд ли им помогло. Они могли явиться на службу без необходимого снаряжения, что они и стали делать все чаще и чаще. Эта практика, вероятно, была самоубийственной и, очевидно, принесла мало пользы русскому воинству. Другая возможность заключалась в том, чтобы полностью отказаться от своего сословия и продаться в рабство, то есть стать холопом. Обнищавший бывший сын боярский мог оставаться служить в войске в положении холопа, но только как лучше экипированный слуга более зажиточного воина, чаще всего из знати. Цена на такого холопа была, пожалуй, в пять раз выше, чем на обыкновенного, каким этот обнищавший поместный владелец также мог стать.

Уход из среднего служилого сословия и продажа себя в холопство вызывали большую обеспокоенность как самого служилого человека, так и государства. Существует по крайней мере две причины, чем плох был такой поступок. Во-первых, теоретически это стоило ему денег, поскольку правительство требовало финансовой гарантии за деятельность друг друга, то есть существовала круговая порука. Однако я не знаю ни одного случая, когда эта санкция применялась. Более значимым должно было стать чувство общего интереса. Вместо того чтобы покидать свои ряды и становиться холопами, дети боярские должны были мотивироваться коллективным желанием не попасть в такую беду.

У правительства в этом деле также имелся свой интерес, хотя его отношение время от времени менялось, поскольку этот вопрос неоднократно возникал с 1550 по 1645 г. Можно заподозрить, что первоначальный запрет на переход в холопы в 1550 и 1558 гг. был попыткой Адашева укрепить интересы государства за счет знати, в домах которой дети боярские жили как знакомцы²⁴, прибегнув к пресечению потока новобранцев в частные войска бояр. По этой же причине военнослужащим, ставшим должниками в 1558 г., давалось пять лет (от Рождества 1557 г. до Рождества 1562 г.), в течение которых они должны были уладить свои дела с кредиторами, без уплаты процентов, вместо того чтобы становиться холопами. За этот период они не должны были заключать соглашения под новые долги; позже им разрешили это делать под 20 %. Им надлежало погасить долг равными долями, за исключением периода службы, после чего долг должно было вернуть. В 1560 г. служилый человек при возврате долга снова освобождался от выплаты процентов. Судебник 1589 г. постановил, что дети боярские, если только они не уволены со службы, не могут брать деньги под проценты, ибо они не имеют права вернуть свой долг посредством личного рабства.

Во второй половине XVI в. вопрос продажи себя в холопство представителями служилого сословия был поднят, но не решен. К этому времени он уже вызывал большую тревогу у государства и гораздо в меньшей степени, если вообще вызывал, у коллективного сознания самих служилых людей. Для них он стал больным только после Смутного времени.

В вопросе, касающемся землевладения, интересы властей и среднего служилого сословия совпадали. Обе стороны желали урегулировать отношения собственности таким образом, чтобы минимизировать количество земли, находящейся в вотчинной собственности, при максимальном увеличении заселенной земли в поместьях. Начатые Василием III в этой сфере государственные меры, ограничивавшие права вотчинников отчуждать родовые поместья, можно найти в законах 1551, 1562 и 1572 гг. Только сыновья князей, находившихся на царской службе, имели безусловное право наследовать имения. Продавать, обменивать и отдавать имения в качестве приданого или монастырям было запрещено. Законы 1550 и 1557 гг. регламентировали права наследников на выкуп родового имения, отчужденного любым способом. Эти законы служили попыткой ограничить рост монастырских землевладений, а также возместить произвол, учиненный магнатами во время несовершеннолетия Ивана IV. В этот период население было достаточно стабильным, так что магнаты в значительной степени обогатилась за счет грабежа земли вместе с трудившимися на ней крестьянами. Это привело к многочисленным конфликтам между знатью и помещиками. Целью законов было максимизировать количество земли, принадлежащей помещикам, а также по возможности содействовать возвращению земель в государственный фонд, откуда эти земли можно было перераспределить между служилыми людьми.

Опричнина экспроприировала множество боярских имений в пользу среднего служилого сословия, и в результате преобладающей формой землевладения стало служебное землевладение; создавалось впечатление, будто наследственная собственность на землю могла угаснуть к 1580-м гг. Деятельность Ивана IV не была, как полагают некоторые апологеты опричнины, преднамеренной попыткой поднять престиж среднего служилого сословия путем уничтожения магнатов. Как убедительно показывают С.В. Веселовский и другие историки, не все бояре были врагами царя и не все среднее служилое сословие было его сторонниками. Параноидальный выбор царем врагов привел к казни множество бояр и временной передаче их земель опричникам. Однако даже в самый разгар опричнины имения некоторых бояр оставались нетронутыми, а многие представители среднего служилого сословия подверглись экспроприации земель и даже казням наряду с магнатами.

По всей видимости, советские историки И.И. Полосин и И.И. Смирнов ошибались, утверждая, что реформы и другие действия правительства середины XVI в. сознательно были направлены на удовлетворение потребностей среднего служилого сословия. Некоторые историки, такие как С.В. Бахрушин, А.А. Зимин и С.О. Шмидт, оказались ближе к истине, придя к заключению, что большинство нововведений проводилось в пользу государства, что требовало уравнивания привилегий высшего и среднего служилого сословия (бояр и дворян). Привилегии у знати не были отняты (хотя некоторые из них ограничивались), эти привилегии стали также распространяться и на среднее сословие. Нигде тенденция нивелирования статусов знати и дворянства не проявилась более явственно, чем в новом институте Земского собора²⁵, учрежденного для санкционирования намерений правительства. Делегаты от среднего служилого сословия на Земском соборе могли теперь обсуждать и выражать согласие по вопросам, изначально являвшимся прерогативой знати.

В результате этих учредительных преобразований – создания Земского собора вместе с губной административной деятельностью – положение Боярской думы, где была сосредоточена власть магнатов в Московском государстве, сильно ослабло. Р.Г. Скрынников показал, что это также явилось результатом, хоть и непреднамеренным, образования опричнины. Достигнутый эффект заключался в увеличении относительного веса централизованной государственной власти и служилого сословия за счет магнатов. Важно еще раз подчеркнуть, что не существовало целенаправленной кампании против знати как таковой, большинство из ее представителей вполне довольствовались стремлением к собственному обогащению в рамках централизованного государства, которое они не желали видеть раздробленным.

В отношении этого утверждения имеющиеся свидетельства показывают, что интересы среднего служилого сословия не всегда находились на первом месте в умах властей. Об этом говорится в указе 1572–1573 гг. (вышедший после опричнины), который разрешал продажу вакантных служебных земель в Московской губернии любому гражданскому лицу, включая бояр, за исключением монастырей. Вряд ли эта мера шла во благо служилому сословию, так как была принята полностью в интересах правительства, пожелавшего собрать деньги для ведения Ливонской войны. Или же, как можно предположить, с целью набить карманы государевым чиновникам и наградить фаворитов продажей им подмосковных земель. (В.И. Корецкий выдвинул альтернативную версию, что эта мера имела целью вознаградить среднее служилое сословие за победу над крымскими татарами при Молодях в 1572 г.)

Мы уже неоднократно обращали внимание на вопрос о земельной собственности церкви. Крупной льготой правительства Ивана IV служилому сословию стало ограничение на приобретение земли церковными учреждениями. Поскольку количество земли было ограничено, вопрос о земельной собственности церкви был тесно связан с поместной системой, поддерживавшей среднее служилое сословие. Земли, которыми владела церковь, были автоматически отчуждены от мирского воинства. Многие конфискованные новгородские церковные земли были включены в первоначальную поместную систему. Однако земельный фонд церкви остался неизменным из-за споров о роли церкви между стяжателями, иосифлянами, и нестяжателями (заволжскими старцами)²⁶, в начале XVI в., несмотря на явное желание Ивана III поддержать нестяжателей, дабы получить добавочные земли для раздачи их в поместное владение новому служилому сословию.

На Церковном совете 1503 г. Иван III дошел до того, что предложил некоторую секуляризацию церковной земли. Его сын, Василий III, также пытался сдерживать рост монастырской земельной собственности. При правлении внука Ивана III, когда более четырехсот монастырей владели имениями, занимавшими свыше трети заселенной феодальной земли Московии, церковные дела обстояли не так хорошо. Указы 1551, 1572, 1580 и 1584 гг. полностью запрещали монастырям приобретать добавочные земли. Это делалось ради укрепления положения среднего служилого сословия, которому все труднее становилось нести службу из-за постоянно увеличивающегося размера церковных земель и той привлекательности, которую сулила крестьянам жизнь на этих землях. Жизнь на монастырских землях притягивала крестьян, поскольку хозяйственные работы на такой земле зачастую велись на более высоком техническом уровне, более умелыми работниками и, возможно, рента обходилась им гораздо дешевле. Многие монастыри получали доходы не только за счет использования крестьянского труда, но также в виде крупных денежных пожертвований. У некоторых монастырей более половины доходов поступало от торговли, и, возможно, они иногда предпочитали брать со своих крестьян-арендаторов невысокую арендную плату, чтобы получить нужный для продажи товар. И наконец, в некоторых случаях правительство освобождало от налогов крестьян, живших на монастырских землях, дабы монахи могли собирать часть налоговых денег для своих нужд.

Учитывая разумную сдержанность государственной земельной политики, я не нахожу достаточно убедительных доказательств тому, что «Иван стремился подчинить церковь себе с помощью самых жестоких, деспотических мер», не менее безжалостных, чем те, к которым прибегали Людовик XI во Франции или Генрих VIII в Англии. Царь Иван Грозный, несомненно, был чудовищным деспотом, но его основная политика в отношении церкви и ее земель не была деспотичной. На самом деле в то время атака на церковные привилегии со стороны правительства велась довольно умеренно, в результате чего церковные земли не подверглись секуляризации и их расширение просто сократилось до северных областей, где воинство не могло использовать земли. Именно по этой причине монастыри, как правило, не следовали за расширением России на юг, где земля представляла большую привлекательность для служилого сословия.

В 1551 г. Иван Грозный попытался конфисковать некоторые земли, принадлежавшие метрополии, чтобы раздать их в служебное пользование. Но церковные архиепископы выразили протест, и никаких действий предпринято не было. Во времена царившего хаоса, а особенно в период опричнины, представители среднего служилого сословия самостоятельно захватывали монастырские земли. Однако позже эти земли были возвращены. Когда опричники отнимали церковные земли, пострадавшей стороне обычно отводились угодья в другом месте, а иногда к ним добавлялись также выгодные привилегии. Некоторые монастыри активно сотрудничали с царем, так что за время опричнины монастырский земельный фонд, возможно, даже увеличился в размере. Более того, правительством не предпринималось никаких шагов, которые могли бы ограничить переход крестьянских «черных» земель к монастырям.

Соответствующей мерой стала и временная («до восстановления земель») отмена церковных налоговых льгот, тархана в 1584 г., принятая по причине того, «что служилые люди несут от них большие убытки» (налоговые льготы, которыми пользовались монастыри и высшие церковные чиновники). Во время правления Ивана IV церкви были пожалованы новые привилегии, хотя после пересмотра в 1551 г. были подтверждены и многие старые. Определенное количество отступлений от этих мер произошло в 1563 г. и позже, когда царь-параноик решил, что может заручиться поддержкой церкви против своих «врагов», предоставив монастырям более либеральные налоговые льготы. Эти скромные поправки 1584 г., вероятно, мало что изменили для современников. Как правило, интересы магнатов, как церковных, так и мирян, сохранялись, поскольку тарханы не отменялись. Изменения 1584 г. вскоре сошли на нет.

Русская церковь не освобождалась от налогообложения, однако такое освобождение иногда можно было купить.

Обычно крестьяне на монастырских землях платили более высокие налоги, чем прочие сеньоральные крестьяне. Монастыри были призваны делиться своими ресурсами с государством или помогать выполнять государственные функции как во время войны, так и в мирное время. Например, в 1574–1575 гг. монастыри принудили платить за Ливонскую войну. Они также предоставляли войска, которые, как было известно правительству, оплачивались в основном из доходов освобожденных от налогов хозяйств. Олеарий²⁷ в 1630-х гг. описывает монастырь, состоящий из одного настоятеля, 60 монахов и 400 крестьян и содержащий 100 царских служилых людей. Патриарх Никон сообщал патриарху Макарию Антиохийскому, что он предоставил 10 000 воинов для сражения с Польшей в 1560-х гг.

Несмотря на то обстоятельство, что реальной угрозы для церкви не существовало, вряд ли можно сомневаться, что монастыри, будучи осведомленными об истреблении своих английских собратьев в 1536–1539 гг., не встревожились из-за нападок на их привилегии во второй половине царствования Ивана III. Что можно наблюдать на примере подлога бумаг Троице-Сергиева монастыря где-то в 1558 или 1587 гг. На протяжении двадцати лет монастырь проигрывал земельные тяжбы и, вдобавок ко всему, стал одним из главных объектов нападок законодательства, направленного против духовенства. Решив упрочить свое положение, монастырь составил документ «в доказательство» того, что привилегии, оказавшиеся теперь под угрозой, были дарованы его основателю Сергию Радонежскому самим князем Дмитрием Донским. Московские власти всегда питали глубокий пиетет к старине, и любые отношения, длительность которых можно было доказать, подвергались нападкам гораздо меньше, чем отношения недавнего происхождения. Другой монастырь, Спасо-Евфимиев, лишился некоторой собственности из-за самовольного захвата земли крестьянами. В царствование Ивана IV монастырю не удалось найти след, дабы доказать право собственности на поселение. И только в 1589 г. тяжба была выиграна, и земля возвращена монастырю.

Оглядываясь назад, можно посчитать опасения Троице-Сергиева монастыря преувеличенными, а инцидент со Спасо-Евфимиевым – частным случаем. В XVI в. в рамках государственной политики никакие законно закрепленные за монастырем земли не подвергались нападкам, ибо секуляризационный дух в России еще не созрел. Ивана IV нельзя сравнить с Генрихом VIII. Русские слишком благоговели перед церковью, чтобы притеснять нее. Государство всего лишь осмелилось помочь своему войску, попытавшись ограничить дальнейшее приобретение земли и привилегий церковью, а не лишить ее исконного положения.

В заключение следует обратить внимание на одно нетипичное событие, относящееся к 1592–1593 гг. Именно тогда, когда Борис Годунов, бывший регентом при слабом здоровьем Федоре Иоанновиче, издал указ, прикреплявший всех крестьян к земле, у Троице-Сергиева монастыря были конфискованы некоторые земли. Эти вотчинные земли были отняты в нарушение ранее упомянутых указов. Их конфискацию следует рассматривать как заискивающий ход Бориса Годунова с целью заручиться поддержкой служилого сословия при его восхождении на престол. Эту меру можно также сравнить с современными государственными мерами, направленными против корпораций. Корпоративная хватка ослабевает, газеты пестрят хлесткими заголовками, публика находится под впечатлением, и все продолжает идти по-прежнему. Очевидно, что конфискация земель у Троице-Сергиева монастыря вряд ли нанесла ему большой урон и не дала служилому люду особой пользы.

Если церковь фактически не теряла свои привилегии, то среднее служилое сословие приобрело значительные выгоды. Одной из самых важных привилегий в Московии было право торговать беспошлинно или платить меньше обычных сборов, связанных с торговлей. Такие привилегии даровались некоторым помещикам во времена опричнины. Однако в то время привилегии не сделались общепринятой нормой.

Одной из самых главных привилегий, пожалованных Иваном IV служилому сословию, было право напрямую управлять своими поместными землями. Во время опричнины царь в некоторых документах, выданных поместным владельцам, обязует крестьян платить арендную плату и выполнять другие повинности (послушание) и т. д. и разрешает им самим устанавливать размер ренты (оброка). Эти привилегии нарушали сложившиеся между крестьянами и служилыми людьми отношения, которые являлись частью поместной системы с момента ее зарождения. Царь дал право помещикам собирать оброк у крестьян лично, а также дальнейшее использование поместья как своего рода кормление для получения дохода. В дальнейшем в главе 5 мы увидим, как эти меры привели к усилению эксплуатации крестьян и увеличили число их побегов. Право помещика управлять пожалованной ему землей и собирать оброк повысило его статус до статуса потомственного землевладельца и стало решающим шагом в подъеме среднего служилого сословия.

За время долгого царствования Ивана Грозного это было его самой большой ошибкой. С одной стороны, такие права давали служилым людям возможность грабить и тем самым губить свои служебные земли – земли, о которых они не заботились, поскольку они не являлись их собственностью и не могли по закону перейти к их потомкам. Правительство пыталось наказывать помещиков, опустошавших свои деревни, но почти безуспешно. Только окончательный перевод служебных земель в наследственную собственность ограничил хищническое поведение служилого сословия. Предоставление помещику контроля над его землей означало, что требования, предъявляемые государевой службой, противоречат его собственным экономическим интересам. У каждого помещика появлялся личный интерес к крестьянам на своей земле, подготавливая почву для предполагаемых призывов отменить право крестьян на «выход» в Юрьев день. Со временем земельный статус помещика стал более важным по сравнению с его служебным. Что явилось одной из причин, почему государство в течение следующего столетия рассматривало военнослужащего вне зависимости от земли. Со временем члены поместной конницы использовали все возможности, дабы избежать службы. В свою очередь, государство прибегало к жестоким и унижающим достоинство средствам (публичному битью и широкому использованию доносчиков) принуждения к службе. Помещики, которые не могли позволить себе управляющего для присмотра за своим поместьем, изобретали все более хитроумные способы, чтобы избежать службы и отсутствовать без разрешения, что стало обычным явлением. Из-за того, что служилые люди оказались привязаны к своей земле, они не могли стать основой регулярного войска. Государство не могло держать их постоянно на службе. По возвращении со службы ратника надлежало уволить, чтобы он заботился о своем хозяйстве. В противном случае предоставление ему служебных земель потеряло бы всякий смысл.

Ряд других событий произошли вследствие личного контроля над закрепленными землями, которые Иван IV пожаловал среднему служилому сословию. Когда чиновник собирал оброк и передавал его помещику, тот факт, что земли, закрепленные за ним, не являлись смежными, а были разбросаны по пяти или шести широко разнесенным уездам, не имел большого значения. Когда помещик стал землевладельцем, он пожелал, чтобы все его земли находились поблизости под рукой для облегчения надзора. Это стало возможно после выхода указа 1576 г., согласно которому помещики должны были получать земли только вблизи тех городов, из которых они служили. Это, несомненно, принесло выгоду как помещикам, так и властям: так как служилый человек находился в одном месте и власти знали, где его найти, когда объявлялся воинский созыв. Возможно, указ был провозглашен с учетом кампании 1577 г. (Июнь 1577 г. – поход Ивана Грозного на владения Речи Посполитой в Ливонии.) Неизвестно, когда это положение было официально отменено. Этот принцип упомянут в приговоре по частному делу в 1634 г., но к тому времени от него уже давно отказались на практике. Желание иметь прилегающий земельный участок также привело к выработке свода законов и практики в отношении того, как можно обменивать землю (поместную землю нельзя было продавать), чтобы осуществить это желание.

Вряд ли можно сомневаться, что многие из реформ и изменений во второй половине царствования Ивана Грозного произошли «в ответ на нужды служилого сословия». И тем не менее это довольно смелое заявление, поскольку оно не говорит нам, кто воспринял эти нужды и как и почему они были переданы директивным органам. Дошедшие до нас свидетельства не позволяют дать точные ответы. Можно предположить, что к концу правления Ивана IV коллективное сознание среднего служилого сословия являлось еще незрелым, хотя крестьянский вопрос был тем самым вопросом, вокруг которого могло начаться объединение его коллективного сознания. Это сословие по-прежнему оставалось в большей степени порождением государства и имело сменный состав. Ежегодные военные созывы и смотры обеспечивали требуемое окружение для выражения общих нужд и интересов, которые могли быть донесены до правительства. Губная система, чиновникам которой надлежало приезжать в Москву каждый год, была еще одним потенциальным средством для передачи просьб военно-служилых людей правительству. Нет никаких свидетельств тому, какие институты – военные или гражданские – были задействованы для подачи коллективного прошения правительству, как это произошло в XVII в. Однако это не доказывает, что таких веберовских (социальных действий) не существовало, хотя кажется маловероятным, что они все же имели место быть. Более того, Земский собор еще не представлял собой того института, каким он стал после Смутного времени, – институтом, в котором могли быть сформулированы и высказаны групповые интересы.

Вероятно, система работала по-другому. Вместо прямого лоббирования со стороны среднего служилого сословия его отдельные члены наверняка использовали прошение для личного собеседования с влиятельными чиновниками (даже с царем), дабы донести до них свои потребности. Эти связи способствовали формированию взглядов политиков, которые прибегали также к другим каналам для получения сведений о положении в стране. В результате среднее служилое сословие получило значительно более высокий статус в Московском государстве. Произошло это не только из-за намеренного желания помещиков или правительства, но, по сути, явилось результатом развития государства в конце царствования Ивана Грозного. Этот результат определенно нельзя считать неизбежным, и можно до бесконечности приводить гипотетические аргументы, чтобы показать, что могло бы случиться, если бы что-то было иначе. Тем не менее следующие элементы послужили неотъемлемыми составляющими неслыханного и непроизвольного подъема служилого сословия в течение первого столетия его существования: стремление правителей иметь как можно большее войско, которое непосредственно находилось под их управлением; недостаточное население для того, чтобы содержать войско такой величины, какую власти считали необходимым; ходатайство правительства улучшить благосостояние войска; наличие групп – церкви и старой знати, – наделенных привилегиями, которым можно было бы завидовать и которым можно было бы подражать; гипертрофия государственной власти и экономическая гипотрофия; безумное порождение Ивана Грозного – опричнина; дорогостоящие войны; всеобщее отсутствие почитаемых всеми прав человека. Все эти естественные условия соединились с историческим моментом и за одно столетие создали набирающий силу корпус государства, состоящий из 25 000 военнослужащих с привилегированным правом и социальным положением в Москве. Несмотря на эти достижения, положение среднего служилого сословия оставалось отнюдь не благополучным. В него допускался любой, статус его был невысок, и его представителям приходилось сражаться с другими слоями общества за землю и рабочие руки, которые обеспечивали ему средства к существованию. И наконец, хотя богатое событиями правление Ивана Грозного внесло большие изменения в жизнь страны, его военная реформа, вероятно, не имела глубокого влияния на повседневную жизнь служилого сословия.

Глава 2
Сознательный подъем среднего служилого сословия

В период между царствованием Ивана Грозного и Михаила Федоровича Романова произошло значительное изменение характера и самооценки среднего служилого сословия. Это были изменения, которые позволили этому сословию продолжить получать привилегии не только в отношении крестьянин – помещик, но также в отношении землевладения, оклада, служебных обязанностей, прав ветеранов, налогового статуса, отношений с судом и других сферах жизни. В отношении крестьянского вопроса Борис Годунов старался следовать политике, направленной в первую очередь на консолидацию и поддержку своей власти. Следуя Ивану Грозному, своему ментору, он старался благоволить служилому сословию, иногда сдерживая свой курс, дабы удовлетворить требованиям знати. Помимо полной отмены в 1592 или 1593 г. права крестьян на выход в Юрьев день, он освободил (1591) от налогов барские земли. Это, вкупе с прикреплением крестьян к земле, стимулировало значительное увеличение крестьянской барщины.

Следующим шагом Годунова на пути завоевания поддержки среднего служилого сословия стало в 1604 г. сокращение вдвое разнарядки по отправке на службу людей, путем пересмотра закона, который теперь гласил, что один ратный конник должен быть выставлен от каждых 300, а не 150 десятин пахотной земли. Закон также был менее требователен, чем предшествовавший ему закон 1556 г. Теперь помещик мог выслать на службу вместо себя холопа, если у него не имелось сына или если сам он стал слишком стар или немощен, чтобы нести службу, или же он служил в Москве или в уездном управлении. Ему полагалось два года отпуска, если он был ранен или вернулся из плена. Закон предписывал ждать два года, прежде чем потребовать ратников с земель, принадлежащих вдовам и несовершеннолетним детям, чьи мужья и отцы были убиты на войне или захвачены в плен.

В период короткого царствования Бориса Годунова наметились первые признаки тенденции к закрытому военно-служебному сословию, чему-то вроде военной касты. Указ от 1601 г. запрещал детям холопов, крестьян и церковнослужителей становиться членами этого сословия. (Указ от 1606 г. добавил в этот список и детей городских обывателей.) Такие меры помогли жесткому расслоению общества Московии. Эти указы явились «логическими», но не обязательными последствиями прикрепления крестьян к земле. Имея в официальном и узаконенном подчинении крестьян, требовалось лишь время и благоприятные обстоятельства, чтобы поднять еще выше статус привилегированного служилого сословия. После прикрепления крестьян это были самые заискивающие постановления Годунова. Они преднамеренно выделили служилое сословие в обособленное единое целое и проложили путь для дальнейших изменений после Смутного времени.

Первый Лжедмитрий, один из немногих действительно просвещенных правителей, каких когда-либо имела Россия, попытался привлечь на свою сторону служилое сословие. Для этого он прибегнул к более традиционному способу – повышению размера окладов как деньгами, так и землей. У самозванца оказалось слишком мало времени, чтобы увеличить количество земли, которой фактически владел служилый человек, но его действия за этот короткий период показывают, что он намеревался секуляризировать церковную собственность. Он добывал деньги, «заимствуя» их у монастырей. Все его действия отражают модернизацию и рационализаторские тенденции, которые закончились его скорым убийством, и в целом его недолгое правление не оказало влияния на ход русской истории²⁸. (Мы еще вернемся к этому вопросу в главе 9.)

Среднее служилое сословие, так же как и высшее, не отличались во время Смутного времени. Многие служилые люди боролись на стороне крестьян и холопов против властей во время восстания Болотникова. Многие были уничтожены, а оставшиеся в живых деморализованы. У страны не оставалось надежды прибегнуть к помощи народного ополчения, дабы изгнать нашествие поляков и шведов и восстановить порядок. Тогда как в Смутное время многие члены старой знати были уничтожены (что было начато еще опричниной) и постепенно заменены новой группой магнатов, среднее служилое сословие вышло из этого хаоса победителем.

Воинские реалии эпохи, наступившей после Смутного времени, и функциональная утилитарность служилого сословия будут рассмотрены в главе 11. Мы лишь кратко отметим, что воинские потребности для каждого служилого человека не были изложены в неком основном указе, сравнимом с указами 1556 и 1604 гг.²⁹

Эти потребности предписывались окладчиком – личностью, которую ратники избирали на месте из своего окружения исходя из его субъективного суждения. Как правило, служебные требования теперь больше зависели не от количества земли, которой было достаточно, а скорее от количества крестьян, которых было мало. От каждых пятнадцати крестьянских дворов необходимо было снарядить одного военнослужащего, хотя сами служилые люди считали, что, если у них нет пятидесяти крестьянских дворов, они не могут идти воевать без денежных выплат от государства. В тех случаях, когда земельный стандарт все еще применялся, как в 1633 г., крестьянские рекруты набирались из расчета по одному человеку на триста четвертей земли на каждого землевладельца в России, который не участвовал в войне лично. Рекрутам надлежало явиться на хороших лошадях (стоимостью не меньше чем 10 рублей) и при полном снаряжении (имея доспехи – сбрую, кирасы-латы, шлемы-шишаки, кольчуги-панцири, латные кольчуги-бехтерцы). Если у помещика не было четырехсот четвертей земли, тогда взамен службы он должен был заплатить государству процентную долю в 30 рублей, равную наделу из трехсот четвертей земли, которую он держал. В таком случае рекрутов из Московского уезда не требовали, что являлось типичной уступкой высшему служилому сословию.

Дворянам и детям боярским вдобавок к их традиционным обязанностям часто поручались особые дела, выполнение которых должно было повысить их статус в глазах государевой власти. Например, 8 марта 1627 г. воинам, детям боярским и казакам было поручено укомплектовать котлы с селитрой в Романово. Им надлежало присутствовать там самолично, верхом и при оружии, не нанимать вместо себя других и не посылать своих родственников либо детей. Военному начальству надлежало следить за тем, чтобы служилые люди несли службу до конца срока. Их также призывали на работы, связанные с новым производством железа. 2 января 1644 г. казенное ведомство отправило в военную канцелярию меморандум с указанием назначить дворян и дьяков на производство железа в Туле. Служилых людей посылали также в головной дозор для сбора разведданных. 12 июня 1638 г. дворяне и дети боярские из Рязани подали челобитную царю с просьбой освободить их от указа выезжать на дозор за пределы дальних приграничных городов. Они уверяли, что слишком бедны, дабы нести эту дополнительную повинность, и что обычный головной дозор мог бы справляться с этим заданием. Центральное правительство предоставило решение этого вопроса главе местного ополчения боярину князю И.Б. Черкасскому³⁰. Многие из служилых людей участвовали в освоении и расхищении богатств Сибири.

Одним из обязательств дворян и детей боярских стало строительство и поддержание засеки – системы оборонительных укреплений, представлявшей собой лесополосу, обнесенную бревенчатой оградой и рвом-пандусом (см. главу 9), служившую преградой против татар на южной границе. В 1638 г. дворяне и дети боярские обратились с просьбой освободить их от обязанности возводить засеку по причине бедности и предложили использовать вместо себя местных крестьян, которые могли бы справиться с этой задачей. Правительство удовлетворило существенную часть их прошения, но подготовило проект возложения строительства засек на представителей низшего служилого сословия – стрельцов. Готовность освободить дворян от обязанностей была довольно частым явлением в XVII в. Такие послабления должны были понизить их значимость в глазах правительственной знати.

Размер окладов оставался точно таким же, как и в конце предыдущего столетия. Существовало от пяти до десяти разрядов с соответствующими теоретическими размерами окладов поместного и денежного жалованья. Как и раньше, мало кто получал то, что ему причиталось, и ситуация фактически ухудшилась; само служилое сословие увеличивалось в размерах, и правительство имело тенденцию повышать оклад каждому служилому человеку за любую незначительную услугу. Ни денежные, ни земельные запасы не могли поспевать за этими вознаграждениями.

Юноши начинали нести службу в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет, а иногда даже с четырнадцати лет. Не пропуская ни одной ступени, молодой воин получал повышение после подачи прошения, ссылаясь на свои собственные заслуги либо на заслуги своего отца или других старших родственников.

Совершенно другое мнение в отношении карьеры молодого сына боярского было выражено русским историографом Е.Д. Сташевским. Он писал, что в XVI в. молодой человек поступал на службу как сын боярский на должность, определяемую служебным положением его отца или же его поместным владением, но не зависящую от отцовского происхождения. Если его отец был выборный сын боярский, то таким становился и его сын. Если отец был в дворовом или в уездном списке, то и сын заносился туда же. В XVII в. карьерный рост стал другим, так что все должны были начинать службу с самого начала в уезде. А.А. Востоков утверждал, что не существовало материальной выгоды, а только престиж от положения выборного, дворового или уездного сына боярского. В.И. Новиков убедительно показал, что это было не так. В XVII в. звание сына боярского стало наследственным; сын не мог подняться выше своего отца. А в XVI в. это звание не наследовалось. Категории – выборный, дворовый, уездный сын боярский – имели разные оклады. Того же мнения придерживался и В.И. Сергиевич.

Служба была бессрочной, то есть пожизненной. Это отражало как общую нехватку людей в Московии, так и неспособность поместной системы систематически справляться с проблемой обеспечения вышедших в отставку по старости служилых людей. Иногда военнослужащий мог добиться отставки, если ему удавалось убедить правительство в Москве, что он настолько стар, болен или изранен, что его дальнейшее пребывание в войске не имеет никакой пользы для воинского дела. Иногда военные начальники настаивали на том, чтобы отставные военнослужащие явились на действительную службу, что вызывало бесконечную письменную волокиту между Москвой и уездами. Вышедший на покой служилый человек получал в качестве пенсии часть от той земли, на которую он имел право по своему окладу. Ветеран, получивший 20 % от теоретического оклада в 600 четвертей, мог бы сохранить всю землю, которой он фактически владел, если бы у него имелось только 120 четвертей. Точно такой же механизм применялся при определении размера пожалования на пропитание вдовам и сиротам, и, начиная с 1610 г., для награждения воинов за особые подвиги и заслуги перед государем. В случае получения награды обычно 20 % от установленного по разряду оклада героя могло быть конвертировано из поместной земли в его собственное наследственное имение. В результате служилые люди дорожили теоретически высоким разрядом оклада, даже если и не могли получить его в полном объеме, пока находились в войске.

Одна из главных причин Смутного времени, прерывание семисотлетней династии Рюриковичей в 1598 г., была устранена в 1613 г. выбором новой династии Романовых. Михаил Романов, выходец из влиятельной боярской фамилии, был избран потому, что он как личность практически ничего не значил³¹. В период с 1613 по 1619 г., известный как «бесцарствие» или время зятьев, шуринов и племянников, главенствующими фамилиями были Романовы и Салтыковы, а также Шереметев, Черкасский, Лыков, Троекуров, Катырев и их родня, которые сосредоточили свои усилия на бесконечных земельных пожалованиях для себя и своих приспешников и монастырей. Двором управляла мать Михаила, Ксения Шестова, инокиня Марфа³².

Марфа и ее фавориты ради обогащения не остановились абсолютно ни перед чем, включая присвоение чужого имущества. Не вызывает сомнения, что присвоение земель было гораздо более выгодно, чем просто отнять рабочую силу на них. Традиционная практика магнатов во время правления слабого монарха – присвоение, – несомненно, стало более привлекательной после того, как отмена кормления сократила доступ власть имущих к государственным доходным постам и, таким образом, сделала более зависимым богатство такого человека от эксплуатации крестьян. Такая зависимость, в свою очередь, усилила конкуренцию за заселенные земли между высшим и средним служилым сословием.

Среднее служилое сословие также участвовало наряду с теми, кто был связан с новой династией, в массовом распределении земель в 1613 г. Его представители играли важную роль в Земском соборе, пока из плена не вернулся патриарх Филарет и не подчинил себе деятельность собора. Вполне возможно, что определенный spirit de corps, чувство общей идентичности среднего служилого сословия, сформировался во время Смуты и последовавшего за ним заседания Земского собора. Однако, несмотря на явный триумф в 1613 г., представители этого сословия вскоре оказались оттеснены в сторону новыми магнатами при дворе Романовых. И тем не менее в начале правления новой династии дворянам и детям боярским удалось добиться некоторых значительных уступок, по крайней мере на бумаге. Важнейшей из них стала комиссия 1619 г. по расследованию злоупотреблений со стороны «сильных людей», власть имущих, в период «бесцарствия». Комиссия на поверку оказалась неэффективной. В то время как против махинаций «сильных людей» мало что было достигнуто, более благосклонно были рассмотрены другие проблемы, вызывавшие беспокойство. Вероятнее всего, это произошло во времена правления Филарета, который, по сути, рассматривал челобитные различных групп и выносил свое решение в пользу тех, за кем стояло наибольшее давление. Несомненно, это способствовало дальнейшему формированию групповой идентичности, а также подъему среднего служилого сословия.

Отражая хаос, вызванный Смутой, были составлены особые земельные кадастры, благоприятствующие дворянам и детям боярским за счет снижения налоговых отчислений до уровня фактической платежеспособности, что являлось привилегией, которая не предоставлялась другим слоям общества. В противном случае они оказались бы не в состоянии исполнять свои воинские повинности. В 1620 г. патриарх Филарет начал массовую раздачу крестьянских черных земель³³ служилому классу, которая продолжалась до середины столетия. Первоначально цель заключалась в том, чтобы предоставить возможность большему количеству конных ратников нести службу, хотя со временем многие пожалования служили просто для обогащения «сильных людей».

В 1616 г. дворяне и дети боярские вытребовали у правительства указ, закрывавший посторонним доступ в дворянство; по царскому приказу служилые земли и деньги нельзя было жаловать сыновьям, чьи отцы не несли службу и никогда не служили. Этот приказ повторялся на протяжении XVII в. Например, похожий приказ был послан от имени царя в Ямской приказ в 1641 г.; сам приказ представлял собой общий меморандум о том, кого можно брать на службу. Тем не менее время от времени ограничения нарушались, особенно на южных границах, где военачальники даже вербовали крестьян в детей боярских. Эта практика приняла такие масштабы, что к середине XVII в. дети боярские с южных границ, у которых не имелось крестьян, сильно отличались от тех, кто жил за счет крестьянского труда в старой Московии.

Эти законы ограничивали потенциальную конкуренцию за обладание доступной рабочей силой, открывая путь к формированию закрытой служилой группы. Бывали случаи, когда холопы или крестьяне несли службу как представители служилого сословия, однако они обычно исключались из него после ухода со службы. В 1647 г. некий военнослужащий был лишен чина сына боярского, потому что его отец был не сыном боярским, а монастырским служкой. Ко времени Соборного уложения даже на южных рубежах стремление попасть в закрытое служилое сословие могло закончиться успехом. Существовал строгий приказ: не раздавать в служебное пользование земли детям неслужилых отцов, холопов и крестьян. Однако по-прежнему имелась возможность подняться из низшего служилого класса в средний. В 1650 г. царь Алексей Михайлович пожаловал некоторым казакам и стрельцам чин детей боярских.

Указы от 20 октября 1652 г. и 31 января 1660 г. снова запрещали сыновьям священников вливаться в среднее служилое сословие. Указ 1661 г. предписывал, чтобы чин детей боярских жаловался только тем, кто служил в войске. В 1675 и 1678 гг. крестьяне, холопы, горожане и все сыновья, чьи отцы не являлись военнослужащими, формально исключались из служилого сословия.

К тому времени, когда это сословие превратилось в относительно закрытую касту, была подготовлена почва для формулирования привилегий, естественных для членства в столь исключительной группе, благосостояние которой стало решающим для существования Московского государства после мучительных испытаний Смутного времени.

Основной целью среднего служилого сословия было получить и затем сохранить монополию использования земли для его членов, за обязательным исключением владений церкви и высшего служилого сословия. В результате уступок соперничавших сторон во время Смуты и правительства первых Романовых пожалованные служилым людям земли заметно увеличились за счет крестьянских черных земель и экспроприированных боярских владений. Служилые люди, которые остались после Смутного времени на опустошенных землях, могли надеяться таким образом получить как можно больше рабочей силы в свое распоряжение: крестьянам дозволялось жить только на земле, принадлежащей помещикам. В XVI в. был установлен принцип, по которому выделенная под служебное пользование земля могла жаловаться только среднему служилому сословию. В 1626 г. этот принцип распространялся также и на наследственные земли, с примечанием, что неслужилые люди, такие как священники, крестьяне, занимающиеся торговлей, монастырские служащие и холопы, не могут владеть ни поместной, ни вотчинной землей.

В 1627–1628 гг. человек, который нес городскую ночную стражу и, таким образом, не считался представителем служилого сословия, не имел права на получение служебной земли. Тот же человек, который держал служебные земли, имел две возможности: он мог сохранить земли, покинув ночную стражу и присоединившись к служилому сословию, или же он мог остаться в ночной страже и видеть, как его земли будут конфискованы для передачи служилым людям. Такой же выбор предлагался мирянам, церковным служилым людям: они должны были либо покинуть церковную службу и поступить на царскую и держать земли, приобретенные ими ранее, либо остаться на церковной службе и потерять свои земли. Указ 1642 г. постановил, что холопы не могут больше владеть землей (одновременно с этим закон исключал холопов из служилого класса). Человек, разоблачавший холопов, владеющих землей и выдававший их государству, получал их земли. В обществе, где все более престижным становилось владение землей, симбиотические отношения между высшим и средним служилыми сословиями могли быть достигнуты с помощью следующих мер: магнаты-рабовладельцы получали непосредственное владение имуществом своих рабов, в то время как бедные рядовые военнослужащие могли находить душевное удовлетворение в том, что люди ниже, чем они, в социальной иерархии лишены главного статуса – права собственности на землю. Таким образом, установился принцип, согласно которому только родовитые люди могли владеть землей.

Лишение холопов права владеть землей могло показаться большой победой, тем не менее эта победа могла свестись на нет, поскольку такая собственность могла быть просто передана магнатам, которые владели холопами. Среднее служилое сословие не получило земли, но, несомненно, получило некоторое удовлетворение, сходное с тем, какое получили белые бедняки от сегрегации американских негров. Большой проблемой оставалась проблема земель, принадлежавших самим магнатам. (Вопрос о монастырских землях будет рассмотрен ниже.) Хотя представителям знати, как правило, удавалось противостоять давлению среднего служилого сословия, это не всегда было так. Под давлением служилых людей в приграничных районах указ 1637 г. запретил пожалование приграничных и степных служебных земель (которые тогда были защищены) магнатами, находящимися в Москве, боярам, окольничим и московским дворянам. Более того, они также не могли покупать там земли. Этот указ в 1639 г. был распространен и на служебные земли, в него также было добавлено положение, запрещавшее обмен всех видов земель членами этих групп по всей России. Необходимо отметить, что эти меры не были приняты до тех пор, пока клика Черкасова-Шереметева, правящая после смерти патриарха Филарета вместо царя Михаила Федоровича, не получила возможность как следует обогатиться. Указ 1637 г. был отменен в 1647 г., вероятно, для того, чтобы шайка Морозова – Милославского, правящая в 1647 г. от имени несовершеннолетнего царя Алексея Михайловича, могла воровать совершенно законно. Однако в 1647–1648 гг. были предприняты попытки усилить закон 1637 г., и в некоторых пограничных уездах государство конфисковало служебные и наследственные земли, находившиеся во владении высоких чинов, проживающих в Москве. Эти законы отражали попытку представителей мелкого провинциального служилого сословия удержать земли, захваченные более влиятельными лицами из Москвы. Но, к сожалению, на практике подобные запреты мало действовали. Зачастую более эффективными оказывались законы противоположного намерения, такие как закон 1628 г., который, по сути, позволял магнатам, обладавшими огромными деньгами, подкупать суд и выкупать государственную землю у правительства по смехотворно низкой цене.

Довольно важной мерой в Соборном уложении являлось постановление о том, что если кто-то находил служебные земли, остававшиеся незаселенными в течение долгого времени, и не находилось никого, кто хотел бы держать их как служебные, тогда этот человек мог купить данные земли у правительства. Приобретенные земли становились наследственными, но только при условии, что покупатели были дворянами или детьми боярскими, имевшими служебный чин и служившими в тех областях, где находились пустовавшие земли. Это была очень важная уступка провинциальным помещикам, которые постоянно боролись против заочного владения «сильными людьми».

Борьба среднего служилого сословия за монопольное владение землей получила неожиданную поддержку по причине, казалось бы, внешних обстоятельств. Первая половина XVII в. была наиболее ксенофобским периодом русской истории. Сразу же после Смутного времени был создан, по сути, особый общий земельный фонд для иностранных военнослужащих. Эти земли могли быть пожалованы только иностранцам, и они не имели права расширить свои владения за счет земель, принадлежавших русским. Чаще всего эта ксенофобия, вызванная поражениями во время Смуты, принимала религиозный оттенок. Среднее служилое сословие получило только выгоду, когда правительство издало указ, по которому неславянские лица, находящиеся на русской службе (татары, мордва и прочие), могли расширять свои служебные земли только после принятия православия. Особенно заметной тенденция ограничения служебных земель русскими и православными стала во времена Смоленской войны, или Русско-польской войны (1632–1634), как это будет показано в главе 9, которая бросила вызов самому существованию отечественного служилого сословия. Вряд ли можно сомневаться, что дети боярские и дворяне приветствовали (если даже не потворствовали) православную ксенофобию с ее ограничением земельного фонда для их собственного пользования. Государство нуждалось в не православных воинах и иностранных торговцах, так что оно пошло на компромисс со своими гражданами, путем ограничения выдачи дополнительных земель чужестранцам, которые пожелали переменить свою собственную веру.

Логическим последствием права распоряжаться служебными землями, пожалованного помещикам Иваном IV, было право собственности на них – прямое противоречие принципу служебного землепользования. Важнейшим стремлением среднего служилого сословия в XVII в. был перевод служилых поместных земель в вотчинные, наследственные поместья. После 1556 г. для государства не существовало особого различия, являлась ли земля вотчинной или поместной, поскольку, хотя бы теоретически, с обоих типов земли требовалась одинаковая служебная повинность. Более того, отчуждение вотчины путем передачи ее стороне, которая не несла за нее службу, все больше затруднялось из-за последующих указов правительства.

Должно быть, правительство осознавало, что помещик вряд ли станет грабить собственное имение ради краткосрочной выгоды в отличие от полученной в служебное пользование земли. Однако нет никаких доказательств того, что власти приняли это к сведению или действовали соответствующим образом. И тем не менее все государи XVI в., включая и Бориса Годунова, поддерживали принцип служебного землепользования. Только во время Смуты противоборствующие стороны стали раздавать земли с правом наследственного владения.

Для служилого человека вид землевладения имел огромную разницу, потому что вотчинную землю можно было продавать или отчуждать, тогда как поместную – нет. Это стало главной причиной, по которой хозяин, у которого имелось оба вида земли, стремился перевести крестьян с поместной земли на вотчинную – стремление, против которого власти начали принимать законы, по крайней мере, еще в 1621 г. Очевидно, что наследственное имение имело более высокий статус, чем служебное. Правители, находящиеся под давлением, старались поддержать служилых людей, потворствуя их стремлению к более высокому статусу. Когда желание их было удовлетворено, Московское государство на протяжении целого столетия несколько раз меняло курс своей политики землевладения – от доминирующего поместного за счет вотчины в первой половине XVI в. до едва ли не искоренения поместного владения вотчиной сто лет спустя. Эти изменения способствовали превращению служилых людей в паразитический слой помещиков в течение того же периода.

Вероятно, самым важным шагом на пути превращения поместного владения в вотчинное был перевод его в статус постоянной собственности. Указы 1621 и 1634 гг. повторяли Соборное уложение, по которому любые служебные земли не могли быть переданы кому-либо при жизни землевладельца. Более того, указ от 1636 г. не позволял передавать служебные земли военнослужащего, который находился в плену, его сыну. Пребывание в плену давало право вернуть ему земли не в зависимости от того, как долго он находился плену – даже если двадцать пять лет и более. Таким образом, за исключением случаев, когда владелец разорялся и был полностью непригоден к службе, пожалованная однажды земля, как правило, оставалась в его пользовании пожизненно.

Другим важным шагом в изменении земельной политики было разрешение передавать поместные земли непосредственно наследникам. Во второй половине XVII в. это уже стало обычной практикой. После указов 1611, 1613, 1614 и 1618 гг. запрещалось передавать служебные земли кому-либо, кроме родственников. И только в случае их отсутствия эти земли возвращались в общий фонд для последующего перераспределения. Это был тот период, когда правительство находилось под влиянием Земского собора, на который оказывало давление среднее служилое сословие.

Ко времени составления Соборного уложения 1649 г. было принято, что сыновья наследовали части отцовского служебного имения. Считалось, что это должно способствовать воспитанию новых воинов. Самый ранний источник таких статей датируется 1636 г., хотя наследование практиковалось гораздо раньше. Указы от 1634 и 1638 гг. говорят о «семейных служебных землях», что явно противоречило принципу распределения служебных земель. В некоторых областях чиновники даже не делали различий между наследственным и служебным землевладением и в своих отчетах правительству приводили только общие цифры для обоих видов поместий. Во второй половине XVII столетия служебные земли почти повсеместно составляли меньший процент от общего числа земель, принадлежащих к наследственным. В 1678 г. в центральной части Московского государства, в Замосковском крае, 59 % помещиков владели землями в соответствии с правилами наследственного владения.

Ближе к концу столетия практически завершился перевод поместного владения в чисто вотчинное. Указ 1674 г. позволял уволенному со службы помещику продавать или закладывать свои служебные земли. В указах 1676 и 1677 гг. правительство признало реальность ситуации и, по сути дела, отменило поместное владение в пользу вотчинного. В 1690 г. был узаконен свободный перевод крестьян между двумя видами землевладения. До этого законным являлся только перевод крестьян на служебные земли из фамильного имения. В дальнейшем это уравняло права вотчинника и помещика. Петр I возобновил служебный принцип, но в 1714 г. как бы в ответ на историческую тенденцию и, возможно, крестьянское восстание Булавина 1707–1708 гг. и его последствия он принял важный закон, приравнявший поместье к вотчине, превратив первое в наследственную собственность. В 1731 г. Анна Иоанновна объединила служебное и наследственное землевладение и предоставила всем помещикам те же права, что и вотчинникам, в отношении земли.

К помещикам также относились постановления, вступившие в силу в 1630-х и 1640-х гг. и расширявшие положения о заботе об осиротевших детях и вдовах из поместья. Это способствовало дальнейшему объединению служебных и наследственных видов землевладения. Законы 1666 и 1679 гг. затрудняли покупку земель даже влиятельным торговцам, таким образом продолжая расслоение российского общества и при этом одновременно укрепляя монопольное положение высшего и среднего служилого сословия.

Разительная перемена в основной форме землевладения в Московии, произошедшая где-то между серединой XVI и серединой XVII в., вряд ли может вызывать удивление как сама по себе, так и в контексте обстоятельств. Для того чтобы жесткая система землевладения могла существовать в течение длительного периода времени, потребовалась бы мощная возрождающая энергия в противовес инертной, ориентированной на выживание природе Московии – или же человеческой природе в целом, если на то пошло. Более того, произошедшая деградация идеально вписывается в те изменения, которые происходили со средним служилым сословием. Трудно сказать, рассматривался ли каждый шаг этих изменений сознательно, как еще одна привилегия или уступка массе служилых землевладельцев, но вытеснение поместья в пользу вотчины привело в конечном итоге к созданию дворянства. В свою очередь, это способствовало упадку поместной конницы, о чем будет обсуждаться в главе 11.