Kitobni o'qish: «Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века»

Shrift:

© Перевод, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

* * *

Предисловие

Историей Испании, особенно мавританской Испании, я интересовался в течение двадцати лет и еще до начала работы над этой книгой уделял много времени сбору материалов по всем библиотекам Европы, их изучению, сопоставлению, а в ряде случаев и редактированию.

Тем не менее я не испытывал уверенности в себе, представляя эту книгу миру. В ней я пошел по непроторенной дороге, поскольку существующие трактаты на эту тему совершенно бесполезны. Практически все они основаны на трудах Конде, то есть на трудах автора, имевшего в своем распоряжении лишь ограниченную информацию, который не сумел, ввиду своей недостаточной лингвистической квалификации, правильно понять доступные ему материалы и который не обладал способностью осмысливать и отображать исторические процессы. Поэтому передо мной встала задача не только изложить в более правильном свете факты, искаженные моими предшественниками, или сообщить о новейших открытиях. Наоборот, я счел необходимым тщательно рассмотреть вопрос, начиная с его корней. И если новизна предмета исследования была одним из привлекательных моментов, она же оказалась источником многочисленных трудностей.

Думаю, я могу по праву заявить, что проанализировал практически все манускрипты, сохранившиеся в Европе, которые имеют отношение к истории мавров, и сознательно не пренебрегал ни одним из аспектов проблемы. Но поскольку в мои намерения не входило создание сухого и высоконаучного трактата, предназначенного для узкого круга читателей, я воздержался от перегрузки текста избытком мелких деталей. Насколько это было возможно, я старался придерживаться литературных канонов, которые предписывают, чтобы в историческом сочинении выделялись отдельные конкретные факты, а все остальные являлись для них вспомогательными. Поэтому мне пришлось не только сжимать до нескольких строчек текста труды многих недель, но также обходить молчанием многие проблемы, не лишенные интереса для специалистов, но не вписывающиеся в общий замысел.

Более того, хотя я не жалел усилий, чтобы придать этой истории точность и актуальность, уверен, что чрезмерное проявление эрудиции не добавляет живости и яркости тексту. Поэтому я старался воздерживаться от частого использования ссылок и цитат. Но хотя я считаю, что в подобных книгах может найти место только результат, в отрыве от научного аппарата, с помощью которого он достигнут, я старался указывать авторов, на трудах которых основаны мои утверждения.

Мне остается только поблагодарить моих друзей, которые оказали мне бесценную помощь в подготовке этой книги.

Книга первая
Гражданские войны

Глава 1
Бедуины

Пока Европа век за веком шла по пути прогресса и развития, основной характерной чертой бесчисленных племен, кочевавших со своими палатками и стадами по огромным и засушливым пустыням Аравии, была неизменность. Сегодня они такие же, какими были вчера и какими будут завтра. Они не знали ни движения вперед, ни изменений. Бедуин сохранял во всей своей чистоте дух, вдохновлявший его предков в дни Мухаммеда, и лучшие комментарии по истории и поэзии арабов-язычников – это описание привычек, обычаев и образа жизни бедуинов, данные путешественниками того времени. Историк Э.Г. Палмер писал: «Я верю, что не только в обычаях и образе жизни, но даже в костюме и речи сыновья Исмаила сегодня такие же, какими были в дни патриархов».

Но у представителей этих кочевых народов хватает и интеллекта, и энергии, необходимых для расширения границ района обитания и улучшения условий жизни, если бы они этого хотели. Если араб-бедуин не двигается вперед, если он остается в стороне от самой идеи прогресса, то лишь потому, что ему безразличны материальные удовольствия, которые дает цивилизация. Он не хочет менять свою судьбу. Бедуин с гордостью считает, что является совершенным образцом живых существ. Он презирает другие нации только потому, что они не арабы, и верит, что бесконечно счастливее, чем цивилизованный человек. Любые условия жизни имеют преимущества и неудобства, однако надменность бедуина вполне понятна. Ведомый на самом деле не философскими принципами, а своего рода инстинктом, он легко претворяет в жизнь, причем с незапамятных времен, вдохновляющий лозунг французской революции: «Свобода. Равенство. Братство».

Что касается свободы, ни один человек на земле не унаследовал ее больше, чем бедуин. «Я не признаю никакого хозяина, – утверждает он, – кроме Владыки мироздания». А свобода, которой он пользуется, имеет так мало ограничений, что по сравнению с ней доктрины наших самых продвинутых радикалов становятся максимами деспотизма. В цивилизованных государствах то или иное правительство является необходимым и неизбежным злом – злом, которое есть непременное условие добра. А бедуин легко обходится без него. Да, у каждого племени есть выбранный вождь; но этот вождь – просто влиятельная личность. Его уважают, к его советам прислушиваются, особенно если он хороший оратор и умеет говорить экспромтом. Но он не имеет права отдавать приказы. Он не только не получает жалованья: от него ждут, а иногда даже он вынужден, подчиняясь общественному мнению, помогать бедным, делить с друзьями бакшиш, который получает, и предлагать путникам более щедрое гостеприимство, чем могут себе позволить другие члены племени. Он обязан постоянно консультироваться с советом племени, который состоит из глав семейств, входящих в клан. Без согласия этого собрания нельзя объявить войну, заключить мир и даже разбить лагерь.

Титул шейх, даваемый племенем одному из своих членов, зачастую немногим больше, чем пустой комплимент. Это публичное признание заслуг, уважения, которым пользуется этот человек, формальное свидетельство того, что его получатель – способнейший, храбрейший и самый щедрый из них, больше всех заботящийся о благополучии племени. Мубаррад приводит цитату: «Мы не даем этот титул человеку, – говорит араб древности, – если он не отдал нам все, что имеет, если он не позволил нам растоптать ногами все, что ему дорого, и не оказал нам услуги, которых мы ждем от рабов».

Довольно часто власть вождя настолько ограничена, что почти незаметна. По утверждению Мубаррада, Арабу, современника Мухаммеда, однажды спросили, как он стал вождем племени. Сначала он отрицал, что занимал этот пост, но потом ответил: «Когда на долю моих соплеменников выпали невзгоды, я дал им денег; когда один из них совершил проступок, я заплатил за него штраф; я укрепил свой авторитет, благодаря доверию самых отзывчивых членов племени. Тех моих товарищей, которые не могут сделать столько же, уважают меньше; те, кто может сделать столько же, – моя ровня; тех, кто может сделать больше, ценят больше». Тогда, как и сейчас, вождя можно было сместить, если он не способен занимать этот пост или среди соплеменников найдется другой человек, более храбрый и щедрый.

Хотя абсолютного равенства нет даже в пустыне, там к нему подошли ближе, чем в других местах. Бедуины не признают неравенства в социальных отношениях – они ведут одинаковую жизнь, носят одни и те же одежды, едят одинаковую пищу – и плутократии среди них, предположительно, нет. В их глазах богатство не достойно уважения. Презирать богатство, жить сегодняшним днем, пользуясь добычей, полученной им, благодаря собственным боевым качествам, растратив свое наследственное имущество на пышное гостеприимство, – таков идеал арабского рыцаря. Презрение к богатству, безусловно, свидетельство великодушия и философского спокойствия. Однако следует помнить, что богатство не столь важно для бедуина, как для другого человека, поскольку его владение собственностью является в высшей степени ненадежным и она в любой момент может улетучиться. «Богатство приходит утром и уже вечером уходит», – пишет арабский поэт, и в пустыне это утверждение можно понимать буквально.

Поскольку он ничего не понимает в сельском хозяйстве и не владеет землей, единственное богатство бедуина – его верблюды и лошади; на них он никак не может рассчитывать. Когда враги нападают на племя – а это очень частое событие, – они угоняют всех животных, и вчерашний богач может сегодня оказаться бедняком. Но завтра он отомстит и снова станет богатым.

Абсолютное равенство может существовать только в естественном состоянии, а «естественное состояние» – простая абстракция. До определенного момента бедуины живут на основе взаимного равенства, но их уравнительные принципы никоим образом не распространяются на человечество в целом. Они считают себя выше не только рабов и ремесленников, которые работают в лагерях, но и всех прочих людей. Они утверждают, что вылеплены из другой глины, не той, из которой вылеплены все остальные люди. Естественная неодинаковость приносит социальные различия в их ряды. И если богатство не приносит уважение и внимание бедуину, щедрость, гостеприимство, смелость, поэтический талант и красноречие дают ему намного больше. Налегха, поэт, пишет так: «О, Боже, сохрани меня от молчания в беседе». Хатим из племени таи, прославившийся своей безграничной щедростью, утверждает: «Людей можно разделить на два класса – холуи, которые получают удовольствие, накапливая богатства, и возвышенные души, которые ищут славу, даваемую щедростью».

Аристократия пустыни – «цари арабов», как их назвал халиф Омар (Умар)1, – ораторы и поэты и все те, кто практикуется в добродетелях. Плебеи – люди злые и порочные, не знающие этих добродетелей. Бедуины никогда не знали привилегий или титулов, если не считать титулом фамилию al-Kamil – Совершенный, – с древности даваемую человеку, который, кроме поэтического дара, обладал еще и храбростью, великодушием, знанием письма, умением плавать и сгибать лук. Тем не менее благородное рождение – которое, если его правильно понимать, накладывает большую ответственность и связывает вместе поколения – существует даже среди бедуинов. Рядовые члены племени с большим почтением относятся к памяти о великих людях, которым они в какой-то степени даже поклоняются. К потомкам выдающихся людей относились с уважением и почтением, поскольку, хотя они и не получили от небес таких же даров, как их предки, но сохранили в своих сердцах восхищение и любовь к благородным поступкам, таланту и добродетели. В доисламские времена человек считался благородным, если он был вождем племени, и его отец, дед и прадед занимали такое же положение. Ничто не могло быть естественнее – ведь поскольку шейхом мог называться только отличившийся, есть все основания полагать, что качества бедуина считались наследственными в семье, где четыре поколения давали лидера племени. В строке из Хамасы сказано: «Слава, которая вырастает с травой, не может сравниться с той, что унаследована от предков».

Все бедуины одного племени – братья; этот термин применяется соплеменниками одного возраста при обращении между собой. Старый человек, обращаясь к молодому, называет его «сын моего брата». При необходимости бедуин забьет последнюю овцу, чтобы накормить бедного брата, попросившего помощи. Обиду, нанесенную брату человеком из другого племени, он сочтет личным оскорблением и не успокоится, пока не отомстит.

Очень трудно передать в достаточной степени ярко и четко идею ‘asabiyya – этой глубокой безграничной стойкой приверженности араба своим соплеменникам, абсолютной преданности интересам, процветанию, чести и славе сообщества, в котором он родился и в котором умрет. Это чувство не эквивалентно патриотизму в нашем понимании этого слова, поскольку пылкий бедуин не может относиться к нему без особого энтузиазма. Для него это всепоглощающая страсть и одновременно главная и самая священная обязанность. Одним словом, это истинная религия пустыни. Эта преданность своему племени не была несовместимой с тем фактом, что, как писал Марголиус, «генеалогическое единство племени было фантазией, зачастую наложенной на то, что, по сути, являлось местным единством, или союзом эмигрантов под руководством одного лидера, или какой-либо другой случайной комбинацией».

Араб пойдет на любую жертву ради своего племени; ради него он всегда готов рискнуть жизнью в тех опаснейших предприятиях, в которых вера и энтузиазм способны творить чудеса, за него он будет сражаться, пока в его теле остаются последние искры жизни. Мубаррад в своем труде приводит цитату: «Люби свое племя, потому что с ним ты связан теснее, чем муж с женой». Такой смысл бедуин придает лозунгу «Свобода. Равенство. Братство». Того, что подарила ему судьба, ему достаточно. Он не мечтает ни о чем другом. Он доволен своей жизнью. Европеец всегда недоволен своей судьбой – разве что удовлетворяется на очень короткое время. Наша лихорадочная деятельность, жажда политических и социальных усовершенствований, бесконечные попытки улучшить свое положение – разве они не являются симптомами и скрытым признанием усталости и возбуждения, которые подтачивают корни западного общества? Идея прогресса, восхваляемая со всех возможных трибун, является фундаментальным принципом современных социальных систем – но разве люди станут бесконечно разглагольствовать о переменах и улучшениях, когда живут в здоровых условиях и когда они счастливы? В нашей нескончаемой и бесплодной погоне за счастьем – разрушая сегодня то, что построили вчера, переходя от иллюзии к иллюзии, от разочарования к разочарованию – мы, в конце концов, теряем всяческие надежды. В моменты слабости и меланхолии мы восклицаем, что судьба человека не связана с будущностью народа, мы жаждем неизвестных даров в иллюзорном мире. Но бедуин не чувствует постоянно смутного и нездорового стремления к лучшему будущему: его бодрый дух, открытый, беззаботный, безоблачный, как небо, не знает наших забот, тревог, смутных надежд. А нам – с нашими безграничными амбициями и настойчивыми желаниями, воспламененными воображением, – бесцельная жизнь пустыни кажется невыносимой своей монотонностью и единообразием, и мы предпочитаем наши привычные волнения, наши тревоги и сложности, политическую запутанность и прочие тяготы цивилизации всем преимуществам, которыми наслаждаются арабы, ведя свое лишенное перемен существование.

Существует фундаментальная разница между европейцем и арабом. Наше воображение слишком сильно развито, чтобы дать нам умственное отдохновение; однако прогрессом мы обязаны именно этому качеству, так же как сравнительным превосходством. Где нет воображения, прогресс невозможен. Чтобы усовершенствовать нашу социальную жизнь и развить взаимоотношения людей, прежде всего необходимо в уме представить образ общества более совершенного, чем то, в котором мы существуем. Но арабы, несмотря на широко распространенную веру в обратное, обладают довольно слабым воображением. Их кровь горячее, чем наша, их страсти более пылкие, но одновременно они менее изобретательны, чем другие народы. Чтобы согласиться с этим фактом, достаточно изучить их религию и литературу. До перехода в ислам у них были божества – небесные тела, но, в отличие от индийцев, греков и скандинавов, у них не было мифологии. Их божества не имели далекого прошлого, и ни одному поэту даже в голову не пришло его придумать. Религия, которую исповедовал Мухаммед, – простой монотеизм с приращением некоторых институтов и церемоний, позаимствованных у иудаизма и древнего язычества, – бесспорно, самая простая и наименее таинственная из всех позитивных религий. Она же является самой разумной и чистой в глазах тех, кто исключает, насколько это возможно, сверхъестественное и кто изгоняет из религиозных культов пышные ритуалы и украшения. В литературе мы также обнаруживаем аналогичное отсутствие оригинальности, пристрастие к реальному и позитивному. Другие нации создавали эпосы, в которых важную роль играет сверхъестественное. В арабской литературе нет эпосов. Нет даже повествовательных поэм. Они лиричны и описательны и никогда не изображают большее, чем поэтический аспект действительности. Арабские поэты описывают, что они видят и чувствуют, но они ничего не создают. Если в поэмах вдруг появляется искра воображения, критики не хвалят авторов, а называют лжецами. Стремление к бесконечности и идеалу неведомо бедуину. С самой глубокой древности точность и простота формулировок – чисто техническая сторона поэзии – имела в их глазах первостепенную важность. Вымысел настолько редок в арабской литературе, что, когда мы находим его следы в некой причудливой поэме или сказке, можно быть практически уверенным, что мы имеем дело не с арабским оригиналом, а с переводом. Таким образом, все истории «1001 ночи» о волшебстве, замечательных продуктах богатого и живого воображения, которыми мы зачитывались в детстве, имеют персидские или индийские корни. Из всего этого огромного собрания сказок истинно арабскими являются описания нравов и анекдоты, основанные на реальных событиях.

Наконец, когда арабы, обосновавшиеся в завоеванных провинциях, обратили свое внимание на науку, они продемонстрировали то же самое отсутствие креативности. Они переводили и комментировали труды древних: они обогатили некоторые отрасли науки своими терпеливыми, точными и скрупулезными наблюдениями; но они не совершали грандиозных открытий, и мы не обязаны им ни одной великой и плодотворной идеей.

Таковы глубинные различия, существующие между арабами и нами. Возможно, они обладают более возвышенным характером и истинным величием души, а также обостренным чувством человеческого достоинства; но в них отсутствуют ростки прогресса и развития. В них велико страстное желание личной свободы, а политический инстинкт отсутствует, и поэтому они с большим трудом подчиняются социальным законам. Тем не менее они старались: оторванные от своих пустынь пророком, они пошли за ним, чтобы завоевать мир, они наполнили его своими славными делами. Получив добычу двадцати провинций, они познали удовольствие роскоши; благодаря контактам с подчиненными народами они развили науки и настолько приблизились к вершине цивилизации, насколько это было для них возможно. Тем не менее прошло много лет после смерти пророка Мухаммеда, прежде чем арабы утратили свои национальные черты. Прибыв в Испанию, они еще оставались истинными детьми пустыни, и, естественно, на берегах Тахо и Гвадалквивира они продолжали межплеменные конфликты, начатые в Аравии, Сирии или Африке. Эта давняя вражда в первую очередь привлекает наше внимание, и, чтобы ее правильно понять, следует вернуться к дням пророка.

Глава 2
Пророк

В дни жизни Мухаммеда население Аравии состояло из множества племен. Некоторые были оседлыми, но большинство – кочевыми, не имевшими общих интересов, центральной власти и, как правило, воюющими друг с другом. Если бы одна только храбрость могла сделать людей неуязвимыми, арабы определенно стали бы таковыми. Больше нигде не был так сильно распространен боевой дух. Без борьбы нет добычи, а добыча являлась средством существования для бедуинов. Более того, они получали возбуждающее удовольствие, обращаясь с податливым бамбуковым копьем или мерцающим мечом, раскалывая черепа или перерубая шеи своих врагов, сокрушая враждебные племена, «как жернов сокрушает зерно», уничтожая жертв, «не как подношение небесам». Храбрость в сражении выше всего превозносилась в хвалебных речах поэтов и помогала завоевать любовь женщины. Причем последние обладали ничуть не меньшим боевым духом, чем их братья и мужья. Следуя с арьергардом, они ухаживали за ранеными и подбадривали воинов боевыми криками, исполненными безжалостной жестокости. В книге «Семь золотых од языческой Аравии» приведена цитата: «Смелость! – кричали они. – Смелость, защитники женщин! Разите без жалости своими мечами!.. Мы дочери утренней звезды; мягки ковры, по которым ступают наши ноги; наши шеи украшены жемчугами, а наши волосы благоухают мускусом. Храбреца, который сразится с врагом, мы прижмем к груди, но труса, который сбежит, мы с презрением отвергнем. Не для него наши объятия!» Тем не менее внимательный наблюдатель легко заметит внутренне присущую этой нации слабость – слабость, являющуюся прямым следствием полного отсутствия единства и непрекращающейся вражды между племенами. Аравия, несомненно, стала бы жертвой чужеземного завоевателя, если бы не была слишком бедна, чтобы ее стоило завоевывать.

– Что есть в твоей земле? – спросил персидский царь арабского принца, попросившего его о помощи войсками, взамен пообещав провинцию.

– Что в ней есть? Овцы и верблюды.

– Никогда я не стану за такую пустяковую добычу рисковать персидской армией в вашей пустыне.

Тем не менее настал день, когда Аравия была завоевана. Но сделал это сын Аравийской пустыни, араб Мухаммед. Его генеалогическое древо выглядит следующим образом:



Возможно, «посланец Бога» – так он величал себя – не был выше своих соплеменников, однако он, совершенно определенно, не был похож на них. Он обладал хрупким телосложением, восприимчивостью и нервозностью, унаследованной от матери, был наделен чрезмерной, даже болезненной чувствительностью. Ребенком он был меланхоличным, молчаливым, любил бесцельно бродить в сумерках по уединенным равнинам. Его всегда преследовало смутное беспокойство, во время болезни он мог рыдать, как женщина, и был подвержен приступам эпилепсии. Он не проявлял храбрости в бою – в этом его характер являл собой странный контраст с характерами типичных арабов – суровых воинственных людей, не знавших ничего о грезах и считавших слезы позорной слабостью для мужчины, даже если они вызваны потерей близких. Более того, Мухаммед был наделен более развитым воображением, чем его соплеменники, и благочестивым умом. До того как у него возникли честолюбивые земные мечты, запятнавшие изначальную чистоту его сердца, религия была для него всем. Она занимала все его мысли. В этом отношении он сильно отличался от своих соплеменников.

Так бывает и с людьми, и с целыми народами: одни по природе своей религиозны, другие – наоборот. Для некоторых людей религия – основа жизни. Она им нужна как воздух. И когда их разум восстает против веры, в которой они были рождены, они придумывают некую философскую систему, намного более нерациональную и таинственную, чем само вероучение. Многие народы жили религией и во имя нее и находили в ней свою единственную надежду и утешение. Но арабы по своей природе не были религиозны, и в этом отношении они существенно отличались от других народов, принявших ислам. В целом в этом ничего странного нет. По своей сути религия в первую очередь захватывает воображение, а уже потом интеллект. Как мы уже видели ранее, воображение у арабов было развито слабо. Возьмем, к примеру, более современных бедуинов. Хотя номинально они являются мусульманами, обращают мало внимания на предписания ислама. Вместо того чтобы молиться пять раз в день, как требует их религия, они не молятся вовсе. Палмер, защищая бедуинов от обвинения в безверии и богохульстве, утверждает: «На словах они мусульмане, правда, мало кто из них знает об этой религии что-то большее, нежели ее название». Буркхардт, путешественник, хорошо их знавший, удостоверил, что бедуины – самый терпимый народ в Азии, причем их терпимость давняя и проверенная временем. Народ, так высоко ценящий свободу, не склонен мириться с тиранией даже в вопросах веры. Мартад, король Йемена в IV веке, любил повторять: «Я управляю людьми, а не мнениями. Я требую, чтобы мои подданные подчинялись моей власти, но их доктрины я оставляю на суд Бога, Творца». Император Фридрих II не мог ничего к этому добавить. Однако такая терпимость граничит с безразличием и скептицизмом. Сын и преемник Мартада сначала принял иудаизм, потом христианство и в конце концов так и остался в нерешительности между этими двумя верами.

Во времена Мухаммеда в Аравии существовали три религии: иудаизм, христианство и некая форма политеизма. Вероятно, только иудейские племена были искренне преданы своей вере, и только они сохраняли нетерпимость. В ранней истории Аравии гонения были редкими, а когда они случались, как правило, винить следовало иудеев. Христианство насчитывало лишь немногочисленных адептов, и большинство тех, кто исповедовал эту веру, обладали только поверхностными знаниями ее догматов. Халиф Али едва ли преувеличивал, говоря о племени таглибов, где эта религия наиболее прочно укоренилась, следующее: «Таглибы не христиане; все, что они позаимствовали у этой церкви, – привычка пить вино». На самом деле в христианстве было слишком много чудес и таинств, чтобы привлечь такой скептичный и ироничный народ. Епископы, которые около 513 года попытались обратить в свою веру Мундира III, царя Хиры (расположенной у места Древнего Вавилона, основанной около 200 года арабскими племенами), убедились в этом на собственном опыте. После того как царь внимательно выслушал их, один из его придворных что-то шепнул ему на ухо, и лицо монарха сразу приняло выражение глубочайшей скорби, и, когда прелаты почтительно поинтересовались причиной его горя, он ответил: «Увы, я услышал ужасную весть: Михаил Архангел мертв». – «Нет, вы заблуждаетесь, ангелы бессмертны!» – «Бессмертны? – воскликнул царь. – Но вы же пытаетесь меня убедить, что сам Бог умер!»

Идолопоклонники, которых было большинство, поклонялись разным божествам, своим для каждого племени, а иногда и для каждой семьи, но признавали и существование высшего божества, Аллаха, для которого все остальные божества – посредники. Язычники с уважением относились к предсказателям и идолам, но легко могли убить предсказателя, если его прогнозы не сбывались. Также они могли обмануть идола, принеся в жертву газель, хотя была обещана овца, и даже оскорбить его, если он не оправдал их надежд.

Когда Имру аль-Кайс, автор одной из поэм «Моаллакат», отправился мстить племени бени асад за убийство своего отца, он остановился у храма идола Зуль-Халаса, чтобы посоветоваться с оракулом с помощью трех стрел: «Продолжай», «Прекрати» и «Подожди». Отметим, что эта форма предсказания впоследствии была отвергнута Мухаммедом. «Вино, игра в жребьи, стрелования гнусны – дело сатаны. Поэтому устраняйтесь от этого: может быть, будете счастливы» (Сура 5.92). Достав «Прекрати», он решил попробовать еще раз. Но ему трижды выпало то же самое. Тогда он сломал стрелы, швырнул обломки в идола Зуль-Халаса и закричал: «Злодей! Если бы убили твоего отца, ты бы не стал запрещать мне отомстить за него!» Какую бы религию ни исповедовал араб, она, как правило, занимала не самое важное место в его жизни. Куда значительнее для него были мирские интересы – война, игры, любовь и вино. Поэты предлагали наслаждаться сегодняшним днем, потому что смерть не за горами. Это и стало девизом бедуинов. Человек, который проявлял большой энтузиазм, когда речь шла о храбром подвиге или красивой поэме, как правило, оставался холодным и безразличным, если затрагивалась религия. Поэтому к ней поэты, правдивые толкователи национальных чувств, почти никогда не прибегали. Вот что говорил Тарафа ибн аль-Абд: «При жизни ты должен все радости плоти вкусить, превратности я испытал и страшусь повторенья. При жизни будь щедр! Пропивай все, что есть у тебя! За гробом узнаешь, как пьется в державе забвенья»2.

Однако известны и некоторые факты, показывающие, что отдельным арабам, особенно из оседлых племен, не был полностью чужд религиозный энтузиазм. Например, двадцать тысяч христиан в городе Наджран, поставленные перед выбором, смерть или иудаизм, предпочли погибнуть в пламени, но не предали свою веру. Это произошло в 523 году. Уникальное преследование христиан иудеями привело к абиссинскому вторжению, чтобы помочь христианам. Затем последовало установление абиссинского правления в Южной Аравии. Тем не менее религиозный фанатизм все же был исключением. Правилом являлось полное безразличие или вялый интерес.

Поэтому, объявив себя пророком, Мухаммед взял на себя вдвойне трудную задачу. Он не мог ограничиться простой демонстрацией истинности доктрин, которые проповедовал. Ему надо было преодолеть умственную апатию своих соотечественников, пробудить в их сердцах религиозные чувства, убедить их, что к религии нельзя относиться безразлично, и уж тем более нельзя ее игнорировать. Иными словами, он должен был преобразовать целую нацию чувственных и скептически настроенных людей, нацию циников. Столь грандиозное предприятие обескуражило бы человека менее убежденного в правоте своей миссии. Мухаммед сталкивался только с презрением и оскорблениями. Сограждане в Мекке или жалели его, или издевались над ним. Одни считали его поэтом, вдохновленным jinni – неким волшебным духом, другие – прорицателем, колдуном или безумцем. «Смотрите, вот идет сын Абдуллы с новостями с небес!» – кричали люди, завидев его. Одни предлагали, с видимой благосклонностью, пригласить за собственный счет лекарей, которые попытаются его вылечить. Другие забрасывали его мусором. Ему приходилось искать путь сквозь тернии. Его называли мошенником и обманщиком. И с таким отношением он сталкивался повсюду. В Таифе, расположенном в 60 милях от Мекки, он изложил свои доктрины собравшимся вождям. Но и они его отвергли. По этому поводу профессор Марголиус писал: «Он не мог сделать худшего выбора. Народ Таифа был не менее предан своим богиням, чем жители Эфеса – Артемиде».

– Неужели Бог не мог найти лучшего апостола, чем ты? – с презрением сказал один вождь.

– Я не стану с тобой разговаривать, – заявил другой. – Если ты действительно пророк, значит, ты для меня слишком возвышен, чтобы обмениваться с тобой словами. А если ты обманщик, то не заслуживаешь беседы со мной.

Отчаявшийся Мухаммед покинул вождей и ушел, сопровождаемый глумлением толпы. Периодически в него летели камни.

Так прошло десять долгих лет. Секта оставалась крайне малочисленной, и все указывало на то, что новая религия очень быстро исчезнет, не оставив следа. Неожиданно Мухаммед обнаружил сторонников, на которых уже не надеялся, в племенах аус и хазрадж, которые в конце V века избавили Медину от господства иудеев. Представители этих двух племен стали основной частью населения Медины. Народы Мекки и Медины ненавидели друг друга, поскольку происходили из враждующих родов. В Аравии было две группы племен: йемениты и маадиты. Жители Медины были йеменитами, и жители Мекки питали к ним отвращение и презирали их. В глазах араба, который считал скотоводство и торговлю единственными достойными свободного человека делом, обработка земли была занятием унизительным. Жители Медины были земледельцами, а Мекки – торговцами. Более того, в Медине продолжало жить много евреев, и немало семейств из племен аус и хазрадж сохранили религию бывших хозяев города. И хотя большинство членов обоих племен были идолопоклонниками, как меккане, последние считали все население Медины еврейским и презирали его. Мухаммед, со своей стороны, разделял предрассудки своих сограждан в отношении йеменитов и земледельцев. Говорят, услышав, как кто-то сказал: «Я – химьярит, мои предки не из рабиа или мудар», он воскликнул:

Глава 3
Подъем Омейядов

Халиф Омар, смертельно раненный кинжалом христианского ремесленника, некого Фируза, по прозвищу Абу Лула, на смертном одре назвал шестерых сподвижников пророка Мухаммеда, которые должны были избрать его преемника. Среди них самыми заметными были Али, Осман (Усман), Зубайи и Тальха. Также выборщиками стали Саад ибн Абу Ваккас и Абд ар-Рахман. Последний снял свою кандидатуру. Когда Омар испустил последний вздох, шесть выборщиков уединились на два дня, но не пришли ни к какому результату. Каждый из них старался подчеркнуть собственные выдающиеся качества и умалить качества своих коллег. На третий день было решено, что выбор халифа будет доверен одному из выборщиков, который снимет свою кандидатуру. К большому разочарованию остальных, халифом был назван Осман (Усман) – из Омейядов (644 г.).

Выбор едва ли основывался на выдающихся качествах личности Османа. Да, он был богат и щедр, делал материальные пожертвования от имени Мухаммеда и его сподвижников. Но если к этому добавить, что он был усерден в молитве, соблюдал посты и являлся воплощением добронравия и застенчивости, список его достоинств окажется исчерпанным. Его разум, никогда не бывший могучим, был ослаблен приближением старости – он уже достиг семидесяти лет. А его робость была настолько велика, что, когда он впервые поднялся на минбар, храбрость покинула его вместе с даром речи. «Первая попытка – очень трудная вещь», – с тяжелым вздохом пробормотал он и спустился с кафедры. К несчастью для самого себя, этот добродушный старик был очень привязан к своей семье, которая принадлежала к той аристократии Мекки, которая в течение двадцати лет оскорбляла, преследовала Мухаммеда и всячески противодействовала ему. Халиф во всем ей подчинялся. Его генеалогическое древо выглядело следующим образом:


Дядя халифа Хакам и, в еще большей степени, Мерван, сын последнего, вскоре стали фактическими правителями, оставив Осману лишь титул халифа и ответственность за все принимаемые ими меры, о которых его, как правило, не информировали. Приверженность традиционному исламу этих двоих, в первую очередь отца, никоим образом не была вне подозрений. Хакам был обращен только после дня взятия Мекки и впоследствии, после того как он выдал некоторые секреты, доверенные ему Мухаммедом, пророк наложил на него проклятие и отправил в ссылку. Абу Бакр и Осман подтвердили это решение. Осман, с другой стороны, вернул грешника обратно и даровал ему сто тысяч серебряных монет, а также земли, которые не являлись его собственностью, а принадлежали государству. Более того, халиф назначил Мервана своим секретарем и визирем, отдал ему в жены одну из своих дочерей и приумножил его богатства добычей из Африки. Стремясь воспользоваться возможностью, другие Омейяды, способные и честолюбивые молодые люди, к тому же сыновья самых непримиримых врагов Мухаммеда, добились самых выгодных постов, и все это к большой радости толпы, которая была только рада сменить старых ревностных поборников веры, суровых и строгих, на общительную и умную знать. Правда, это не могло не вызвать недовольства преданных мусульман, которые испытывали глубочайшее отвращение к новым провинциальным губернаторам. Кто мог не содрогнуться при воспоминании о том, что Абу Суфьян, отец того самого Муавии, которого Осман назначил правителем Сирии, командовал армией, победившей Мухаммеда у горы Оход, и той, что осадила его в Медине? Будучи лидером меккан, он не уступал, пока не увидел, что его дело проиграно и что десять тысяч мусульман готовы сокрушить его вместе со сторонниками. Но даже после этого, когда его призвал к себе Мухаммед и потребовал, чтобы он признал в нем посланника Бога, он ответил: «Простите мою откровенность, но я все еще сомневаюсь». Только когда его заверили, что если он не признает пророка, то лишится головы, Абу Суфьян стал мусульманином. Но его память оказалась короткой, и он очень скоро забыл о своем обращении.

Кто не помнит Хинд, мать Муавии, жестокую женщину, которая делала ожерелья и браслеты из ушей и носов мусульман, убитых при Оходе? Она разорвала тело Хамзы, дяди пророка, и, вырвав из него печень, впилась в нее зубами. Вероятно, это был элемент колдовства. Доктор Фрэзер в «Золотой ветви» утверждает, что некоторые племена Северо-Восточной Африки ели печень врага, который отличился храбростью, поскольку верили, что именно в ней эта храбрость находится. В общем, сын таких родителей, отпрыск «пожирательницы печени», вряд ли мог быть истинным мусульманином.

С правителем Египта, сводным братом Османа, которого звали Абдуллах ибн Сад ибн Абу Сарх, дело обстояло еще хуже. Его храбрость сомнению не подвергалась. Он нанес поражение греческому правителю Нумидии и одержал блестящую победу над греческим флотом, намного более многочисленным, чем его собственный. Но он был писцом Мухаммеда и, когда пророк диктовал ему откровения, менял слова и искажал смысл. Когда его богохульство было замечено, он сбежал и вернулся к поклонению идолам. Считается, что сура 6: 93 направлена против него. «Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Бога, или говорит: мне было откровение, тогда как не было ему никакого откровения».

В день взятия Мекки Мухаммед приказал, чтобы его убили – после того как он был обнаружен прячущимся за занавесами Каабы. Отступник отдался на милость Османа, который повел его к пророку и попросил о снисходительности. Мухаммед некоторое время молчал и в конце концов пробормотал: «Я прощаю его». Но когда Осман удалился вместе со своим протеже, пророк бросил гневный взгляд на своих стражников и воскликнул: «Почему вы меня не поняли? Я так долго молчал, чтобы кто-то из вас мог броситься вперед и убить его!» И этот человек стал правителем одной из прекраснейших провинций империи.

Валид, сводный брат Османа, был назначен правителем Куфы. Саад был смещен. Валид подавил восстание в Азербайджане, когда эта провинция попыталась вернуть независимость. Его войска совместно с войсками Муавии захватили Кипр, и его разумное правление восхвалялось по всей провинции. Тем не менее отец Валида, Окба, в свое время плюнул в лицо пророка, а в другой раз едва не задушил его. Позднее, став пленником Мухаммеда и выслушав смертный приговор, Окба в отчаянии закричал: «Кто позаботится о моих детях, когда меня не будет?» Пророк ответил, что это сделает адский огонь. Валид, которого после этого стали звать «дитя ада», всячески старался оправдать прогноз. Однажды после кутежа, который благодаря изобилию вина и чарам красавиц продлился до рассвета, Валид услышал, что муэдзин призывает с минарета верующих к молитве. Все еще находясь под воздействием винных паров, одетый в одну только тунику, отправился в мечеть, где прочитал молитву, которая длилась три или четыре минуты, причем запинался намного реже, чем можно было ожидать от человека в его состоянии. После этого он повернулся к собравшимся и, вероятно желая доказать, что совершенно трезв, громко спросил:

– Прочитать еще раз?

Но благочестивый мусульманин из первого ряда молящихся с негодованием ответил:

– Ради Аллаха, не надо. Мне не вынести еще одну молитву от такого человека, как ты. Ни за что бы не поверил, что из Медины нам прислали такого правителя!

Затем он стал выкапывать булыжники во дворе мечети. К нему присоединились другие верующие, и Валид, чтобы его не забросали камнями, был вынужден со всей поспешностью бежать. Он вернулся во дворец, качаясь и выкрикивая стихи языческого поэта:

– Вы найдете меня там, где много вина и песен. Мое сердце не камень, оно умеет веселиться!

Известный поэт аль-Хутайя – Джарваль ибн Аус – счел это приключение источником вдохновения. «В Судный день, – написал он, – аль-Хутайя подтвердит, что Валид на заслуживает обрушившейся на него ругани. В чем его вина, когда все было прочитано? Когда молитва закончилась, он всего лишь спросил, не хотят ли люди услышать ее еще раз. Он был весел из-за вина и, возможно, не ведал, что говорит. Хорошо, что тебя кто-то остановил, Валид, иначе ты, наверное, продолжал бы молиться до конца света». Следует отметить, что аль-Хутайя, хотя и являлся поэтом высокого уровня, был отступником, который то принимал ислам, то отказывался от него. Кроме того, в Куфе было несколько человек, возможно находившихся на жалованье у святых людей Медины, которые никоим образом не поддерживали правителя. Двое из них отправились в столицу и высказали свои претензии. Сначала Осман отказался согласиться с ними, но вмешался Али, и, к большому сожалению арабов Куфы, Валид лишился поста. Но ортодоксальная партия упрекала престарелого халифа не только за выбор правителей. Его осуждали за плохое обращение со многими сподвижниками пророка, возрождение языческих обычаев, упраздненных Мухаммедом. Также его обвиняли в том, что он замыслил поселиться в Мекке, и самым непростительным проступком была подготовка новой редакции Корана далеко не самыми прилежными его исследователями. Даже с тем, кого Мухаммед назвал самым лучшим чтецом Корана, никто не удосужился посоветоваться. Делом занялись единомышленники самого халифа. Оно было поручено Зейду ибн Сабиту (бывшему писцу пророка) и трем курашитам. Хуже того, новая версия Корана было объявлена единственно аутентичной, и все более ранние экземпляры халиф приказал сжечь. Решив больше не терпеть такое положение, бывшие соперники Османа, Али, Зубайр и Тальха, благодаря присвоению фондов, предназначенных для бедных, разбогатели и стали разбрасывать золото направо и налево, чтобы вызвать мятежи. Им сопутствовал успех лишь частично: спорадические бунты имели место, но основная масса людей сохранила преданность халифу. Наконец, положившись на темперамент мединцев, заговорщики ввели в столицу несколько сотен темнолицых бедуинов гигантского телосложения, которые всегда были готовы убить за плату. Эти так называемые мстители за попранную религию сначала издевались над халифом в мечети, потом осадили его во дворце, который защищали только пятьсот человек, в основном рабов, под командованием Мервана. Существовала надежда, что Осман отречется по доброй воле, но она не оправдалась. Веря, что никто не осмелится посягнуть на его жизнь, или рассчитывая на помощь Муавии, халиф проявил твердость. Поэтому возникла необходимость в экстренных мерах. После осады, продлившейся несколько недель, головорезы ворвались во дворец, убили почтенного восьмидесятилетнего старца, читавшего Коран (он читал суру, содержавшую слова: «Тех, которые, когда им сии люди сказали: неприятели уже ополчились против нас, бойтесь их, только увеличили свою веру и говорили: Бог наше довольство, он надежный защитник»), и, в довершение всего, разграбили государственную казну. Мерван и другие Омейяды успели скрыться (656 г.). Мединцы или «защитники», они же ансары – это название перешло от сподвижников пророка к их потомкам, – держались в стороне, а дом, из которого убийцы вошли во дворец, принадлежал Бени Хазм, семье «защитников», которая позже привлекла внимание своей ненавистью к Омейядам. Этот неуместный нейтралитет, слишком напоминающий соучастие, стал предметом сурового упрека поэта Хассана ибн Сабита, бывшего придворного поэта Мухаммеда, а теперь преданного сторонника Османа. Он имел основания опасаться, что Омейяды будут мстить его соплеменникам за смерть родственника. «Когда почтенный старец, – писал он, – смотрел смерти в лицо, защитники не пошевелили пальцем, чтобы его спасти. Увы, вскоре в ваших стенах зазвучат крики: Бог велик, месть! Месть за Османа!»

Али, сын Абу Талиба и муж Фатимы, дочери пророка, поставленный на халифат «защитниками», уволил всех правителей Османа и заменил их мусульманами старой школы, по большей части тоже «защитниками». Ортодоксальная партия одержала верх. Она принялась восстанавливать повсеместно свою власть, подавлять племенную знать и Омейядов – обращенных вчерашнего дня, которые стремились стать понтификами и наставниками завтрашнего дня. Только их триумф оказался непродолжительным. Разногласия начались даже на самом высоком уровне. Каждый из триумвиров, нанимая убийц Османа, считал, что халифат в его руках. Разочарованные Тальха и Зубайр, вынужденные под угрозой оружия принести клятву верности своему более удачливому сопернику, покинули Медину и присоединились к честолюбивой и коварной Аише. Вдова пророка раньше пыталась устроить заговор против Османа, но теперь призвала население отмстить за него и выступить против Али, которого она ненавидела всем сердцем – ведь он ранил ее гордость, опорочив ее еще при жизни супруга.

Никто не мог предвидеть исход борьбы, которую начала Аиша. Силы единомышленников все еще были невелики. Али мог рассчитывать только на убийц Османа и «защитников». Соперников могла рассудить нация в целом, но она оставалась нейтральной. Убийство хорошего старого человека вызвало негодование во всех провинциях раскинувшейся на большой территории империи, и, если бы пособничество Зубайра и Тальхи было менее известно, они, возможно, могли бы завоевать симпатию масс, как противники Али. Но об их участии в преступлении было известно всем. «Должны ли мы показать тебе, – говорили арабы Тальхе в мечети Басры, – письмо, в котором ты призываешь нас восстать против Османа?» А Зубайру напоминали, как он принуждал население Куфы бунтовать. Едва ли можно было найти человека, который поднял бы меч за одного из этих лицемеров, которых одинаково презирали.

Тем временем было признано желательным, насколько возможно, сохранить организацию, созданную Османом, а также правителей, которых он назначил. Соответственно, когда чиновник, которому Али поручил управление в Куфе, прибыл к месту назначения, его встретили арабы, заявившие, что требуют наказания убийц Османа, что они намерены сохранить своего прежнего правителя, а ему лучше немедленно вернуться, если, конечно, он не хочет лишиться головы. «Защитник», назначенный управлять Сирией, был остановлен на границе отрядом всадников. Их командир поинтересовался, зачем он приехал. Тот надменно ответил, что будет их эмиром. Ему сообщили, что если его послал любой другой человек, кроме Османа, то для него будет лучше повернуть обратно. «Защитник» спросил, знают ли эти люди, что произошло в Медине. «Мы знаем это очень хорошо и именно поэтому советуем тебе убраться туда, откуда ты пришел». «Защитник» оказался благоразумным и последовал совету.

Наконец Али удалось найти подходящих друзей и полезных слуг среди арабов Куфы. Их он привлек на свою сторону не без трудностей, обещав поселиться в этом городе и, таким образом, сделать его столицей империи. С их помощью он одержал верх в так называемой «верблюжьей битве», имевшей место недалеко от Басры в 656 году. Она получила название из-за верблюда Аиши, возле которого был пункт сбора. После этого сражения Али избавился от конкурентов. Тальха был смертельно ранен в бою, а Зубайр убит во время бегства. Аиша попросила о милосердии и получила его. Победу обеспечили защитники, которые составили большую часть кавалерии.

С тех пор Али стал хозяином Аравии, Ирака и Египта, в том смысле, что его власть открыто не оспаривалась в провинциях. Тем не менее к его правлению относились холодно, а нередко и с отвращением. Арабы Ирака, сотрудничество которых имело большое значение, неизменно находили повод не появляться на поле боя по его приказу. По собственному выражению Али, зимой для них было слишком холодно, а летом – слишком жарко.

Одна только Сирия упорно отказывалась признать Али. Муавия не мог покориться, даже если бы захотел, не запятнав свою честь. Разве мог Муавия оставить безнаказанным убийство родственника? Разве мог он покориться человеку, среди военачальников которого были убийцы? Более того, даже если бы он не слышал зова крови, его подстегивало честолюбие. При желании Муавия, вероятно, смог бы спасти Османа, выступив ему на помощь. Но это не принесло бы никакой выгоды самому Муавии, который при жизни Османа оставался бы тем же, кем был, – правителем Сирии, и не более того. Он признавал, что с тех пор, как пророк сказал ему: «Если ты получишь независимость, прояви себя с лучшей стороны», его единственной вожделенной целью был халифат.

А теперь обстоятельства благоприятствовали ему; он надеялся получить все и был готов пойти на риск. Его амбиции вот-вот реализуются! Он отбросит все колебания, все сомнения. Его дело правое. Он может положиться на арабов Сирии, которые принадлежали ему телом и душой. Культурный, дружелюбный, щедрый человек, хорошо понимающий людей, милосердный или жестокий – по обстоятельствам, Муавия знал, как добиться уважения и преданности своими личными качествами. Дополнительную связь между ним и его людьми образовала общность взглядов, чувств и интересов. Для сирийцев ислам был невостребованной, невнятной и чрезвычайно запутанной формулой, которой они даже не пытались придать смысл. Обязанности и церемонии, предписанные этой религией, были для них скучны. Они испытывали закоренелую ненависть к знатным выскочкам, которые не имели никакого права управлять ими, за исключением того, что были сподвижниками пророка и глубоко сожалели о вождях племен. Они были готовы без лишних слов идти на оба святых города, разграбить и сжечь их и убить жителей. Сын Абу Суфьяна и Хинд разделял их желания, их опасения, обиды и надежды. Таковы были причины симпатии, существовавшей между принцем и его подданными, и они проявились впоследствии, когда Муавия после долгого и славного правления испустил последний вздох и ему были отданы последние почести. Эмир, которому Муавия доверил управление до того, как наследник трона Язид прибыл в Дамаск, велел, чтобы гроб несли родственники славного покойника. Но в день погребения сирийцы обратились к эмиру с просьбой позволить им принять участие в церемониях. Они сказали, что при жизни халифа участвовали во всех его начинаниях, делили с ним радости и горести. Получив разрешение, они так энергично стремились вперед, чтобы коснуться кончиками пальцев носилок, на которых лежали останки любимого принца, что покров оказался разорванным в клочья.

С самого начала Али было ясно, что сирийцы считали дело Муавии своим. Ему рассказали, что каждый день сотни тысяч человек приходят к мечети и горюют перед запятнанной кровью рубашкой Османа, обещая отомстить за него. Прошло уже шесть месяцев после убийства, и Али, победитель в «верблюжьей битве», последний раз предложил Муавии покориться. Тогда Муавия продемонстрировал собравшимся в мечети арабам окровавленную одежду и несколько пальцев преданной жены Османа Наилы, которая пыталась его спасти, и попросил совета. Его почтительно выслушали, после чего один из собравшихся, выступавший от имени остальных, сказал: «Принц, это ты должен советовать и приказывать, а мы – подчиняться и исполнять». После этого было объявлено, что все мужчины, способные держать оружие, должны немедленно встать под знамена своего клана, и тот, кто окажется отсутствующим по истечении трех дней, будет казнен. В назначенное время явились все до единого человека. Энтузиазм был искренним и всеобщим. Людям предстояло бороться за общее дело. Одна только Сирия дала Муавии больше солдат, чем все остальные провинции, вместе взятые, дали солдат Али. Последнему оставалось только с большим сожалением сравнивать горячую преданность сирийцев с безразличием его арабов Ирака. «Я бы с удовольствием обменял десяток вас на одного солдата Муавии, – сказал он. – Судя по всему, сына «пожирательницы печени» ждет триумф».

Представлялось вероятным, что решающее сражение произойдет на равнинах Сиффина, у правого берега Евфрата, к западу от Никефориума, в месте слияния рек Евфрат и Белик. Однако после того как противоборствующие армии сблизились, еще несколько недель прошло в неэффективных переговорах и горячих, но ничего не решивших стычках местного значения. Обе стороны избегали генерального сражения. Но наконец, когда все попытки примирения оказались безуспешными, началась битва. Ветераны – сподвижники Мухаммеда – сражались с фанатичной яростью тех дней, когда они заставили бедуинов выбирать между исламом и смертью. В их глазах арабы Сирии были, по сути, язычниками. «Моя клятва! Моя клятва! – восклицал Аммар, бывший правитель Куфы, один из убийц Османа, – ему уже перевалило за девяносто. – Нет ничего более достойного в глазах Бога, чем вступить в бой с неверными. Если я погибну от ударов их копий, я стану мучеником за истинную веру. Следуйте за мной, сподвижники пророка. Ворота рая открыты для нас. Гурии ждут нашего прихода». Бросившись в самую гущу сражения, он дрался как лев, пока наконец, израненный, не пал мертвым. Арабы Ирака, осознав, что на карту поставлена их честь, сражались храбрее, чем можно было ожидать, и в какой-то момент кавалерия Али так энергично устремилась в атаку, что сирийцы дрогнули. Опасаясь, что сражение проиграно, Муавия уже поставил ногу в стремя, чтобы спасаться, но тут к нему пришел Амр, сын аль-Аса.

– А вот и ты! – воскликнул принц. – Ты всегда хвастался, что умеешь преодолевать трудности. Быть может, тебе известен способ предотвратить несчастье, которое нам угрожает? Ты же помнишь, я обещал тебе управление Египтом, если мы одержим верх. Посоветуй, что делать. – Амр, поддерживавший связь с армией Али, посоветовал Муавии приказать всем солдатам, у которых есть копия Корана, привязать свитки к остриям своих копий, а после этого объявить, что спор решит сама священная книга.

– Я беру на себя всю ответственность за этот совет. Он надежен.

На самом деле Амр, предвидя поражение, предварительно договорился об этом театральном ударе с несколькими вражескими лидерами, среди которых был Ашас, величайший предатель своего времени. У Ашаса (который, еще будучи язычником, храбро присвоил себе титул царя) не было причин хорошо относиться к исламу и его творцу. Когда он отрекся от ислама при Абу Бакре, он видел, как весь гарнизон его крепости был обезглавлен мусульманами. Муавия последовал совету Амра и приказал, чтобы солдаты привязали свитки Корана к остриям копий. Только немногие из восьмидесяти тысяч человек имели в своем распоряжении священную книгу. Едва нашлось пять сотен экземпляров. Но и этого хватило. Ашас и его друзья собрались вокруг халифа и сказали:

– Мы покоряемся решению священной книги и просим перемирия.

– Это хитрость! – воскликнул Али, дрожа от ярости. – Грязный трюк. Эти сирийцы не знают, что такое Коран: все их действия нарушают его наставления.

Ему возразили, что борьба идет за священную книгу и нельзя отказаться от ее решения.

– Нет, мы воюем, чтобы заставить этих людей подчиниться божественным законам. Они восстали против Всевышнего; они отвергли священную книгу. Вы думаете, что Муавии, Амру и остальным есть дело до религии или Корана? Я знаю их лучше, чем вы. Я знал их еще детьми, знал их мужчинами и отцами своих детей. Они всегда были пособниками беззакония. – На это он получил ответ, что тем не менее противник обратился к божественной книге, а халиф Али – к мечу.

Али, осознав, что его бросают, объявил:

– Ах так? Убирайтесь! Присоединяйтесь к тем, кто организовал союз против пророка. Уходите и объединяйтесь с людьми, которые кричат: «Бог и его пророк», но все это ложь и обман.

Тогда от него потребовали, чтобы он отозвал Аштара, который командовал кавалерией с поля, иначе его постигнет судьба Османа.

Понимая, что они, не задумываясь, претворят в жизнь угрозу, Али покорился. Он отправил соответствующий приказ победоносному военачальнику аль-Аштару, преследовавшему отступающего противника. Аштар отказался подчиниться. Он заявил, что не может повернуть обратно, когда победа уже практически в его руках. И тогда один из посланников, араб из Ирака, сказал: «Что стоит твоя победа, если Али будет убит?» С тяжелым сердцем храбрый Аштар приказал отступать. В тот день бывший царь Кинды познал сладость мести: это он организовал поражение благочестивых мусульман, которые лишили его царства и убили его соплеменников. Али послал его к Муавии, чтобы уточнить, как он предлагает решить спор с помощью Корана. Муавия ответил, что он и Али должны выбрать посредника. А уже потом два посредника решат, в соответствии с Кораном, у кого из нас двоих больше прав на халифат. Сам он выбрал Амра, сына аль-Аса.

Получив ответ, Али решил выбрать Абдуллу, сына Аббаса. Но это посчитали недопустимым: такой близкий родственник не может быть беспристрастным. Далее Али предложил своего храброго военачальника Аштара. Люди возразили, считая, что именно Аштар разжег костер войны, и предатель Ашас сказал, что посредником должен стать Абу Муса – другого люди не признают.

– Но этот человек затаил на меня злобу! – вскричал Али. – Я лишил его поста правителя в Куфе, и с тех пор он меня обманывает. Это он помешал арабам Ирака участвовать в бою. Ему нельзя доверять.

Но другого посредника люди отказались признавать, и снова начались угрозы. В конце концов Али был вынужден дать свое согласие. Двенадцать тысяч солдат потребовали, чтобы он отказался от этого соглашения, и, получив отказ, покинули поле боя. Среди них был, как минимум, один предатель – Ашас, но в основном это были благочестивые чтецы Корана, честные люди, преданные своей религии – традиционному исламу. Но то, что они считали традиционным исламом, не было таковым в понимании Али и мединской знати. В течение долгого времени, возмущенные порочностью и лицемерием сподвижников пророка, которые использовали религию для продвижения своих земных честолюбивых идей, эти «нонконформисты» решили при первой возможности отделиться от официальной церкви. Они называли себя хариджитами, что значит: «тот, кто покидает дом среди неверующих во имя Бога». Они все до единого были республиканцами и демократами, как в религии, так и в политике, строгими моралистами, ставившими безбожие в один ряд со смертными грехами. У них можно найти общие черты с английскими приверженцами Кромвеля.

Некоторые хронисты утверждают, что посредника, выбранного Али, перехитрил его коллега; другие уверены, что он предал своего хозяина. В любом случае война вспыхнула снова. Али терпел одно поражение за другим, покрывая себя позором. Победоносный противник лишил его последовательно Египта и Аравии. Хозяин Медины, сирийский военачальник, взойдя на трон, воскликнул: «Аус и хазрадж! Что стало с почтенным старым человеком, который здесь жил? Клянусь небом, если бы я не опасался гнева Муавии, моего хозяина, то не пощадил бы ни одного из вас. А так поклянитесь в верности Муавии, и вы будете прощены!» Большинство защитников отсутствовали – были в армии Али – но клятва прозвучала от остальных.

Вскоре после этого Али пал жертвой мести юной девушки из хариджитов, отца и брата которой он приказал обезглавить и которая, в качестве платы за свое согласие на брак с кузеном, потребовала от него голову халифа (661 г.).

Хасан, сын Али, получивший прозвище Разводящийся, унаследовал претензии отца на халифат. Он не был прирожденным лидером. Ленивый и чувственный, он предпочитал легкую роскошную жизнь без осложнений славе, могуществу и заботам трона. Поэтому фактическим главой партии стал Кайс, сын Сааада, «защитник»-ансар, человек гигантского роста и атлетического телосложения, находившийся в отличной физической форме, отличившийся храбростью в двадцати сражениях. Его набожность была достойна подражания. Что бы ни происходило, он всегда выполнял свои религиозные обязанности. Как-то раз во время молитвы он увидел большую змею, свернувшуюся на том самом месте, которого он должен был коснуться лбом. Слишком ответственный, чтобы прервать молитву, он опустил голову на пол рядом со змеей. Та обвилась вокруг его шеи, не причинив ему зла. Только закончив молитву, от схватил рептилию и отбросил ее прочь. Этот благочестивый мусульманин ненавидел Муавию потому, что считал его врагом своих соплеменников вообще и своей семьи в частности, а также неверным. Кайс ни за что бы не признал, что Муавия тоже мусульманин. Взаимная ненависть эти двух людей достигла такой глубины, что, когда Кайс был правителем Египта – при Али, они обменивались письмами лишь для того, чтобы оскорблять друг друга. Один начинал свое письмо словами «еврей, сын еврея», а другой отвечал на это: «Язычник, сын язычника! Ты принял ислам неохотно, по принуждению, зато отрекся от него по доброй воле. Твоя вера, если она у тебя есть, принадлежит вчерашнему дню, но твое лицемерие вечно». С самого начала мирные цели Хасана не признавались. «Протяни руку, – обращался к нему Кайс. – Я поклянусь тебе в верности, если ты сначала поклянешься подчиняться Божественной книге, а также законам, установленным пророком, и обращать меч против наших врагов». «Я клянусь, – отвечал ему Хасан, – покориться небесам и подчиниться Божественной книге и законам пророка; но ты должен, в свою очередь, покориться мне, воевать с теми, кому я объявляю войну, и вкладывать меч в ножны, когда я заключаю мир». Кайс дал клятву, но слова халифа оказали вредное воздействие. Люди считали, что он не тот человек, который нужен, и никогда не станет воевать. Для «защитников»-ансаров все будет потеряно, если Муавия одержит верх. Их опасения довольно быстро оправдались. В течение нескольких месяцев Хасан, хотя в его распоряжении были отнюдь не малые силы, бездействовал при Мадаине, что на Тигре (его называли двойным городом, поскольку он находился на месте более древнего Ктесифона и Селевкии). Вероятно, велись переговоры с Муавией. Наконец, Хасан направил Кайса к сирийской границе, но со слишком малыми силами, и бравый ансар был разгромлен более крупными силами противника. Беженцы, в большом смятении добравшиеся до Мадаина, выразили недовольство Хасаном, который, если и не предал их открыто, дал повод себя заподозрить. После этого Хасан, отказавшись от всех претензий на халифат, заключил мир с Муавией. Последний гарантировал ему отличную пенсию и амнистию для всех его последователей.

У Кайса, однако, все еще оставалось под командованием пять тысяч воинов: все они после смерти Али в знак траура побрили головы. С этой небольшой армией он намеревался продолжать войну. Правда, он не был уверен, что воины разделяют его пылкий энтузиазм, и потому обратился к ним со следующими словами: «Если таково ваше желание, мы будем продолжать сражаться и умрем все до последнего человека, но не сдадимся. Но если вы хотите просить о мире, да будет так. Делайте выбор». Солдаты выбрали мир.

Кайс в сопровождении своих самых близких соплеменников явился к Муавии, чтобы молить о прощении для себя и своих людей. Он напомнил ему слова пророка, который, уже находясь на смертном одре, поручил «защитников» другим мусульманам, сказав: «Почет и хвала тем, кто давал убежище пророку и твердо закрепил фундамент его дела».

В заключение Каис дал понять Муавии, что ансары с радостью будут служить ему: несмотря на их набожность и нежелание служить неверующему, они не могут примириться с утратой важных и выгодных постов. Муавия на это ответил:

– Я не знаю, ансары, какое право вы имеете на мое милосердие. Клянусь небом, вы всегда были моими непримиримыми врагами. Это вы в битве при Сиффине едва не разгромили меня – тогда ваши блестящие копья сеяли панику среди моих людей. Сатира ваших поэтов больно жалила меня. А теперь, когда Бог установил то, что вы старались разрушить, вы приходите ко мне и предлагаете обратить внимание на слова пророка. Нет, союз между нами едва ли возможен!

Кайс, гордость которого была уязвлена, сменил тон:

– Право на твое милосердие дает нам то, что мы хорошие мусульмане: одного только этого достаточно в глазах Бога. Это правда, что люди, объединившиеся против пророка, имеют другие доводы, более весомые для тебя. Мы не завидуем им. Да, мы были твоими врагами на поле боя, но, будь у тебя желание, ты мог бы предотвратить войну. Пусть наши поэты провоцировали тебя своими сатирами, но то, что в них ложно, забудется, а правда останется. Твоя власть установлена. Хотя с сожалением, но мы признаем этот факт. В битве при Сиффине, когда мы были близки к победе над тобой, мы сражались под знаменами человека, который верил, что выполняет волю Всевышнего. Что касается наставлений пророка, каждый правоверный будет следовать им. Но раз ты заявляешь, что наше единство невозможно, теперь только Бог может помешать тебе творить зло, о Муавия!

Возмущенный такой дерзостью, халиф закричал:

– Немедленно убирайтесь!

«Защитники» уступили. Власть вернулась к вождям племен – старой знати. Тем не менее сирийцы не чувствовали удовлетворения. Они рассчитывали полностью насладиться всеобъемлющей местью. Муавия, человек умеренный, не позволил этого, однако они понимали: настанет день, когда конфликт вспыхнет снова, и тогда борьба уже будет не на жизнь, а на смерть. Что касается «защитников», их сердца терзали гнев и раздражение. Пока жив Муавия, власть Омейядов настолько прочна, что пытаться свергнуть ее – бесполезно. Но Муавия не бессмертен. Решив не поддаваться отчаянию, мединцы стали готовиться к будущим сражениям.

Во время этого периода вынужденного бездействия задача воинов перешла к поэтам обеих сторон. Кровожадные сатиры давали выход взаимной ненависти. Ссоры и перебранки вспыхивали ежедневно. И если сирийцы и принцы из Омейядов не упускали ни одной возможности продемонстрировать ансарам ненависть и презрение, последние платили им той же монетой.

Глава 4
Язид I

Муавия незадолго до смерти посоветовал своему сыну Язиду бдительно следить за Хусейном, вторым сыном Али. Его старший сын, Хасан Разводящийся, к этому времени уже умер, отравленный одной из жен. Шииты верили, что к этому причастен Муавия. Также следовало присматривать за Абдуллахом, сыном Зубайра, в свое время претендовавшим на трон. Эти люди были опасны. Они оба жили в Медине. Когда Хусейн сообщил Абдуллаху, что халиф, судя по всему, мертв, тот проинформировал его о своих намерениях: «Я никогда не признаю Язида своим сувереном! Он пьяница, распутник и имеет безрассудную страсть к охоте». Абдуллах не ответил, хотя имел такое же мнение.

Язид I не обладал ни умеренностью, ни утонченными манерами отца, а также не разделял его склонности к легкой жизни и комфорту. Он был точной копией своей матери Майсун, удалой бедуинки, которая, по ее собственному выражению, предпочитала свист ветра в пустыне стараниям даже самых талантливых музыкантов и сухую корку хлеба, съеденную в тени шатра, всем пышным яствам, подаваемых ей в роскошных залах Дамаска. Прошедший обучение под руководством матери в племени бени кельб, Язид получил качества скорее уместные для молодого вождя племени, чем для монарха. Он презирал церемонии и этикет, был учтив со всеми, весел, щедр, красноречив. Кроме того, он был весьма неплохим поэтом, любил охоту, танцы, вино и песни. Его отношение к строгой религии, во главе которой его поставил случай и против которой безуспешно боролся его дед, было прохладным. Набожность – часто неискренняя, и высокие моральные устои – нередко притворные, ветеранов ислама были чужды его открытой натуре. Он даже не пытался скрывать, что предпочитает то время, которое теологи назвали Джахилией – веком невежества. И он без каких-либо угрызений совести предавался наслаждениям, запрещенным Кораном, исполняя любой каприз своего изменчивого нрава. При этом он ни с кем не соблюдал строгий этикет. В Медине его ненавидели, зато в Сирии обожали. По крайней мере, так считал Исидор. Замечания этого почти современного писателя о характере Омейядов представляют особый интерес, поскольку он выражал мнение сирийцев Испании, а более поздние арабские хронисты судили этих принцев с точки зрения мединцев.

Как и прежде, старая мусульманская партия имела изобилие командиров, но без войск. Хусейн, который, легко избежав пристального внимания доверчивого правителя Медины, нашел убежище вместе с Абдуллахом на священной земле Мекки, был счастлив, получив письмо от арабов Куфы, попросивших его возглавить их. Они обещали признать его халифом и заставить сделать то же самое все население Ирака. Посланцы из Куфы прибывали один за другим, и последний доставил послание выдающейся длины. Одни только подписи заняли сто пятьдесят листов. Напрасно осторожные и дальновидные друзья советовали ему не бросаться сломя голову в столь опасную авантюру и не доверять обещаниям и фальшивому энтузиазму народа, обманувшего и предавшего его отца. Только Хусейн, гордо демонстрируя полученные им петиции, которых, по его утверждению, было так много, что хватило бы навьючить верблюда, предпочитал слушать вредные подсказки своего честолюбия. Он покорился своей судьбе и отправился в Куфу, к большому удовлетворению своего фальшивого друга Абдуллаха, который, в то время как все считали его неспособным противостоять внуку пророка, внутренне ликовал, видя, как он покорно идет навстречу гибели, можно сказать, подставляет голову палачу.

В приверженности, которую демонстрировали делу Хусейна в Ираке, не было религиозной составляющей. Эта провинция была в особом положении. Муавия, хотя родился в Мекке, основал династию, по сути, сирийскую. При нем Сирия превратилась в доминирующую провинцию. Дамаск стал столицей империи; при халифате Али Куфа занимала почетное место. Уязвленные в своей гордыне арабы Ирака с самого начала проявили беспокойный, мятежный, анархичный – в общем, очень арабский дух. Вскоре провинция стала местом сбора политических смутьянов всех мастей, бандитов и убийц. После этого Муавия доверил управление ею Зияду, своему сводному брату. Кто был отец Зияда, точно неизвестно, но Муавия признал его сыном Абу Суфьяна. Зияд не удовлетворился тем, что держал горячих голов в узде: он их уничтожил. Он ездил по стране с отрядом солдат, ликторов и палачей и железной рукой подавлял любые попытки поднять политические или социальные беспорядки. Благодаря его суровому, можно сказать, безжалостному управлению в провинции установилась спокойная обстановка, но именно по этой причине Ирак был готов приветствовать Хусейна.

Однако терроризм держал в своих когтях жителей провинции крепче, чем они сами это понимали. Зияда больше не было, но он оставил сына, достойного отца – его звали Обайдаллах. Именно ему Зияд доверил задачу подавить заговор в Куфе, когда Нуман ибн Башир, правитель города, выказал умеренность, показавшуюся халифу подозрительной. Выступив из Басры во главе войска, Обайдаллах остановился на некотором расстоянии от Куфы. Закрыв лицо, он ночью вошел в город в сопровождении всего десяти солдат. Чтобы прозондировать настроения горожан, он сказал своим людям, чтобы они во всеуслышание называли его Хусейном. Многие знатные горожане предложили ему гостеприимство. Фальшивый Хусейн отказался от их приглашений, и, окруженный взволнованной толпой, скандировавшей «Да здравствует Хусейн!», он направился к крепости. Нуман сразу приказал закрыть ворота. Обайдаллах потребовал, чтобы их открыли и впустили внука пророка. Нуман ответил: «Возвращайся туда, откуда пришел. Я предвижу твою судьбу и не хотел бы, чтобы разнесся слух об убийстве Хусейна, сына Али, в замке Нумана». Удовлетворенный этим ответом, Обайдаллах открыл лицо. Узнав его, толпа рассеялась, охваченная ужасом. А Нуман почтительно приветствовал его и пригласил в крепость. На следующий день Обайдаллах объявил верующим, собравшимся в мечети, что станет отцом родным для всех, кто ему покорится, но мятежников истребит его меч. Последовали волнения, но они были довольно скоро подавлены. С тех пор больше никто не говорил о восстании.

Слухи об этих событиях достигли ушей Хусейна, когда он был недалеко от Куфы. С ним было не больше сотни человек, в основном его родственники. Тем не менее он продолжил движение вперед. Слепая и глупая доверчивость, владевшая многими претендентами, не миновала и его. Он был убежден, что, стоит ему появиться у ворот Куфы, горожане с оружием перейдут на его сторону. В районе Кербелы навстречу ему вышел отряд, посланный Обайдаллахом, получивший приказ захватить его живым или мертвым. Получив предложение сдаться, Хусейн начал переговоры. Командир отряда Омейядов – Амир ибн Саад – не выполнил отданный ему приказ. Он колебался. Амир был курашитом, сыном одного из первых учеников Мухаммеда, и идея пролить кровь сына Фатимы не могла ему понравиться. Поэтому он обратился к своему начальнику и передал ему предложения Хусейна. Получив это сообщение, даже сам Обайдаллах заколебался. Но Шамир ибн Диль-Джаушан, представитель куфанской знати, командир армии Омейядов, – араб арабов, как и его внук, с которым мы впоследствии встретимся в Испании, – укрепил его решимость, заявив, что, если судьба отдает врага тебе в руки, колебания неуместны. Хусейн должен сдаться без всяких условий. И Обайдаллах отправил своему командиру соответствующий приказ. Но хотя Хусейн отказался сдаться без условий, его не атаковали. Тогда Обайдаллах выслал другой отряд, которым командовал Шамир, отдав ему приказ отрубить курашиту голову и принять командование его отрядом, если тот будет упорствовать в своем бездействии. Но когда Шамир добрался до лагеря, курашит, больше не колеблясь, отдал приказ о наступлении. Тщетны были увещевания Хусейна: «Если вы верите в религию, основанную моим дедом, как вы сможете оправдать свои поступки в Судный день?» Не помогло и привязывание свитков Корана к копьям. По приказу Шамира его люди с мечами напали на Хусейна и зарубили его. По другой версии, он был пронзен стрелой. Почти все его спутники постарались продать свои жизни как можно дороже, но в конце концов пали на поле сражения. Это случилось 10 октября 680 года.

Будущие поколения, даже склонные к сентиментальности относительно судьбы своих неудачливых предков и зачастую не обращающие внимания на соображения правосудия, национального мира и ужасов гражданской войны, не остановленной в самом начале, считали Хусейна жертвой жестокого преступления. Персидский фанатизм довершил картину: он изобразил святого вместо обычного авантюриста, спешившего навстречу гибели из-за странного заблуждения и безумного честолюбия. Подавляющее большинство современников видели его в ином свете: они считали его клятвопреступником, виновным в государственной измене – ведь он поклялся в верности Язиду при жизни Муавии и не сумел добиться успеха, реализовав свое право на халифат.

Смерть Хусейна открыла путь другому претенденту, который был благоразумнее и по крайней мере в своих глазах способнее, чем его предшественник. Это Абдуллах, сын Зубайра. Он делал вид, что дружит с Хусейном, однако его истинные чувства были очевидны даже для Хусейна и его сторонников. «Успокойся, Ибн-Зубайр, – сказал Абдуллах ибн Аббас, распрощавшись с Хусейном, которого тщетно пытался убедить не идти в Куфу. – Для тебя, жаворонок, небеса открыты. Откладывай яйца, пой, чисть перышки – словом, делай то, что сердце пожелает. Хусейн ушел в Ирак, и весь Хиджаз твой». Тем не менее, хотя Ибн-Зубайр втайне принял титул халифа, как только уход Хусейна в Ирак освободил место, он изобразил глубочайшее потрясение и неизбывное горе, когда святого города достигли новости о трагедии. Он даже поспешил произнести патетический панегирик убитому. Абдуллах был прирожденным оратором. Он был необычайно красноречив, и никто не владел лучше него искусством сокрытия истинных чувств и демонстрации чувств притворных. Едва ли с ним мог кто-нибудь сравниться в умении скрывать пожирающую его жажду богатств и власти под правильными словами долга, добродетели, религии и благочестия. В этом заключался секрет его влияния. Теперь, когда Хусейн больше не стоял у него на пути, Абдуллах назвал его праведным халифом, всячески превознес его добродетели и благочестие и обрушил поток брани на предателей и бандитов – арабов Ирака. Эффектную концовку его речи Язид мог бы применить к себе, если бы счел уместным: «Еще никогда этот святой человек не предпочитал звуки музыки чтению Корана, развлечения угрызениям совести, вызванным страхом перед Аллахом, обильные возлияния посту или удовольствия охоты благочестивым размышлениям. …Очень скоро нечестивцы пожнут плоды своих богомерзких дел».

Для Абдуллаха стало делом первостепенной важности привлечь на свою сторону наиболее влиятельных «беженцев» – мухаджирунов. Он опасался, что их будет не так легко одурачить, как простой люд, относительно истинных мотивов своего восстания. Он предвидел противодействие, особенно со стороны Абдуллаха, сына халифа Омара (Умара), человека бескорыстного, глубоко религиозного и очень проницательного. Между тем Ибн-Зубайр не был малодушным и не имел обыкновение пасовать перед трудностями. Сын Омара имел супругу, набожность которой могла сравниться только с ее доверчивостью. Эта дама убедила Ибн-Зубайра, что он должен начать. Он посетил ее и долго разглагольствовал с привычной бойкостью о своем ревностном энтузиазме в отношении к ансарам, мухаджирунам, пророку и Аллаху. Когда он увидел, что его елейные речи произвели соответствующее впечатление, он попросил ее убедить Ибн-Омара признать его халифом. Она обещала сделать все от нее зависящее и тем же вечером, подавая ужин супругу, стала на все лады расхваливать Ибн-Зубайра. Свой панегирик она завершила словами:

– Ему на самом деле не нужно ничего, кроме сохранения и приумножения славы Всевышнего!

Ее муж сухо и холодно ответил:

– Ты помнишь роскошный кортеж, который обычно следовал в обозе Муавии, когда он отправлялся в паломничество, – особенно великолепных белых мулов, покрытых пурпурными попонами, на которых сидели дамы в ослепительных одеждах, украшенные жемчугами и бриллиантами? Ты не могла их забыть. Именно эти мулы нужны твоему святому другу. – Сказав это, он продолжил ужин и больше не слушал свою простодушную жену.

Ибн-Зубайр уже год бунтовал против Язида, а тот все еще не обращал на него особого внимания. Такое безразличие казалось странным для правителя, который не мог похвастать наличием терпения и кротости среди своих добродетелей. Но, во-первых, Язид не считал Абдуллаха очень опасным, поскольку он, более осторожный, чем Хусейн, не покинул Мекку. Кроме того, он не имел желания без острой необходимости запятнать кровью регион, который даже в языческие времена предоставлял надежное убежище и людям, и животным. Он не сомневался, что подобный акт богохульства не добавит ему популярности в глазах верующих.

Но, в конце концов, его терпение истощилось, и он в последний раз потребовал, чтобы Абдуллах его признал. Зубайр отказался. В ярости халиф обещал, что мятежник все равно принесет клятву верности, но когда его приведут к трону в цепях. Однако когда первый порыв гнева прошел, Язид, как правило беззлобный и добродушный, пожалел о своей клятве. Но поскольку клятву нарушать нельзя, он стал придумывать способ ее сдержать, не раня гордости Абдуллаха. Он решил послать ему серебряную цепь и великолепную мантию, которая скроет от посторонних глаз весьма дорогостоящие кандалы.

Халиф назначил десять человек, чтобы отвезти эти весьма своеобразные дары Ибн-Зубайру. Во главе миссии был поставлен ансар Нуман, сын Башира, обычный посредник между ультраортодоксальной партией и Омейядами. Его сопровождали вожди разных сирийских племен, настроенные не столь примиренчески. Депутация прибыла в Мекку. Абдуллах, как и следовало ожидать, отказался принять дары халифа, однако Нуман, которого отказ не обескуражил, попытался переубедить его, взывая к здравомыслию. Частые конфиденциальные беседы между Нуманом и Ибн-Зубайром вызвали подозрение другого депутата, Ибн-Идаха, вождя ашаритов, самого многочисленного и могущественного племени в Тивериаде. Идах решил, что Нуман – ансар, а тот, кто предал свою партию и свое племя, вполне способен предать халифа. И однажды, встретив Абдуллаха, он обратился к нему со следующими словами:

– Ибн-Зубайр, могу тебе поклясться, что Ибн-Башир не получил никаких других поручений от халифа, кроме тех, что получили все мы. Он глава нашей миссии, и это все. Клянусь Аллахом, я не понимаю, что значат ваши темные делишки. Ансары и мухаджируны – птицы одного полета, и только Аллаху известно, что они затевают.

На это Абдуллах с высокомерным презрением ответил:

– А какое тебе до этого дело? Пока я здесь, я делаю что хочу. Я неуязвим, как та голубка, которую защищает святость этого места. Никто не осмелится ее убить, потому что это будет святотатство.

– Думаешь, подобные соображения меня остановят? – удивился Ибн-Идах и повернулся к пажу, который нес его оружие: – Мальчик, дай мне лук и стрелы.

Паж подчинился. Сирийский шейх тщательно выбрал стрелу, прицелился в голубку и воскликнул:

– Голубка, Язид, сын Муавии, пьяница? Скажи «да», если посмеешь, и эта стрела пронзит тебя. Голубка, ты собираешься свергнуть халифа Язида, исключить его из числа детей Мухаммеда и надеешься на безнаказанность, потому что это святилище? Скажи, что именно это в твоем сердце, и стрела пронзит его.

– Ты же знаешь, что птица не может ответить, – с жалостью сказал Абдуллах, тщетно пытаясь скрыть тревогу.

– Это правда. Птица не может ответить. Но ты можешь, Ибн-Зубайр. Послушай: я клянусь, ты поклянешься в верности Язиду, свободно или по принуждению, иначе ты увидишь знамя ашаритов, развевающееся над этой равниной. Имей в виду, я не стану обращать внимание на святость этой земли, на которую ты так рассчитываешь.

Услышав эту угрозу, Абдуллах побледнел. Он и помыслить не мог, что человек способен на подобную нечестивость, даже если этот человек – сириец. Дрожащим от гнева голосом он спросил:

– Ты действительно осмелишься совершить святотатство и обагрить кровью эту святую землю?

– Осмелюсь, – невозмутимо ответствовал сириец, – а вина за это падет на голову того, кто выбрал святую землю, чтобы составить заговор против повелителя правоверных.

Возможно, если бы Абдуллах был твердо убежден в том, что этот шейх правильно передал чувства своих соплеменников, многих бедствий, постигших ислам и его лично, можно было бы избежать. Но Ибн-Зубайр был обречен на гибель, как уже погибли зять и внук пророка, а также многие мусульмане старой школы, сыновья сподвижников и друзей Мухаммеда. Судьба уготовила им многочисленные неприятности и беды.

Однако для Абдуллаха роковой час еще не пробил. Судьба решила, что несчастная Медина сначала должна искупить своим полным разрушением, изгнанием и убийством жителей гибельную честь предоставления убежища беглому пророку и воспитания истинных основателей ислама – фанатичных воинов, которые, покорив Аравию его именем, даровали новорожденной вере залитую кровью колыбель.

Глава 5
Разграбление Медины

Шел 682 год от Рождества Христова. Солнце только что опустилось за горный хребет, протянувшийся к западу от Тивериады. От былого величия города сегодня остались только развалины, но в те времена, о которых идет речь, он был столицей провинции Иордан (в которую входила центральная часть Палестины к западу от реки; пять районов – Дамаск, Хомс, Киннасрин, Иордан и Филастин) и временная резиденция халифа Язида I. Минареты мечетей и башни зубчатых стен, залитые серебристым светом луны, отражались в спокойных водах озера – Галилейского моря, хранившего так много священных для христиан воспоминаний. Воспользовавшись ночной прохладой, из города вышел небольшой караван и направился на юг. Девять путешественников, находившихся во главе кавалькады, явно были высокопоставленными людьми. Но ничто в их внешности не указывало на принадлежность к придворным – халиф редко подпускал к себе людей столь зрелого возраста и с такими строгими, а то и мрачными лицами.

Некоторое время все молчали. Наконец один из путешественников заговорил:

– Итак, братья, что вы думаете о нем? Следует признать, что он проявил по отношению к нам щедрость. Тебе он дал сто тысяч монет, не так ли, сын Хандалы (Абдуллаха)?

– Сумма такова, – ответил человек, к которому был обращен вопрос. – Но он пьет вино и не считает это грехом; он играет на лютне, а его спутниками в дневное время являются охотничьи собаки, а в ночное – разбойники; он живет в кровосмесительной связи со своими сестрами и дочерьми и никогда не молится. Короче говоря, он обходится без религии. Что мы будем делать, братья? Думаете, мы можем и дальше терпеть этого человека? Мы и без того проявили неоправданную снисходительность, и, если мы продолжим в том же духе, с небес посыплются камни, чтобы уничтожить нас. Что посоветуешь, сын Синана?

– Я скажу тебе, – был ответ. – После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна.

Пока он произносил свою речь, мимо проследовал человек, ехавший в противоположном направлении. Большой капюшон плаща скрывал его лицо, и путешественники не смогли бы его рассмотреть, даже если бы их внимание не было отвлечено беседой, которая с каждой минутой становилась все более оживленной. Когда путешественники удалились за пределы слышимости, человек в капюшоне остановился. Даже простая встреча с ним была, по понятиям арабов, дурным знаком, поскольку он был одноглазым, – этот предрассудок распространился по всему Востоку. Более того, его лицо, обращенное на путешественников, было искажено злобой и ненавистью, единственный глаз метал молнии. Едва слышно одноглазый проговорил: «Клянусь, если я еще когда-нибудь встречусь с тобой, там, где смогу тебя убить, я не пощажу тебя, сын Синана, хотя ты и сподвижник Мухаммеда».

Путешественники были жителями Медины. Они являлись представителями знати этого города, и все до одного были мухаджирунами или ансарами. Далее мы вкратце расскажем об обстоятельствах, которые привели их ко двору халифа.

В Медине начались беспорядки, появились первые признаки восстания. Ссоры возникли из-за пахотных земель и плантаций финиковых пальм, которые Муавия в свое время выкупил у местных жителей, но теперь они требовали их обратно, утверждая, что он заставил их продать земли за сотую часть их реальной стоимости. Правитель Осман, полагавший, что его родственник халиф легко найдет способ уладить разногласия, да еще и сумеет втереться в доверие к местной знати, благодаря своим дружелюбным манерам и щедрости, предложил направить миссию в Тивериаду, и его совету последовали. Но хотя правителем руководили самые добрые намерения, выяснилось, что правитель совершил не просто опрометчивый проступок, но непростительную ошибку. По непонятной причине он даже не подумал о том, что знать Медины обязательно расскажет согражданам о нечестивых привычках его кузена, что лишь ускорит начало восстания. Ему надо было не предлагать визит ко двору халифа, а стараться любой ценой его предотвратить.

Ход событий можно было легко предвидеть. Язид действительно предложил гостеприимство прибывшим гостям, причем оно было одновременно и сердечным, и учтивым. Он проявил большую щедрость, подарил ансару Абдуллаху, сыну Хандалы, знатного и смелого воина, павшего при Оходе, сражаясь за Мухаммеда, сто тысяч серебряных монет и еще по десять или двадцать тысяч монет выделил каждому гостю, в зависимости от ранга. Заметим, что десятый депутат, Мундир ибн Зубайр, не сопровождал своих коллег на обратном пути в Медину, получив разрешение Язида посетить Ирак. Однако Язид не был лицеприятным человеком, а его двор не являлся образцом умеренности и приличий. Распущенность халифа и его любовь к бедуинам – которые, этого нельзя не признать, временами были лишь немногим лучше бандитов – потрясли строгих пуритан – граждан Медины, заклятых врагов сынов пустыни.

После возвращения в Медину депутаты не только не постарались смягчить нечестивые привычки халифа, они сделали разоблачения, которые, вероятнее всего, преувеличили то, что они видели или слышали. Их обвинения, проникнутые благочестивым гневом, произвели настолько сильное впечатление на сердца людей, готовых верить в худшие сплетни о Язиде, что в мечети разыгралась необычная сцена. Когда мединцы собрались, один из депутатов объявил:

– Я сброшу Язида, как сбрасываю этот тюрбан! – С этими словами он швырнул на землю свой головной убор. – Язид осыпал меня дарами, я это признаю, – продолжил он. – Но он пьяница и враг Бога.

– Что касается меня, – продолжил другой депутат, – я сброшу Язида, как сбрасываю свои сандалии.

Вмешался третий депутат:

– Я сброшу его, как сбрасываю этот плащ.

Остальные последовали их примеру, и вскоре мечеть явила собой весьма необычное зрелище: повсюду были разбросаны тюрбаны, плащи и предметы обуви. Высказав, таким образом, свое намерение свергнуть Язида, мединцы, в качестве следующего шага, решили изгнать из города всех Омейядов, которые в нем находятся. Соответственно, последним было велено немедленно покинуть город, предварительно дав клятву не оказывать помощи солдатам, которые идут на город, а, наоборот, дать им отпор. Если же это окажется невозможно, не возвращаться в город с сирийскими войсками. Правитель Осман безуспешно пытался убедить повстанцев, что, изгнав его, они накличут на город опасность. Он объяснил им, что к городу идет сильная армия, которая сокрушит его. И если горожане не изгонят своего правителя, у них будет повод получить снисхождение от победителей. Осман предложил им сначала одержать победу, а уж потом изгонять его, говоря, что этот совет дает им ради их же блага, чтобы избежать кровопролития. Но только мединцы не пожелали прислушаться к гласу рассудка. Они осыпали своего правителя, так же как халифа, проклятиями, сказав, что начнут с него, а уж потом за ним последуют его родственники. Омейяды пришли в ярость. Мерван – который был сначала хаджибом халифа Османа, а потом правителем Медины – назвал людей нечестивыми, а их религию – мерзкой. Тем не менее он столкнулся с немалыми трудностями, когда искал, кому можно доверить свою жену и детей. Обстоятельства были против Омейядов. Они дали требуемую клятву и направились к выходу из города. Им вслед неслись проклятия населения и летели камни. А некто Хорейс Прыгун, названный так, поскольку был лишен прежним правителем ноги и передвигался прыжками, без устали погонял животных, на которых ехали несчастные изгнанники, покидавшие город, как опаснейшие преступники. Через некоторое время они достигли Дху-Хощоб, где им следовало ожидать дальнейших распоряжений.

Первым делом они отправили гонца с просьбой о помощи к Язиду. Об этом узнали мединцы. Пятьдесят всадников немедленно устремились в погоню за Омейядами, вынудив их бежать с места остановки. Прыгун и здесь не упустил возможности отомстить. С помощью одного из представителей Бени Хазм (семья ансаров, которая поддержала убийство халифа Османа, предоставив свой дом в распоряжение повстанцев) он погонял верблюда Мервана так сильно, что тот едва не сбросил седока. Опасаясь худшего, Мерван спешился и предложил перепуганному животному спасаться самостоятельно. Когда они добрались до деревушки Совайда, что в 60 милях к северо-западу от Медины, Мерван встретил одного из своих освобожденных рабов, который жил там и пригласил бывшего хозяина разделить с ним пищу. Мерван ответил: «Прыгун и его достойные товарищи не позволят мне остаться. Если будет угодно небесам, однажды этот человек окажется в нашей власти, и тогда, не сомневаюсь, его руку постигнет та же судьба, что ногу». Только когда Омейяды достигли Вадиль-Куры, что в 20 милях к северу от Совайды, им было позволено отдохнуть.

Тем временем начались ссоры между самими мединцами. Пока у них была общая цель – выдворить из города Омейядов, оскорблять их и издеваться над ними, жители города были единодушны. Однако их мнения резко разделились, когда зашла речь о выборе халифа. Курайш не желал ансара, а ансар отказывался видеть на этом посту курашита. Но поскольку необходимость согласия представлялась очевидной, было решено отложить этот вопрос и выбрать временных правителей. А к вопросу о новом халифе можно будет вернуться после свержения Язида. Гонец, посланный Омейядами, – его звали Хабиб – проинформировал Язида о случившемся. Когда Язид услышал новости, он был больше удивлен и возмущен слабостью своих родственников, чем поступком горожан.

– Неужели Омейяды не могли собрать тысячу человек, чтобы оказать сопротивление? – спросил он.

– Разумеется, – ответил гонец. – Омейяды могли собрать и три тысячи человек.

– И с такими значительными силами они даже не попытались сопротивляться мятежникам?

– Их было слишком много. Сопротивление было бы бесполезным.

Если бы Язидом владело только негодование на людей, которые взбунтовались после того, как получили от него крупные суммы денег, он бы выслал против них армию. Но он все еще желал избежать ссоры с фанатиками. Возможно, он помнил слова пророка о том, что проклятие Бога, ангелов и людей падет на того, кто обратит меч против мединцев. В любом случае он во второй раз продемонстрировал умеренность, что было тем более удивительно, поскольку являлось нехарактерным. Желая принимать только мягкие меры, он направил ансара Нумана, сына Башира, с миссией в Медину. Все было тщетно. Это правда, что ансары не остались совершенно равнодушными к благоразумному совету своих соплеменников, утверждавших, что их слишком мало и они слишком слабы, чтобы противостоять армиям Сирии. Но все племя курайш было за войну, и его вождь Абдуллах, сын Моти, заявил Нуману:

– Убирайся прочь! Ты явился, чтобы уничтожить дружбу, которая, хвала Богу, сейчас царит среди нас.

– Сейчас ты дерзок и смел, – ответствовал Нуман, – но я хорошо знаю, что ты станешь делать, когда армия Сирии подойдет к воротам Медины. Тогда ты бежишь в Мекку, сев на самого быстрого мула, и бросишь на произвол судьбы несчастных ансаров, которых станут резать на улицах, в мечетях, на порогах их собственных домов.

В конце концов, убедившись в бесполезности своих усилий, Нуман вернулся к Язиду и доложил халифу о провале своей миссии.

– Да будет так, – ответил халиф, – пусть их растопчут копыта моей сирийской кавалерии.

Экспедиционное войско численностью десять тысяч человек, подготовленное для отправки в Хиджаз, должно было подавить другой святой город, Мекку, так же как Медину. Поскольку военачальник, которому Язид доверил командование, только что умер, на его место претендовало сразу несколько кандидатов, желавших уничтожить выскочек-аристократов. Некоторые церковные историки утверждают, что два военачальника – Обайдаллах ибн Зияд и Амр ибн Саид – отказались, по религиозным соображениям, нападать на святые города. Ранние хронисты об этом не пишут. С другой стороны, оба упомянутых выше военачальника имели личные счеты с Язидом. Халиф еще не решил, какого из претендентов выбрал, когда к ним присоединился человек с богатым военным опытом. Это был не кто иной, как одноглазый всадник, которого мы встречали на дороге у Тивериады.

Трудно было найти лучшего представителя давно ушедших дней и старых языческих принципов, чем ветеран Муслим, сын Окбы из племени Музайна. (Окба был основателем Кайруана в 677 году.) На него не упала даже тень веры Мухаммеда. Все, что мусульмане считали для себя священным, не было таковым в его глазах. Муавия знал о его чувствах и уважал их. Он рекомендовал его сыну как самого подходящего человека для подчинения мединцев, в случае если они взбунтуются. Между тем, хотя Муслим не верил в божественную миссию пророка, он непоколебимо верил в предрассудки язычества – пророческие видения и таинственные слова, исходившие от растения гаркад – крупного колючего кустарника, который в язычестве в некоторых частях Аравии считался пророческим. (Кладбище, выбранное Мухаммедом возле Медины, называется Баки-аль-Гаркад.) Характерные черты Муслима стали очевидны, когда он, представ перед Язидом, сказал:

– Любой другой человек, которого ты пошлешь против Медины, потерпит неудачу. Только я могу завоевать город. Во сне я видел колючий куст, от которого исходил голос, сказавший: «От руки Муслима». Тогда я подошел ближе к месту, от которого шел голос, и услышал следующие слова: «Ты отомстишь за Османа людям Медины, его убийцам».

Убедившись, что Ибн-Окба – человек, который ему нужен, Язид назначил его командиром экспедиционных сил и отдал следующий приказ:

– Прежде чем атаковать город, дай мединцам три дня на капитуляцию. Если они откажутся подчиниться и ты одержишь верх, отдай город на три дня на разграбление. Все деньги, продовольствие и оружие, которое найдут в нем солдаты, достанутся им. После этого пусть жители Медины поклянутся стать моими рабами, а всех, кто откажется это сделать, обезглавь.

Армия, в которую входил Ибн-Идах, вождь Ашаритов, о беседе которого с сыном Зубайра уже рассказывалось, благополучно прибыла к Вадиль-Куре, где поселились Омейяды, изгнанные из Медины. Муслим приказал привести их к нему, одного за другим, чтобы узнать, каким способом лучше всего овладеть городом. Сын халифа Османа отказался нарушить клятву, которую мединцы вынудили его дать. Разозленный Муслим сказал, что непременно обезглавил бы его, не будь он сыном Османа. Он пощадил жизнь сына халифа, но обещал не пощадить ни одного курашита, который откажет ему в помощи и совете. Подошла очередь Мервана. Он тоже испытывал угрызения совести. Но, с другой стороны, он небезосновательно опасался за свою жизнь – ведь при общении с Муслимом нельзя было совершать необдуманных поступков, да и ненависть бывшего хаджиба к мединцам была слишком сильна, чтобы упустить возможность отомстить. К счастью, Мерван сообразил, что с небесами можно пойти на компромисс и, не нарушая клятву формально, нарушить ее по сути. И он велел своему сыну, Абд аль-Малику, который не давал клятвы, идти к Муслиму первым и разъяснил, что необходимо ему сказать. Он надеялся, что, услышав всю необходимую информацию от сына, Муслим не станет расспрашивать отца. Соответственно, Абд аль-Малик, представ перед полководцем, посоветовал ему вести свои войска к ближайшим пальмовым рощам, разбить там лагерь на ночь, а на следующее утро идти к Харре, расположенной к востоку от Медины, так чтобы мединцам, которые непременно выйдут навстречу врагу, солнце било в глаза. Абд аль-Малик также намекнул Муслиму, что его отец сумел связаться с некоторыми мединцами, которые, если начнется сражение, скорее всего, предадут своих сограждан. Муслим с ухмылкой отметил, что отец Абд аль-Малика – весьма ценный человек, и, не требуя, чтобы Мерван предстал перед ним лично, последовал совету его сына. Он разбил лагерь к востоку от Медины на дороге в Куфу и сообщил горожанам, что дает им три дня на размышления. Три дня прошли, и мединцы отказались сдаться. Как и предвидел Мерван, жители города не стали ожидать нападения, укрываясь за стенами, хотя и укрепили их, насколько это было возможно. Они вышли навстречу 26 августа 685 года четырьмя колоннами, в которые входили три разных класса жителей города.

Мухаджируны были под командованием Макиля, сына Синана, сподвижника пророка, который во главе своего племени – ашья – помогал в захвате Мекки. Вероятно, его очень уважали в Медине, поскольку мухаджируны доверили ему командование, хотя он был из другого племени. Те представители племени курайш, которых не было среди мухаджирунов, но которые в разные времена, после захвата Мекки, жили в Медине, разделились на два отряда: одним командовал Абдуллах, сын Моти, а другим – сподвижник пророка. Четвертой, самой крупной колонной – ансаров – командовал Абдуллах, сын Хандалы. Храня полное молчание, мединцы двинулись к Харре, где собрались нечестивые язычники, которых они собирались атаковать. Командующий сирийской армией был болен, однако он приказал отнести себя на позицию, расположенную немного впереди рядов, и, доверив знамя греческому пажу, крикнул своим воинам: «Арабы Сирии! Покажите, как вы можете защитить своего полководца! Начинайте!»

И битва началась. Сирийцы атаковали врага с такой мощью, что три отряда мединцев – мухаджирунов и курайш – не устояли, и только четвертый – ансаров – отбросил сирийцев, вынудив их собраться вокруг своего командира. Обе стороны сражались с необычайным упорством. В какой-то момент неустрашимый Фадль, командовавший двадцатью всадниками под знаменем Абдуллаха, сына Ханадлы, сказал своему вождю: «Поручи моему командованию всю кавалерию, и я постараюсь пробиться к Муслиму. Если мне это удастся, один из нас умрет». Абдуллах согласился, и Фадль атаковал с такой силой, что сирийцы снова отступили. «Еще один такой натиск, дорогие друзья, – и, клянусь Аллахом, для меня или сирийского полководца этот день станет последним. Помните, победа дается храбрым». Кавалерия снова устремилась в атаку, прорвала оборону сирийцев и пробилась туда, где находился Ибн-Окба. Его защищали пять сотен пеших солдат с копьями, однако Фадлю удалось пробиться прямо к знамени Муслима. Он нанес державшему его пажу сильнейший удар, раздробивший и шлем, и череп юноши, и воскликнул: «Я убил тирана!» Но только Муслим, несмотря на тяжелую болезнь, подхватил знамя, объявил врагу об ошибке и вдохновил павших духом сирийцев своими словами и примером. Израненный Фадль пал у ног врага.

В тот момент, когда мединцы увидели отряды Ибн-Идаха, готовящиеся их атаковать снова, из города донеслись крики. Их предали. Мерван не обманул Муслима. Соблазненные заманчивыми обещаниями, бени харита, самое многочисленное семейство ансаров, впустили сирийцев в город. Медина оказалась во власти врага. Все было потеряно. Мединцы попали между молотом и наковальней. Большинство солдат поспешили обратно в город, чтобы спасти женщин и детей. Некоторые, и среди них Абдуллах, сын Моти, бежали в направлении Мекки. Но Абдуллах, сын Хандалы, видимо решив, что не должен пережить этот день, крикнул: «Победа досталась врагу! Через час все будет кончено. Благочестивые мусульмане, люди города, давшего убежище пророку, когда-нибудь мы все умрем. Но лучшая смерть – смерть мученика. Так давайте же погибнем сегодня. Сегодня Бог дает нам возможность умереть за святое дело».

Сирийские стрелы летели со всех сторон, и Абдуллах снова закричал: «Те, кто хотят попасть отсюда прямо в рай, следуйте за мной!» Воины бросились за ним. Они сражались с отчаянием обреченных, решивших дорого продать свою жизнь. Абдуллах повел своих сыновей в самую гущу сражения и видел, как все они погибли. Муслим обещал золото каждому, кто принесет ему голову врага. А Абдуллах сам рубил головы с плеч направо и налево, и твердая вера в то, что его жертв в другом мире ждет куда более ужасная судьба, наполняла его душу радостью. По древней арабской привычке, сражаясь, он громко читал стихи. Они вдохновляли фанатиков веры и умножали их ненависть. «Ты умрешь, – кричал он каждой жертве, – ты умрешь, но грехи твои тебя переживут! Аллах в своей Книге сказал, что неверным уготован ад!» Наконец, и он был побежден. Сводный брат Абдуллаха пал, смертельно раненный, рядом с ним. «Я умираю от мечей этих людей, – сказал он, – и больше уверен, что попаду в рай, чем если бы пал от рук язычников дейлемитов». Таковы были его последние слова. Бойня была воистину ужасной. Среди убитых было семь сотен человек, знавших Коран наизусть, – их теперь называют хафизами, и восемь сотен человек, считавшихся святыми, как сподвижники пророка Мухаммеда. (Сподвижники – асхабы, ученики и последователи сподвижников – табиины.) Никто из почтенных старцев, которые сражались при Бадре, где пророк одержал первую победу над мекканами, не пережил этого рокового дня. Торжествующие победители вошли в город, получив разрешение грабить его в течение трех дней. Для этого им не были нужны лошади, и кавалерия поскакала к мечети, чтобы поставить их там. В этот момент в мечети был только один горожанин, Саид, сын Мусайяба, самый ученый теолог своего времени. Он увидел, что сирийцы ворвались в мечеть и привязали лошадей между минбаром Мухаммеда и его могилой – на священном месте, которое пророк называл «райским садом». При виде столь ужасного святотатства Саид впал в ступор. Сирийцы заметили его, но они так спешили приступить к грабежам, что не причинили ему зла. Больше никого не пощадили. Детей уводили в рабство или убивали. Женщин насиловали. Позже на свет появились дети, на которых навсегда легло клеймо «детей Харры».

Среди пленных оказался Макиль, сын Синана. Его терзала жажда, и он горько оплакивал свое положение. Муслим послал за ним и принял его с таким благосклонным видом, какой только мог принять.

– Ты испытываешь жажду, сын Синана, не правда ли? – спросил Муслим.

– Да.

– Дайте ему выпить того вина, которым нас снабдил халиф, – велел Муслим одному из солдат.

Приказ был исполнен, и Макиль выпил.

– Ты больше не испытываешь жажду? – спросил Муслим.

– Нет.

– Вот и хорошо! – воскликнул Муслим, неожиданно изменившись в лице. – Потому что ты пил в последний раз. Приготовься к смерти.

Старик упал на колени и попросил о милосердии.

– Кто ты такой, чтобы просить о милосердии? Разве не тебя я встретил на дороге возле Тивериады? Ты выехал в Медину вместе с другими депутатами. Разве не ты осыпал Язида оскорблениями? Разве не ты произнес слова: «После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна»? Знай же, что в тот момент я поклялся, что, если снова встречу тебя и ты окажешься в моей власти, я тебя убью. И я сдержу клятву. Пусть этого человека казнят.

Приказ был сразу выполнен.

Когда грабежи завершились, те мединцы, которые еще остались в городе – а большинство жителей, которым представилась возможность бежать, уже бежали – были собраны, чтобы принести клятву Язиду. Но только это была не обычная клятва о подчинении халифу, Корану и законам Мухаммеда. Мединцы должны были поклясться, что станут рабами Язида, которых он может отпустить на волю или продать, если захочет. Им пришлось признать его абсолютную власть над всем, чем они владеют, – их женами, детьми, даже жизнью. Того, кто не желал давать такую страшную клятву, ожидала смерть. Два курашита смело заявили, что дадут клятву только в ее обычной форме. Муслим приказал их обезглавить. Мерван, сам курашит, осмелился возразить против такого наказания, но Муслим, ударив его по животу палкой, грубо сказал: «Если ты повторишь то, что сказали эти несчастные, твоя голова тоже упадет с плеч». Тем не менее Мерван стал просить за другого курашита, не давшего клятву, который был его дальним родственником, но сирийский военачальник отказал ему. Ситуация изменилась, когда отказался дать клятву некий курашит, чья мать принадлежала к племени кинда. Один из сирийцев, принадлежавший к племени сакун (ветвь племени кинда), крикнул: «Сын нашей сестры не может дать такую клятву», и Муслим его простил.

Так арабы Сирии свели счеты с сыновьями фанатичных сектантов, которые залили Аравию кровью их отцов. Старая знать ликвидировала новоявленных выскочек. Язид, как представитель ранней мекканской аристократии, отомстил за убийство халифа Османа и поражения, которые мединцы – хотя тогда они сражались под знаменами Мухаммеда – нанесли его деду. Противодействие язычества традиционному исламу было жестоким, ужасным и неизбежным. Ансары так никогда и не оправились после этого сурового удара. Их власть была сломлена навсегда. Их почти полностью покинутый город на долгое время был предоставлен бродячим собакам, а окружающая местность – антилопам. Большинство горожан отправились на поиски новых домов и лучшей участи в дальних странах. Многие присоединились к армии в Африке. Тех, кто остался, можно было только пожалеть. Омейяды не упускали ни одной возможности выказать свое презрение и ненависть, всячески оскорбить их и унизить.

Через десять дней после битвы при Харре Хаджадж, правитель провинции, приказал заклеймить многих святых старцев, бывших сподвижниками Мухаммеда. В его глазах каждый мединец был убийцей Османа. Даже если допустить, что мединцы были в нем больше замешаны, чем на самом деле, разве не было это преступление отмщено бойней при Харре и разграблением Медины? Говорят, что, покидая город, Хаджадж заявил: «Хвала Богу, что он позволил мне покинуть этот порочнейший из городов, который воздал за милость халифа предательством и бунтом. Клянусь Аллахом, если бы мой суверен не требовал во всех своих письмах, чтобы я пощадил этих преступников, я бы сровнял их город с землей». Когда об этих словах сообщили одному из старцев, которых обесчестил Хаджадж, тот сказал: «Ужасное наказание ждет его в следующей жизни. Его слова достойны фараона».

Увы, вера в то, что их угнетатели будут гореть в вечном адском пламени, стала единственной надеждой и утешением несчастных. И этому утешению они предавались со всей страстью. Пророчества сподвижников Мухаммеда, пророчества самого пророка, чудеса, сотворенные их именами, – все это они принимали с энтузиазмом и доверчивостью. Теолог Саид, присутствовавший в мечети, когда туда ворвались сирийские всадники и превратили ее в конюшню, рассказывал всем, кто соглашался его слушать, как, оставшись один в святом месте, услышал слова, идущие от могилы пророка. В грозном Муслиме из племени музайна мединцы видели самого страшного и уродливого монстра, какого только носила земля. Они верили, что он до последних дней не найдет соперника, а потом им станет человек из его же племени. Они приписывали пророку следующие слова: «Последними встанут в день воскресения двое из племени музайна. Они найдут землю пустой. Они придут в Медину и встретят там только дикого оленя. После этого два ангела спустятся с небес и бросят их ниц на землю и потащат в такой позе туда, где собрано все человечество».

Угнетенным, уязвимым, униженным мединцам оставалось только следовать примеру своих сограждан, которые вступили в армию Африки. Именно это они и сделали. Из Африки они перебрались в Испанию. Почти все потомки ансаров были в армии, с которой Муса в 712 году пересек пролив. В Испании они осели в основном на западе и востоке, где их племя стало самым многочисленным из всех. Медина больше их не знала. В XIII веке путешественник, который посетил этот город, полюбопытствовал, остались ли еще в нем потомки ансаров. Ему указали на пожилых мужчину и женщину.

Поэтому вполне объясним и допустим скепсис в отношении якобы славного происхождения нескольких бедных семей, живших в окрестностях Медины, которые уже в XIX веке утверждали, что ведут свой род от ансаров. Во время визита Буркхардта в 1814 году таких семей было двенадцать. В 1853 году Бертон говорит о четырех.

Но даже в Испании ансары не были защищены от ненависти сирийских арабов. Позднее мы увидим, как старая ссора вспыхнула снова на берегах Гвадалквивира, когда в Испании правил курашит, который в битве при Харре сражался в рядах мединцев, а после их поражения вступил в армию в Африке.

Однако в данный момент нам следует обратить внимание на конфликт другого рода, который также существовал на испанском полуострове. Повествуя о нем, мы снова упомянем Абдуллаха, сына Зубайра, и станет ясно, что судьба этого сподвижника Мухаммеда была не менее несчастливой, чем жителей Медины.

Глава 6
Йемениты и маадиты

За исключением антагонизма, возникающего из-за столкновения фундаментальных принципов, которые всегда были и всегда будут предметами споров человечества, ни в Европе, ни в Азии не было противостояния более упорного как среди мусульман, так и среди христиан, чем ставшего результатом расовых антипатий. Такие антипатии существовали веками, пережив все политические, социальные и религиозные революции.

Мы уже вкратце упоминали о том, что арабская раса состоит из двух отдельных и враждебных друг к другу ответвлений. Теперь мы уточним это утверждение и подробно укажем на далеко идущие последствия этого факта.

Согласно восточной традиции прослеживания корней нации до эпонимного родоначальника, представители самой древней из двух ветвей утверждают, что ведут свое происхождение от некого Кахтана. Его арабы, познакомившись со священными текстами иудеев, идентифицировали с Йоктаном, согласно Книге Бытия, одним из потомков Сима. Потомки Кахтана, утверждают они, вторглись в Южную Аравию за много веков до начала христианской эры и покорили народ неизвестного происхождения, населявший этот регион.

Кахтанидов обычно называли йеменитами, по названию самой процветающей южной провинции – мы в дальнейшем тоже будем именовать их так.

Представители другой ветви, согласно преданиям, вели происхождение от Аднана, потомка Исмаила, и населяли более северные регионы Аравии, включая Хиджаз – провинцию, раскинувшуюся от Палестины до Йемена, в которой находятся и Мекка, и Медина, – и Неджд, обширное плато, составляющее центральную часть Аравии. Этих людей называют маадитами, низаритами, мударитами и кайситами, причем названия применяются как к отдельным племенам, так и ко всей группе в целом. Кайс – потомок Мудара, сына Низара, сына Маада. Мы будем называть их маадитами.

В европейской истории нет ничего похожего на взаимную ненависть – иногда подавленную, но чаще горящую, существующую между этими двумя группами, всегда готовыми броситься друг на друга с ножами даже по самому пустяковому поводу. Регион Дамаска, к примеру, в течение двух лет стал театром ожесточенных военных действий, потому что маадит сорвал дыню, росшую в саду йеменита. В Мурсии кровь лилась рекой семь лет, потому что маадит, проходивший мимо поля йеменита, машинально сорвал виноградный лист. Сильные расовые антипатии временами существовали и в Европе, однако они всегда были естественным следствием отношений между победителем и побежденным. В Аравии между тем ни одна раса не могла похвастать победой над другой. Это правда, что в древности маадиты Неджда признавали царя Йемена своим господином и платили ему дань, но они делали это по собственной воле. Дело в том, что какой-нибудь правитель был необходим, чтобы сохранить фанатичные орды от самоуничтожения, а вождю, избранному из одного из собственных кланов, не стал бы подчиняться ни один другой клан. Когда племена маадитов, временно объединившись под руководством того или иного вождя, восстанавливали свою независимость, что случалось отнюдь не редко, гражданская война заставляла их искать другого правителя. Вынужденные делать выбор между анархией и иностранным господством, вожди племен после длительной междоусобной борьбы собрались на совет. Они решили, что другого выхода нет – только вернуться под власть царя Йемена. Если платить ему дань баранами и верблюдами, он не позволит сильным угнетать слабых. В более поздние годы, когда Йемен был завоеван абиссинцами, маадиты Неджда были рады отдать в руки принца йеменитского происхождения – царя Хиры – умеренную власть, которая прежде принадлежала царю Йемена. Однако существует большая разница между добровольным подчинением, как это, и покорением иностранными завоевателями.

В Европе разница языков и обычаев воздвигла непреодолимый барьер между двумя расовыми группами, которых завоевание насильно собрало на одной территории. Но в мусульманской империи все было не так. Еще задолго до Мухаммеда йеменитский или химьяритский диалект (известный только по надписям, изучение которых активизировалось в недавнее время) – смесь арабского языка с языками покоренных племен – уступил место чистому арабскому языку, на котором говорили маадиты, обеспечившие для себя своего рода интеллектуальное превосходство. Если не считать некоторых диалектальных различий, две расовые группы с тех пор говорили на одном языке. Представляется, что в мусульманских армиях маадит без труда понимал йеменита. (Только в Махре, что на крайнем юго-востоке Аравии, сохранился древний язык, едва ли понятный другим арабам.) Более того, у них были одинаковые склонности и обычаи, и подавляющее большинство обеих групп было кочевниками. Когда же ими был принят ислам, у них появилась и общая религия. Короче говоря, разница между ними была куда менее существенна, чем между разными тевтонскими племенами, когда варвары вторглись в Римскую империю. Тем не менее, хотя причин, объясняющих расовые антипатии в Европе, не было на Востоке, такие антипатии не только существовали, но и развили стойкость, неизвестную на Западе. За три или четыре сотни лет родовая вражда исчезла в Европе, но среди бедуинов кровная вражда держится уже двадцать пять веков. Ее можно проследить до самых ранних времен, и конца ей не видно до сих пор. «Родовая вражда, – пишет древний поэт, – является наследием наших предков, и пока живы их потомки, она тоже будет жить». Да и в Европе эта вражда никогда не приводила к таким злодеяниям, как на Востоке. В наших предках она никогда не подавляла самые нежные и святые чувства. Мы никогда не слышали, чтобы сын ненавидел и презирал свою мать только потому, что она не принадлежит к роду его отца. Однажды йеменита, совершавшего ритуальный обход Каабы в Мекке, спросили, почему он молится только за отца, а за мать – нет. «Молиться за мою мать? – возмущенно воскликнул он. – Как я могу за нее молиться? Ведь она – дочь Маада!»

Об этой взаимной ненависти, передающейся из поколения в поколение, несмотря на общность языка, законов, обычаев, образа мыслей и, в какой-то степени, происхождения – ведь обе расы семитские, – мы можем сказать лишь одно: ее причины объяснить невозможно; они растворены в крови. Возможно, арабы VII века так же не смогли бы объяснить истоки этой взаимной ненависти, как и более поздние их потомки. На вопрос путешественников, почему они являются заклятыми врагами кайситов (маадитов), они отвечают лишь одно: взаимная ненависть между ними существовала с глубокой древности. Э. Робинсон писал: «Ни один человек – к кому бы мы ни обращались – не смог указать на корни или природу этого явления. Все отвечали, что ненависть существует с незапамятных времен и не имеет никакого отношения к религии». Ислам не только не уменьшил это инстинктивное отвращение, но и придал ему силу и остроту. Продолжая глядеть друг на друга с открытым вызовом, йемениты и маадиты теперь были вынуждены сражаться под одними и теми же знаменами, жить бок о бок, делить плоды победы. Эта тесная связь и повседневное общение лишь вызвали новые ссоры и столкновения. Вражда приобрела интерес и важность, которых не имела, пока была ограничена никому не известным уголком Азии. В последующие годы она пропитала Испанию и Сицилию, пустыни Атласа и берега Ганга кровью. В конечном итоге эта странная антипатия определила судьбу не только покоренных наций, но также латинской и тевтонской рас в целом, поскольку только она сдержала мусульман, стремившихся к завоеваниям, когда они уже угрожали Франции и всей Западной Европе.

Хотя на всем протяжении мусульманской империи две расовые группы постоянно конфликтовали, империя была такой обширной, а сотрудничество между племенами таким несовершенным, что ни один масштабный конфликт не привел к предрешенному концу. В каждой провинции велась собственная внутренняя война, и названия противоборствующих сил – как правило, названия наиболее многочисленных местных племен – всегда были разными. В Хорасане, к примеру, йеменитов называли аздитами, а маадитов – темимитами, поскольку племена азд и темим были самыми важными. В Сирии двумя партиями были кельбиты и кайситы. Кельбиты, имевшие йеменитское происхождение, составляли большинство арабского населения. Дело в том, что при халифате Абу Бакра и Омара, когда большинство племен йеменитов мигрировали в Сирию, маадиты предпочли обосноваться в Ираке.

Кельбиты и кайситы были в равной степени связаны с Муавией, чья мудрая и осмотрительная политика установила некое подобие равновесия между ними и обеспечила его доброжелательным отношением к обеим сторонам. Но даже он, несмотря на принятие правильных мер, не мог предотвратить периодических вспышек взаимной ненависти. Во время его правления кельбиты и фезара (кайситское племя) участвовали в генеральном сражении при Банат-Кайн. Позже кайситы стали чинить препятствия, когда Муавия пожелал, чтобы они признали Язида его преемником, на основании того, что его мать была из кельбитов. Она была дочерью Малика ибн Бахдаля, вождя племени, и в глазах кайситов Язид, выросший в племени матери, был кельбитом, а не Омейядом. Как Муавии удалось справиться с их противодействием, неизвестно. Кайситы, в конце концов, признали Язида наследником престола и хранили ему верность на протяжении всего периода его правления, которое, правда, было недолгим – около трех лет. Язид умер в ноябре 683 года, через два с половиной месяца после битвы при Харре, в возрасте тридцати восьми лет. После его смерти обширная империя оказалась без хозяина. И дело не в том, что Язид умер, не оставив сына – у него их было несколько. Но только халифат являлся выборным, а не наследственным. Этот важный принцип был заложен не Мухаммедом, который так и не пришел к решению по этому вопросу, а халифом Омаром. Этому праведному халифу, в отличие от Мухаммеда, нельзя было отказать в политической прозорливости, и он являлся признанным авторитетом в области законодательства. Именно он в своем обращении, произнесенном в мечети Медины, объявил, что, если любой человек будет провозглашен сувереном без голосов всего исламского мира, такое назначение не будет иметь силы. Это правда, что применение этого принципа всегда старались обойти. Но хотя Язид сам не был всенародным избранником, его отец заранее позаботился, чтобы ему была принесена клятва, как наследнику трона. Язиду не довелось совершить такой же шаг – помешала смерть. И его старший сын, названный Муавией в честь деда, не имел реальных прав на халифат. Тем не менее не исключено, что ему удалось бы добиться признания, если бы его согласились поддержать сирийцы, творцы халифов той эпохи. Но они не согласились, и прошел слух, что сам Муавия не слишком рвется к власти. Заметим, что истинные чувства этого молодого человека остаются для нас тайной. Если верить мусульманским историкам, Муавия ни в чем не походил на отца. В его глазах правда была на стороне мединцев, и, услышав о победе при Харре, разграблении Медины и смерти сподвижников пророка, он расплакался. Но эти историки, предубежденные теологическими учениями, нередко фальсифицировали историю. Им противоречит современный испанский хронист, писавший практически под диктовку сирийцев, обосновавшихся в Испании, который заявил, что Муавия был копией своего отца. Как бы то ни было, кайситы не склонились бы перед принцем, мать и бабка которого были кельбитами, и не подчинились они кельбиту – Хасану ибн Малик ибн Бахдалю, правителю Палестины и района Иордана, который взял на себя бразды правления от имени своего внучатого племянника. Кайситы повсюду проявляли враждебность, и один из их вождей, Зофар (Зуфар) из племени килаб, даже поднял знамя восстания в районе Киннисрин, откуда изгнал кельбитского правителя Саида ибн Бахдаля. Поскольку было необходимо выдвинуть кандидата-конкурента, Зофар объявил таковым Абдуллаха ибн Зубайра, к делу которого кайситы, однако, не проявляли ни малейшего интереса. Так ортодоксальная партия получила странного союзника. Поскольку он намеревался поддержать интересы сыновей сподвижников пророка, Зофар счел своим долгом произнести с кафедры назидательную публичную речь. Однако даже будучи неплохим оратором и поэтом – в манере арабов-язычников, – он, к сожалению, не владел религиозной тематикой и был непривычен к вкрадчивым заверениям. Он был вынужден прерваться в середине первого же предложения, а его братья по оружию встретили его речь громким смехом.

Муавия II пережил отца на сорок дней – или на два с половиной месяца – период нам точно не известен. Впрочем, это не важно. В любом случае воцарилась анархия. Жители провинций, которым надоело отношение к ним сирийцев как к покоренным народам, сбросили ярмо. В Ираке халиф – или эмир – сегодня выбирался, а завтра свергался. Ибн-Бахдаль так и не решил, объявить себя халифом или, учитывая, что его не признает никто, кроме кельбитов, объявить о своей готовности подчиниться Омейяду, избранному народом. Шансы на успех у любого отдельного человека были очень малы, и потому среди Омейядов было не так легко найти желающего стать кандидатом. Валид, сын Абу Суфьяна и бывший правитель Медины, согласился, но, когда он молился над телом Муавии II, его поразила чума, и он умер. Ибн-Бахдаль хотел бы видеть халифом Халида, брата Муавии, но тому было только шестнадцать лет, и, поскольку арабы не стали бы терпеть на месте халифа подростка, идея оказалась неприемлемой. Он обратился к Осману, бывшему правителю Медины, однако последний, считая, что дело его семьи проиграно, отказался и объявил о поддержке более удачливого Ибн-Зубайра, партия которого ежедневно увеличивалась. В Сирии все кайситы высказались за него. Заняв главенствующие позиции в Киннисрине, они вскоре стали хозяевами Палестины. Правитель Эмесы ансар Нуман ибн Башир тоже был сторонником Ибн-Зубайра. Ибн-Бахдаль, с другой стороны, мог рассчитывать только на Иордан, наименее важный из пяти регионов Сирии. Там население поклялось подчиняться ему с единственным условием – что он не отдаст халифат ни одному из сыновей Язида, которые еще слишком молоды. В самом важном сирийском регионе, Дамаске, правитель Даххак из племени фихр – то есть из курашитов окрестностей Мекки, в отличие от курашитов города, – сохранял нейтралитет. На самом деле он никак не мог принять решение. Бывший командир стражи, он был близким доверенным лицом Муавии I, и ему было трудно смириться с мекканским кандидатом. Но, будучи маадитом, он не желал иметь общих дел с вождем кельбитов. Отсюда и нерешительность. Чтобы выяснить намерения правителя и населения Дамаска, Ибн-Бахдаль послал правителю письмо, которое следовало зачитать в мечети в пятницу. В письме было много лести Омейядам и выпадов в адрес Ибн-Зубайра. Ибн-Бахдаль опасался, что губернатор откажется зачитать письмо на публике, и принял меры предосторожности. Он дал копию письма гонцу, приказав, что, если Даххак не прочитает оригинал арабам Дамаска, гонец должен был сделать это сам. Все получилось так, как он ожидал. В пятницу, когда Даххак поднялся на кафедру, он даже не упомянул о письме, которое получил. После этого гонец Ибн-Бахдаля встал и зачитал письмо людям. Едва он закончил чтение, как со всех сторон раздались крики: одни кричали, что Ибн-Бахдаль прав, другие утверждали, что он лжет. Начались беспорядки, и священная территория, которая во всех мусульманских странах служила местом политических дискуссий и религиозных церемоний, наполнилась криками – кайситы и кельбиты оскорбляли и всячески поносили друг друга. Наконец Даххаку удалось добиться молчания, и служба завершилась. Но о своем собственном мнении он так и не сказал ни слова.

Такова была ситуация в Сирии, когда солдаты Муслима вернулись домой. Но Ибн-Окба больше ими не командовал. Упомянем вкратце о событиях, которые тем временем происходили. После захвата Медины тяжелобольной Муслим, который даже не вставал во время битвы при Харре, решил больше не следовать советам своих врачей. Он считал, что покарал мятежников и теперь может спокойно умереть; а поскольку он отомстил убийцам Османа, Аллах простит ему грехи. Когда армия находилась в трех днях пути от Мекки и Муслим почувствовал, что конец близок, он послал за Хусейном, которого Язид назначил командующим на случай смерти Муслима. Хусейн был из племени сакун, а значит, как и Муслим, кельбитом; но только последний презирал его и сомневался в его способностях и хватке. Он обратился к Хусейну с грубой прямотой, столь характерной для него: «Ты вот-вот займешь мое место, хотя ты и ишак. Я не уверен в тебе, но воля халифа должна быть исполнена. Внемли моему совету; он тебе поможет, ведь я знаю, кто ты. Остерегайся хитростей курашитов: не слушай их льстивых речей. Помни, что, когда ты подойдешь к Мекке, тебе необходимо сделать три вещи: храбро сражаться, взять в плен жителей и вернуться в Сирию». Сказав это, он испустил последний вздох.

Хусейн, осадив Мекку, вел себя так, словно желал лишь одного – доказать, что Муслим, не доверявший ему, был не прав. Никто не упрекнул бы его в недостатке храбрости, да и религиозные соображения ему не мешали, поэтому он превзошел в поругании святыни даже самого Муслима. Его катапульты сначала метали огромные камни в Каабу и разрушили ее колонны; затем по его приказу сирийский всадник под покровом ночи метнул копье с привязанным к нему факелом в шатер Ибн-Зубайра, поставленный во дворе мечети; шатер вспыхнул, огонь перекинулся на занавесы храма, и священная Кааба, самая священная из всех мусульманских святынь, сгорела дотла. Заметим, что есть и другие версии причин пожара. Мы привели самую раннюю, представляющуюся наиболее достоверной.

Со своей стороны, жители Мекки – при помощи множества «нонконформистов», которые, позабыв на время о своей ненависти к традиционному исламу, активно стекались в Мекку, чтобы защитить священную территорию, – храбро противостояли осаде до тех самых пор, пока смерть Язида не изменила положение дел. Для Ибн-Зубайра это была невыразимая ярость, для Хусейна – удар молнии. Этот полководец – холодный, расчетливый и эгоистичный – в отличие от Муслима, преданного телом и душой хозяевам, которым служил, слишком хорошо осознавал, какое сильное напряжение существует между сторонами в Сирии, чтобы не предвидеть начало гражданской войны. Не испытывая никаких иллюзий в отношении слабости Омейядов, он решил, что подчинение мекканскому халифу – единственное средство против анархии и для обеспечения безопасности и для его армии, и для него лично. Поэтому он пригласил Ибн-Зубайра для разговора ночью в тайное место. Ибн-Зубайр пришел, и Хусейн сказал ему шепотом, чтобы не слышали прохожие:

– Я готов признать тебя халифом при условии, что ты объявишь всеобщую амнистию и не станешь мстить за кровь, пролитую при осаде Мекки и в сражении при Харре.

– Нет, – громко ответствовал Ибн-Зубайр. – Я не успокоюсь, пока не убью десять врагов за каждого из моих павших товарищей.

– Будь проклят тот, кто назовет тебя разумным человеком! – выкрикнул Хусейн. – Я доверял твоей осмотрительности, но, когда я заговорил с тобой шепотом, ты ответил мне громко. Я предлагаю тебе халифат, а ты угрожаешь мне смертью.

Осознав, что примирение с Ибн-Зубайром невозможно, Хусейн выступил с армией в Сирию. На марше он встретил Мервана. Вернувшись в Медину после битвы при Харре, Мерван снова был изгнан оттуда приказом Ибн-Зубайра и отправился в Дамаск. Там он выяснил, что дело его семьи является практически безнадежным, и в разговоре с Даххаком взялся посетить Мекку и сообщить Ибн-Зубайру, что сирийцы готовы подчиниться его приказам. Ему показалось, что это лучший способ снискать расположение своего бывшего врага. Он как раз двигался из Дамаска в Мекку, когда встретился с Хусейном. Полководец, заверив Мервана, что он не признает мекканского претендента, объявил, что, если Мервану хватит мужества поднять знамя Омейядов, он может рассчитывать на его поддержку. Мерван принял предложение, и они решили собрать нечто вроде совета в Джабии, чтобы обсудить выбор халифа.

Ибн-Бахдаль и его кельбиты в должное время посетили это собрание. Даххак тоже обещал присутствовать и объяснить свое недавнее поведение. Он действительно выступил в путь со своими людьми, но по дороге кайситы – убежденные, что кельбиты будут голосовать за кандидата, враждебного их племени, Халида, младшего брата Муавии II, – остановились и отказались идти дальше. Даххак вернулся и разбил лагерь на равнине Рахит, к востоку от Дамаска. Кайситы понимали, что их ссора с кельбитами должна рано или поздно разрешиться в бою, и чем ближе становился решающий день, тем яснее они видели неправильность совместных действий в согласии с вождем самой благочестивой партии. Они намного больше симпатизировали Даххаку, бывшему соратнику Муавии I, и потому сказали ему: «Почему ты не объявишь себя халифом? Ты ничем не хуже, чем Ибн-Бахдаль или Ибн-Зубайр». Польщенный этими словами и обрадованный возможностью покончить со своим ложным положением, Даххак не колебался.

Размышления кельбитов в Джабии продлились не менее сорока дней. Кайситы правильно оценили ситуацию. Ибн-Бахдаль и его люди хотели сделать халифом Халида, и Хусейн не смог настоять на принятии его кандидата – Мервана. Напрасно он восклицал:

– Наши враги выдвинули старого человека. Неужели мы в ответ должны выдвинуть почти ребенка?

Ему отвечали, что Мерван слишком могуществен.

– Если Мерван станет халифом, мы будем его рабами: у него десять сыновей, десять братьев и десять племянников.

Более того, его считали чужеземцем. Ветвь Омейядов, к которой принадлежал Халид, натурализовалась в Сирии, но Мерван и его семейство всегда жили в Медине. Однако Ибн-Бахдаль и его друзья в конце концов уступили. Они приняли Мервана, но внушили ему, что оказывают ему большую любезность, даруя халифат. Кроме того, они поставили жесткие и унизительные условия. Мерван должен был обещать кельбитам все наиболее важные должности, править в соответствии с советами и ежегодно выплачивать им значительные суммы.

Ибн-Бахдаль также предусмотрел, что юный Халид будет преемником Мервана, а пока станет правителем Эмесы. Когда все было обговорено, один из вождей племени сакун, Малик, сын Хубайра, ярый сторонник Халида, сказал Мервану с надменным и угрожающим видом:

– Мы не станем давать тебе присягу, как халифы, преемнику пророка, поскольку, сражаясь под твоим знаменем, мы имеем в виду только блага этого мира. Если ты будешь относиться к нам хорошо, как Муавия и Язид, мы тебе поможем, если нет, ты поймешь на собственной шкуре, что мы уважаем тебя ничуть не больше, чем любого другого курашита.

В конце июня 684 года, по окончании совета в Джабии – более чем через семь месяцев после смерти Язида – Мерван в сопровождении кельбитов, гассанидов, скасакитов, сакунитов и других племен йеменитов выступил против Даххака, которому три правителя, перешедшие на его сторону, выделили войска. Зофар (Зуфар) лично командовал войском своей провинции Киннисрин. Во время наступления Мерван получил сообщение – неожиданное и приятное. Дамаск открыто поддержал его. Один из вождей гассанидов, вместо того чтобы отправиться в Джабию, остался в столице. Узнав об избрании Мервана, он собрал йеменитов, внезапным ударом захватил Дамаск и вынудил его правителя, номинанта Даххака, бежать так быстро, что тот не успел вывезти казну. После этого отважный гассанид поспешил сообщить Мервану об успехе и сразу направил ему деньги, оружие и войска.

После того как две армии – или, скорее, две нации – сошлись лицом к лицу на поле Рахита, двадцать дней велись только вылазки и отдельные стычки. Затем последовало генеральное сражение. «Еще никогда не было такой кровавой битвы», – писал арабский историк. Кайситы, потеряв восемьдесят шейхов, среди которых был и сам Даххак, были разбиты. Согласно некоторым хронистам, Мерван одержал победу, предательски нарушив перемирие. Однако ранние авторы, которые ни за что не упустили бы возможности упрекнуть своих противников за такое вероломство, об этом не упоминают. Некоторые даже утверждают, что Мерван запретил преследовать отступающих.

Битва при Мардж-Рахите не была забыта ни кельбитами, ни кайситами, и спустя семьдесят два года она состоялась заново, если так можно сказать, уже в Испании. Она стала любимой темой поэтов обеих противоборствующих сторон, вдохновив их на песни радости и победы или, наоборот, на причитания и призывы к отмщению. Когда бегство стало всеобщим, рядом с Зуфаром оказалось два вождя из племени сулайм. Его конь был единственным, кто мог соперничать в скорости с преследователями-кельбитами, и его спутники, видя, что враг вот-вот их настигнет, закричали: «Беги, Зуфар, беги! Мы уже мертвы!» Пришпорив коня, Зуфар скрылся, а два его друга были убиты.

«Как я могу быть счастливым, – причитал он впоследствии, – если я бросил Ибн-Амира и Ибн-Маана и Хаммам больше нет? Никто никогда не упрекал меня в недостатке храбрости, но в тот роковой вечер, когда меня преследовали, когда я был окружен врагами, и никто не пришел мне на выручку, я бросил моих друзей, как презренный трус, чтобы спасти себя. Неужели одно проявление слабости уничтожит все мои смелые поступки? Неужели мы оставим кельбитов в мире? Неужели наши копья не пронзят их? Неужели мы не отмстим за наших братьев, павших при Рахите? На земле, укрывающей их кости, снова вырастет трава, но мы их никогда не забудем, и наша ненависть к врагу никогда не угаснет. Жена, дай мне оружие! Пусть эта война никогда не кончается. Воистину битва при Рахите открыла пропасть между Мерваном и нами».

Ему ответил кельбитский поэт – от его поэмы сохранилось только два стиха: «Воистину после битвы при Рахите Зуфара поразила неизлечимая болезнь. Он не переставая оплакивал своих соплеменников из племени сулайм, убитых в сражении. Отказавшись от всех надежд, он бесконечно возрождает скорбь вдов и сирот».

Другой кельбитский поэт воспел победу своих соплеменников. Он злорадствовал о позорном бегстве кайситов, которые в спешке бросали штандарты. Знамена летали в воздухе, словно испытывающие жажду птицы, которые кружат, прежде чем спуститься к воде. Он перечисляет одного за другим вождей кайситов – у каждого племени было кого оплакивать.

«Трусы! Все они были убиты в спину! Конечно, на равнине были те, кто прыгал от радости! Те, кто отрезал носы, руки и уши кайситов, кастрировал их, когда они лежали на земле!»

Глава 7
Хариджиты и шииты

Пока Мерван – ставший хозяином Сирии благодаря победе в битве при Мардж-Рахите – готовился покорить Египет, Зуфар, теперь лидер своей партии, перебрался в Киркесию, крепость в Месопотамии, к востоку от Киннисрина, в месте, где Хабур впадает в Евфрат. Киркесия постепенно стала штаб-квартирой кайситов. Поскольку масштабные военные действия были невозможны, они ограничивались ночными нападениями и засадами, но действовали безжалостно. Возглавляемые помощником Зуфара, которого звали Омайр ибн Хобаб (Ховав), они грабили лагеря кельбитов в пустыне Семава, не щадя никого. Увидев мародеров, покрытых кровью и нагруженных добычей, Зуфар взволнованно воскликнул: «Пришло время невзгод для вас, кельбиты! Наша месть – ваше наказание. В пустыне Семава вы больше не будете чувствовать себя в безопасности: бегите оттуда и забирайте с собой сыновей Бахдаля. Ищите спасение там, где грязные рабы трудятся в оливковых рощах».

Тем не менее кайситы имели тогда лишь второстепенное значение. Да, Киркесия стала бичом и ужасом окрестных регионов, но в конечном счете она была лишь укрытием для банды грабителей и не могла причинить Мервану серьезные неприятности. Его главной заботой стало покорение Ирака, и грозные враги, с которыми ему предстояло сразиться, были совершенно другого порядка.

Ирак того времени представлял собой интересное и довольно сложное явление. Странные и удивительно экстравагантные доктрины соперничали между собой в популярности: преемственность и выборность, деспотизм и свобода, божественное право и суверенитет народа, фанатизм и безразличие боролись за господство. Победившие арабы и побежденные персы, богачи и бедняки, мистики и скептики конфликтовали повсеместно. Для начала существовала умеренная партия, которая относилась без любви и к Омейядам, и к Ибн-Умайру. Вряд ли хотя бы один человек в Ираке испытывал уважение к последнему, или симпатизировал принципам, которые он представлял. И все же, поскольку все попытки создать национальное правительство в Басре или Куфе оказались неудачными, умеренные в итоге признали его, считая его единственным человеком, способным поддерживать в стране хотя бы подобие порядка. Одна часть партии состояла из мусульман, вера которых была весьма прохладной; эти люди стремились к приятной и безбедной жизни. Остальные, также не думая о завтрашнем дне, предпочитали сомнение энтузиазму и негативизм надежде. Они поклонялись и приносили жертву одному богу. Эти богом было удовольствие – простое удовлетворение чувств. Изящное и остроумное перо Омара ибн Аби Рабиа, арабского Анакреонта, создало литургию. Двух самых известных и влиятельных представителей знати Басры звали Анаф и Харита. Они представляли два оттенка партии. Имя первого часто встречается в исторических хрониках этого периода, но лишь как советника. Он только говорил, но не действовал. Однако он был вождем племени темим и пользовался безграничным уважением племени. По этому поводу Муавия I как-то заметил: «Если бы он впадал в ярость, сотня тысяч темимитов разделила бы его гнев, не спрашивая причины». К счастью, он был неспособен злиться. Его выдержка и терпение были известны всем. Даже когда он призывал племя к оружию, все понимали: он делает это, чтобы доставить удовольствие красавице Забре, его любовнице, которая правила им с жесткостью тирана. Солдаты усмехались, говоря, что сегодня у Забры плохое настроение. Поскольку Анаф был умерен во всем, его религия придерживалась среднего курса между рвением и безразличием. Он каялся в грехах, но наказание никогда не было суровым. Чтобы искупить проступок, он быстро проносил палец через пламя лампы и восклицал: «Зачем ты совершил этот грех?» Руководствоваться осторожным, но непоколебимым эгоизмом, не скатываясь к двуличности или преступлению; сохранять, насколько это возможно, нейтралитет; признавать существующее правительство, даже незаконное, без порицания и лести и не требуя от него благ – такова была линия поведения, обозначенная им для себя еще в юности. Анаф никогда не отступал от нее. Его характер был лишен симпатии, благочестия и великодушия. И все же, хотя этот неглубокий и эгоистичный оппортунист был неспособен вызвать энтузиазм, равно как и почувствовать его, им повсеместно восхищались за добродушие, вежливость и умение приспособиться ко всему.

Блестящий остроумный представитель старой языческой знати Хариса считался сильно пьющим человеком и не возражал против это обвинения. Если он выбирал префектуру, то всегда предпочитал ту, где производились самые лучшие вина. Его религиозные чувства не были тайной для друзей. Один его родственник, поэт, однажды заметил: «Странно видеть Харису, участвующего в религиозной церемонии: ведь у него не больше веры, чем у химеры». Однако его учтивость была изысканной, а беседа – живой и назидательной. Также он прославился среди своих товарищей храбростью. По правде говоря, жители Ирака были, как правило, невероятными трусами. Во время правления Обайдаллаха две тысячи иракцев были посланы, чтобы подчинить сорок хариджитов, и они не решились атаковать. «Не хочу, – заявил их командир, – чтобы надгробную речь надо мной произносил Обайдаллах; пусть лучше он меня ругает».

Две другие крупные партии, хариджиты и шииты, состояли из искренних и пылких верующих. Но эти две секты, хотя имели общую отправную точку, в пути разошлись и закончили тем, что стали рассматривать и религию, и правительство с совершенно разных точек зрения.

Хариджиты – благородные и пылкие души, которые в век своекорыстия сохранили религиозную чистоту. Их не занимали земные дела, а их идея о Боге была слишком возвышенной, чтобы произносить о нем пустые слова и дремать в ленивом рутинном благочестии. Они были истинными учениками Мухаммеда, но Мухаммеда, каким он был в ранние годы, когда добродетель и религия наполняли его душу энтузиазмом. А правоверные Медины были учениками другого Мухаммеда – сознательного обманщика, которого ненасытное честолюбие толкало к покорению мира мечом. В дни, когда гражданская война безжалостно разоряла провинции обширной империи, когда каждое племя, заявляя о своем благородном происхождении, претендовало на власть, хариджиты помнили красивые слова Корана: «Все мусульмане – братья. Не спрашивайте нас о нашем происхождении или общественном положении. Все мы дети ислама. Бог возвышает лишь того над окружающими, кто лучше всех исполняет его заветы». Если они подчеркивали равенство и братство, то в основном потому, что в их ряды набирались в первую очередь рабочие классы, а не аристократия. Исполненные справедливого возмущения коррупцией своих соплеменников, которые предавались без стыда и угрызений совести всяческим порокам и распущенности, веря, что для искупления грехов достаточно посещать молитвы или, в крайнем случае, совершить паломничество в Мекку, хариджиты утверждали, что вера без труда мертва, а грешники, так же как неверующие, будут прокляты. На самом деле господствовали весьма экстравагантные идеи освобождающей силы веры, но все же вера тогда зачастую была лишь немногим больше, чем обычный деизм. Умы вольготной морали, если и думали о небесах, рассчитывали легко туда попасть.

– Как ты подготовился к такому дню, как этот? – спросил благочестивый теолог Хасан из Басры поэта Фараздака, стоявшего рядом с ним на похоронах.

– Шестьдесят лет я свидетельствовал, что Бог един, – спокойно ответил поэт.

Отметим, что Хаммам ибн Галиб аль-Фараздак умер в 728 году; Хасан тоже. Фараздака называли распутником.

Хариджиты выступали против этой теории. «Если это так, – говорили они, – сам сатана избежит проклятия. Разве он не верит в единство Бога?»

В глазах изменчивого, фривольного, скептичного и наполовину языческого общества такая эмоциональная религия в сочетании со строгой моралью являлась ересью. Люди требовали ее уничтожения. Скептицизм иногда запрещает благочестие ради философии, так же как благочестие временами запрещает рационализм ради Бога. Правительство, со своей стороны, было, естественно, обеспокоено демократами и уравнителями. Омейяды могли их игнорировать или относиться к ним снисходительно, если бы они ограничились заявлением, что основатели традиционной партии, самозваные мусульманские святые – Тальха, Зубайр, Али и Аиша, вдова пророка, – были честолюбивыми лицемерами, однако они пошли намного дальше. Следуя примеру правоверных Медины, они отнесли Омейядов к неверным, оспорили эксклюзивные притязания курашитов на халифат, отвергая заявление пророка, что духовная и мирская власть принадлежит только этому племени. Они утверждали, что каждый человек может стать халифом, независимо от того, принадлежит он к высшей знати или к низшим слоям общества, курашит он или раб. Весьма опасная доктрина, подрывающая основы общества. Но и это еще не все. Мечтая о совершенном государстве, эти простые люди, обладавшие неукротимой страстью к свободе, утверждали, что халиф необходим только для того, чтобы сдерживать преступников, а правоверные, люди добродетельные, вполне могут обойтись без него. Соответственно, правительство и аристократия Ирака решили общими усилиями сокрушить хариджитов и их доктрины – так же как сирийская знать помогала Омейядам в их конфликте со сподвижниками пророка. Начались жесткие безжалостные гонения под руководством Обайдаллаха. Философ-скептик, человек, замысливший смерть внука пророка, проливший реки крови тех, кого в сердце, должно быть, считать истинными последователями Мухаммеда. Более того, в то время они не были грозной силой; побежденные Али в двух кровопролитных сражениях, они больше не проповедовали открыто, вели уединенный образ жизни и даже сместили своего вождя, который не одобрял их бездеятельности, так же как общения с арабами из других сект. Тем не менее их враги знали, что под слоем пепла еще тлеют угли, готовые разгореться в яркое пламя. Нонконформисты тайно распространяли свои взгляды с блестящим красноречием, которому невозможно было противостоять, потому что оно шло от сердца. «Эта ересь должна быть уничтожена, и ее корни, и ветви, – говорил Обайдаллах тем, кто утверждал, что сектанты не настолько опасны, чтобы принимать такие суровые меры. – Эти люди более значительны, чем вы думаете. Их речи воспламеняют души людей, как маленькая искра воспламеняет кучу сухого камыша».

Хариджиты выдержали суровое испытание с неизменной силой духа. Невозмутимо и покорно они шли на эшафот, читая молитвы и стихи Корана; роковой удар они получали, прославляя Бога. Они не пытались спасти свои жизни, нарушив слово. Как-то раз агент правительства арестовал одного из них на улице.

– Позволь мне на минуту зайти в дом, – сказал хариджит, – чтобы я мог очиститься и помолиться.

– А кто даст гарантию, что ты вернешься?

– Бог, – ответил хариджит.

Другой заключенный удивил даже тюремщика своим благочестием и убедительным красноречием.

– Твои доктрины представляются мне возвышенными и священными, – сказал тюремщик, – и я пойду тебе навстречу. Я позволю тебе ночью навестить семью, если ты пообещаешь вернуться на рассвете.

– Обещаю, – сказал заключенный, и с тех пор тюремщик каждый вечер отпускал его к семье.

Однажды, когда хариджит был дома с семьей, к нему пришли друзья и рассказали, что правитель, разгневанный из-за убийства одного из палачей, велел обезглавить всех заключенных еретиков. Несмотря на предложения друзей и слезы жены и детей, которые умоляли его не идти на верную смерть, хариджит вернулся в тюрьму.

– Разве я смогу предстать перед Богом, если нарушу слово? – сказал он.

Войдя в камеру, он увидел встревоженное выражение на лице тюремщика.

– Не волнуйся, я знаю о приказе твоего хозяина, – усмехнулся хариджит.

– Ты знаешь и все равно вернулся? – Изумлению тюремщика не было предела.

Женщины в храбрости не уступали мужчинам. Благочестивая Балья, предупрежденная, что Обайдаллах днем раньше назвал ее имя, что было равносильно смертному приговору, отказалась последовать совету друзей и спрятаться. Она заявила, что, если ее арестуют, тем хуже для палачей, поскольку их покарает Бог, и ее братья не должны тревожиться из-за нее. Она спокойно и невозмутимо дождалась палачей, которые отрубили ей руки и ноги и бросили тело на рыночную площадь.

Такой беспрецедентный героизм и благочестие не могли не вызвать симпатию и восхищение простых людей и даже самих палачей. При виде бледных и изможденных энтузиастов, которые не ели и не спали, но при этом казались окутанными сиянием, страх перед высшими силами останавливал руку, занесенную для удара. Правда, довольно скоро палачей заставил колебаться страх перед вполне земными силами. Преследуемая секта превратилась в тайное общество, члены которого действовали слаженно. На следующий день после каждой казни палача находили убитым. Это было начало вооруженного сопротивления, но религиозным фанатикам этого было недостаточно. Необходимо помнить, что в глазах сектантов смиренное принятие наказания было скорее слабостью, чем достоинством. Мусульманская церковь, как и католическая, по сути, воинствующая церковь, пусть в ином смысле. Экстремисты не уставали упрекать умеренных членов секты за общение с «разбойниками и неверными» и за то, что они называли леностью и трусостью. К ним присоединились поэты, призвавшие к оружию, когда прошел слух, что Муслим собирается атаковать святые города. Кризис был неразрывно связан с судьбой секты, самым известным представителем и лидером которой был Нафи ибн Азрак. Собрав друзей, он устремился на защиту священной земли, и Ибн-Зубайр, объявивший, что в борьбе против арабов Сирии он примет помощь дейлемитов, турок, язычников и варваров – принял его с распростертыми объятиями и даже заверил его в своей приверженности новым доктринам. Пока шла осада Мекки, хариджиты совершали чудеса храбрости, но впоследствии пришли к выводу, что союз между ними и главой традиционной церкви невозможен. Они вернулись в Басру и позднее, воспользовавшись всеобщими беспорядками, обосновались в провинции Ахвая (Хузистан), откуда изгнали правительственных чиновников.

С тех пор хариджиты – или, по крайней мере, хариджиты Ахваза, которых арабы называли азракитами, по имени отца Нафи – больше не довольствовались уклонением от общения с арабами, входящими в их секту, и заявлениями, что жить среди них, есть убитых ими животных и вступать в смешанные браки – грех. Озлобленные долгими годами жестоких гонений, пылающие жаждой мести, они стали жестокими и беспощадными. Они довели свои принципы до самых радикальных выводов и обнаружили в Коране, который они трактовали как некоторые английские и шотландские секты в XVII веке Библию, аргументы, оправдывающие их безжалостную ненависть. Все остальные арабы были или неверными, или, что по сути то же самое, грешниками. Поэтому их необходимо истребить, если, конечно, они откажутся принять веру народа Божия. Ведь Мухаммед не оставил арабам-язычникам альтернативы мусульманству, кроме смерти. Никого нельзя щадить: ни женщин, ни грудных детей. Ведь в Коране Ной сказал: «Господи, не оставляй на земле ни одного неверного. Потому что, если ты оставишь их, они введут в заблуждение рабов твоих и родят только нечестивых, неверных» (сура 71: 27–28).

Раньше их хотели истребить. Теперь хариджиты желали истребить своих палачей. Вскоре, проливая реки крови, они двинулись на Басру. Невыразимый ужас воцарился в городе. Его жители, цинично признававшиеся в трусости, могли полагаться только на себя, поскольку только что избавились от Омейядов и еще не успели признать Ибн-Зубайра. Чтобы еще больше ухудшить ситуацию, они совершили опрометчивый шаг – поставили во главе правительства курашита Баббу, человека необычайно тучного, но в делах – полное ничтожество. Тем не менее, поскольку на кон были поставлены жизни людей и их собственность, опасность придала горожанам некоторую энергию, и они вышли навстречу противнику, проявив куда больше рвения и смелости, чем обычно. Они встретились с противником в районе Дулаба, и военные действия продолжались около месяца. Нафи был убит из засады, и арабы Басры потеряли трех командиров подряд. Наконец, измотанные длительной кампанией, разочарованные отсутствием убедительных результатов, они поняли, что переоценили свои силы, и вернулись домой. После этого Ирак был бы захвачен жестокими сектантами, если бы Хариса не преградил им путь, встав во главе своих соплеменников. «Вечный позор падет на наши головы, – сказал он своим соратникам по оружию, – если мы бросим наших братьев в Басре жестоким хариджитам». Сражаясь как волонтер, не имея официального чина, он спас Ирак от уготованной ему жестокой судьбы. Однако опасность оставалась. Харису могли разгромить в любой момент, и тогда уже ничто не помешало бы врагу проникнуть в Басру. У жителей не осталось другого выхода – только объединиться с силами Ибн-Зубайра и признать его халифом, что они и сделали. Ибн-Зубайр направил к ним правителя. Тот назначил своего брата по имени Осман командующим армией. Выйдя на поле сражения и обнаружив свое численное преимущество над врагом, Осман сказал Харисе:

– Что? И это вся их армия?

– Ты их не знаешь, – ответствовал Хариса. – Они доставят тебе немало неприятностей, помяни мое слово.

– Клянусь Аллахом, – воскликнул с презрением Осман, – я проверю их храбрость еще до обеда!

– Имей в виду, – предостерег его Хариса. – Когда эти люди бросаются в бой, они никогда не отступают.

– Я знаю народ Ирака. Они трусы. А что касается тебя, Хариса, что тебе известно о настоящем сражении? У тебя больше практики в других делах.

Эти слова Осман сопроводил многозначительным жестом. Хариса, взбешенный тем, что этот чужеземный выскочка упрекнул его в трусости и пьянстве, увел своих людей и не принял участия в сражении.

Жертва собственной самонадеянности, Осман увидел, как его войско в панике отступает, и пал на поле боя. Хариджиты уже приготовились пожинать плоды победы, но Хариса подхватил упавшее знамя и, построив своих соплеменников в боевой порядок, остановил противника. «Если бы там не было Харисы, ни один из жителей Ирака не пережил бы тот роковой день, – справедливо заметил поэт. – Когда спрашивают, кто спас Ирак, маадиты и йемениты уверенно отвечают: Хариса».

К сожалению, благочестивые и набожные люди, которых Ибн-Зубайр отправлял одного за другим, чтобы править Ираком, не могли по достоинству оценить единственного человека, который проявил отвагу и энергию среди всеобщей трусости. Они считали его пьяницей и неверным, упорно отказывались дать ему официальный статус, которого он требовал, и не посылали ему подкрепление, абсолютно необходимое, чтобы сдержать врага. В конце концов отважный воин, подвергшийся сильнейшему натиску, был вынужден, спасая своих людей, начать отступление, больше похожее на бегство. Преследуемые врагом, они достигли Тигра и погрузились в лодки, чтобы переплыть реку. Лодки уже были в середине реки, когда Хариса услышал крик и увидел на берегу отставшего храброго темимита. Хариса приказал гребцам вернуться. Враг был уже рядом, и темимит, хотя берег был крутой, а он – тяжело вооружен, прыгнул с обрыва в лодку. Та перевернулась, и все сидевшие в ней люди погибли. Так Ирак потерял своего последнего защитника. Наступление врага продолжилось. Очень скоро он уже начал строительство моста через Евфрат. Многие жители покинули Басру, другие готовились следовать за ними. Страх перед «круглоголовыми» был настолько велик, что правитель никак не мог найти нового командующего для армии. Но потом, словно на них снизошло откровение небес, люди поняли: только Муллахаб может их спасти. И Муллахаб действительно их спас. Он был действительно замечательным человеком, во всех отношениях достойным восхищения, которое выказал к нему христианский герой Сид, когда читал в своем дворце в Валенсии о подвигах доблестных рыцарей ислама.

Ничто не ускользало от внимания Мухаллаба: с самого начала он понимал, что такая война требует от полководца не только военного гения, но и чего-то еще. Чтобы покорить фанатиков, всегда готовых умереть – они, даже пронзенные копьями, продолжали наступать на врага с криками: «О, Бог, мы идем к тебе!» – необходимо, чтобы им противостояли солдаты, не только опытные и дисциплинированные, но также вдохновленные религиозной идеей. И Мухаллаб сотворил чудо. Ему удалось превратить скептиков Ирака в истовых верующих. Он убедил их, что хариджиты – злейшие враги Всевышнего, он вдохновил их стремлением получить венец мученика. Когда их покидало мужество, он смело вкладывал в уста Мухаммеда слова, обещавшие им победу, – странно, но его талант обманщика не уступал его безусловной отваге. И его войска забыли о колебаниях. Они завоевывали победу, убежденные, что она дана им небесами. Эта война, продолжавшаяся девятнадцать лет, была одним непрекращающимся противостоянием фанатичной ненависти. Невозможно сказать, какая из сторон показала себя самой пламенной, упорной и яростно непримиримой. «Если я увижу язычников-дейлемитов с одной стороны и хариджитов с другой, – сказал один из солдат Мухаллаба, – то брошусь на последних, потому что тот, кто умрет от их рук, в раю получит венец мученика в десять раз великолепнее».

В то время как Басре нужны были все ее люди и все ресурсы, чтобы отогнать хариджитов, другая община – шиитов – вызывала острую тревогу Омейядов и Ибн-Зубайра.

Если доктрины хариджитов неизбежно демонстрировали тенденцию к демократии, доктрины шиитов склонялись к самому худшему деспотизму. Отказавшись признать, что пророк имел неосторожность оставить выбор преемника толпе, они приводили определенные, в высшей степени неоднозначные высказывания пророка, якобы доказывающие, что он назвал своим преемником Али, и семья супруга Фатимы имеет наследственные права на халифат. Исходя из этого они считали узурпаторами не только Омейядов, но также Абу Бакра, Омара и Османа, и в то же самое время они обожествляли халифа, предполагая, что он безгрешен и не имеет недостатков и несовершенств человечества. Исходя из божественной природы халифа доминирующая община тех дней – которая была основана Кайсаном, одним из вольноотпущенников Али, – пришла к логическому и весьма грустному выводу, что вера, религия и добродетель заключаются в пассивном подчинении и безусловной покорности приказам человека-божества. Кстати, некоторые арабские авторы неверно идентифицируют Кайсана с Мухтаром, главой телохранителей которого он стал. Эта странная и уродливая доктрина, несвойственная арабскому характеру, родилась в мозгах древних учеников Заратустры (Зороастра), которые привыкли видеть в своих царях и жрецах потомков богов или божественных и небесных жителей и передали новой религии почтение, испытываемое ими к монархам. Шииты были в основном персидской общиной, члены которой набирались из вольноотпущенников-персов. Правда, их догмы, возможно, имели иудейское происхождение и пришли к ним через сабеизм, а основатель этого течения предположительно был иудеем. В общем, вера этой общины приняла вид слепой и жестокой войны с обществом: ненавидя господствующую расу и завидуя ее богатствам, персы требовали своей доли земных благ. Тем не менее их лидерами были, как правило, арабы, которые отвечали за легковерие и фанатизм сектантов. В период, о котором идет речь, общиной руководил Мухтар – человек одновременно неистовый и проницательный, героический и беспринципный, тигр в гневе и лис в хитрости. Он был последовательно хариджитом, традиционным мусульманином – зубайритом (по крайней мере, так говорили) и шиитом. Он принадлежал к каждой партии, начиная от той, что воплощала демократические принципы, и кончая проповедникам абсолютизма. Чтобы оправдать столь частые перемены, которые могли посеять сомнения в его искренности, он создал своего бога – капризного, который думает, желает и приказывает завтра совсем не то, что думал, желал и приказывал вчера. Столь гротескная доктрина имела еще одно преимущество: поскольку Мухтар гордился своим пророческим даром, его предсказания и видения оказывались, таким образом, защищены от критики: если предсказания не сбывались, Мухтар просто говорил: «Бог передумал».

Тем не менее, несмотря на видимость обратного, никто не был менее непоследовательным или менее изменчивым, чем Мухтар. Если он что-то менял, то лишь средства, которые использовал. Все его действия подчинялись единственной движущей силе – непомерным амбициям; все его усилия были направлены на достижение единственной цели – высшей власти. Он презирал все, что другие боялись или почитали. Его гордый дух созерцал с презрительным безразличием все политические системы и религиозные кредо. Он рассматривал их как многочисленные ловушки, расставленные, чтобы поймать толпу, или предрассудки, которыми способный человек мог манипулировать для достижения своих целей. Но хотя он все роли исполнял с одинаковым мастерством, роль главы шиитов удавалась ему лучше всех. Ни одна другая секта не была такой простой и легковерной, и не обладала характером пассивного подчинения, столь подходящим его властному темпераменту.

Внезапным ударом он отобрал Куфу у Ибн-Зубайра, а потом выступил навстречу сирийской армии, отправленной против него халифом Абд аль-Маликом, который стал преемником своего отца Мервана. Жители Куфы, подчинившиеся с гневом и негодованием ярму, надетому на них этим самозванцам и его персами – они называли их своими рабами, – с нетерпением ждали удобной возможности, чтобы взбунтоваться. Но Мухтар постарался выиграть время соблазнительными обещаниями и заверениями и, благодаря задержке, успел послать своему военачальнику Ибрагиму приказ немедленно возвращаться. В момент, когда повстанцы этого меньше всего ожидали, они увидели Ибрагима и его шиитов, бегущих на них с мечами. Когда восстание было утоплено в крови, Мухтар приказал арестовать и обезглавить двести пятьдесят человек, большинство из которых сражалось против Хусейна в Кербеле. Смерть Хусейна стала для него поводом, однако его истинной целью стало лишение арабов желания повторять такие попытки. В этом он преуспел. Чтобы избежать деспотизма меча, они начали эмигрировать.

Отдавая войскам приказ снова выступить против сирийской армии, Мухтар не пренебрегал никакими средствами для стимулирования их энтузиазма и фанатизма. Прежде чем они отправились в поход, он выставил напоказ старый стул, купленный у плотника за две серебряные монеты. Его покрыли шелками и назвали троном Али. «Этот трон, – сказал он солдатам, – станет для вас тем, чем Ковчег Завета был для сынов Израиля. Несите его в гущу сражения, поставьте его там, где бойня будет самой жестокой, и защищайте его. Если победа будет вашей, то лишь с Божьей помощью; но не падайте духом, если встретитесь с отпором. Мне было видение, что в этом случае Бог пошлет ангелов, чтобы выручить вас, и вы увидите их летящими в облаках в образе белых голубей».

Кстати, Мухтар передал доверенным людям в Куфе некоторое количество белых голубей с приказом выпустить их, в случае если события будут развиваться в неблагоприятном направлении. Таким образом, появление птиц должно было предупредить Мухтара, что настало время позаботиться о собственной безопасности и одновременно поднять боевой дух доверчивых солдат.

Сражение произошло в августе 686 года в окрестностях Хазира, что недалеко от Мосула. Сначала натиск шиитов был отбит. Тогда были выпущены голуби. Вид летящих над головами птиц необычайно воодушевил солдат, и они с фанатичным воодушевлением бросились на врага с криками: «Ангелы! Анеглы!» Одновременно на левом крыле сирийской армии сражались одни только кайситы под командованием Омайра, бывшего военачальника Зофара. Накануне ночью он провел беседу с полководцем шиитов. Теперь, опустив свое знамя, он крикнул: «Месть, месть за роковое поле Рахит!» С этого момента кайситы стали инертными, но не безразличными зрителями сражения, и к ночи сирийская армия, лишившись своего командующего Обайдаллаха, потерпела поражение.

Пока Мухтар радовался победе, беженцы из Куфы потребовали, чтобы Мусаб, брат Ибн-Зубайра и правитель Басры, сразился с самозванцем, заверив его, что если он проявит себя соответствующим образом, его поддержат все разумные люди Куфы. Подчинившись требованию, Мусаб вызвал Мухаллаба в Басру, выступил вместе с ним против шиитов, одержал две победы и осадил Мухтара, который обосновался в цитадели Куфы. Мухтар, видя, что поражение неизбежно, решил, что не переживет его. «Давайте нападем на осаждающих, – призвал он. – Лучше умереть, как храбрые люди, в бою, чем погибнуть здесь от голода или быть убитыми, как бараны». Но его престиж уже упал. Из шести или семи тысяч воинов лишь двадцать человек откликнулись на его призыв. И они дорого продали свои жизни. Что касается остальных, их трусость не дала им ничего. Их объявили бандитами и убийцами, и безжалостный Мусаб приказал их всех убить. Было это в 687 году. Однако он недолго радовался своему успеху. Не желая того, он сослужил хорошую службу сопернику своего брата, освободив его от самых грозных врагов – шиитов, и Абд аль-Малик, которому больше не надо было их опасаться, начал готовиться к нападению на зубайритов в Ираке. Чтобы враг не угрожал ему с тыла, он начал операции с осады Киркесия, где Зофар сыграл весьма двойственную роль, то делая вид, что воюет за Зубайра, то снабжая продовольствием шиитов и предлагая выступить вместе с ними против сирийцев. Все враги Омейядов, какими бы разными ни были их цели, были его врагами и союзниками. Осажденный Абд аль-Маликом, который, действуя по совету кельбитов, предусмотрительно убрал кайситов с передовой, Зофар защищал свою крепость с большим упорством. Однажды его люди совершили такую энергичную вылазку, что проникли в лагерь до самого шатра халифа. Желая покончить с осадой, чтобы выступить против Мусаба, Абд аль-Малик вступил в переговоры, которые, правда, прервал, когда разрушение четырех башен возродило надежду на штурм города, и снова возобновил, когда штурм оказался неудачным. Рационально распределив деньги среди солдат халифа, Зофар со временем сумел добиться вполне почетных условий, а именно амнистии для своих братьев по оружию и губернаторства в Киркесии для себя. Более того, в качестве бальзама для своей гордости он обусловил, что его не станут принуждать давать клятву верности халифу Омейядов при жизни Ибн-Зубайра. И наконец, для ратификации примирения было решено, что Маслама, сын халифа, женится на дочери Зофара. После заключения мира Зофар предстал перед Абд аль-Маликом, который принял его с большой учтивостью и даже предложил сесть рядом с ним на троне. Вид этих двух людей, давних заклятых врагов, обменивающихся заверениями в братской любви, вероятно, был весьма трогательным. Но внешность обманчива. Чтобы превратить новорожденную дружбу Абд аль-Малика с Зофаром в яростную вражду, потребовалась всего лишь поэтическая цитата. Благородный йеменит Ибн Зиль-Кала вошел в шатер и, увидев, какое почетное место занял Зофар, стал проливать слезы. Халиф спросил его о причинах горя.

– Как же я могу не лить горькие слезы, – ответил он, – глядя на человека, еще недавно бунтовавшего против тебя, с меча которого еще капает кровь моих родственников, ставших жертвой только своей преданности тебе; и этот убийца моей семьи сидит на троне рядом с тобой, а я стою перед вами.

– Пригласив его сесть рядом со мной, – ответствовал халиф, – я вовсе не желал поставить его выше тебя. Но он говорит на моем языке, и его разговор мне интересен.

Поэт аль-Ахталь (настоящее имя Гийас ибн Гаус) был христианином. Правда, по утверждению некоторых авторов, для него религия была вопросом не принципа, а удобства, и высшим достоинством христианства он считал разрешение пить вино без ограничения. Он узнал о приеме, оказанном Зофару халифом. Поэт ненавидел и презирал бандита из Киркесия, который не единожды пытался уничтожить его племя – бени таглиб.

– Я нанесу ему удар, который никто больше не сможет нанести, – заявил поэт. Сказав это, он вошел в шатер калифа, несколько секунд сверлил его глазами и продекламировал:

– Вино, наполняющее мой кубок, сверкает, как глаз петуха. Оно возбуждает дух пьющего. Тот, кто выпьет три кубка, не смешав вино с водой, чувствует желание раздавать благодеяния. Он изящно покачивается при ходьбе, как прекрасная дочь курайш, и поддерживает юбки своих одежд, чтобы развевались на ветру.

– Зачем ты прочитал эти стихи? – спросил халиф. – Несомненно, тебе в голову пришла какая-то мысль.

– Ты прав, халиф, – ответил поэт. – Много мыслей приходит мне в голову, когда я вижу сидящим на троне рядом с тобой человека, который еще вчера говорил: «Трава снова вырастет на земле, укрывшей кости наших братьев, но мы их никогда не забудем, и непримиримой будет наша ненависть к врагу».

Услышав эти слова, Абд аль-Малик вскочил, словно его ужалила оса. Разгневанный, он нанес Зофару удар в грудь и сбросил к подножию трона. Впоследствии Зофар признался, что еще никогда не был так близок к смерти, как в тот момент.

Дни искреннего примирения еще не настали, и довольно скоро кайситы снова доказали Омейядам свою враждебность. Зофар укрепил армию Абд аль-Малика отрядом кайситов под командованием своего сына Хузайля. Но как только две армии сблизились, кайситы перешли на сторону противника, унеся с собой оружие и амуницию. Это дезертирство, однако, не имело катастрофических последствий. Наоборот, судьба улыбнулась Абд аль-Малику. Капризные и легкомысленные жители Ирака уже забыли о своем недовольстве Омейядами. Отнюдь не воинственные по природе и, естественно, не стремившиеся умереть за претендента, которого презирали, они благосклонно слушали эмиссаров Абд аль-Малика, которые наводнили Ирак, разбрасывая направо и налево золото и заманчивые обещания.

– Я отказываюсь, – сказал один из воинов, получивший приказ наступать, – приносить в жертву свое племя за дело, которое его не касается.

Другой, получив аналогичный приказ, ответствовал, что люди за ним не пойдут. А атаковать в одиночестве по меньшей мере нелепо.

Такому храброму и гордому человеку, как Мусаб, оставалось лишь одно. Обращаясь к своему сыну Исе, он сказал:

– Ступай и скажи своему дяде, что вероломные жители Ирака предали его, и попрощайся с отцом, которому осталось жить несколько минут.

– Нет, отец, – сказал юноша. – Ни один курашит не упрекнет меня в том, что я бросил отца в минуту опасности.

Отец и сын устремились в гущу сражения, и очень скоро их головы принесли Абд аль-Малику. Это было в 690 году.

Теперь уже весь Ирак присягнул на верность Омейядам. Мухаллаб, не зная о смерти Мусаба, о чем уже было известно хариджитам, заявил в беседе с вождями, что Мусаб – его господин на этом свете и в будущей жизни и долг каждого доброго мусульманина – противостоять Абд аль-Малику, сыну проклятого. Однако, получив от халифа Омейядов документ, подтверждающий все его посты и титулы, Мухаллаб весьма оперативно передумал и последовал примеру соотечественников. Вот как даже лучшие люди Ирака понимали честь и верность.

«Решайте за себя, правы вы или нет, – воскликнул негодующий хариджит, – но хотя бы имейте честность признать, что в этом мире вы рабы и ради корысти будете льстить любому правителю – братья сатаны, вот вы кто».

Глава 8
Кельбиты и кайситы

Абд аль-Малик приблизился к своей цели. Чтобы обеспечить свой бесспорный суверенитет над мусульманским миром, ему оставалось только захватить Мекку, резиденцию и последнее убежище своего соперника. Да, нападение было святотатством, и Абд аль-Малик содрогнулся бы от ужаса при одной только мысли о нем, если бы сохранил хотя бы тень религиозных чувств, характерных для него в юные годы. Однако он больше не был бесхитростным горячим юнцом, который в порыве праведного негодования в свое время назвал Язида врагом небес за то, что тот осмелился послать войска против Медины, резиденции пророка. Время, торговые отношения с миром и отправление власти существенно повлияли на его юношескую откровенность и простую веру. Говорят, что в день смерти его кузена Ашдака – в день, когда Абд аль-Малик запятнал себя сразу двумя преступлениями – лжесвидетельством и убийством, он закрыл божественную книгу и с холодным мрачным видом пробормотал: «Отныне между нами ничего общего». Поскольку его религиозные чувства были хорошо известны, новость о том, что он намеревается послать армию на Мекку, не была поводом для удивления. Значительно более непонятным был его выбор командующего. Таковым он назначил некого Хаджаджа ибн Юсуфа, школьного учителя из Таифа, считавшего себя счастливым, если в конце долгого дня, в течение которого он учил читать маленьких детей, ему удавалось заработать на краюшку хлеба. Позже он приобрел некоторую известность, установив некое подобие дисциплины среди телохранителей Абд аль-Малика, командовав отрядом в Ираке (когда враг, так и не вступивший в бой, лишил его возможности проявить храбрость или трусость) и потерпев поражение от зубайритов во время правления Мервана. Своим назначением этот человек был обязан единственному обстоятельству. Когда он рискнул просить о чести командования армией против Ибн-Зубайра, халиф с презрением воскликнул: «Да помолчи ты!» Но благодаря непоследовательности, столь свойственной человеческому разуму, общий скептицизм Абд аль-Малика был смягчен твердой верой в предсказания по сновидениям, которую Хаджадж умело использовал. «Мне приснилось, – сообщил он, – что я убиваю Ибн-Зубайра». И халиф отдал ему вожделенное командование.

Сам Ибн-Зубайр принял весть о потере Ирака и смерти брата спокойно и сдержанно. Между прочим, он не вполне одобрял планы Мусаба – который, по его мнению, имел слишком неудобный характер для роли суверена. Ибн-Зубайр утешил себя тем, что получит возможность продемонстрировать свое ораторское красноречие на погребальной церемонии. Его речь, вероятно, показалась бы нам холодной и неестественной, но сам он, безусловно, считал ее в высшей степени назидательной. Он наивно объявил, что смерть Мусаба наполнила его одновременно печалью и радостью: печалью – потому что он лишился друга, утрата которого нанесла болезненную рану его чувствительному сердцу, которую смогут излечить только терпение и смирение, а радостью – потому что Аллах даровал его брату славу мученика.

Но когда настало время перейти от слов к делу – от выступлений к сражению, когда он увидел Мекку осажденной и над ней нависла угроза голода, смелости у Ибн-Зубайра поубавилось. Нет, нельзя сказать, что ему не хватало обычной храбрости, которую любой солдат, если он не безнадежный трус, проявляет на поле боя. Ему не хватало моральной силы. Он постоянно искал совета матери, женщины, обладавшей благородной душой римлянки, несмотря на свой весьма и весьма преклонный возраст.

– Мама! – воскликнул он. – Меня все бросили. Противник предлагает приемлемые условия. Как ты думаешь, что мне делать?

– Умереть, – сказала она.

– Но мне страшно, – прошептал он. – Боюсь, если я попаду в руки сирийцев, они станут глумиться над моим телом.

– Тебе-то что? Разве убитая овца страдает, когда с нее сдирают шкуру?

Абдуллах Ибн-Зубайр вспыхнул, устыдившись, и поспешил заверить мать, что испытывает такие же чувства, просто хотел убедиться в ее одобрении. Вскоре он пришел к ней в полном боевом облачении, чтобы проститься. Женщина прижала его к груди и почувствовала твердость кольчуги.

– Мужчина, готовый умереть, не испытывает необходимости в этом, – сказала она.

– Я надел кольчугу только для того, чтобы дать тебе искру надежды, – сообщил он.

– Я давно утратила все надежды. Сними ее.

Сын подчинился. Он провел несколько часов в молитве в Каабе, после этого сей негероический герой устремился на врага и своей смертью завоевал больше славы, чем при жизни. Его голову отвезли в Дамаск, а тело повесили ногами вверх на виселице. Это было в 692 году.

На протяжении шести или восьми месяцев, которые продолжалась осада Мекки, Хаджадж демонстрировал большую отвагу, неустанную деятельность, невероятную выносливость и, этого нельзя отрицать, безразличное отношение к священным вещам. Его не простили теологи, зато Хаджадж доказал, что предан своему хозяину телом и душой. Его не смущали угрызения совести, не посещали сомнения. Он не уважал ни святость храмов, ни то, что другим представлялось яростью небес. Однажды, когда сирийцы забрасывали камнями Каабу, возникла внезапная буря и двенадцать солдат были поражены молнией. Охваченные суеверным страхом сирийцы отказались возобновлять атаку. Хаджадж спокойно занял место у катапульты и метнул очередной камень. «Все в порядке, проговорил он. – Чего вы так заволновались? Я знаю эту страну. В таких бурях нет ничего необычного». Подобная удивительная преданность Омейядам принесла соответствующую награду. Абд аль-Малик назначил Хаджаджа правителем Мекки, а несколькими месяцами позже – всего Хиджаза. Поскольку он был по рождению кайситом, его продвижение по службе, несомненно, вдохнуло бы в кельбитов подозрительность и тревогу, будь он человеком благородного происхождения, а не ничтожным выскочкой.

Более того, кельбиты тоже могли кичиться тем, что сослужили хорошую службу при осаде Мекки. К примеру, они имели все основания утверждать, что роковой камень, поразивший Ибн-Зубайра, был выпущен одним из них – человеком по имени Хумайд ибн Бахдаль. Они не делали этого лишь потому, что халифу и без того явно нравилось всячески восхвалять их преданность и отвагу, что он льстил их лидеру в прозе и стихах, даровал выгодные должности в ущерб противникам. Также немаловажным являлся тот факт, что они могли полагаться на многих принцев, таких как Халид, сын Язида I, и Абд аль-Азиз, брат халифа и сын женщины из кельбитов.

Кайситы тоже имели друзей при дворе. В первую очередь, Бишр, брат халифа, мать которого была из кайситов, представлял их интересы и урегулировал споры. Он никогда не упускал случая объявить, что они превзошли кельбитов в доблести. Его постоянное хвастовство настолько разозлило Халида, что он сказал неким кельбитам:

– Есть ли среди вас те, кто совершит вылазку в пустыню кайситов? Нет никакой необходимости унижать гордость тех, кто имеет матерей из кайситов, поскольку они всегда говорят, что во всех сколь бы то ни было значительных стычках, и до, и после дней пророка, кайситы одерживали над нами верх.

– Я с радостью возьмусь за это дело, – заявил Ибн-Бахдаль, – если ты гарантируешь, что султан меня не накажет.

– Положись на меня.

– Тогда изложи свой план.

– Нет ничего проще. Ты знаешь, что после смерти Ибн-Зубайра кайситы не платили дань халифу. Я дам тебе приказ собрать дань у кайситов, который якобы подписал Абд аль-Малик. И у тебя появится возможность отнестись к ним так, как они того заслуживают.

Ибн-Бахдаль отправился в путь. Чтобы не вызывать подозрений, его свита была небольшой, но Бахдаль знал, что легко найдет новых воинов, стоит только бросить клич среди своих соплеменников. Прибыв к бени абд вадд и бени олайм, двум кланам кельбитов, жившим в пустыне, к югу от Дума и Хабта, он изложил план халифа. Самые храбрые и решительные мужчины обоих кланов заверили гостя, что не желают ничего лучшего – только следовать за ним. Ибн-Бахдаль, взяв с соплеменников обещание не давать убежища кайситам, отправился в пустыню.

Его первой жертвой стал один из представителей кайситского племени бени фезара. Он имел очень древнюю родословную. Один из его предков, Хузайфа ибн Бадр, участвовал в известной войне Дахис – долгой и напряженной борьбе, развернувшейся в конце V века, которая началась после скачек жеребца Дахиса и кобылы Габры, где якобы Дахис потерпел поражение из-за нечестной игры. Этот человек имел несчастье родиться от матери-рабыни, и гордые соплеменники презирали его до такой степени, что отказались дать ему в жены одну из своих дочерей, и он волей-неволей был вынужден выбрать супругу из племени йеменитов. С ним никто не хотел находиться рядом, и ему было выделено место на самом краю лагеря. Несчастный отверженный привык молиться громко вслух, что и оказалось причиной его гибели. Идя на звук, кельбиты напали на него, убили и увели всех верблюдов, которых было около сотни. Позже встретив пять семейств, ведших род от Хузайфы, они напали на них. Последовал бой, который продолжался до вечера. Когда наступила темнота, все кайситы лежали на поле боя, и враги считали их мертвыми. Но это было не так. Раны, хотя и многочисленные, не были смертельными. К тому же подул сильный западный ветер, нанесший песок, вскоре покрывший их тела и остановивший кровотечение. Так раненые избежали смерти.

Кельбиты двигались всю ночь, и на следующее утро встретили еще одного потомка Хузайфы, Абдуллаха. Этот старый человек путешествовал с семьей, из которой никто не мог держать в руках оружие, кроме его сына Джада. Последний, увидев приближающихся кельбитов, схватил копье, вскочил на коня и отъехал на некоторое расстояние в сторону. Когда кельбиты спешились, Абдуллах спросил, кто они. Те ответили, что являются сборщиками дани, посланными Абд аль-Маликом.

– Вы можете показать мне приказ, доказывающий ваши слова? – спросил старик.

– Разумеется, – ответствовал Ибн-Бахдаль. – Вот он. – И он предъявил документ с печатью халифа.

– Каково значение этих слов?

Документ был прочитан вслух: «Абд аль-Малик, сын Мервана, Хумаиду ибн Бахдалю, приветствие. Упомянутый выше Хумаид ибн Бахдаль настоящим посылается для сбора дани со всех бедуинов, которых он встретит. Кто уплатит дань и его имя будет внесено в список, будет считаться преданным и покорным подданным, но кто откажется, будет рассматриваться как мятежник против Бога, его пророка и предводителя правоверных».

– Хорошо. Я понял и готов платить.

– Но это еще не все. Остается кое-что еще. Мы хотим, чтобы ты разыскал всех членов твоего племени, собрал дань с них и назначил место, где мы встретимся и примем деньги из твоих рук.

– Это невозможно. Бени фезара разбросаны по всей пустыне. Я не молод. Мне уже много лет. Я не могу ездить далеко, и со мной только один мой сын. Вы, явившиеся издалека и привыкшие к долгим путешествиям, скорее найдете моих соплеменников. Вы можете наткнуться на них в любой момент. Они всегда останавливаются там, где есть пастбища.

– Все это нам известно. Но они разбрелись по пустыне не в поисках хороших пастбищ, а чтобы не платить дань. Они мятежники.

– Могу поклясться, что они лояльные подданные. Они на самом деле ищут пастбища.

– Хватит. Делай то, что тебе приказано.

– Я не могу. Вот дань, которую я должен заплатить халифу. Возьмите ее.

– Твоя покорность неискренна. А твой сын, сидя на коне, взирает на нас с презрением.

– Вам нечего опасаться моего сына. Возьмите деньги и уезжайте. Если вы, конечно, действительно сборщики десятины.

– Твое поведение показывает, что нам сказали правду. И ты, и твои соплеменники воевали за Ибн-Зубайра.

– Нет, мы не воевали за него. Мы платили ему дань, это правда. Мы, бедуины, никогда не вмешиваемся в государственные дела, только платим дань правителю земли.

– Докажи истинность твоих слов – прикажи сыну спешиться.

– Зачем вам мой мальчик? Юноша испугался, увидев вооруженных людей.

– Прикажи ему спешиться. Ему нечего бояться.

Старик подошел к сыну и попросил его спешиться.

– Отец! – взмолился юноша. – Они убьют меня. Я вижу это по их безжалостным глазам. Дай им, что хочешь, и позволь мне позаботиться о себе самому.

Старик вернулся к кельбитам и сказал им:

– Мальчик боится за свою жизнь. Возьмите деньги и идите с миром.

– Мы ничего не возьмем, пока твой отпрыск в седле.

– Он все равно меня не слушает. Да и зачем он вам?

– Хватит! Ты доказал, что тоже бунтовщик. Раб, неси мои принадлежности для письма. Мы здесь закончили. Осталось только написать предводителю правоверных, что Абдуллах, внук Оейны, препятствовал нам в выполнении нашей миссии среди бени фезара.

– Не надо, прошу вас. Я не делал ничего подобного.

Не обращая внимания на мольбы старика, Ибн-Бахдаль написал письмо и отдал его всаднику, который немедленно направился в сторону Дамаска. Абдуллах, словно громом пораженный, закричал:

– Не обвиняйте меня так несправедливо! Именем Аллаха, прошу вас, не зачисляйте меня в бунтовщики. Я готов выполнять все приказы халифа.

– Заставь своего сына спешиться.

– Мы привыкли не верить вам; обещайте, что с ним не случится ничего плохого.

Кельбиты торжественно дали соответствующее обещание, и Абдуллах крикнул сыну:

– Будь я проклят, если ты немедленно не слезешь со своей лошади!

Джад подчинился. Он спешился, отбросил копье и медленно направился к кельбитам.

– Это будет плохой день для тебя, отец мой, – сказал он. Когда тигр играет со своей жертвой, он долго треплет ее в когтях, прежде чем расправиться ней. Так и кельбиты начали с оскорблений и глумления над молодым человеком. Затем они связали его и оттащили на скалу, где было удобнее избивать его. Бьющийся в смертной агонии юноша бросил на отца последний взгляд, в котором была грусть, боль и упрек.

Кельбиты, хотя и были дикарями, все же чувствовали некоторое уважение к сединам старика и не стали проливать его кровь. Он избили его и бросили на песке. Через некоторое время старик пришел в себя, но, терзаемый раскаянием, постоянно бормотал:

– Я забуду все несчастья, приключившиеся со мной в этой жизни. Но никогда мне не забыть взгляда моего сына, которого я собственными руками отдал палачам.

Конь Джада отказался уходить от тела своего мертвого хозяина. Опустив голову, верное создание стояло рядом и лишь иногда трогало копытом песок, залитый кровью хозяина. Коня ждала лютая смерть от голода и жажды.

Затем последовали и другие убийства. Среди жертв оказался Борда, сын Халхала, прославленного шейха, и кровожадные кельбиты не возвратились в Дамаск, пока кайситы, узнавшие об их настоящей цели, не попрятались от их слепой ярости в самых дальних уголках пустыни.

Кельбиты гордились и ликовали. Поэт из племени джохейна, которое, как и кельбиты, вело род от Кодаа, выразил свои чувства с удивительной силой и фанатичным рвением:

«Знаете ли вы, братья, союзники бени кельб – знаете ли вы, что человек по имени Хумайд ибн Бахдаль Отважный принес радость и благо кельбитам? Знаете ли вы, что он покрыл бени кайс позором и заставил их покинуть свои лагеря? Должно быть, их поражение было ужасным, если они так поспешно бежали. Жертвы Ибн-Бахдаля лежат непогребенные на песках пустыни; кайситы, преследуемые своими победоносными завоевателями, не имели времени, чтобы остановиться и похоронить их. Так возрадуйтесь, братья мои! Победы бени кельб – наши победы; они и мы – это две руки одного тела, и, когда в бою правая рука ранена, меч перехватывает левая рука».

Радовались и те принцы Омейядов, чьи матери были из кельбитов. Услышав о том, что произошло, Абд аль-Азиз сказал своему брату Бишру в присутствии халифа:

– Знаешь ли ты, как мои дяди по материнской линии обошлись с твоими?

– Что они сделали? – спросил тот.

– Всадники кельбитов напали на лагерь кайситов и уничтожили его.

– Это невозможно. Твои дяди по материнской линии слишком слабы и трусливы, чтобы скрестить меч с моими.

Однако на следующее утро Бишр узнал, что его брат сказал правду. Халхала, Саид и другие вожди фезара добрались до Дамаска босые, без плащей, в разорванных одеждах. Они опустились на колени перед Бишром, моля его защитить их, отстоять их дело. Бишр поддался на уговоры и, придя к своему брату халифу, так красноречиво отстаивал дело своих протеже, что халиф, несмотря на свою всегдашнюю неприязнь к кайситам, обещал удержать денежную компенсацию, причитающуюся фезара, из платы кельбитов. Но это решение, хотя и соответствующее законам, не удовлетворило фезара. Они жаждали не денег, а крови. После их отказа пойти на предлагаемые условия халиф сказал:

– Казначей выплатит вам половины причитающейся вам суммы. И если впредь вы будете лояльными, в чем я сомневаюсь, я велю выплатить вам вторую половину.

Уязвленные эти оскорбительным подозрением – тем более что они не могли отрицать его обоснованность, – фезариты уже совсем было собрались снова отказаться, когда Зофар отвел их в сторону и посоветовал взять деньги, потратив их приобретение коней и оружия. Предложение показалось фезаритам разумным. Они согласились принять компенсацию, купили все необходимое и отправились обратно в пустыню. Добравшись до лагеря, они собрали совет племени. На нем Халхала призвал соплеменников отомстить кельбитам. Сыновья поддержали его. Но на совете присутствовали и те, кто был не столь сильно ослеплен ненавистью, и они посчитали такую экспедицию поспешной и опасной.

– Твоя же собственная семья, – сказал тот, чье мнение отличалось от мнения Халхалы, – в данный момент слишком слаба, чтобы принять участие в такой драке. Кельбиты – настоящие гиены – убили большинство мужчин, которые могут держать в руках оружие, и разграбили богатства. В такой ситуации ты определенно не сможешь сопровождать нас.

– Сын моего брата, – ответил Халхала, – я выступлю с остальными, потому что мое сердце охвачено огнем. Они убили моего сына, моего Борду, которого я любил больше жизни. – Из-за горьких воспоминаний у него начался припадок ярости, которые после смерти сына стали для него обычными. Во время таких припадков он издавал душераздирающие крики, скорее напоминающие рев оленихи, лишившейся олененка, чем голос человека. – Кто видел Борду? – кричал он. – Где он? Приведите его ко мне. Он мой сын, моя любовь, гордость и надежда. – После этого Халхала начал перечислять имена тех, кто пал от рук кельбитов, и после каждого имени вопил: – Где он? Где он? Месть! Месть!

Все собрание, даже те люди, которые немного раньше проявляли осторожность и выступали против проекта, оказались под властью этого дикого и отчаянного красноречия. Вопрос об экспедиции против кельбитов был решен, и фезариты направились к Банат-Каин, где располагался лагерь кельбитов. Ближе к утру они напали на врагов с криками: «Месть за Борду! Месть за Джада! Месть за наших братьев!» Месть была такой же жестокой, как и действия, ее спровоцировавшие. Лишь один кельбит сумел спастись, благодаря тому что очень быстро бегал. Все остальные были убиты. Фезариты тщательно осмотрели тела, чтобы вдоволь поиздеваться над теми, в ком еще замечали признаки жизни, и потом убить.

Услышав об этой вылазке фезара, Бишр понял, что настал его черед ликовать. В присутствии халифа она сказал своему брату Абд аль-Азизу:

– Знаешь ли ты, как мои дяди с материнской стороны обошлись с твоими?

– Не может быть, – ответил Абд аль-Азиз, – чтобы они решились на нападение после того, как был заключен мир и халиф выплатил им компенсацию! – Халиф тоже был обозлен тем, что услышал, но решил дождаться более точной информации, прежде чем принимать решение. Тоном, не допускавшим возражений, он велел обоим братьям молчать. Через некоторое время появился уцелевший кельбит – босой, без плаща, в разорванной одежде. Он пришел к Абд аль-Азизу, который немедленно привел его к халифу, и заявил:

– Неужели ты стерпишь, о предводитель правоверных, что над теми, кого ты взял под свою защиту, надругаются, твои приказы не исполняются, твое золото воруют и используют против тебя, а твоих верных подданных убивают?

После этого уцелевший кельбит рассказал халифу, что случилось. Вне себя от гнева, халиф решил прибегнуть к крайним мерам. Исполненные желания дать кайситам почувствовать всю тяжесть своего недовольства, он тут же направил приказ Хаджаджу, правителю Аравии, умертвить всех взрослых фезаритов.

Хотя это племя было давним союзником его племени, Хаджадж ни минуты не сомневался. Он был привязан к своему народу, но имел ненасытное честолюбие. Ему было ясно, что он должен придерживаться того же курса, что вся его партия. Все указывало на бесполезность сопротивления. И если он хочет вернуть и сохранить благосклонность халифа, необходимо беспрекословно исполнять все его приказы. И если ему прикажут уничтожить святейшую из святынь или казнить своих родственников, значит, так тому и быть. Тем не менее Хаджадж себя не обманывал. И у него на сердце было очень тяжело. «Уничтожив фезара, – думал он, ставя себя во главе войска, – я буду навеки обесчещен, мое имя будут произносить с отвращением, считая самым чудовищным кайситом, когда-либо ступавшим по земле». Перед Хаджаджем стояла задача не только неприятная, но и трудная. Бени гатафан, союзники фезара, поклялись помогать им. Такую же клятву дали все кайситские племена. Таким образом, первый акт противостояния становился сигналом для начала ожесточенной гражданской войны, исход которой предсказать было невозможно. Хаджадж колебался, когда прибытие Халхалы и Саида избавило его от замешательства. Эти два вождя, вполне удовлетворенные местью и не желавшие даже думать о начале войны, которая может иметь для их народа катастрофические последствия, решили пожертвовать собой, чтобы отвести беду, угрожавшую их соплеменникам. Теперь их умами владела любовь к своему племени, не менее сильная, чем прежняя ненависть к кельбитам. Представ перед Хаджаджем, они сказали: «Из-за чего ты вынашиваешь злобные планы в отношении бени фезара? Только мы двое виновны». Возрадовавшись непредвиденному решению проблемы, Хаджадж поместил их под арест и написал халифу, что не рискнул начать войну против объединившихся племен кайситов, и призвал его довольствоваться добровольной сдачей двух вождей. Халиф полностью одобрил его поведение и приказал вернуться в Дамаск с пленными.

Когда кайситов ввели в большой зал, где восседал суверен в окружении кельбитов, стражники приказали им выразить почтение халифу. Но Халхала, вместо того чтобы почтительно приветствовать халифа, начал громовым голосом читать стихи из поэмы собственного сочинения:

– Привет вам, племена ади, мазин, шамх, и прежде всего моему преданному другу Абу Вахбу из племени мазин! Теперь, удовлетворив свою жажду кельбитской крови, я приветствую смерть. Какую радость я испытал! Я убил всех тех, кого коснулся мой меч, и после их гибели мое сердце спокойно!

Чтобы отплатить дерзостью за дерзость, халиф, обращаясь к нему, намеренно исказил его имя, намекая, что перед ним человек слишком ничтожный, не заслуживающий чести правильного произнесения имени. Халиф назвал его Халхал, но вождь немедленно поправил его:

– Меня зовут Халхала.

– Ну конечно, Халхал, – усмехнулся халиф.

– Нет, мое имя Халхала, так звал меня отец.

– Ладно, пусть будет Халхала. Ты обидел тех, кого я, предводитель правоверных, взял под свою защиту. Ты проигнорировал мои приказы, и ты украл мои деньги.

– Я не делал ничего из перечисленного тобой. Зато я исполнил клятву, удовлетворил свою ненависть и отомстил.

– А теперь ты предстал перед карающим правосудием.

– Я не виновен в преступлениях, о ты, сын Зарки! – Использование этого имени было оскорблением для Абд аль-Малика, потому что намекало на скандальную репутацию бабушки. – Тогда халиф передал подсудимого Зоайру, кельбиту, который жаждал отмстить за гибель его отца, убитого в Банат-Каин.

– Скажи-ка мне, Халхала, – спросил Зоайр, – когда ты в последний раз видел моего отца?

– В Банат-Каин, – беспечно ответствовал Халхала. – Несчастный, он весь дрожал – с головы до ног.

– Клянусь Аллахом, я убью тебя! – заорал Зоайр.

– Ты? Едва ли. Клянусь Аллахом, ты слишком порочен и труслив, чтобы убить меня в честном поединке. Я знаю, что скоро умру, но лишь потому, что так хочет сын Зарки.

Сказав это, он направился к месту казни с великолепным хладнокровием и почти оскорбительной веселостью, снова и снова повторяя какие-то отрывки из поэзии пустыни. Ему даже не потребовались слова ободрения и сочувствия, адресованные ему принцем Бишром, который пожелал присутствовать при казни и был очень горд мужеством Халхалы. Когда Зоайр занес меч, Халхала сказал:

– Постарайся нанести мне такой же честный удар, как тот, что я нанес твоему отцу.

Товарищ Халхалы – Саид – встретил свою судьбу не менее мужественно.

Глава 9
Кельбиты и кайситы
(Продолжение)

Пока сирийцы грабили и убивали друг друга, жители Ирака, не слишком привлекательный и неуправляемый народ, тоже развлекались насилием. Впоследствии беспокойная знать Куфы и Кафры с сожалением вспоминала этот период анархии, доброе старое время, когда в сопровождении нескольких десятков рабов они разгуливали по улицам с высоко поднятыми головами, бросая по сторонам грозные взгляды, всегда готовые обнажить меч, если только выражение лица встречного аристократа покажется агрессивным. Если кому-то случалось оставить противника – или даже двух – в придорожной канаве, люди знали, что правитель слишком снисходителен, чтобы думать о наказаниях. Однако правители Ирака оставляли своих людей не только безнаказанными, но и беззащитными. Их зависть и ненависть к Мухаллабу была настолько велика, что они предпочитали подвергнуть Ирак риску вторжения хариджитов, все еще грозных противников, несмотря на многочисленные поражения. Следует отметить, что для зависти была причина. Народ Ирака считал Мухаллаба величайшим полководцем и спасителем своей земли. Никто не мог сравниться с ним в популярности, и поскольку он выдвинул свои условия, прежде чем согласиться принять командование армией, то собрал огромное состояние, которое тратил с великолепной расточительностью. Утверждают, что он дал сто тысяч серебряных монет чтецу поэтического панегирика и такую же сумму его предполагаемому автору. В общем, все правители оказывались в его тени благодаря роскоши, сказочному богатству, безграничной либеральности и военной славе.

«Арабы этого города смотрят только на него», – с грустью говорил первый правитель Басры после реставрации, Омейяд по имени Халид. Чтобы изменить ситуацию, он отозвал Мухаллаба из центра событий и обрек на бездействие, сделав его правителем Ахваза. А командование армией, насчитывавшей тридцать тысяч воинов, он передал своему брату Абд аль-Азизу. С безграничным тщеславием этого молодого человека могла соперничать только его неопытность. Принимая назначение, он заявил: «Люди Басры считают, что только Мухаллаб может положить конец этой войне: что ж, они еще очень удивятся!» Его глупая самонадеянность привела к ужасному и кровавому поражению. Гневно отвергнув благоразумный совет своих офицеров, которые старались отговорить его от преследования отряда противника, якобы поспешно отступавшего, он попал в засаду, потерял почти всех командиров, много людей и даже свою прелестную молодую жену. Сам он спасся чудом.

Эта катастрофа не стала сюрпризом для Мухаллаба. Он ожидал чего-то подобного и поручил своему человеку присылать ему сообщения обо всем, что происходило в армии. После поражения его человек явился к нему лично.

– Каким ветром тебя занесло? – спросил Мухаллаб, увидев его.

– Я принес тебе известие, которое порадует твое сердце. Он потерпел поражение, и его армия отступает.

– Что? И ты, несчастный, думаешь, что я стану радоваться поражению курашита и отступлению мусульманской армии?

– Обрадует тебя это или нет, не имеет значения. Достаточно того, что это правда.

Недовольство правителем распространилось по всей провинции. «Вот что получается, если послать против врага молодого человека, о смелости которого ничего не известно, вместо благородного и преданного Мухаллаба – героя, который, благодаря своему богатому военному опыту, предвидит опасности и знает, как их избежать». Так говорили люди, и Халид был вынужден эти упреки слушать. Да и понимание того, что его брат опозорился, было не из приятных. Впрочем, он никогда не был излишне щепетильным в вопросах чести. Халид держался за свой пост и за свою жизнь и с тревогой ожидал прибытия гонца из Дамаска.

Желая, как большинство слабых людей, получить заверения и одобрения более сильной личности, Халид послал за Мухаллабом.

– Что сделает Абд аль-Малик, как ты думаешь? – спросил правитель.

– Сместит тебя, – лаконично ответил воин, имевший все основания для недовольства Халидом и потому не желавший его утешать.

– Должен ли я опасаться чего-то еще более унизительного? – спросил Халид. – Все же я родственник халифа.

– Безусловно, – холодно ответствовал Мухаллаб. – Ведь как только он узнает, что твой брат Абд аль-Азиз разгромлен хариджитами Персии, до него дойдет весть о том, что другой твой брат, Омайя (Умайя), обращен в бегство хариджитами Бахрейна.

Гонец прибыл наконец и привез письмо от халифа, адресованное Халиду. В письме Абд аль-Малик упрекнул правителя за бездействие и ошибки, объявил о его смещении и завершил послание следующими словами: «Если бы я хотел наказать тебя за проступки, ты бы ощутил всю тяжесть моего гнева. Но я помню о нашем родстве и потому ограничиваюсь лишением тебя должности».

Халиф заменил Халида его братом Бишром, в то время бывшим правителем Куфы, приказав ему передать командование армией Мухаллабу и укрепить ее восемью тысячами человек из Куфы. В тех обстоятельствах было невозможно сделать худший выбор. Радикальный и вспыльчивый кайсит, как мы уже видели, Бишр ненавидел всех йеменитов разом и испытывал отвращение к Мухаллабу, как их главе в Ираке. Соответственно, получив письмо халифа, он впал в ярость и поклялся лишить жизни Мухаллаба. Его приближенный Муса ибн Нусайр, будущий завоеватель Испании, с трудом успокоил хозяина и сразу же отправил весточку полководцу, предлагая ему проявить большую почтительность, смешаться с толпой и приветствовать Бишра, когда он прибудет в Басру, но не присутствовать на аудиенции. Мухаллаб последовал его совету. Заметим, что сначала, будучи зубайритом, Муса участвовал в сражении при Мардж-Рахите. Изгнанный Мерваном, он был взят под защиту Абд аль-Азизом, сыном халифа. С тех пор он стал верным сторонником Омейядов.

Добравшись до дворца в Басре, Бишр дал аудиенцию городской знати и, заметив отсутствие Мухаллаба, поинтересовался причиной. Ему сообщили, что военачальник приветствовал его из толпы на улице, но чувствовал себя нездоровым и потому не смог лично явиться во дворец. Бишр увидел в недомогании Мухаллаба отличный повод для того, чтобы не отдать ему командование армией. Его придворные не преминули заверить хозяина, что, являясь правителем, он имеет полное право назначать командующего по собственному выбору. Но Бишр все же опасался не выполнить прямое распоряжение халифа и потому решил направить к Абд аль-Малику депутацию с письмом, сообщающим, что Мухаллаб болен, но в Ираке достаточно других военачальников, вполне способных занять его место.

По прибытии депутации в Дамаск Абд аль-Малик имел личную беседу с ее главой Ибн-Хакимом.

– Я знаю, – сказал халиф, – что ты прямой, честный и разумный человек. Скажи мне откровенно, какой из командиров, по твоему мнению, имеет достаточно талантов и военного опыта, чтобы довести войну до победного конца.

Ибн-Хаким, хотя и не был йеменитом, без колебаний ответил, что всеми необходимыми качествами обладает только Мухаллаб.

– Но ведь он болен, – сказал халиф.

– Вовсе не его болезнь, – ответил Ибн-Хаким с многозначительной улыбкой, – мешает ему принять командование армией.

– Я тебя понял, – вздохнул халиф. – Похоже, Бишр намерен последовать примеру Халида.

После этого Абд аль-Малик послал Бишру категорический приказ поручить командование армией Мухаллабу, и никому другому. Бишр неохотно подчинился. Мухаллаб послал ему список военных, которых он хотел зачислить. Правитель вычеркнул из него имена самых храбрых и опытных людей. Потом он призвал к себе Ибн-Михнафа, командовавшего вспомогательными войсками, и сказал ему: «Ты знаешь, что я доверяю тебе и ценю. Если хочешь сохранить мою дружбу, делай то, что я говорю: не подчиняйся приказам варвара из Омана и постарайся сделать так, чтобы все его планы были сорваны». Ибн-Михнаф поклонился, и Бишр решил, что это означает согласие. Но он неправильно понял своего человека. Ибн-Михнаф принадлежал к той же расе, более того, к тому же племени, что Мухаллаб, и не имел ни малейшего желания играть нелепую роль, предложенную ему правителем. Выйдя из дворца, он сказал своим товарищам: «Мальчик сошел с ума, если считает меня способным предать самого знаменитого вождя моего племени».

Армия под командованием Мухаллаба начала военные действия, и, хотя в ней было мало самых храбрых солдат и лучших офицеров, ей удалось вытеснить хариджитов сначала от Евфрата, потом из Ахваза и Рамхормоза, что в 100 милях к северо-востоку от Басры. Серия побед была внезапно прервана известием, что Бишра больше нет. Того, что этот недотепа не сумел добиться при жизни, он достиг своей смертью. В армии возникло замешательство. Считая – таков был эгоизм этих людей, – что война касается только арабов Басры, солдаты из Куфы взбунтовались и в полном составе, под командованием Ибн-Михнафа, отправились домой. Большинство солдат из Басры последовали их примеру. Еще никогда на протяжении длительного периода борьбы угроза не была такой острой и реальной. Ирак стал жертвой полной анархии. В нем не осталось ни власти, ни дисциплины. Люди Бишра в Куфе грозили дезертирам смертью, если они не вернутся на свои места, но те не обращали внимания на угрозы и расходились по домам. Все равно их некому было наказывать. Довольно скоро хариджиты смяли горстку храбрецов, сохранивших верность Мухаллабу, преодолели все прежние барьеры и хлынули в Ирак. Несчастные, попавшие в руки этих фанатиков после поражения Абд аль-Азиза, были закованы в цепи, брошены в темницы и оставлены там умирать от голода. Кто мог быть уверенным, что хариджиты не уготовили такую же судьбу для всех «язычников» провинции? Очень многое зависело от нового правителя. Если выбор халифа окажется таким же неудачным, как во всех предыдущих случаях, Ирак будет потерян.

Абд аль-Малик назначил Хаджаджа. Тот, находившийся в Медине, когда узнал о назначении, немедленно направился в Куфу. Это было в декабре 694 года. Его сопровождало только двенадцать человек. По прибытии он направился в мечеть, где собралось население, предупрежденное о его прибытии. Он вошел, с мечом на поясе, держа в руке лук. Его лицо было частично скрыто свободными складками тюрбана. Поднявшись на кафедру, он направил неуверенный блуждающий взгляд на собравшихся – Хаджадж был близорук – и некоторое время хранил молчание. Посчитав затянувшееся молчание признаком нерешительности, горожане вознегодовали. Пусть они не были отважны в делах, но в речах всегда оставались дерзкими и вызывающими, особенно когда выпадал случай оскорбить правителя. «Будь они неладны, эти Омейяды, доверяющие управление нашей провинцией идиотам!» – воскликнул один. А другой, не мудрствуя лукаво, предложил бросить камень в голову нового правителя. В это время Хаджадж нарушил молчание, которое столь упорно хранил. Новатор в ораторском искусстве, как и в государственной деятельности, он начал свою речь не с привычного восхваления Бога и пророка. Сдвинув тюрбан, закрывавший его лицо, он неожиданно начал читать стихотворение древнего поэта Сухайма ибн Васила:

– Я восходящее солнце. Я преодолею все препятствия. Да будет известно, мне достаточно всего лишь открыть себя. – Сделав паузу, он продолжил медленно и торжественно: – Мне известно, что головы созрели для урожая. А кто жнец? Я – жнец. Между тюрбанами и бородами, которые закрывают грудь, я вижу кровь – кровь!

Далее он продолжил речь немного живее:

– Клянусь Аллахом, люди Ирака, я не тот, кто бежит от грозного взгляда. И я не подобен верблюду, который скачет галопом, напуганный грохотом пустого бурдюка. Чтобы определить возраст коня и его пригодность к работе, смотрят на его зубы. Мои зубы тоже были осмотрены – зубы мудрости на месте. Предводитель правоверных достал стрелы из колчана, разложил их и внимательно осмотрел каждую. Они все выдержали испытание, но он выбрал самую остро заточенную и прочную. Эта стрела – я. Вот почему он послал меня к вам. Долгое время вы шли по тропе анархии и мятежа. Но теперь – в этом я могу поклясться – я буду относиться к вам, как к терновым кустам, которые люди собирают для топлива и связывают в вязанки. Я буду наносить вам удары, как погонщик бьет верблюдов, остающихся на пастбище, когда другие собираются в табун. Запомните, я всегда делаю то, что говорю, выполняю то, что наметил. Видя след на песке, я всегда нахожу, кому он принадлежит. Предводитель правоверных приказал мне выдать вам плату и отправить на поле боя, где вы должны сражаться под командованием Мухаллаба. Даю вам на подготовку три дня. Клянусь всем святым, как только эти три дня истекут, я обезглавлю каждого, кто не тронется в путь. А теперь, юноша, зачитай письмо халифа.

И сопровождавший Хаджаджа юнец прочитал слова:

– «Абд аль-Малик, предводитель правоверных, шлет приветствия мусульманам Куфы…»

На это люди, как правило, отвечали: «Привет тебе, предводитель правоверных!» Но не в этот раз. Аудитория хранила ледяное молчание. Хотя люди инстинктивно чувствовали, что нашли настоящего хозяина в этом ораторе, стиль которого так непривычно груб и резок, энергичен и цветист, но пока они не могли признаться в этом даже самим себе.

– Стой! – вскричал Хаджадж чтецу и снова обратился к аудитории: – Предводитель правоверных поприветствовал вас, а вы не посчитали нужным ответить? Неужели я должен преподать вам урок вежливости? Начни еще раз, юноша!

Эти простые слова Хаджаджа прозвучали так угрожающе, а выражение его лица стало таким ужасным, что, когда чтец опять дошел до слов «шлет приветствия», все собравшиеся в один голос закричали:

– Привет тебе, предводитель правоверных!

Аналогичный метод с таким же успехом был применен в Басре. Многие жители города, узнав о том, что было в Куфе, даже не стали ждать приезда нового правителя, а сразу отправились в армию Мухаллаба, и достойный военачальник, приятно удивленный необычайным рвением людей Ирака, радостно воскликнул: «Слава богу! Наконец в Ираке появился настоящий мужчина!» Горе тому, кто осмелиться выказать сомнение или даже слабый намек на сопротивление. Человеческая жизнь в глазах Хаджаджа мало что значила. Некоторым людям пришлось убедиться в этом на собственной шкуре.

Однако, если Хаджадж думал, что одержал безусловную победу, он ошибся. Когда первый шок прошел, люди Ирака устыдились – ведь они позволили ошеломить и запугать себя, словно дети в присутствии строгого учителя. И когда Хаджадж отправлялся с отрядом, чтобы присоединиться к Мухаллабу, спор относительно платы стал сигналом для начала беспорядков, которые вскоре приняли характер настоящего восстания. Клич мятежников – «Долой правителя!». Недовольные намеревались заставить Абд аль-Малика отозвать Хаджаджа, угрожая, что в противном случае свергнут его своими силами. Покинутый всеми, кроме родственников, близких друзей и домашней челяди, Хаджадж видел, как мятежники грабят его шатер и уводят жен. Если бы не страх перед халифом, они бы убили и его самого. Тем не менее смелость ни на секунду его не покинула. С возмущением отвергнув совет друзей вступить в переговоры с мятежниками, он заявил, уверенно, словно был хозяином положения: «Никогда! Пусть сначала выдадут зачинщиков!» Скорее всего, он бы в конце концов заплатил за столь несгибаемое упрямство жизнью, если бы в этот критический момент кайситы не перешли на его сторону. Они признали в нем свою надежду и опору, своего лидера. Они поняли, что, следуя линии поведения, намеченной Хаджаджем, они могут избавиться от теперешнего унижения и вернуться к власти. Три кайситских вождя, среди которых самым известным был Кутайба ибн Муслим, пришли к нему на помощь. Один из соплеменников Мухаллаба, темимитский шейх, не симпатизировавший мятежникам, последовал их примеру. Увидев, что под его знамя собралось шесть тысяч человек, Хаджадж навязал бой мятежникам. В какой-то момент его поражение казалось неизбежным, однако он сумел объединить своих людей, а лидер мятежников был убит. Таким образом, Хаджадж одержал победу, которую сделал полной и неоспоримой своим милосердием к побежденным, которых никто не преследовал; наоборот, все они получили амнистию. Хаджадж довольствовался тем, что послал головы девятнадцати зачинщиков мятежа Мухаллабу. Они должны были служить предостережением всем будущим мятежникам.

Таким образом, кайситы, доселе зачинщики всех мятежей, впервые оказались на стороне власти. Однажды ступив на этот путь, они и дальше шли по нему, признав, что это единственный способ вернуть благосклонность халифа.

Порядок был восстановлен, и у Хаджаджа осталась только одна забота – расшевелить и подстегнуть Мухаллаба, которого он подозревал в затягивании войны в собственных интересах. Природная порывистость правителя заставляла его применять и мудрые, и неразумные меры. Он слал военачальнику одно письмо за другим, упрекая его в том, что он считал медлительностью, а также в бездеятельности и трусости. Он даже пригрозил Мухаллабу смертью или, по крайней мере, снятием с должности. Помимо этого, он постоянно слал на поле боя своих комиссаров. Эти комиссары, принадлежавшие к той же расе, что правитель, и обладавшие манией давать советы, тем более непрошеные, нередко вызывали беспорядки в армии, но при приближении дня сражения неизменно исчезали. Тем не менее цель была достигнута. Не прошло и двух лет с тех пор, как Хаджадж стал править Ираком, как хариджиты сложили оружие. Это было в конце 696 года.

Став наместником всех восточных провинций в награду за верную и ценную службу, Хаджадж сталкивался еще с многими мятежами, и подавил их все. Он сделал позиции своего суверена более прочными, и одновременно он вывел свое племя из состояния глубочайшего унижения, попытавшись примирить его с халифом. Последнее ему удалось без особого труда. Халиф долен был полагаться или на кельбитов, или на кайситов. Неопределенности он допустить не мог. Монархи обычно не любят тех, кто, внеся свой вклад в их возвышение, имеет дерзость рассчитывать на благодарность. Услуги, оказанные кельбитами, сделали их надменными, и это стало надоедать. Они не уставали напоминать халифу, что, если бы не они, ни он, ни его отец не заняли бы трон. Они считали его зависящим от себя, своим творением, своей собственностью. Кайситы, с другой стороны, желали любой ценой заставить Абд аль-Малика забыть, что были врагами и его самого, и его отца, на коленях молили его о милости, безусловно подчинялись каждому его слову, каждому жесту. Так они привлекли халифа на свою сторону, оттеснив своих врагов.

Отверженные кельбиты громко протестовали. Власть халифа в ту пору была достаточно прочной, и не было никакого смысла пытаться его свергнуть. Зато кельбитские поэты горько упрекали его за неблагодарность и не гнушались угрозами. Тому пример – стихи Джоваза, отца того самого Сада, который в Испании стал жертвой ненависти кайситов. Но об этом мы услышим позже.

«Абд аль-Малик! Ты не вознаградил нас, хотя мы храбро сражались за тебя и добились для тебя возможности предаваться наслаждениям этого мира. Помнишь ли ты, что было в Джабии в Джаулане? Если бы Ибн-Бахдаль не поддержал тебя на том совете, ты бы прожил бесславную жизнь, и никто из твоей семьи не читал бы публичные молитвы в мечети в пятницу. А теперь, когда ты получил высшую власть и у тебя нет соперников, ты повернулся к нам спиной, и уже недалеко то время, когда будешь считать нас врагами. Ты не забыл, что время может принести отмщение?»

В другой поэме он повторяет свои жалобы:

«Омейяды заставили нас запятнать наши копья кровью их врагов, а теперь они отрицают наше участие в их судьбе. Семейства Омайи! Нет числа легионам отважных воинов, боевые кличи которых были не вашими, с которыми мы сражались мечами и копьями и отвели от вас опасность, грозившую вам. Быть может, Бог вознаградит нас за нашу службу, коль скоро мы укрепили трон. Но семейство Омайи определенно не наградит нас. Вы чужеземцы, пришедшие из Хиджаза, из земли, которую отделяет от нас пустыня, – вас Сирия не знала. (Ветвь Омейядов, к которой принадлежал Мерван, обосновалась в Медине.) Было время, когда кайситы выступали против вас; их глаза полыхали огнем ненависти, их знамя развевалось на ветру…

Другой кельбитский поэт, один из тех, кто воспевал победу Рахита, адресовал Омейядам следующие стихи:

«Прежде чем ты достиг своего поста, мы свергли с трона Дамаска того, кто его занимал, и отдали его тебе. На многих полях сражений мы доказывали тебе нашу преданность, а в битве при Мардж-Рахите ты обязан победой только нам. Так не отплати же нам за добро и преданность неблагодарностью. Раньше ты нам улыбался. Будь осторожен и не становись для нас тираном. До времен Мервана тревога, как плотная пелена, затуманивала взор эмира Омейядов, но мы сорвали эту пелену, и он увидел свет. Когда он был на грани поражения и лишь скрежетал зубами, мы спасли его, и он радостно кричал: «Бог велик!» Когда кайсит бахвалится, напомни ему об отваге, которую он проявил в лагере Даххака, что к востоку от Джаубара (то есть при Мардж-Рахите). Ни один кайсит не показал себя отважным человеком. Все они вскочили на своих гнедых и умчались прочь».

К вопросу о гнедых: говорят, что пророк считал: если собрать вместе всех арабских скакунов и устроить скачки, победит гнедой.

Упреки, перешептывания и угрозы ничего не дали кельбитам. Их время ушло, причем навсегда. Это правда, что политика двора могла меняться – она действительно менялась впоследствии. Также правда, что кельбиты продолжали играть немаловажную роль, особенно в Африке и Испании. Но они больше никогда не смогли вернуть себе положение, которое занимали при Мерване, – главенствующего племени среди йеменитов. Это место заняло племя бени азд; семейство Мухаллаба вытеснило семейство Ибн-Бахдаля. В то же самое время конфликт между племенами, не утратив своей остроты, распространился на большее пространство. С тех пор кайситы повсеместно враждовали с йеменитами.

Во время правления Валида, который в 705 году стал преемником своего отца Абд аль-Малика, власть кайситов достигла высшей точки.

– Сын мой, – сказал Абд аль-Малик на смертном одре. – Всегда относись к Хаджаджу с величайшим уважением. Это ему ты обязан троном. Он твой меч и твоя правая рука, и он тебе нужен больше, чем ты ему.

Валид всегда помнил это напутствие.

– Мой отец, – говорил он, – утверждал, что Хаджадж – кожа его лба. Я скажу, что он – кожа моего лица.

Эти слова резюмируют все правление Валида, которое действительно было плодотворнее, чем любое другое, в части завоеваний и военной славы. В это время кайсит Кутайба водрузил мусульманское знамя над стенами Самарканда, Мухаммед ибн Касим, кузен Хаджаджа, покорил Индию до подножия Гималаев, а на другом конце империи йемениты, завоевав Северную Африку, аннексировали Испанию, для чего основы заложил еще мекканский пророк. Тем не менее это был катастрофический период для йеменитов, и особенно для двух самых известных, хотя и не самых уважаемых из них – Язида, сына Мухаллаба, и Мусы, сына Нусайра. К несчастью для себя, Язид, ставший главой этого дома после смерти отца, дал Хаджаджу прекрасные основания для враждебности. Как и другие члены его семьи, которая была самой щедрой и великодушной при Омейядах – как Бармакиды при Аббасидах, – Язид сорил деньгами везде, где бывал. Он хотел быть счастливым и сделать счастливыми других и потому свободно предавался удовольствиям, поддерживал искусства и всячески проявлял царскую щедрость. Говорят, что однажды, совершая паломничество в Мекку, он заплатил тысячу монет брадобрею за его услуги. Удивленный получением столь крупной суммы, брадобрей воскликнул:

– На эти деньги я выкуплю свою мать из рабства!

Тронутый таким явным проявлением сыновней любви, Язид дал ему еще тысячу монет.

– С такими деньгами я навсегда избавлюсь от жены! – в восторге закричал брадобрей. – Надо только побрить еще одного человека.

После этого Язид дал ему еще две тысячи монет. Подобных историй рассказывают о нем много, и все они указывают на то, что золото утекало у него между пальцев, словно вода. Но поскольку ни одно состояние, пусть даже очень большое, не может устоять против мотовства, доведенного до безумия, Язиду, чтобы избежать разорения, пришлось посягнуть на казну халифа. Хаджадж потребовал выплаты шести миллионов в казну. Язид не сумел найти даже половину суммы и потому был брошен в темницу, где подвергся жестоким пыткам. Спустя четыре года он сумел бежать вместе с двумя братьями, также попавшими за решетку. Хаджадж решил, что беглецы направились в Хорасан, чтобы поднять там мятеж, и направил гонцов к Кутайбе, чтобы тот был начеку. Однако беглецы пересекли пустыню Семава – с проводником кельбитом – и попросили защиту у Сулеймана, брата халифа и главы партии йеменитов. Тот был наследником трона, благодаря мерам предосторожности, принятым Абд аль-Маликом. Сулейман поклялся, что, пока он жив, сыновьям Мухаллаба нечего бояться. Он предложил выплатить в казну три миллиона, которые Язид не сумел достать, и получить для него прощение. Последнее ему удалось с большим трудом, пришлось даже прибегнуть к некоторым театральным эффектам. С тех пор Язид жил во дворце своего защитника, ожидая момента, когда его партия сможет вернуться к власти. На вопрос, почему он не купит дом для себя, Язид отвечал: «Зачем? Вскоре у меня обязательно появится постоянное жилье. Это будет дворец правителя, если Сулейман станет халифом, или тюрьма, если он им не станет».

Другой йеменит, будущий покоритель Испании, не был, как Язид, отпрыском знатного рода. Он был вольноотпущенником и связан с партией, тогда пребывавшей в опале. Его хозяин Абд аль-Азиз, брат халифа Абд аль-Малика и правителя Египта, был, как мы видели, сторонником кельбитов, поскольку его мать была из этого племени. Уже во время правления Абд аль-Малика Муса, будучи сборщиком налогов в Басре, был признан виновным в злоупотреблениях. Халиф, когда ему сообщили об этом, приказал Хаджаджу арестовать его. Вовремя предупрежденный Муса бежал в Египет, где прибег к покровительству своего хозяина. Последний не только не возражал, но и лично отправился ко двору, чтобы урегулировать проблему. Халиф потребовал гарантию возмещения ущерба в сто тысяч золотых монет. Абд аль-Азиз выплатил половину этой суммы, после чего поспособствовал назначению Мусы наместником одной из провинций Северной Африки. Даже после завоевания Испании Муса, к тому времени изрядно разбогатевший, продолжал обращаться с собственностью халифа с прежней бесцеремонностью. Это правда, что казнокрадство было в те дни обычным делом. Вина Мусы заключалась в том, что он действовал более дерзко, чем другие, и при этом не принадлежал к господствующей партии. Валид внимательно следил за наместником и через некоторое время вызвал его в Сирию, чтобы получить отчет о проделанной работе. Муса уклонялся от исполнения приказа, сколько мог, но в конце концов был вынужден подчиниться. Он покинул Испанию и, прибыв ко двору, первым делом попытался умерить гнев халифа роскошными дарами. Не помогло. Давно копившийся гнев его спутников Тарика, Мугиса и других вырвался наружу. Они осыпали Мусу обвинениями, в которые легко поверили. Вероломный наместник был бесславно изгнан из зала аудиенций еще до окончания совета. Халиф хотел казнить Мусу, но некие влиятельные придворные, которых Муса перекупил, сумели спасти его жизнь, но взамен он был обязан выплатить огромный штраф.

Вскоре после этого Валид умер, оставив трон своему брату Сулейману. Крах кайситов последовал немедленно и был полным. Хаджаджа больше не было. Говорят, он всегда молился, чтобы Аллах позволил ему умереть раньше предводителя правоверных, и не заставил его подчиняться суверену, у которого не будет к нему сострадания. Аллах услышал его молитвы и пошел навстречу. Но все его люди и друзья, еще занимавшие те или иные должности, были немедленно заменены йеменитами. Язид ибн Аби Муслим, вольноотпущенник и писец Хаджаджа, лишился высокой должности в Ираке и был брошен в темницу, откуда вышел через пять лет после восхождения на трон халифа кайсита Язида II. Язид ибн Аби Муслим стал правителем Африки. В те дни внезапные и резкие перемены были отнюдь не редкими.

Менее удачливым, чем Язид ибн Аби Муслим, оказался доблестный Кутайба – его обезглавили. Знаменитый покоритель Индии Мухаммед ибн Касим, кузен Хаджаджа, умер под пытками. А Язид, сын Мухаллаба, которого при предшествующем правителе едва не постигла та же участь, теперь пользовался неограниченной властью, как фаворит Сулеймана. Когда Муса прибыл в Сирию, Валид был уже при смерти, и его брат, страстно желавший получить богатые дары, которые Муса предложил халифу, посоветовал Мусе не спешить, чтобы добраться до Дамаска уже после смерти старого халифа и восхождения на трон нового – Сулеймана. Валид не последовал совету, и великолепные дары унаследовали сыновья Валида. Понятно, что Сулейман затаил на него злобу и не пожелал уменьшить размер штрафа, который, кстати, Муса смог без труда заплатить с помощью своих людей в Испании и членов бени лахм, племени его жены. Но Сулейман не стал упорствовать в своей мстительности. Существует много легенд относительно судьбы Мусы. Все они были вымыслом романтиков той эпохи, когда взаимоотношения партий VIII века было забыто. Точно было известно лишь одно: Муса пользовался, как утверждает древний и достойный доверия автор Балазури, покровительством и дружбой Язида, сына Мухаллаба, всемогущего фаворита Мухаллаба. И нет никаких убедительных причин принимать на веру упомянутые выше легенды. Они ни на чем не основаны и противоречат обстоятельному рассказу современного хрониста Исидора Бежского (он же Исидор Паценский).

Преемник Сулеймана Омар (Умар) II представляет собой уникальное явление в истории Омейядов. Он был не сторонником или поборником, а почтенным иерархом, святым человеком, который испытывал отвращение к раздорам и ненависти, неустанно благодарил Бога за то, что не жил в эпоху исламских святых, когда Али, Аиша и Муавия боролись за победу, и даже запретил упоминать об этой ссоре. Целиком поглощенный интересами религии и распространением веры, он напоминает нам того почтенного понтифика, который призвал флорентинцев быть не гвельфами и гибеллинами, а христианами и согражданами. Но Омар II был так же далек от реализации своих благородных мечтаний, как Григорий X. Язид II, преемник Омара, женатый на племяннице Хаджаджа, был кайситом. Затем на трон взошел Хишам. Он сначала проявлял благосклонность к йеменитом и, заменив людьми из этой партии многих правителей, назначенных его предшественником (к примеру, в Хорасане кайсита Муслима аль-Килаби сменил йеменит Асад аль-Касри), позволил тем, кто пришел к власти, подвергнуть жестоким гонениям тех, кого они вытеснили. Но впоследствии, по причинам, о которых мы поговорим позже, он отвернулся от йеменитов, и кайситы получили зеленую улицу, особенно в Африке и Испании.

Поскольку арабское население этих стран состояло почти целиком из йеменитов, когда у власти находились представители этой партии, там было, как правило, спокойно. А если к власти приходили кайситы, они становились театрами самых ожесточенных военных действий. Именно это произошло после смерти кельбита Бишра, правителя Африки. Бишр на смертном одре поручил управление провинцией одному из своих соплеменников, который, как выяснилось, грубо льстил самому себе, считая, что халиф Хишам официально утвердит его в этой должности. Его надежды не оправдались, поскольку Хишам назначил кайсита Обайду из племени сулайм. Кельбит, узнав об этом, решил, что достаточно могуществен и сумеет удержаться на посту силой оружия.

Было утро пятницы в июне или июле 728 года. Кельбитский правитель уже должным образом облачился, чтобы идти в мечеть, когда к нему пришли друзья и сообщили, что эмир Обайда вот-вот войдет в город. Потрясенный кельбит на некоторое время утратил дар речи. Опомнившись, он сумел выдавить из себя: «Бог велик. Час Страшного суда грянет неожиданно!» Но тут ноги отказались его держать, и, охваченный ужасом, он рухнул на пол.

Обайда понимал: чтобы утвердить свою власть, он должен занять столицу внезапно. К счастью для него, в Кайруане не было стен. Обайда и его кайситы сумели войти в город очень тихо, окольными путями, когда все население полагало, что он еще в Египте или в Сирии. Овладев столицей, он стал относиться к кельбитам с беспрецедентной жестокостью. Их бросали в тюрьмы, пытали и, чтобы удовлетворить корыстолюбие правителя, наказывали заоблачными штрафами.

Настал черед Испании. Ее правителя в то время назначал наместник Африки, но пока она лишь однажды подчинялась кайситу. Потерпев неудачу в первых попытках, Обайда послал туда кайсита Хайсама из племени килаб, одновременно пригрозив испанским арабам суровой карой, если они станут игнорировать приказы своего нового правителя. Йемениты зароптали – возможно, даже начали обдумывать заговор против Хайсама. В любом случае Хайсам был в этом уверен и по совету Обайды бросил лидеров партии в тюрьму, под пытками вырвал у них признание в заговоре и казнил. Среди его жертв был кельбит, который имел благородное происхождение, немалое богатство и обладал красноречием и потому пользовался немалым уважением. Это был Сад, сын Джоваза, горько упрекавшего в стихах халифа Абд аль-Малика за неблагодарность к кельбитам, которые в сражении при Мардж-Рахите решили судьбу империи и утвердили на троне Мервана. Исидор назвал его просто Зат (Сад). После казни Сада кельбиты возмутились, и некоторые из них, включая Абраша, секретаря Хишама, еще не утратившего влияние при дворе, добились отправки в Испанию некого Мухаммеда с приказом наказать Хайсама и передать управление провинцией йемениту Абд-ер-Рахману (Абдурахману) аль-Гафики, который пользовался большой популярностью. Прибыв в Кордову, Мухаммед не смог найти Абд-ер-Рахмана, надежно спрятавшегося от преследований тирана. Тогда Мухаммед арестовал Хайсама, приказал его бить палками и обрить его голову – это было клеймо позора. Потом бывшего правителя заковали в цепи, посадили на осла лицом к хвосту и провезли по улицам города. Затем Хайсама отправили в Африку, чтобы наместник решил его дальнейшую судьбу. Едва ли можно было ожидать, что Обайда сурово накажет человека, который, по сути, выполнял приказы своего начальника. Халиф, со своей стороны, считал, что в достаточной мере удовлетворил кельбитов, хотя они требовали большего. По арабским понятиям, смерть Сада могла искупить только смерть его убийцы. С учетом сказанного Хишам отправил Обайде настолько двусмысленный приказ, что тот смог трактовать его в пользу Хайсама. Это не могло не разочаровать кельбитов, но они не пали духом, и Абу-л Хаттар, глава одного из кельбитских кланов и близкий друг Сада, брошенный в тюрьму Обайдой, излил свою ненависть к тирану и кайситам в целом в поэме, предназначенной для ушей халифа:

«Ты позволил кайситам пролить нашу кровь, о сын Мервана. Но если ты откажешь нам в справедливости, мы обратимся к праведному Божьему суду. Вероятно, ты забыл сражение при Мардж-Рахите и не помнишь, кто дал тебе победу. Знай, что именно наши груди прикрыли тебя от копий врагов и у тебя не было ничего, кроме нас. Но с тех пор как ты достиг своих целей и, благодаря нам, купаешься в удовольствиях, ты перестал нас замечать. А ведь мы всегда тебе помогали. Остерегайся вымышленной безопасности, ведь война в любой момент может начаться снова. А когда твоя нога ступит на веревочную лестницу, канат, который ты считаешь прочно свитым, может расплестись. Такое нередко случается».

Кельбит Абраш, писец Хишама, взялся прочитать это произведение халифу, и угроза гражданской войны произвела такое сильное впечатление на Хишама, что он моментально велел сместить Обайду, воскликнув в праведном или притворном гневе: «Да покарает Аллах этого сына христианина, который не внял моим приказам!»

Глава 10
Берберы

Противостояние между йеменитами и кайситами не могло не повлиять на покоренные расы, в отношении которых взгляды двух противоборствующих сторон резко расходились, особенно насчет выплаты дани. Хаджадж заложил основы политики, которой должна была следовать его партия. Закон требовал, чтобы христиане и евреи, оказавшиеся под мусульманским правлением и принявшие ислам, освобождались от уплаты в казну подушного налога, взимаемого с тех, кто сохранил веру предков. Заметим, что дань с неверных называлась харадж или джизья, в отличие от десятины, которую называли закят. Благодаря этой наживке для бережливых, мусульманская церковь ежедневно принимала в свое лоно новых обращенных, которые, хотя и не были абсолютно уверены в истинности ее доктрин, выигрывали материально. Богословы радовались быстрому распространению веры, но казна многое теряла. Вклад Египта во время халифата Османа составил 12 миллионов, но при Муавии, когда многие копты уже были обращены, снизился до 5 миллионов. При Омаре (Умаре) II он снизился еще больше. Это вызвало тревогу благочестивого монарха, и когда ему сообщили, что очень скоро все зимми – немусульманские подданные исламского государства, жизнь и имущество которых защищал закон, – и доходы, которые государство получает от них, будут потеряны, тот ответил: «Я возрадуюсь, когда все зимми станут мусульманами, поскольку Бог послал на землю своего пророка, чтобы стать апостолом, а не сборщиком податей».

Хаджадж считал иначе. Он не слишком интересовался распространением веры и, чтобы сохранять хорошее отношение халифа, должен был постоянно пополнять казну. Поэтому он не дал освобождения от налога новым мусульманам Ирака. Кайситы последовали этому примеру и даже пошли дальше, обращаясь со всеми покоренными народами надменно и излишне жестоко. Вместе с тем йемениты, если и не всегда сдержанно и справедливо относились к покоренным народам, будучи у власти, когда пребывали в оппозиции, присоединяли свои голоса к голосам протестующего местного населения против стяжательской политики своих извечных соперников. Понятно, что покоренные народы с нетерпением ожидали возвращения безмятежных дней власти йеменитов. Но им приходилось часто разочаровываться. Йемениты были не первыми и не последними либералами, обнаружившими, что, хотя очень просто, пребывая в оппозиции, выступать против налогов, требовать финансовой реформы и обещать ее после возвращения к власти, это обещание довольно трудно выполнить. «Я попал в очень сложное и неловкое положение, – заявил лидер йеменитов Язид ибн Мухаллаб, которого Сулейман назначил правителем Ирака. – Все жители провинции надеются на меня. Они будут проклинать меня, как проклинают Хаджаджа, если я заставлю их платить ту же дань, что раньше. Однако я навлеку на себя гнев Сулеймана, если он не будет получать от меня столько же, сколько его брат получал, когда в Ираке правил Хаджадж». Пытаясь благополучно уйти от дилеммы, он совершил ловкий ход. Заявив халифу, что не сможет взять на себя сбор дани, он поручил эту одиозную задачу представителю противной стороны.

Следует признать, что среди йеменитов было немало весьма гибких людей, которые легко находили компромисс со своими принципами и которые сохраняли должности и при йеменитах, и при кайситах, преданно служа своим хозяевам. К таким людям можно отнести кельбита Бишра. Их становилось все больше, по мере того как моральные принципы приобретали все большую либеральность, а преданность своему племени уступала место честолюбию и жажде обогащения. Бишр, назначенный наместником Африки кайситом Язидом II, послал одного из своих соплеменников, по имени Анбаса, в Испанию, чтобы собрать двойную дань с христиан этой страны. Но когда на трон взошел йеменит Хишам, Бишр послал Яхью, другого своего соплеменника, с приказом вернуть христианам все, что было у них несправедливо изъято. Христианский автор того времени отметил, что этот «ужасный правитель» использовал жестокие средства, чтобы заставить мусульман вернуть то, что им не принадлежало.

Но в целом йемениты были мягче своих противников, если говорить об обращении с покоренными народами, а значит, население их меньше ненавидело. Народы Африки – особенно агломерация разнородных элементов, которую арабы обнаружили распространившейся от Египта до Атлантики; этих людей называли берберами, – явно предпочитали йеменитов. Страбон уже давно отметил, что берберы во многих отношениях похожи на арабов. Они вели кочевой образ жизни в рамках определенных границ, как сыны Исмаила, их методы ведения военных действий совпадали с военной практикой бедуинов. Об этом писал Муса ибн Мусайр, сыгравший большую роль в их покорении. Как и арабы, берберы с незапамятных времен привыкли к независимости – власть Рима распространялась только на побережье. И они имели такую же политическую организацию, как бедуины, а именно демократию, сдерживаемую влиянием патрицианских семейств. Следовательно, арабы встретили в берберах более грозного противника, чем наемные войска и угнетенные подданные Персии и Византийской империи. За победой обычно следовало кровавое поражение. Не успели арабские завоеватели пересечь страну и достичь берегов Атлантики на севере Марокко, как их войска были окружены и разгромлены ордами, бесчисленными, как песчинки в пустыне. «Завоевание Африки невозможно, – писал правитель халифу Абд аль-Малику. – Едва успеваешь уничтожить одно берберское племя, как его место тут же занимает другое». Тем не менее арабы, несмотря на сложность предприятия, а может быть, даже благодаря ей – ведь они на каждом шагу встречались с препятствиями, преодоление которых любой ценой являлось для них делом чести, – продолжали завоевания с отвагой и беспрецедентным упорством. Через семьдесят лет ужасной войны африканцы покорились – они согласились сложить оружие при условии, что над ними никто не будет глумиться и к ним будут относиться не как к завоеванному народу, а как к братьям. Горе тому, кто посмеет оскорбить их. С глупой гордыней кайсит Язид ибн Аби Муслим, бывший секретарь Хаджаджа, попробовал обращаться с берберами как с рабами. Его убили, а халифу Язиду II, хотя он и был кайситом, хватило благоразумия не требовать наказания убийц, а послать кельбита управлять провинцией.

Менее прозорливый, чем его предшественник, Хишам спровоцировал бурное восстание, которое распространилось и на Испанию. Йеменит в начале своего правления, и потому даже пользовавшийся определенной популярностью, Хишам позже публично поддержал кайситов, которые были готовы удовлетворить его главную страсть – любовь к золоту. Поэтому, передавая им провинции, из которых они отлично умели выжимать все возможное, он получал больше доходов, чем все его предки. В 734 году, через полтора года после смещения Обайды, Хишам доверил управление Африкой кайситу Обайдаллаху.

Внук вольноотпущенника, Обайдаллах был не тем человеком, которого можно было презирать. Он получил хорошее образование, знал наизусть классические поэмы и древние баллады. Принадлежность к кайситам вдохновила его благородной идеей. Обнаружив в Египте только два кайситских племени, он привел в страну тринадцать сотен бедных семей кайситов, создал колонию и прилагал большие усилия, чтобы сделать ее процветающей. Уважение Обайдаллаха к семье своего покровителя было воистину трогательным. Находясь на вершине власти, он не только не стыдился своего низкого происхождения, но и открыто заявлял о своем долге перед Хаджаджем, освободившим его деда. Будучи наместником Африки, когда его посетил Окба, сын Хаджаджа, Обайдаллах усадил его рядом с собой и проявил к нему столько почтения, что его сыновья, с надменностью молодых выскочек, возмутились. Оставшись наедине с отцом, они призвали его к ответу. Они сказали:

– Ты усадил этого бедуина рядом с собой в присутствии знати и курашитов, которых это наверняка оскорбило, и они затаили на тебя злобу. Ты уже стар, и никто не станет обходиться с тобой дурно, да и смерть скоро защитит тебя от всех нападок. Но мы, твои сыновья, имеем все основания опасаться, что позор твоих деяний падет на нас. А что будет, если рассказ об этом случае дойдет до ушей халифа? Разве не разгневается он, узнав, что ты выказал больше уважения этому человеку, чем курайш?

– То, что вы говорите, справедливо, сыны мои, – ответил Обайдаллах. – У меня нет оправданий. Но я больше не заслужу ваших упреков.

На следующее утро он пригласил Окбу и знать во дворец. Он обращался со всеми уважительно, но почетное место предоставил Ибн-Хаджаджу, у ног которого сел сам. После этого он послал за сыновьями. Когда они вошли в зал и в немом изумлении застыли, не в силах поверить своим глазам, Обайдаллах встал и, восславив Бога и пророка, рассказал все, что накануне говорили ему сыновья.

– Призываю Аллаха и всех вас в свидетели – хотя и одного Аллаха достаточно, что этот человек – Окба, сын того самого Хаджаджа, который освободил моего деда из рабства. Моих сыновей сбил с пути истинного Иблис, вселивший в их души безумную гордыню. Однако я заявляю перед Богом, что я, по крайней мере, не виновен в неблагодарности, и хорошо понимаю, чем обязан небесам и чем – этому человеку. Я заявляю это публично, опасаясь, что мои сыновья могут лишиться Божьего благословения, не признавая, что этот человек и его отец – наши покровители. Ведь тогда они будут прокляты Богом и людьми. Я слышал, что пророк сказал: «Проклят будет тот, кто делает вид, что принадлежит к семье, в которой он чужой; проклят будет тот, кто отвергает своего покровителя». Также я слышал, что Абу Бакр говорил: «Отречься даже от самого дальнего родственника или утверждать, что ты принадлежишь к семье, к которой не имеешь отношения, – значит проявлять неблагодарность к Богу». Сыны мои, я люблю вас, как себя, и потому не подвергну вас проклятию Бога и человека. Вы говорили, что халиф разгневается, узнав, что я сделал. Успокойтесь. Халиф – пусть дарует ему Аллах долгую жизнь – благороден и великодушен. Он прекрасно знает свой долг перед Богом и человеком. И я не боюсь вызвать его гнев тем, что вознаграждаю своих друзей. Наоборот, я уверен, что он одобрит мое поведение.

Со всех сторон раздались возгласы:

– Он правильно говорит! Да здравствует наш правитель!

И только сыновья Обайдаллаха, охваченные стыдом, хранили молчание. Повернувшись к Окбе, Обайдаллах продолжил:

– Господин, мой долг – выполнять твои приказы. Халиф доверил моим заботам большую территорию. Выбери, какую провинцию ты предпочтешь для себя.

Окба выбрал Испанию.

– Мое величайшее желание, – сказал он, – принять участие в Священной войне. В Испании я смогу его исполнить.

Несмотря на благородную величественность своего характера и даже обладая всеми добродетелями своей расы, Обайдаллах также вполне отчетливо проявлял глубочайшее презрение, свойственное его расе ко всем неарабам. В его глазах копты, берберы, испанцы и все покоренные народы, которых он едва ли считал полноценными людьми, имели единственное жизненное предназначение – в поте лица своего обогащать расу, которую Мухаммед объявил исключительной. В Египте, где он был сборщиком налогов, он увеличил дань, выплачиваемую коптами, и этот народ, удивительно миролюбивый, ни разу, живя под мусульманским правлением, не прибегший к оружию, был настолько возмущен этой несправедливой мерой, что взбунтовался. Став правителем Африки, Обайдаллах взял за правило потакать капризам знати Дамаска за счет берберов. Поскольку шерсть мериносов, из которой делали ткань ослепительной белизны, пользовалась большим спросом в столице, Обайдаллах взял за правило силой отбирать овец у берберов и убивать их без разбора, хотя нередко в отаре находился только один ягненок с нужной шерстью, все остальные были абсолютно бесполезны для правителя. Не удовлетворившись лишением берберов их отар, основного источника богатства, или, точнее, единственного источника средств существования, Обайдаллах стал уводить их жен и дочерей и отправлять их в сирийские гаремы. Арабская знать высоко ценила берберских женщин, которые всегда считались красивее арабских.

Больше пяти лет берберы терпели молча. Они копили ненависть в своих сердцах, однако присутствие большой армии их сдерживало. И все-таки восстание приближалось. Оно должно было принять скорее религиозный, чем политический характер, и его лидерами предстояло стать миссионерам и священнослужителям. Несмотря на удивительное сходство между берберами и арабами, между ними имелось существенное различие. Одни были богобоязненными, склонными к предрассудкам и слепой почтительности с священнослужителям; вторые были нацией скептиков и зубоскалов, на которую не имели почти никакого влияния религиозные деятели. Даже в новое время африканские марабуты – мусульманские отшельники – имеют неограниченную власть в политических вопросах. Только они одни могут вмешаться, когда два племени вступают в конфликт. Если выбирают вождя, именно марабуты называют самых достойных кандидатов. Когда тот или иной кризис требует собрания племени, именно они уточняют разные мнения людей и после обсуждения между собой сообщают решение. Их жилища обеспечиваются и поддерживаются людьми, которые предупреждают все их желания. Интересно, что берберы имеют больше почтения к своим служителям культа, чем к самому Всевышнему. Французский автор Н. Домас, много лет последовательно изучавший обычаи этих людей, утверждает, что «имя Бога, к которому воззвал несчастный человек, оказавшийся в опасности, никак не защитит его, а имя почитаемого марабута может спасти». В этой связи заметим, что берберы никогда не играли важной роли в мире, если только их не подстрекали религиозные учителя. Марабуты заложили основы обширных империй Альморавидов и Альмохадов. Берберами с гор в войне с арабами долгое время руководила пророчица, обладавшая, по их мнению, сверхъестественными способностями. Арабский военачальник Окба ибн Нафи хорошо знал своих противников и довольно быстро сообразил: победить их можно, только сыграв на суевериях и вере в чудеса. И он переквалифицировался в колдуна и марабута. Он заклинал змей, утверждал, что слышит небесные голоса, и делал прочие глупости. Пусть такие методы кажутся нам детскими и нелепыми, но они сработали. Множество берберов, впечатленных «чудесами» Окбы, убедились, что противиться ему бесполезно, сложили оружие и приняли ислам.

В период, который мы сейчас рассматриваем, ислам был уже господствующей религией в Африке. При благочестивом Омаре II он быстро распространился, и древний хронист даже заявил, что при Омаре не осталось ни одного бербера, который не был бы мусульманином. Это утверждение не покажется преувеличенным, если мы вспомним, что обращения не были всецело стихийными и корысть играла важную роль в их осуществлении. В глазах Омара распространение веры было главной целью его жизни. Он использовал все средства, чтобы увеличить количество прозелитов. Новообращенному достаточно было произнести слова: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его», чтобы получить освобождение от подушного налога, и от него даже не требовалось строго соблюдать все заповеди ислама. Правитель Хорасана как-то раз пожаловался в письме Омару, что многие люди якобы приняли веру, но сделали это, чтобы получить освобождение от налога, и они даже не совершили обрезание. На это халиф просто ответил, что Бог послал Мухаммеда на землю, чтобы вести людей к истинной вере, а не чтобы выполнять обрезание. Омар смотрел в будущее. Под пышной растительностью он видел богатую плодородную землю, в которой семена Божественного мира прорастут и дадут плоды. Он предвидел, что, если новообращенных мусульман и можно упрекнуть в равнодушии к вере, их сыновья и внуки, рожденные и воспитанные в исламе, однажды превзойдут в рвении и приверженности тех, кто однажды сомневался в традиционной вере их отцов.

История подтвердила его правоту, особенно с африканцами. Ислам, отталкивающий и даже одиозный вначале, постепенно делался терпимым и в конечном итоге стал для них всем. Но эта религия, как они ее понимали, не была холодной официальной верой, скучным компромиссом между деизмом и скептицизмом. Миссионеры проповедовали ее без рвения, много говоря об обязанностях подданных по отношению к халифу и ничего – об обязанностях халифа по отношению к ним. Вера берберов была суровой и страстной религией, которую проповедовали им хариджиты. Нонконформисты, на которых на Востоке открыли настоящую охоту, как на оленей, и они были вынуждены всячески маскироваться, чтобы избежать поимки (о странных приключениях хариджитского поэта Имрана ибн Хиттана), наконец отыскали убежище в горячих песках Африки, где с тех пор проповедовали свои идеи с небывалым успехом. Еще нигде эти ревностные и убежденные учителя не находили такую восприимчивую, благодарную аудиторию. Кальвинисты ислама наконец нашли свою Шотландию. Арабы отвергали их доктрины, но не потому, что они были противны их политическим принципам – наоборот, они вполне согласовывались с республиканскими инстинктами расы. Но, во-первых, они вообще не относились к религии серьезно, а во-вторых, для них был неприемлем нетерпимый пуританизм, которым отличались сектанты. С другой стороны, обитатели убогих африканских хижин принимали их учения с неподдельным энтузиазмом. Эти простые и невежественные люди ничего не понимали в спекуляциях и догматических тонкостях – источниках наслаждения для более изощренных умов. Поэтому бесполезно разбираться, какой именно секте эти люди отдавали предпочтение: были они харуритами, софритами или ибадитами – у хронистов нет единого мнения на этот счет. В любом случае берберы достаточно хорошо поняли хариджитские доктрины, чтобы усвоить их революционные и демократические принципы, разделить фантастические надежды на всеобщее уравнивание, пробужденные их учителями. Заодно они убедились, что их угнетатели – нечестивцы, удел которых – адский огонь.

Поскольку все халифы, начиная от Османа (Усмана), были, по мнению хариджитов, неверными и узурпаторами, выступать против тирана, который лишает людей собственности и жен, – не преступление, а право или даже обязанность. Раньше арабы удерживали берберов от любого применения власти, разве что за исключением той, что по праву принадлежала племенному правительству. И теперь африканцы с готовностью поверили, что доктрина суверенитета народа, которую они, по сути, исповедовали с незапамятных времен, является мусульманской, и даже самый скромный бербер при всеобщих выборах может взойти на трон. И все же этот угнетенный народ, взбудораженный фанатиками, наполовину священниками, наполовину воинами, у которых были старые счеты с так называемой традиционной религией, был близок к тому, чтобы именем Аллаха и его пророка сбросить ярмо и именем священной книги, на которую многие полагались, основать деспотизм. Воистину странным бывает применение религиозных принципов, мощных арсеналов, снабжающих каждое дело оружием. То речь идет о защите тех, кто сжигал еретиков и проповедников абсолютизма, то об аргументах в пользу сторонников свободы совести, которые обезглавили царя и основали республику.

В условиях всеобщего брожения умов берберы выжидали благоприятной возможности, чтобы взять в руки оружие, когда в 740 году Обайдаллах отправил большую часть своих войск на Сицилию. Когда эти войска погрузились на корабли, стало очевидно, что восстание может начаться в любой момент – нужен только самый пустяковый повод. Однако правитель Тингитаны неблагоразумно выбрал именно этот момент, чтобы применить кайситскую систему и приказать местным берберам выплатить двойную дань, как если бы они не были мусульманами. Они сразу же взялись за оружие, обрили головы, привязали свитки Корана к наконечникам копий, как хариджиты, и поручили командование Майсаре, самому рьяному из сектантов, который был одновременно священнослужителем, солдатом и демагогом. Они напали на Танжер, захватили его и казнили правителя и всех арабов, которых сумели отыскать. При этом они применяли свои доктрины с такой бесчеловечной жестокостью, что не щадили даже маленьких детей. Из Танжера Майсара повел своих людей в провинцию Сус, которой тогда правил Исмаил, сын Обайдаллаха. Не дожидаясь их появления, берберы собрались толпой и убили правителя. Арабы тщетно пытались сопротивляться, но, потерпев поражение на всех фронтах, были вынуждены покинуть страну. Через несколько дней весь запад Африки, на покорение которого арабам потребовалось так много лет, был для них потерян. Берберы организовали выборы халифа. Революционный дух оказался настолько демократичным, что выбор народа пал не на знатного человека, а на храброго Майсару, ранее бывшего водоносом на рынке Кайруана.

Застигнутый врасплох, Обайдаллах приказал Окбе, правителю Испании, высадиться на побережье Тингитаны. Окба послушно направил туда войска, но они потерпели поражение. После этого он лично погрузился на корабли с более крупными силами, высадился на африканском побережье и предал мечу каждого бербера, который попался ему на пути. Но подавить восстание ему не удалось.

Обайдаллах, давая инструкции Окбе, одновременно направил приказ фихриту Хабибу, главе сицилийской экспедиции, чтобы тот как можно скорее вернулся в Африку с войсками, а испанский флот пока будет сдерживать сицилийцев. Однако опасность нарастала – восстание распространялось со скоростью лесного пожала – и Обайдаллах посчитал неблагоразумным ожидать возвращения армии с Сицилии. Собрав все доступные войска, он отдал их под командование фихриту Халиду, обещав усилить их людьми Хабиба, как только они вернутся. Халид выступил, встретил Майсару у Танжера и дал ему бой. После упорного, но ничего не решившего сражения Майсара отступил в Танжер, где был убит собственными солдатами: привыкнув к победам, они или не смогли смириться с поражением, или после возвышения этот демагог предстал предателем демократических принципов. Арабские хронисты склонялись к последней причине, и в этом случае берберы действовали в рамках своих прав и исполняли свой долг. Ведь их доктрины предписывали сместить или даже убить халифа, отступившего от принципов веры.

Берберы, избрав нового лидера, снова перешли в наступление, на этот раз с большим успехом: в разгар последовавшего сражения отряд, которым командовал преемник Майсары, ударил в тыл арабам, и те, осознав опасность окружения, в беспорядке бежали. Но Халид и приближенная к нему знать были слишком горды, чтобы пережить позор такого поражения, и они бросились на врага, решив дорого продать свои жизни. Все они погибли. Это роковое сражение, в котором пал цвет арабского рыцарства, получило название Битва аристократов.

Хабиб вернулся с Сицилии и выступил в окрестности Тагорта, но, услышав о разгроме Халида, не рискнул нападать на берберов. Вскоре Африка стала напоминать корабль, дрейфующий без руля и ветрил. Обайдаллаха сместили сами арабы, обвинившие его, и не без оснований, в том, что именно он навлек на них все эти несчастья. Халиф Хишам дрожал от ярости и горя, когда услышал о берберском восстании и разгроме своей армии. «Клянусь Аллахом! – заявил он. – Я покажу им, что такое гнев араба старой закалки! Я вышлю против них армию, какой они никогда не видели. Ее авангард нападет на них, когда арьергард еще будет в Дамаске!» Четыре региона Сирии получили приказы направить в армию по шесть тысяч солдат. Пятый, Киннисрин, – три тысячи. Эти двадцать семь тысяч человек должны были соединиться с трехтысячной египетской армией и всеми африканскими силами. Хишам поручил командование армией, а также управление Африкой, опытному кайситу из племени кошайр по имени Кульсум. В случае смерти Кульсума его должен был сменить его племянник Балдж, а если умрет и Балдж, командование должен был взять на себя Салаба – йеменит из племени Амила и лидер армии Иордана. Исполненный решимости примерно наказать мятежников – чтобы другим неповадно было, – халиф разрешил военачальнику обезглавливать всех, кто попадет ему в руки, и грабить все поселения на его пути.

Вместе с двумя офицерами, Гаруном и Мугисом, во всем зависящими от Омейядов, которые хорошо знали местность, Кульсум прибыл в Африку летом 741 года. Арабы этой страны никоим образом не приветствовали сирийцев, которые относились к ним с надменной грубостью и которых считали скорее захватчиками, чем союзниками. Ворота городов закрылись перед непрошеными гостями, а когда Балдж, командовавший авангардом, приказал открыть ворота и заявил, что намерен надолго обосноваться вместе со своими солдатами в Африке, горожане написал Хабибу, все еще находившемуся у Тагорта, и сообщили ему об этом. Хабиб немедленно отправил письмо Кульсуму: «Твой племянник – настоящий безумец – осмелился похвастаться, что надолго останется в этой стране со своими солдатами, и даже рискнул угрожать горожанам. Предупреждаю, если вы не оставите нас в покое, мы повернем оружие против вас». Кульсум извинился и сообщил Хабибу, что вскоре соединится с его силами у Тагорта. Он так и сделал, но сирийцы и африканцы не поладили, и Балдж, горячо поддерживавший дело своего дяди, заявил:

– И этот человек осмелился угрожать, что обратит оружие против нас?

– Не волнуйся, Балдж, – сказал Абд-ер-Рахман, сын Хабиба. – Если ты оскорблен, мой отец готов в любое время дать тебе удовлетворение.

Обе армии были готовы принять участие в ссоре. Призыв к оружию прозвучал сначала у сирийцев, а потом у африканцев и египтян. Погасить конфликт удалось лишь с очень большим трудом, и достигнутое примирение было только видимым. Армия, теперь насчитывавшая 70 тысяч человек, подошла к месту, называемому Бакдура или Нафдура, где берберская армия преградила ей путь. Видя численное преимущество противника, рабы Омейядов, выполнявшие функции проводников, посоветовали Кульсуму разбить лагерь и, избегая сражения, довольствоваться кавалерийскими набегами на окрестные деревни. Кульсум был склонен последовать совету, но излишне энергичный Балдж отверг его.

– Не следуй этому совету, – сказал он дяде, – и не бойся берберов. Их много, но у них нет ни оружия, ни одежды.

Он оказался недалек от истины. Берберы были плохо вооружены, и их единственным одеянием являлась полоска ткани. Более того, у них было очень мало лошадей. Однако Балдж позабыл о религиозном энтузиазме и любви к независимости, которые могли удвоить или даже утроить силы. Кульсум, привыкший прислушиваться к племяннику, не изменил своим привычкам и на этот раз и даже поручил Балду командование сирийской конницей. Африканские части он отдал Гаруну и Мугису, а лично возглавил сирийскую пехоту.

Сражение начал Балдж. Он говорил себе, что такая неорганизованная толпа не сможет выстоять против его кавалерии. Но берберы нашли эффективный способ защиты. Они стали бросать мешки, набитые камнями, в головы лошадей и добились большого успеха. Испуганные кони вставали на дыбы и сбрасывали седоков. Тогда берберы выпустили против пехоты диких кобыл, обезумевших из-за привязанных к их хвостам бурдюков и больших кусков кожи. Тем самым они посеяли смятение в рядах противника. Балж все это время оставался в седле и вместе с семью тысячами кавалеристов возобновил атаку. На этот раз ему удалось прорвать ряды противника и вклиниться в его позиции глубоко – до самого тыла. Несколько отрядов берберов развернулись кругом и не позволили ему вернуться, а другие атаковали Кульсума так успешно, что Хабиб, Мугис и Гарун были убиты и арабы Африки, лишившись лидеров и нерасположенные к сирийцам, обратились в бегство. Кульсум с сирийской пехотой держался. Очевидец рассказывает, что военачальник, которого практически скальпировал удар сабли, с хладнокровным спокойствием вернул кожу головы на место. Нанося удары направо и налево, он громко читал стихи Корана, направленные на поднятие боевого духа товарищей. «Бог купил у верующих жизнь их и имущество их, платя им за них раем; в битвах подвизаются они на пути Божьем и убивают и убиты бывают сообразно обетованию об этом, истинно данному в законе, в Евангелии, в Коране». Но когда вся знать, воевавшая бок о бок с Кульсумом, была убита и сам он рухнул на землю, весь израненный, натиск сирийцев был отбит. Берберы проявили безжалостность. Треть великой армии была уничтожена, еще треть оказалась в плену.

Тем временем Балдж, отрезанный со своей семитысячной конницей от основных сил, отважно защищался, и берберы понесли немалые потери; однако их было слишком много, и они не обращали внимания на количество павших. Их отряды, разделавшись с армией Кульсума, теперь повернулись против него, и Балдж оказался на грани поражения. Выбор у него был невелик – бегство или полное уничтожение. И Балдж решил отступить. Но поскольку враг блокировал дорогу на Кайруан, выбранную другими беженцами, ему пришлось устремиться в ином направлении. Преследуемая берберами, скакавшими на конях своих убитых противников, сирийская кавалерия добралась до Танжера, падая от усталости. Сделав тщетную попытку войти в Танжер, Балдж и его люди проследовали к Сеуте. Овладев городом, сирийцы собрали продовольствие, что было, в общем, несложно, благодаря плодородию окружающей местности. Берберы совершили пять или шесть атак, но им были неизвестны способы осады крепости, да и осажденные защищались с отчаянием обреченных. Берберы поняли, что не смогут взять последнее убежище сирийцев штурмом, и решили уморить их голодом, для чего опустошили окружающий регион в радиусе двух дней пути, превратив его в пустыню. Сирийцы были вынуждены есть мясо собственных коней, но и этот источник продовольствия истощился. Они понимали: если правитель Испании не направит помощь – а пока еще он не спешил это сделать, – все они умрут от голода.

Глава 11
Сирийцы и мединцы в Испании

Арабы, которые уже тридцать лет жили в Испании, ни при каких обстоятельствах не были расположены обеспечивать сирийцев, запертых в стенах Сеуты, кораблями для перевозки их на полуостров. Заносчивость, с которой эти войска относились к их братьям в Африке, равно как и их заявление о своем намерении обосноваться в этой стране, предупредили испанских арабов об опасности, которая нависнет над ними, если столь грозные противники пересекут пролив. И если у сирийцев в любом случае было немного шансов получить помощь, в сложившихся обстоятельствах у них не было ни одного. В Испании теперь господствовали мединцы.

Выдержав долгий и упорный конфликт с сирийскими арабами, сыны основателей ислама, и ансары, и мухаджируны, были сломлены в роковой битве при Харре и увидели, как был разграблен святой город, мечеть превратилась в конюшню, женщины подверглись насилию. Более того: словно этих жестокостей было недостаточно, им пришлось поклясться, что они станут рабами халифа, которых он может продать или подарить – как пожелает. Поэтому мединцы оставили свой любимый и почитаемый город пустыне и, вступив в армию Африки, решили перебраться с Мусой в Испанию и осесть там. Если их религиозное рвение, которое замешано на лицемерии, гордости и честолюбии, несколько и поостыло в пути, они все равно вынашивали в сердцах – и передали своим детям – непримиримую ненависть к сирийцам и твердое убеждение, что, поскольку они сами имели честь быть потомками славных сподвижников пророка, политическая власть принадлежит им по праву. Уже в одном случае, когда правитель Испании пал в знаменитом сражении против Карла Мартелла в октябре 732 года, мединцы выбрали правителем полуострова самого влиятельного члена своей партии, Абд аль-Малика, сына Катана, который сорока девятью годами ранее сражался при Харре. Однако Абд аль-Малик был виновен в совершении многих актов несправедливости, о чем единодушно свидетельствовали и арабы, и христиане, и безжалостно угнетал население провинции. Поэтому он был смещен с поста, когда Африка восстановила свою власть над Испанией, то есть после назначения Обайдаллаха правителем запада. Обайдаллах, как мы уже упоминали, доверил полуостров своему покровителю Окбе. Новый правитель, прибыв в Испанию, поместил под стражу Абд аль-Малика и переправил в Африку лидеров партии мединцев, неугомонность которых нарушала мир в стране. Мединцы, однако, не пали духом, и немного позже, когда крупное восстание барберов ликвидировало власть африканского правителя над Испанией, а Окба тяжело заболел, и никто не ждал, что он поправится, они или убедили, или заставили его назначить Абд аль-Малика своим преемником. Это было в январе 741 года.

Поэтому именно к Абд аль-Малику обратился Балдж с просьбой помочь ему и его людям переправиться через пролив. Едва ли можно было найти человека менее склонного пойти ему навстречу. Тщетно старался Балдж тронуть сердце Абд аль-Малика, описывая в письмах, что он и его люди умирают от голода в стенах Сеуты и что все они – арабы, как и сам Абд аль-Малик. Старый лидер мединцев не только не испытывал жалости, но и не уставал возносить благодарность небесам за то, что в девяностолетнем возрасте получил возможность испытать радость отмщения. Пусть гибнут от голода дети нечестивцев, которые при Харре убивали его друзей и соплеменников и едва не убили его самого. Разве не они разграбили Медину и осквернили мечеть пророка? И теперь дети этих чудовищ смеют испытывать безумную надежду, что он их пожалеет? Могли бы знать, что дух мщения, живущий в каждом арабе, не может простить подобных оскорблений. Как будто мучения сирийца могут заставят мединца испытывать сострадание. Теперь Абд аль-Малику нужно было лишь одно: помешать другим арабам, не столь враждебно настроенным к сирийцам, как он, снабдить их продовольствием. Несмотря на все его предосторожности, сострадательный член племени лахм сумел обмануть бдительность правителя и отправил в Сеуту два судна с зерном. Узнав об этом, Абд аль-Малик немедленно приказал арестовать этого лахмита и нанести ему семь сотен ударов палками. Затем, под предлогом того, что он якобы подстрекает к бунту, его ослепили, после чего обезглавили. Труп повесили на виселице и рядом с ним распяли собаку – как последний знак бесчестья.

Но когда казалось, что сирийцев уже ничто не спасет от голодной смерти, неожиданное событие заставило Абд аль-Малика изменить свою жестокую политическую линию.

Хотя берберы, обосновавшиеся в Испании, судя по всему, не подвергались сильным притеснениям, они разделяли завистливую ненависть своих африканских братьев к арабам. Это они были истинными покорителями страны. Муса и его арабы лишь пожинали плоды победы, одержанной Тариком и 12 тысячами берберов над армией вестготов. Арабам после высадки на берегах Испании практически нечего было делать – только занимать определенные города, которые сдавались по первому требованию. Когда же дело дошло до дележа плодов победы, Муса и его люди оставили себе львиную долю. Они присвоили большую часть добычи, места в правительстве, самые привлекательные территории. Захватив плодородную Андалусию, они оставили сподвижникам Тарика пустоши Ла-Манчи и Эстремадуры и суровые горные территории Леона, Галисии и Астурии, где берберам приходилось постоянно воевать с частично покоренными христианами. Сами арабы открыто не уважали право собственности, но проявляли непреклонную суровость, если дело касалось берберов. Когда последние брали на себя взимание выкупа с некоторых христиан, сдавшихся на определенных условиях, арабы сначала наказывали своих союзников плетями и пытками, а потом бросали их в цепях, едва прикрытых кишащими насекомыми тряпками, в сырых и заразных подземельях.

Судьба Испании была слишком тесно связана с судьбой Африки, чтобы события на одной стороне пролива не отражались на другой. Гордый и отважный Монуса, один из четырех главных берберских вождей, сопровождавших Тарика в Испанию, в свое время поднял знамя восстания в Ла-Серданье, услышав, что арабы жестоко угнетают его братьев в Африке. Его поддержал Эд, герцог Аквитании, на дочери которого он был женат. Исидор, подробно описавший восстание, утверждает, что оно имело место, когда Испанией правил Абд-ер-Рахман аль-Гафики. Арабские хронисты относят его к временам Хайсама, предшественника аль-Гафики. Вот и теперь же восстание берберов в Африке не осталось незамеченным в Испании. Берберы полуострова с распростертыми объятиями приняли хариджитов, которые прибывали из Африки не только как миссионеры. Они подстрекали берберов взять в руки оружие и уничтожить арабов. Восстание, которое, как и восстание в Африке, было частично религиозным, частично политическим, началось в Галисии и распространилось по всему северу, за исключением Сарагосы, единственного северного региона, где арабы были в большинстве. Повсюду арабы терпели поражения. Экспедиции, отправленные Абд аль-Маликом против восставших, уничтожались. Берберы Галисии, Мериды, Кории и Талаверы, а также ряда других регионов объединились, избрали имама своим лидером, сформировали армию из трех больших подразделений. Одно из них должно было осадить Толедо, другое – атаковать Кордову, третье – направиться в Альхесирас, имея целью захватить флот на рейде, переправиться через пролив, уничтожить сирийцев в Сеуте и привезти в Испанию африканских берберов.

Положение арабов в Испании стало настолько тревожным, что Абд аль-Малик помимо воли был вынужден попросить о помощи тех самых сирийцев, которых он безжалостно бросил на произвол судьбы. Однако он принял меры предосторожности: обещал послать им транспорт при условии, что они покинут Испанию, как только восстание будет подавлено и десять лидеров из каждого подразделения будут переданы ему в качестве заложников выполнения договоренности. Сирийцы, со своей стороны, выдвинули условие, чтобы Абд аль-Малик не разделял их, когда они будут возвращаться в Африку, и высадил на побережье, не занятое берберами.

Условия были приняты обеими договаривающимися сторонами. Сирийцы высадились в Альхесирасе, изголодавшиеся и оборванные. Их соплеменники в Африке встретили их, снабдили продовольствием и предметами первой необходимости – каждый согласно своим возможностям. Одни обеспечивали сотню прибывших, другие – десяток, третьи – одного. Поскольку было очень важно остановить наступление армии берберов, двигавшейся на Альхесирас, которая уже подошла к Медине-Сидонии, сирийцы при поддержке испанских арабов напали на берберов, проявили чудеса храбрости и обратили их в бегство, захватив богатую добычу. Другое подразделение берберов, наступавшее на Кордову, оборонялось с таким упорством, что нанесло огромные потери арабам, однако в конечном счете было вынуждено отступить. Осталась третья армия, самая многочисленная, которая уже двадцать семь дней осаждала Толедо. Она выступила против врага, и битва, имевшая место на берегу Гвацелата, завершилась разгромом берберов. С тех пор мятежников преследовали, словно диких зверей, по всему полуострову, и сирийцы, еще недавно считавшиеся нищими попрошайками, получили огромную добычу и стали богаче, чем когда-либо могли надеяться.

Благодаря этим бесстрашным солдатам, берберское восстание, сначала казавшееся таким угрожающим, было подавлено, словно чудом. Но Абд аль-Малик мог считать себя избавившимся от врагов, только освободившись от вспомогательных войск, которые теперь и ненавидел, и боялся. Поэтому он поторопился напомнить Балджу о договоренности и принялся настаивать, чтобы он и его люди покинули Испанию. Однако сирийцы не имели особого желания возвращаться в страну, где им пришлось пережить так много трудностей. Им понравилась красивая земля, где они совершили впечатляющие подвиги и которая позволила им собрать хороший урожай. Поэтому неудивительно, что между заклятыми врагами с новой силой вспыхнули ссоры.

Ненависть – плохой советчик, и Абд аль-Малик лишь ухудшил ситуацию и разбередил старые раны, отказавшись переправлять сирийцев в Африку единым отрядом. В качестве повода для такого решения он заявил, что у них теперь так много коней, рабов и всевозможной поклажи, что для выполнения этого пункта соглашения не хватит кораблей. А когда сирийцы выразили желание погрузиться на корабли в Эльвире (Гранада) или Тадмире (Мурсия), Абд аль-Малик заявил, что это невозможно, поскольку все корабли находятся в Альхесирасе и он не может перегнать их с этой части побережья, чтобы у берберов не появилось искушения совершить туда налет. Наконец, больше не скрывая предательских планов, он имел наглость предложить сирийцам вернуть их обратно в Сеуту. Это предложение вызвало яростное негодование. «Лучше сбросить нас в море, чем вернуть берберам Тингитаны!» – вскричал Балдж, упрекая правителя за то, что он намеревался бросить сирийцев умирать от голода в Сеуте и за жестокую расправу с добросердечным лахмитом, который помог им продовольствием. Вскоре слова сменились делами. Воспользовавшись моментом, когда у Абд аль-Малика почти не было войск в Кордове, сирийцы 20 сентября 741 года изгнали его из дворца и объявили правителем Испании Балджа.

Страсти продолжали накаляться, и стало очевидно, что сирийцы не удовлетворятся этой мерой. Страх дальнейших репрессий оказался вполне оправданным. Первым делом Балдж обеспечил свободу сирийским лидерам, которые содержались на маленьком островке Омм-Хаким, что напротив Альхесираса. Эти лидеры прибыли в Кордову в большом гневе. Они заявили, что правитель Альхесираса, действуя по приказу Абд аль-Малика, держал их без еды и воды и некий знатный человек из Дамаска, представитель йеменитского племени бени гассан, погиб от жажды. Они потребовали смерти Абд аль-Малика за гибель гассанида. Рассказ о страданиях вождей и гибели почтенного человека переполнил чашу терпения сирийцев. Они заявили, что за свое вероломство он поплатится жизнью. Балдж, не испытывающий симпатии к экстремистам, попытался умиротворить их, приписав смерть гассанида случайности, а не злому умыслу. «Уважайте жизнь Абд аль-Малика, – потребовал он, – потому что он курашит и старый человек». Но его призыв не был услышан. Йемениты жаждали отомстить за смерть соплеменника и заподозрили, что Балдж хочет спасти жизнь Абд аль-Малика, потому что они оба маадиты. Соответственно, они продолжали настаивать, и Балдж, который, как и большая часть знати, сохранял лидерство только при условии подчинения требованиям солдат, не мог сопротивляться и позволил им схватить Абд аль-Малика в его доме в Кордове, куда он удалился, лишившись должности.

Опьянев от гнева, сирийцы отправились казнить девяностолетнего старика, чьи длинные белые волосы – используя причудливое, но колоритное сравнение арабского хрониста – делали его похожим на молодого страуса. «Презренный трус! – кричали они. – Ты спасся от наших мечей в Харре! Чтобы отомстить нам за поражение, ты заставил нас есть шкуры и мясо собак! Ты предал нас, продал нас – армию халифа – берберам!» Остановившись у моста, они избили Абд аль-Малика палками, пронзили мечом его сердце и привязали тело к кресту. По левую руку они распяли собаку, а по правую – свинью.

Столь жестокое и постыдное убийство не могло остаться неотомщенным. Началась война, которая должна была решить, кто станет хозяином на полуострове, – арабы первой или второй волны, мединцы или сирийцы.

Лидерами мединцев стали сыновья Абд аль-Малика, Омайя и Катан, один из которых нашел убежище в Сарагосе, а второй в Мериде. Их прежние враги, берберы, объединились с ними, намереваясь впоследствии обратить оружие против арабов Испании, но для начала желая отомстить сирийцам. У мединцев были и другие союзники – лахмит Абд-ер-Рахман ибн Алькама, правитель Нарбонны, и Абд-ер-Рахман фихрит, сын африканского генерала Хабиба. Последний бежал в Испанию с небольшим отрядом после ужасного поражения, в котором был убит его отец, но до прибытия сирийцев на полуостров. По крайней мере, так утверждает Ибн-Аззари. Другие хронисты (с меньшей вероятностью) утверждают, что Абд-ер-Рахман ибн Хабиб прибыл в Испанию вместе с Балджем. Ибн-Хабиб поссорился с Балджем и стал его заклятым врагом. Он укрепил ненависть Абд аль-Малика к сирийцам, поведав об их разнузданности в Африке, и утвердил его в решимости не направлять им корабли – пусть лучше умрут от голода. Более того, он считал себя обязанным отомстить за убийство своего соплеменника Абд аль-Малика и, поскольку его происхождение было достаточно благородным, претендовал на должность правителя полуострова.

Союзники имели численное превосходство в сравнении со своими противниками. Их армия насчитывала, согласно одним источникам, 40 тысяч, согласно другим – 100 тысяч человек. А Балдж мог отправить на поле боя не более 12 тысяч солдат, хотя его армия была укреплена сирийцами, которые переправились через пролив после нескольких тщетных попыток вернуться в свою страну. С целью увеличить свои силы он призвал большое количество христианских рабов, которые обрабатывали землю и для арабов, и для берберов, и стал ждать врага у деревушки Аква Портора (Aqua Portora).

Сражение произошло в августе 742 года. Сирийцы храбро защищались и отбили все нападения союзников. После этого Абд-ер-Рахману ибн Алькаме – имевшему репутацию самого отважного воина Испании – пришло в голову, что исход сражения может решить смерть вражеского командира.

– Покажите мне Балджа! – вскричал он. – Клянусь, я убью его или погибну сам!

– Смотри туда! – был ответ. – Он на белом коне со знаменем!

Абд-ер-Рахман атаковал так стремительно, что сирийцы отступили. При второй попытке он нанес Балджу удар по голове, но сразу сам подвергся атаке кавалерии Киннисрина и отошел. К поспешному отступлению его передового отряда постепенно присоединилась вся армия. Поражение оказалось полным. Они потеряли десять тысяч человек, и сирийцы, потери которых не достигли и тысячи человек, вернулись в Кордову победителями.

Но Балдж получил смертельное ранение и через несколько дней умер, и йеменит Салаба, которому халиф доверил командование в случае смерти Балджа, занял его место и был объявлен сирийским правителем Испании. Мединцам не с чем было себя поздравить. Балдж, по крайней мере, пытался, хотя и безуспешно, сдержать кровожадность сирийцев. Его преемник таких попыток не делал. Что это было? Желание завоевать популярность и понимание, что для этого он должен дать сирийцам зеленую улицу? Или он услышал крик ночной птицы, голос, напомнивший, что он еще должен отомстить за смерть близкого родственника, или, возможно, отца? Ведь известно, что неотомщенные души убитых становятся совами, которые по ночам летают над могилами и кричат – просят пить. Когда проливается кровь врага, совы утоляют жажду и перестают кричать. Как бы то ни было, его решимость не проявлять никакой жалости к мединцам привлекла на его сторону сердца солдат, и он стал популярнее, чем когда-либо был Балдж.

А Салаба начал неудачно. Атаковав арабов и берберов, которые собрались возле Мериды, он был отбит и отступил в главный город региона, где ситуация вскоре стала чрезвычайно опасной. Он отправил приказ своим людям в Кордову, призывая их прийти на помощь, собрав как можно больше войск, но тут удача улыбнулась ему. В день праздника, когда войска, осадившие город, рассеялись, не приняв достаточных мер предосторожности против внезапного нападения, Салаба воспользовался их неблагоразумием. Он атаковал внезапно, нанес врагу большие потери и взял больше тысячи пленных. Остальные обратились в бегство, а их жены и дети были уведены в рабство.

Такой акт насилия был беспрецедентным. Сирийцы никогда не опускались до подобного варварства. Находясь под командованием Балджа, они уважали существовавший с незапамятных времен закон, сохранившийся и у бедуинов нового времени, – даровать свободу женам и детям противника (во внутренних войнах) и относиться к ним благожелательно. Салаба, явившийся в Андалусию с десятью тысячами пленных, продолжал ухудшать ситуацию. Разбив лагерь в Мосаре, недалеко от Кордовы, в мае 743 года он приказал выставить пленных на продажу. Чтобы раз и навсегда унизить гордость мединцев, коих было немало среди пленных, они договорились между собой продать их не по самой высокой, а по самой низкой цене. Мединца, за которого один сириец предложил десять золотых монет, отдали другому, который дал в обмен собаку. Ценой за другого стал молодой козел и т. д. Еще никогда раньше, даже при разграблении Медины, сирийцы не наносили такого оскорбления сыновьям основателей ислама. Но пока разворачивалось это скандальное мероприятие, произошло событие, которого Салаба и энтузиасты его партии не предвидели.

Самые умеренные и разумные люди обеих партий, страдающие из-за гражданской войны, возмущенные злодеяниями, которые совершали обе стороны, и опасающиеся, что христиане севера могут воспользоваться ссорой между арабами, чтобы расширить свои границы, обратились к наместнику в Африке, кельбиту Хандале. Они попросили его прислать человека, способного восстановить мир и порядок. Хандала послал в Испанию кельбита Абу-л Хаттара, который прибыл в Мосару как раз в тот момент, когда арабов активно покупали и продавали в обмен на козлов и собак. Абу-л Хаттар предъявил полномочия, и, поскольку он был представителем знатного рода из Дамаска, сирийцы не могли его не признать. Арабы Испании посчитали его своим освободителем, поскольку первым делом он освободил десять тысяч пленных, которых опозорили, обменяв на животных. Благоразумность и осмотрительность помогли новому правителю восстановить мир. Он даровал амнистию Омайе и Катану, двум сыновьям Абд аль-Малика, и всем их сторонникам, за исключением честолюбивого Абд-ер-Рахмана ибн Хабиба, которому тем не менее удалось добраться до берега и переправиться в Африку, где его ожидала блистательная карьера. Хандала выслал из Испании дюжину самых буйных подстрекателей, в том числе и Сабалу, объяснив им, что они нарушают спокойствие на полуострове и их воинственная отвага найдет лучшее применение в войне против берберов в Африке. Было очень важно освободить столицу от неудобного присутствия сирийцев, Хандала отдал им общественные земли в лен, приказав серфам, обрабатывающим землю, отдавать сирийцам ту третью часть урожая, которую они до этого отдавали государству. Египетская армия (джонд или джунд) обосновалась в районах Оксоноба, Бежа и Тадмир; отряд из Эмесы – в Ньебле и Севилье; из Палестины – в Сидоне и Альхесирасе, из Иордана – в районе Реджио (Рехио); из Дамаска – в Эльвире и из Киннисрина – в районе города Хаэн.

Важная, хотя и несчастливая роль сыновей ансаров Мухаммеда подошла к концу. Наученные горьким опытом, они, вероятно, наконец осознали, что их честолюбивым надеждам не суждено сбыться. Оставив политику другим, они удалились в тень, чтобы тихо жить в своих владениях. Если имя мединского лидера иногда и всплывало в арабских хрониках, но в связи с чисто личными интересами или как сторонника какой-нибудь новой партии. Многочисленные и богатые, они едва ли имели существенное влияние на дальнейшую историю страны. Среди потомков Абд аль-Малика одна ветвь, бени-л джад, дала богатых собственников Севилье, а другая, бени касим, – не менее богатых землевладельцев в провинции Валенсия. Но обе ветви оставались в относительном забытьи. Правда, в XI веке бени касим стали независимыми правителями мелкого государства, существовавшего в границах их владений. Это было время, когда после падения Кордовского халифата каждый земельный собственник стал сувереном. Также правда то, что двумя веками позже Бени-л Ахмар, потомок мединца Сада ибн Убады, одного из самых прославленных сподвижников пророка, едва не ставшего его преемником, взошел на трон Гранады. Но старые претензии и прежние споры к этому времени уже канули в небытие. Даже о самом существовании мединской партии забыли. Арабы утратили свои национальные качества и под влиянием берберов стали глубоко религиозными. Правление Бени-л Ахмара продлилось достаточно долго, чтобы они успели увидеть все свои крепости захваченными кастильцами, и до тех дней, когда, говоря словами испанского романа, «крест вошел в Гранаду через одни двери, а Коран вышел через другие», а в громких звуках «Te Deum» еще слышали слабые отголоски «Аллах Акбар!».

Живой образ судьбы мединцев – семейство Сада ибн Убады. Это имя оставило после себя неизгладимую и славную память, и его можно поставить в один ряд с величайшими именами истории как на Востоке, так и на Западе – Мухаммеда и Абу Бакра, Карла Великого и Изабеллы Кастильской. Но их всегда преследовали неприятности. Они начались с Сада и закончились Боадбилем. Эти два имени разделяет восемь с половиной столетий. Но оба их носителя умерли на чужбине, оплакивая свое прошлое величие. Отважный сторонник ислама во всех битвах, которые вел Мухаммед против язычников, Сад едва не был избран халифом ансарами, когда мекканские мухаджируны потребовали это право для себя. В результате непорядочности некоторых мединцев и из-за прибытия племени, преданного мухаджирунам, последние внесли больного Сада на носилках в бурлящую толпу, где его подвергли оскорблениям и едва не раздавили. Поклявшись, что он никогда не признает Абу Бакра, и не в силах выносить зрелища победы своих врагов, Сад удалился в Сирию, где его настигла загадочная смерть. В неком удаленном и пустынном месте – так гласит легенда – он был убит джинном, а его сыновьям об убийстве сообщили рабы, заявившие, что слышали голос из колодца, вещавший: «Мы убили вождя хазрадж, Сада ибн Убайду: мы выпустили в него две стрелы, пробившие его сердце». Правда, более рационалистичные историки утверждают, что Сад умер от укуса рептилии. Боадбил тоже, лишившись короны, отбыл в далекую и негостеприимную страну. С вершины высокой скалы, до сих пор носящей имя El ultimo sospiro del Moro – «последний взгляд мавра», он бросил прощальный взор на свою возлюбленную Гранаду – город, которому нет равных в мире.

Глава 12
Сумайл Ибн Хатим

В ранние дни своего правления Абу-л Хаттар относился ко всем сторонам с одинаковой беспристрастностью, и, хотя он был кельбитом, сами кайситы, коих было много в войске, сопровождавшем Балджа в Испанию, на него не жаловались. Однако такая умеренность была исключительной в арабе, и его природные антипатии довольно скоро проявились. В двух случаях ему надо было свести счеты с кайситами: в Африке он лично стал жертвой их тирании, а в Испании они казнили его соплеменника Сада, сына Джоваза. Об этом человеке Абу-л Хаттар нередко говорил: «Я бы с радостью позволил отрубить себе руку, чтобы только вернуть его к жизни». Вернуть друга к жизни он не мог, зато имел возможность отомстить, что и сделал весьма успешно. На самом деле он действовал с такой безжалостностью по отношению к кайситам, которых заподозрил в причастности к смерти друга, что имел полное право заявить в одной из своих поэм:

«Хотел бы я, чтобы сын Джоваза узнал, с какой страстью я взял его дело в свои руки. Чтобы отомстить за его смерть, я убил девяносто человек: они лежали на земле, словно пальмы, поваленные ураганом».

Такая неразборчивая месть, естественно, должна была рано или поздно привести к новой вспышке гражданской войны. Кайситы, однако, которых в Испании было меньше, чем йеменитов, не спешили освободиться от ситуации, ставшей для них невыносимой. Их сдерживаемая ненависть не перелилась через край, пока не была скомпрометирована честь их вождя. Человек из маадитского племени кинана поспорил с кельбитом и предстал перед правителем с просьбой рассмотреть его дело. Правота была на его стороне, однако правитель проявил вопиющую пристрастность и принял решение, направленное против него. Кинанит выразил протест против столь явного беззакония перед кайситским вождем Сумайлем ибн Хатимом из племени бени килаб, который сразу же направился во дворец и, упрекнув правителя за проявление пристрастия в пользу своего соплеменника, потребовал правосудия для кинанита. Правитель ответил ему грубо, Сумайль возразил в том же тоне, после чего его избили и вытолкали из дворца. Вождь перенес все издевательства стоически, без жалоб, со спокойным презрением, однако результатом такого обращения стал беспорядок в его головном уборе. Посторонний человек, стоявший у ворот дворца, воскликнул:

– Что случилось с твоим тюрбаном, Абу Джаушан? Он в беспорядке.

– Если у меня есть соплеменники, они все исправят, – ответил кайситский вождь.

Это было объявление войны. Абу-л Хаттар создал опасного и непримиримого врага из совсем не ординарного человека. Душу Сумайля, по природе человека щедрого, но высокомерного и мстительного, раздирали две мощные, но разнонаправленные силы. Он был человеком сильного, но неуравновешенного характера, необразованным и изменчивым, легко поддающимся инстинктам и минутным порывам. В его груди вечно сталкивались и вступали в конфликт разные импульсы, и исход этого противостояния предугадать было невозможно. Упорный и настойчивый, если его страсти пробуждались, он впадал в вялость и безразличие, которые казались для него более естественными состояниями, как только бушующие эмоции затихали. Его либеральность – достоинство, ценимое выше, чем любые другие, соплеменниками, – была безгранична. Чтобы не разорить вождя, его поэт – а каждый арабский вождь имел своего поэта, как каждый шотландский вождь имел менестреля – посещал его дважды в год по случаю больших религиозных праздников, поскольку Сумайль поклялся, что всякий раз, увидев его, будет отдавать ему все свои деньги. Сумайль почти не имел образования и хотя любил поэзию и писал стихи, но не умел читать. Даже арабы считали его отставшим от времени. При этом он был прекрасно воспитан, и все – друзья и враги – признавали в нем образец изысканности. Что касается распущенности морали и безразличия к религии, он следовал по стопам знати ранних дней, вольнодумцев, только называвшихся мусульманами. Не обращая внимания на запрет пророка, он пил вино, как любой язычник, и довольно редко ложился спать трезвым. Он практически не знал Корана и не имел желания знакомиться с книгой, уравнительные тенденции которой больно ранили его арабскую гордость. Говорят, что однажды, услышав, как школьный учитель, учивший детей читать Коран, провозгласил, что успех и неудачи посылаются людям поочередно, он возразил:

– Нет, следует говорить не «людям», а «арабам».

– Простите, мой господин, – ответствовал учитель, – но здесь сказано «людям».

– Так написано в стихе?

– Совершенно верно.

– Как неудачно для нас. В таком случае власть принадлежит не только нам одним. Крестьяне, серфы, рабы тоже могут ее иметь.

Но если Сумайль был плохим мусульманином, то мог возложить вину за это на наследственность. Его дедом был тот самый Шамир из Куфы, о котором мы уже рассказывали: в бытность полководцем армии Омейядов он ни минуты не колебался, когда речь зашла о предании смерти внука пророка, в то время как его коллеги, хотя и были скептиками, отшатнулись от такого явного кощунства. Этот дед, принесший голову Хусейна Язиду I, также стал непосредственной причиной прибытия Сумайля в Испанию. Шиит Мухтар обезглавил Шамира и бросил его тело собакам, когда, став хозяином Куфы, мстил за убийство Хусейна. Хатим, отец Сумайля, спасаясь от гнева победившей партии, нашел убежище в районе Киннисрин. Там он обосновался с семьей, и, когда Хишам собирал в Сирии армию для подавления восстания берберов, Сумайль присоединился к ней. Позднее он переправился через пролив вместе с Балджем, и кайситы Испании назвали его своим лидером.

Сумайль, вернувшись в свой дом, той ночью собрал самых влиятельных кайситов. Он поведал им, каким оскорблениям подвергся, и попросил совета.

– Изложи нам свой план, – сказали он. – Мы одобряем его заранее и готовы выполнить.

– Клянусь Аллахом! – воскликнул Сумайль. – Я твердо решил вырвать власть из рук этого араба. Но нас, кайситов, в этой стране мало, и мы слишком слабы, чтобы противостоять йеменитам без помощи. Я не подвергну вас опасностям такого рискованного предприятия. Не сомневаюсь, что мы можем рассчитывать на помощь тех, кто был разбит в сражении на равнине, и было бы также хорошо установить союз с лахмитами и джудамитами (два йеменитских племени). Можно пожаловать им эмират, или они будут формально наслаждаться гегемонией, которая на самом деле будет у нас. Итак, я немедленно покидаю Кордову, чтобы посетить вождей этих племен и уговорить их взять в руки оружие. Вы одобряете мои планы?

– Одобряем, – ответствовал один из собравшихся, – но остерегайся и не открывай свои планы нашему соплеменнику, Абу Ата, потому что он не станет с нами сотрудничать.

Абу Ата, живший в Эсихе, был вождем племени бени гатафан. Влияние Сумайля на людские умы возбудило сильную ревность этого человека. Поэтому неудивительно, что, когда стали голосовать, кайситы единодушно поддержали данный относительно него совет. Только один из приглашенных не разделял общего мнения. Но он был еще очень молод, и скромность не позволяла ему выступать против старших. Поэтому он выразил свое неодобрение молчанием и заговорил, лишь когда Сумайль спросил его, почему он не высказывает свое мнение открыто.

– У меня есть только одно замечание, – ответил молодой человек, а именно: если ты не станешь искать помощи Абу Ата, мы проиграем. Но если ты обратишься к нему, он забудет о своей враждебности и будет руководствоваться только любовью, которую испытывает к своей расе. Можешь не сомневаться, что он активно нас поддержит.

После минутного размышления Сумайль ответил:

– Думаю, ты говоришь правильно, – и, выехав из Кордовы еще до рассвета, первым делом направился к Абу Ата.

Как и предсказывал молодой Ибн-Туфайль, Абу Ата обещал помочь и сдержал свое слово. Из Эсихи Сумайль отправился в Морон, где жил Соаба, вождь джудамитов, у которого уже были разногласия с Юсуфом. Два вождя достигли соглашения, и после того, как Соабу объявили лидером союзников, кайситы, джудамиты и лахмиты в апреле 745 года объединились в районе Сидона.

Абу-л Хаттар узнал об этих военных приготовлениях, когда выступил против повстанцев с войсками, тогда находившимися в Кордове. Во время сражения, состоявшегося у Гвадаселеты, стала очевидна мудрость совета, данного Сумайлем своим соплеменникам на совете. Заключив союз с двумя могущественными йеменитскими племенами и дав одному из них верховенство, он лишь последовал восточному обычаю, согласно которому племена слишком слабые, чтобы самостоятельно противостоять врагам, стараются вступить в союз с племенами – союзниками своих противников. К примеру, в Хорасане и Ираке йемениты, остававшиеся в меньшинстве в обеих провинциях, вступили в союз с маадитским племенем рабия, чтобы справиться с бени темим – тоже маадитами. Союзы такого рода не только укрепляют слабые племена, но и, в определенной степени, ослабляют врага, который почти всегда не желает воевать против племен собственной расовой группы, особенно когда последние имеют лидерство. Вот что произошло в битве при Гвадаселете. Йемениты Абу-л Хаттара, неохотно поспорив с джудамитами и лахмитами, с которыми они уже пришли к пониманию и которые, со своей стороны, по возможности щадили их, позволили обратить себя в бегство. Оставшись на поле боя с кельбитами, Абу-л Хаттар, увидев, как много его соплеменников убито, вскоре тоже был вынужден отступить. Вместе с тремя членами семьи он был схвачен преследователями. Многие победившие предлагали казнить его, но одержали верх более умеренные. Его заковали в цепи, и Саоба, правитель Испании, по праву сильного устроил свою резиденцию в столице. Однако кельбиты вовсе не считали себя побежденными, и один из их лидеров, Абд-ер-Рахман ибн Нуайм, исполнился решимости освободить Абу-л Хаттара из плена. В сопровождении тридцати или сорока всадников и двух сотен пехотинцев он среди ночи вошел в Кордову, напал на стражников, охранявших Абу-л Хаттара, разогнал их и привел бывшего правителя к Беже.

Получив свободу, Абу-л Хаттар собрал йеменитов – сколько смог – и двинулся на Кордову. Он надеялся, что на этот раз армия проявит больше энтузиазма. Саоба и Сумайль выступили навстречу, и две противостоящие армии разбили лагеря в пределах видимости друг друга. Ночью некий маадит покинул лагерь Саобы и, приблизившись к лагерю Абу-л Хаттара, закричал: «Йемениты! Почему вы воюете против нас? Зачем освободили Абу-л Хаттара? Боитесь, что мы казним его? Но ведь когда он был в нашей власти, мы пощадили его и простили все. У вас был бы повод воевать против нас, если бы мы выбрали эмира своей расы. Но выбрали его вашей расы. Подумайте, что вы намерены делать. Вовсе не страх заставил меня говорить с вами. Просто нам хотелось бы избежать ненужного кровопролития». Эти слова, в которых отчетливо ощущалось влияние Сумайля, произвели такое впечатление на людей Абу-л Хаттара, что они увели своего эмира, разобрали лагерь и отправились по домам. Когда рассвет позолотил горные вершины, образовавшие горизонт, они уже удалились на расстояние несколько лиг. В этих гражданских войнах соплеменники сражались не в интересах одной личности, а за господство. После смерти Саобы – это произошло годом позже – Испания снова оказалась ввергнутой в анархию. На пост эмира претендовали два лидера, оба джудамиты – Амр, сын Саобы, считавший себя законным преемником отца, и Ибн-Хурайс, сын негритянки, из семьи, давно обосновавшейся в Испании. Последний испытывал жгучую ненависть к сирийцам. Он нередко повторял: «Если бы в одной чаше содержалась кровь всех сирийцев, я бы осушил ее до капли». Сумайль, сам сириец, не мог позволить, чтобы Испанией правил такой непримиримый враг его расы. Но и против сына Саобы он тоже возражал. Он не желал места правителя для себя, считая, что кайситы в Испании слишком слабы и не смогут его поддержать. Он планировал отдать это место некой марионетке, через которую предполагал править. Он уже наметил человека, который удовлетворял всем необходимым требованиям. Это фихрит Юсуф – Юсуф Абд-ер-Рахмал аль-Фихри – человек заурядный и покладистый, однако обладавший качествами, привлекательными для арабов всех групп. Он был достаточно зрел, чтобы понравиться тем, кто предпочитал геронтократию, – ему было уже пятьдесят семь лет. Он происходил из славной, благородной семьи – был потомком Окбы, известного полководца, завоевавшего большую часть Африки. И наконец, он был фихритом – а фихриты уступали только чистейшим представителям племени курайш. Они часто возглавляли самые разные предприятия, и считалось, что они выше фракционности. Всячески восхваляя эти достоинства, Сумайль сумел обеспечить назначение своего кандидата. Ибн-Хурайсу пришлось довольствоваться префектурой. Так в январе 747 года Юсуф стал правителем Испании.

С тех пор Сумайль, страсти которого удерживались в узде уравновешивающим влиянием Саобы, стал единоличным хозяином Испании. Он желал сделать из Юсуфа, который был воском в его руках, инструмент мести. Уверенного, что может положиться на всех маадитов, Сумайля больше не пугала война с объединенными йеменитами. В качестве первого шага он обманул Ибн-Хурайса, лишив джудамита его префектуры. Это было началом активного противостояния. В ярости Ибн-Хурайс предложил союз Абу-л Хаттару, который молча страдал среди своих соплеменников. Два лидера имели беседу, которая ни к чему не привела, поскольку Абу-л Хаттар заявлял о своем праве на эмират, а Ибн-Хурейс оспаривал его на основании того, что его племя в Испании более многочисленное, чем племя Абу-л Хаттара. Сами кельбиты, осознавшие, что, дабы сполна отомстить кайситам, необходимо объединить всю нацию, убедили Абу-л Хаттара уступить. Так Ибн-Хурейс был объявлен эмиром, и йемениты со всех сторон стекались под его знамена. Мааадиты, со своей стороны, объединялись вокруг Юсуфа и Сумайля. Соседи, принадлежавшие к разным расам, прощались друг с другом с неизменной любезностью и добрыми пожеланиями, как и подобает спокойным отважным людям. Одновременно они понимали, что вскоре им предстоит оценить отвагу друг друга на поле боя. Ни одна из армий не была большой, и борьба, которую они начинали, – ограниченная югом Испании – скорее напоминала дуэль, чем войну, и те, кто в ней участвовал, были храбрейшими и благороднейшими представителями своей расы.

Сражение произошло возле Секунды, старого римского города, окруженного стеной, на левом берегу Гвадалквивира, что напротив Кордовы. Впоследствии он стал одним из пригородов столицы. После утренней молитвы всадники атаковали друг друга, словно это был турнир. Когда солнце поднялось высоко, настал черед рукопашной схватки. Спешившись, люди выбирали себе противника и сражались, пока их мечи не приходили в негодность. Тогда люди стали использовать любое оружие, которое могли найти. У одних был лук, у других колчан, у третьих не было ничего, и они бросали песок в глаза противника, наносили удары кулаками и выдирали волосы.

– Должны ли мы вызвать армию, которую оставили в Кордове? – спросил Сумайль Юсуфа вечером, когда стало ясно, что ни одна из сторон не одержала решающей победы.

– Какую армию? – удивился Юсуф.

– Базарный люд, – ответствовал Сумайль.

Было очень странно для араба, тем более для араба такого ранга, как Сумайль, думать о вмешательстве в его дела пекарей, мясников и торговцев. Но поскольку ему в голову пришла эта идея, представляется, он опасался поражения. Как бы то ни было, Юсуф, как обычно, согласился с предложением своего товарища и послал двух гонцов в Кордову, чтобы собрать это весьма странное подкрепление. Через некоторое время из города вышли четыре сотни горожан, почти все невооруженные. Некоторые сумели добыть копья или мечи, мясники вооружились ножами, но у остальных были только дубинки. Тем не менее, поскольку солдаты Ибн-Хурайса были полумертвыми от усталости, прибытие этой импровизированной национальной гвардии на поле боя решило исход дня. Маадиты взяли много пленных, включая самого Абу-л Хаттара. Лидер кельбитов знал, как судьба его ожидает, и не делал попыток ее избежать. Однако он, по крайней мере, позволил себе испытать удовлетворение, видя, что ее разделяют его так называемый союзник Ибн-Хурайс, непримиримый враг сирийцев, отнявший у него эмират. Он заметил, что Ибн-Хурайс прячется под мельницей, и указал место его укрытия маадитам. Увидев, что его взяли в плен и весьма оперативно приговорили к смерти, он воскликнул, имея в виду кровожадную фразу, которую люди часто слышали от Ибн-Хурайса: «Ну что, сын негритянки, осталась ли хотя бы капля крови в твоей чаше?» Они оба были обезглавлены. Это случилось в 747 году. Маадиты отвели других пленных в Кордову – в собор, посвященный святому Винсенту, ставшему мучеником при Диоклетиане, жителю Сарагосы, казненному в Сагунте. Там Сумайль действовал как обвинитель, судья и палач в одном лице. Он отправлял быстрое и ужасное правосудие. Каждый приговор, который он выносил, был смертным. Он успел обезглавить семьдесят человек, когда его союзник Абу Ата, которому стало дурно от развернувшейся перед ним отвратительной сцены, решил положить ей конец.

– Абу Джаушан! – вскричал он, вскочив. – Вложи меч в ножны!

– Сядь на место, Абу Ата, – ответствовал Сумайль. – Это великий день для тебя и твоего народа.

Абу Ата сел, и Сумайль продолжил свою кровавую работу. В какой-то момент Абу Ата понял, что не может больше сдерживаться. Объятый ужасом из-за убийства такого огромного количества несчастных, которые, хотя и считались йеменитами, все же были сирийцами, он наконец увидел в Сумайле врага своих соотечественников, потомка воинов Ирака, которые при Али сражались против сирийцев Муавии в битве при Сиффине. Снова встав, он закричал:

– Араб! Если ты получаешь такое удовольствие, убивая моих соотечественников, то лишь потому, что не забыл Сиффин. Останови свою руку, или я сделаю дело твоих жертв делом всех сирийцев.

Только после этого Сумайль вложил меч в ножны.

После сражения при Секунде авторитет Юсуфа стал неоспоримым, но, так как он был правителем лишь по названию, а реальная власть была в руках Сумайля, Юсуф решил избавиться от подчиненного положения, на которое его обрек властный кайсит. Желая избавиться от своего фактического хозяина, Юсуф предложил ему стать вице-королем Сарагосы. Сумайль не отказался. Но принял он это предложение главным образом потому, что Сарагосу населяли йемениты. И он намеревался утолить жажду мести, всеми способами угнетая их. Но только события приняли неожиданный оборот. В сопровождении рабов, слуг и двух сотен курашитов Сумайль прибыл в Сарагосу в 750 году, когда Испанию начал опустошать голод, продолжавшийся пять лет. Голод свирепствовал повсюду. Практически все коммуникации были нарушены из-за смерти курьеров. Берберы, обосновавшиеся на севере, массово уезжали в Африку. Ужасная нужда и страдания людей тронули сердце правителя. Во время одного из «приступов» доброты, которые у него чередовались с припадками невыносимой жестокости, он позабыл весь свой гнев и обиды и, не делая различий между друзьями и врагами, маадитами и йеменитами, помогал всем: одним давал деньги, другим рабов и всем хлеб. В таком сострадательном щедром мужчине было очень трудно узнать мясника, который рубил головы десятками во дворе собора Святого Винсента.

Прошло два или три года. Сумайль примирился со своими врагами, находясь во власти прилива доброты. Кайситы наладили нечто вроде понимания с йеменитами. И испанские арабы получили небольшую мирную передышку после длительного периода непрекращающихся войн. Но никакие добрые дела Сумайля не могли заслужить ему прощение за безжалостные казни. Люди верили, что в любой момент он может начать их снова. Ненависть и недоверие к нему настолько глубоко укоренились в сердцах лидеров обеих противоборствующих сторон, что мира не получилось – только короткое перемирие. Более того, йемениты, убежденные, что Испания принадлежит им, не могли долго выдерживать главенствующее положение кайситов и намеревались при первом удобном случае восстановить утраченные позиции. Некоторые вожди курашитов тоже роптали. Принадлежа к племени, которое со времен Мухаммеда считалось самым выдающимся, они не могли спокойно смотреть, как Испанией правит фихрит – обычный курашит из окрестностей. На таких они привыкли смотреть сверху вниз.

Можно было предвидеть образование коалиции между двумя партиями недовольных. Так и случилось. В Кордове в то время жил честолюбивый курашит по имени Амир, которого Юсуф, невзлюбивший его, лишил командования армией, время от времени действовавшей против христиан на севере. Желая отомстить за оскорбление и стремясь занять место правителя, Амир вынашивал план обратить недовольство йеменитов себе на пользу и возглавить их под предлогом того, что халиф Аббасидов назначил его правителем Испании. Амир начал с постройки крепости во владениях, расположенных к западу от Кордовы. После завершения строительства он собирался напасть на Юсуфа, причем имел все основания надеяться на успех, потому что в распоряжении последнего было всего лишь около пятидесяти всадников. Даже встретив отпор, Амир мог удалиться в свою крепость и там дожидаться прибытия йеменитов, с которыми он уже наладил взаимопонимание. Юсуф узнал о враждебных намерениях курашита и попытался его арестовать, но Амир постоянно был начеку. Кроме того, Юсуф не привык прибегать к крайним мерам, не посоветовавшись с Сумайлем, с которым продолжал консультироваться по любому поводу, несмотря на его удаленность от столицы. И он написал Сумайлю, прося у него совета, как поступить. Правитель Сарагосы в ответном письме потребовал немедленно убийства Амира. К счастью для последнего, шпион из дворца предупредил его о нависшей над ним опасности. Амир, не задерживаясь, вскочил на коня и поскакал в Сарагосу, поскольку считал, что йемениты Сирии слишком ослаблены битвой при Секунде, чтобы на них можно было рассчитывать. Он был убежден, что йемениты северо-запада дадут ему более надежную помощь. Когда Амир добрался до Сарагосы, другой курашит по имени Хобаб (или Хабхаб) уже поднял знамя восстания. Амир предложил, чтобы они оба объединили свои силы против Сумайля. Два лидера встретились и договорились призвать йеменитов и берберов к оружию против Юсуфа и его приспешников, которых они считали узурпаторами на основании того, что Амир был назначен правителем Испании халифом Аббасидов. Йемениты и берберы активно откликнулись на призыв. Они разгромили силы, посланные против них Сумайлем, и осадили Сарагосу. Было это в 753–754 годах.

Обратившись за помощью к Юсуфу и не получив ее, – Юсуф оказался настолько беспомощным, что вообще не смог собрать войска, – Сумайль обратился к кайситам, которые составляли части армий Киннисрина и Дамаска и жили на территориях Хаэна и Эльвиры. Он описал гибельную ситуацию, в которой оказался, но добавил, что пока будет рад даже небольшому подкреплению. Его требование было трудно исполнить. Однако друг Сумайля, килабит Обайд – который тоже был одним из лидеров кайситов – проехал по региону, где размещались две армии, призывая по пути всех тех, на кого он мог положиться, вооружаться и готовиться к выступлению на Сарагосу. Племена килаб, мухариб, сулайм, наср и хавазин также вызвались присоединиться к экспедиции. Но гатафан – это племя осталось без вождя, потому что Абу Ата умер, а его преемник еще не был избран, – пребывали в нерешительности и откладывали со дня на день принятие окончательного решения. Зато племя каб ибн амир, исключительно из мелкой зависти, очень даже желало, чтобы Сумайль сгинул, не получив помощи. Это племя, включая три ветви, его составляющие, было недовольно из-за того, что господство, принадлежавшее им, когда Балдж командовал сирийцами в Испании, теперь перешло к племени килаб, к которому принадлежали и Сумайль, и Обайд. В конце концов, сдавшись перед подстрекательством, племя гатафан пообещало свою поддержку. И лишь после этого племя кааб ибн амир решило, что, учитывая все обстоятельства, лучше все же присоединиться к остальным. Эти люди осознали, что, оставаясь в стороне, они лишь навлекут на себя всеобщую враждебность, не достигнув никаких целей. Сумайль все равно будет спасен, легко обойдясь без их помощи. В конечном счете все кайситские племена собрали небольшие контингенты: число пехотинцев неизвестно, а всадников едва набралось триста шестьдесят. Увидев, насколько слабы их объединенные силы, кайситы были деморализованы, но один из них изгнал все сомнения энергичными словами. «Мы не должны, – заявил он, – бросать на произвол судьбы такого великого вождя, как Сумайль; мы обязаны отдать свои жизни, чтобы только спасти его». Неуверенная отвага вернулась, и кайситы выступили в сторону Толедо. Ибн-Шихаб, вождь каб ибн амир, был назначен командующим экспедицией. Его назначению поспособствовал Обайд, который, хотя сам получил этот пост, будучи щедрым и преданным другом, предпочел уступить его вождю племени, который был против предприятия. Обайд надеялся, что таким образом прочнее привяжет его к делу Сумайля. Это было в начале 755 года.

Достигнув берега Гвадианы, кайситы обнаружили там бакр ибн ваиль и бени али – два племени, которые, хотя и не были кайситами, по крайней мере относились к маадитам. Они симпатизировали экспедиции и снабдили подкреплением из четырех сотен всадников. Таким образом, существенно укрепленная экспедиция приблизилась к Толедо, где получила информацию, что осада ведется активно и Сумайль очень скоро будет вынужден сдаться. Опасаясь прибыть слишком поздно и желая сообщить осажденным о своем приближении, кайситы отправили человека в Сарагосу. Ему было приказано пройти через ряды осаждающих и перебросить через городские стены камень, завернутый в листок, на котором были написаны следующие строки: «Возрадуйтесь вы, осажденные, помощь близка, и скоро осада будет снята. Славные воины, дети Низара, спешат вам на помощь. Они скачут на хорошо оседланных конях арабской породы».

Гонец выполнил приказ. Записка была подобрана и доставлена Сумайлю, который прочитал ее и поспешил поднять моральный дух солдат, передав им радостную новость. Операция была закончена почти сразу. Одного только слуха о подходе маадитов было достаточно, чтобы осаду сняли. Амир и Хобаб опасались оказаться в окружении. Кайситы и их союзники вошли в город, и Сумайль богато вознаградил их за службу.

Среди вспомогательных войск было тридцать человек из семейства Омайя, принадлежащих к армии Дамаска, – они жили в провинции Эльвира. Омейяды (согласно арабской традиции имя применялось не только к членам семьи, но и к зависимой от семьи челяди) всегда отличались своей привязанностью к делу маадитов. В битве при Секунде они сражались так храбро под командованием Юсуфа и Сумайля, что заслужили высокую оценку обоих лидеров. Но в данном случае тридцать всадников сопровождали кайситов на марше для освобождения Сумайля не потому, что считали последнего своим союзником, а чтобы переговорить с ним по вопросам большой важности. Чтобы понять природу их дела, следует вернуться к событиям, имевшим место пятью годами раньше.

Глава 13
Скитания Абд-ер-Рахмана

Когда в 750 году Мерван II, последний халиф из Омейядов, нашел свою смерть в Египте, где искал убежища, жестокие гонения начались против его многочисленного семейства, которое Аббасиды всеми силами старались уничтожить. Внук халифа Хишам лишился руки и ноги. Искалечив его таким образом, несчастного провезли на осле по городам и деревням Сирии в сопровождении глашатая, который показывал его, словно диковинного зверя, выкрикивая: «Смотрите на Абана, сына Муавии, самого известного рыцаря дома Омейядов». Так продолжалось до смерти жертвы. Принцесса Абда, дочь Хишама, была убита после отказа сообщить, куда она спрятала сокровища. Но гонения не удались именно из-за их бессмысленной жестокости. Многим Омейядам удалось спастись и укрыться среди бедуинов. Видя, что жертвы ускользают, и понимая, что кровавая работа так и не будет завершена, если не прибегнуть к хитрости, Аббасиды распространили официальное обращение от имени своего халифа Абу-л Аббаса, в котором признавали, что зашли слишком далеко, и обещали амнистию всем уцелевшим Омейядам. Больше семидесяти человек попались в эту ловушку и были забиты до смерти.

Два брата, Яхья и Абд-ер-Рахман, внуки халифа Хишама, сумели избежать страшной бойни. Когда появилось обращение, Яхья сказал брату: «Давай подождем; если все будет хорошо, мы в любой момент можем присоединиться к армии Аббасидов, когда она будет по соседству, но пока я не верю в обещанную амнистию. Пожалуй, я пошлю своего эмиссара в лагерь, чтобы он сообщил нам, как дела у наших людей».

После бойни посланец Яхьи привез ему роковые новости. Он очень торопился, преследуемый по пятам солдатами, получившими приказ казнить Яхью и Абд-ер-Рахмана. Яхья, парализованный ужасом, был схвачен и убит, не успев придумать способ спастись. Абд-ер-Рахману помогло то, что он в это время был на охоте. Верные слуги сообщили ему о судьбе брата. Воспользовавшись ночной темнотой, он вернулся домой и сказал сестрам, что укроется в деревне неподалеку от Евфрата, где у него был дом. Он попросил их присоединиться к нему как можно скорее вместе с его сыном и младшим братом.

Принц добрался до деревни без приключений, и вскоре к нему присоединилась семья. Он не собирался задерживаться в этом убежище надолго и хотел направиться в Африку, однако, считая, что врагам будет не так уж просто найти его в этой деревне, решил дождаться благоприятного момента.

Однажды, когда Абд-ер-Рахман, страдавший от болезни глаз, лежал в темной комнате, вбежал его сын Сулейман, который играл на пороге дома. Мальчику тогда было четыре года. Охваченный ужасом и громко плачущий ребенок бросился к отцу.

– Не тревожь меня, малыш, – сказал Абд-ер-Рахман. – Ты же знаешь, я болен. Но что так сильно испугало тебя?

Мальчик спрятал лицо на груди отца и зарыдал с новой силой.

– Что с тобой? – снова вопросил принц, встал с постели и распахнул дверь.

Вдали он увидел черные флаги. Ребенок их заметил первым и вспомнил, что, когда они приблизились к его прежнему дому в первый раз, был убит его дядя. Абд-ер-Рахману едва хватило времени, чтобы одеться, положить в кошель несколько золотых монет и попрощаться с сестрами.

– Я должен бежать, – сказал он. – Скажите моему вольноотпущеннику Бадру, чтобы следовал за мной. Он найдет меня там-то и там-то. Пусть привезет мне все, что понадобится, если Богу будет угодно спасти мне жизнь.

Пока всадники Аббасидов обыскивали дом, служивший убежищем для Омейядов, где они нашли только двух женщин и маленького ребенка, которым не причинили вреда, Абд-ер-Рахман и его младший брат, подросток тринадцати лет, прятались на некотором расстоянии от деревни. Им было нетрудно найти укрытие, поскольку окрестности заросли лесом. После прибытия Бадра два брата тронулись в путь и вскоре оказались на берегу Евфрата. Там Абд-ер-Рахман увидел знакомого, дал ему денег и попросил купить лошадей и продовольствие. Тот обещал сделать все, что от него зависит, и удалился вместе с Бадром. К сожалению, их разговор подслушал некий раб. Рассчитывая на большую награду, он сообщил Аббасидам, где прячутся беглецы. И последние неожиданно услышали громкий топот копыт. Братья попытались спрятаться в саду, но всадники их заметили и стали окружать его. Еще несколько минут – и оба брата были бы зарублены мечами. Оставалась единственная возможность – броситься в Евфрат и попытаться переплыть его. Река в этом месте была очень широкой, и подобная попытка была чревата огромными опасностями. Но отчаявшиеся беглецы не колебались. Они бросились в реку и поплыли к противоположному берегу.

– Вернитесь! – кричали им вслед. – Мы не причиним вам вреда!

Но Абд-ер-Рахман знал цену подобным обещаниям и лишь ускорил темп. Доплыв до середины реки, он обернулся и крикнул брату, чтобы тот не отставал. Но мальчик не был таким хорошим пловцом, как Абд-ер-Рахман, и очень боялся утонуть. Он поверил словам солдат и уже повернул обратно.

– Плыви за мной! – закричал Абд-ер-Рахман. – Не верь их лживым обещаниям!

Однако мальчик его не слышал. Солдаты поняли, что Абд-ер-Рахман имеет все шансы спастись, и один из них, самый смелый, приготовился раздеться и броситься в реку. Но, оценив ее ширину, он отказался от этого намерения. Так что Абд-ер-Рахмана никто не преследовал. Однако, добравшись до противоположного берега, ему пришлось смотреть, как отрубают голову его брату.

Прибыв в Палестину, он встретился со своим вольноотпущенником Бадром и Салимом, вольноотпущенником одной из сестер, который доставил ему деньги и драгоценности. Все трое направились в Африку, где власть Аббасидов еще не была признана и где нашли убежище многие Омейяды. Путешествие прошло без приключений, и, если бы таково было желание Абд-ер-Рахмана, он, безусловно, нашел бы в Африке тишину и покой. Но он не был человеком, желавшим довольствоваться серыми буднями и жизнью в безвестности. Ведь ему было всего двадцать лет, и его переполняли честолюбивые мечты. Высокий, энергичный, получивший хорошее образование и обладавший разносторонними талантами юноша инстинктивно чувствовал, что его ждет блестящее будущее. Дух авантюризма и предприимчивости подпитывали воспоминания детства, которые были живы, поскольку он был обречен на кочевую жизнь в бедности. Многие арабы верят, что судьба человека написана на его лице. Абд-ер-Рахман верил в это больше, чем кто-либо другой, потому что предсказание его двоюродного деда Масламы, считавшегося квалифицированным физиономистом, совпадало с его собственными самыми горячими желаниями. В возрасте десяти лет – его отец Муавия тогда уже был мертв – его вместе с братьями повели в Расафу. Там был великолепный особняк, где обычно жил халиф Хишам. Дети подошли к воротам, когда мимо проезжал Маслама. Придержав коня, он спросил, кто они. Маслама узнал, что перед ним дети Муавии, и его глаза наполнились слезами. «Бедные сиротки!» – воскликнул он и пожелал познакомиться с детьми поближе. Судя по всему, Абд-ер-Рахман понравился ему больше других, и Маслама даже усадил его вместе с собой на коня. В это время из дворца вышел Хишам.

– Кто этот ребенок? – спросил он брата.

– Это сын Муавии, – ответил Маслама, наклонился к брату и прошептал ему на ухо, но достаточно громко, чтобы слышал Абд-ер-Рахман. – Грядет большое событие, и этот ребенок станет человеком, который тебе пригодится.

– Ты в этом уверен? – спросил Хишам.

– Абсолютно, – ответствовал Маслама. – Я это узнал по знакам на его лице и шее.

Абд-ер-Рахман также помнил, что с того дня дед всегда проявлял к нему интерес, часто посылал подарки – только ему, не братьям, и каждый месяц приглашал его во дворец.

Абд-ер-Рахман точно не знал значения таинственных слов Масламы, но в те времена подобным предсказаниям верили. Власть Омейядов была грубо поколеблена, и, объятые тревогой, эти принцы – суеверные, как большинство жителей Востока, осаждали предсказателей, астрологов, физиономистов и всех тех, кто обещал приподнять покров, скрывающий будущее. Не желая лишить всяких надежд доверчивых покровителей, заваливших их дарами, равно как и лишить их надежд на благоприятное будущее, адепты оккультных наук заняли среднюю позицию. Они объявили, что трон Омейядов падет, однако предсказали, что отпрыск этого славного рода где-то восстановит его. Маслама, похоже, разделял это мнение.

Поэтому Абд-ер-Рахман верил, что судьба уготовила ему трон, но где, в какой стране – точно неизвестно. Восток был потерян: в этом регионе надеяться было не на что. Оставалась Африка. Или Испания. На этих территориях пытались обосноваться фихриты.

В Африке, точнее, в той части провинции, которая еще оставалась под контролем арабов (западные регионы к этому времени уже сбросили их иго), правил человек, которого мы уже встречали в Испании, где он пытался объявить себя эмиром, но не преуспел. Это Абд-ер-Рахман ибн Хабиб, фихрит, родственник Юсуфа, правителя Испании. Ибн-Хабиб, не признававший Аббасидов, надеялся передать Африку своим наследникам, как независимое государство, и с тревожным любопытством консультировался с предсказателями относительно будущего своей семьи. Незадолго до того, как юный Абд-ер-Рахман прибыл ко двору, еврей, посвященный в оккультные науки самим Масламой, предсказал, что потомок царского рода по имени Абд-ер-Рахман, с локонами на висках, станет основателем династии, которая будет править Африкой. Заметим, что в манускрипте сказано «Испанией», но это, совершенно очевидно, ошибка. Возможно, еврей назвал Африку, но события опровергли пророчество, и взамен была вписана Испания. Ибн-Хабиб ответил, что, поскольку он сам носит имя Абд-ер-Рахман и является хозяином Африки, ему остается только отрастить локоны на висках, чтобы все условия были выполнены. Но еврей не согласился. Он сказал, что Ибн-Хабиб – не тот человек, поскольку не имеет царского происхождения. Увидев Абд-ер-Рахмана, носившего соответствующую прическу, он послал за евреем и сказал ему:

– Значит, этому человеку судьба предназначила править Африкой? Он обладает всеми необходимыми качествами. Но только это не имеет значения. Он не лишит меня моей провинции, потому что очень скоро будет убит.

Еврей, испытывавший глубокую привязанность к Омейядам, своим бывшим хозяевам, содрогнулся при мысли, что его предсказание стало поводом для убийства молодого человека, но не утратил присутствия духа и с достоинством ответил:

– Признаю, господин, что этот молодой человек отвечает всем условиям. Но если ты веришь моим предсказаниям, возможно два варианта развития событий: или этот Абд-ер-Рахман – не тот человек, и тогда ты убьешь невинного и совершишь бесполезное преступление, или он действительно будущий правитель Африки, и тогда, что бы ни делал, ты не сможешь лишить его жизни, потому что судьбу изменить нельзя.

Признав разумность доводов еврея, Ибн-Хабиб на время отложил покушение на жизнь юного принца. Тем не менее, не доверяя не только Абд-ер-Рахману, но и всем Омейядам, которых тогда в провинции было немало и в которых он видел потенциально опасных соперников, он все больше тревожился. Среди принцев было два сына халифа Валида II. Достойные сыновья своего отца, жившего только ради удовольствий, который посылал своих любовниц, чтобы заняли его место на публичных молитвах, а практикуясь в стрельбе из лука, использовал в качестве мишени Коран, они вели разгульную безбедную жизнь. Однажды ночью, когда они в очередной раз кутили вместе, один из них воскликнул: «Какая глупость! Неужели Ибн-Хабиб действительно считает, что он останется эмиром этой земли, а мы, сыновья халифа, станем это терпеть?»

Ибн-Хабиб услышал эти слова и решил избавиться от этих опасных гостей. Оставалось только дождаться благоприятной возможности, чтобы их смерть списали на несчастный случай или чью-то месть. Поэтому он не изменил своего поведения по отношению к ним и, когда они в очередной раз явились, чтобы отдать ему дань уважения, встретил их с обычным дружелюбием. Однако он не скрыл от своих приближенных, что следит за сыновьями Валида и слышал, как они употребляли грубые и неуважительные слова. Один из его приближенных был тайным сторонником Омейядов и посоветовал принцам отказаться от гостеприимства эмира. Они последовали его совету. Но Ибн-Хабиб, которому сообщили об их поспешном отъезде, но не о его причине, побоялся, что они намерены поднять какое-то арабское или берберское племя на мятеж. Поэтому он послал им вслед всадников, которые задержали их и заставили братьев вернуться. После этого эмир, посчитавший их бегство и сказанные ими слова достаточным доказательством преступных намерений, велел обоих казнить. Затем Ибн-Хабиб пожелал избавиться и от остальных Омейядов, но они, вовремя предупрежденные друзь ями, укрылись у независимых берберов.

Скитаясь от племени к племени, из города в город, Абд-ер-Рахман пересек всю Северную Африку. Он то прятался в Барке, то искал убежища при дворе Рустамидов Тагорта, то пользовался защитой берберов Микнаса (Мекнеса). Так прошло пять лет, и нет никаких свидетельств того, что в этот период Абд-ер-Рахман намеревался попытать счастья в Испании. Этого честолюбивого юношу, не имевшего ни денег, ни друзей, манила Африка. Склонный к интригам, пытавшийся любой ценой приобрести сторонников, он, однако, был изгнан из Микнеса и направился в окрестности Сеуты, регион, населенный берберским племенем нафза, к которому принадлежала его мать. Только убедившись, что в Африке его не ждет ничего хорошего, Абд-ер-Рахман обратил свой взор на другую сторону пролива. Он обладал некоторыми сведениями об Испании, почерпнутыми от Салима, одного из двух вольноотпущенников, деливших с ним тяготы кочевой жизни. Салим побывал в Испании во времена Мусы или немного позже, и в обстоятельствах, когда не мог оказаться полезным своему хозяину, он вернулся в Сирию. Устав от бродячей жизни в компании авантюриста, он намеревался воспользоваться первым удобным поводом, чтобы его покинуть. Такую возможность дал ему Абд-ер-Рахман. Однажды Салим спал и не слышал, что хозяин его зовет. После этого Абд-ер-Рахман вылил на него чашу холодной воды. Разозлившись, Салим вскричал: «Раз ты относишься ко мне как к жалкому рабу, я покидаю тебя навсегда. Я тебе ничего не должен. Моя хозяйка – твоя сестра. К ней я вернусь!»

Другой вольноотпущенник, преданный Бадр, остался с хозяином. Именно его Абд-ер-Рахман послал в Испанию, чтобы посоветоваться со сторонниками Омейядов, которых было четыре или пять сотен, и составляли они часть армий Киннисрина и Дамаска. Жили они вокруг Хаэна и Эльвиры. Бадр вез письмо хозяина, в котором Абд-ер-Рахман сообщал, что в течение пяти лет был беженцем в Африке, вынужденный спасться от преследований Ибн-Хабиба, решившего уничтожить всех Омейядов. «Именно среди вас, сторонников моей семьи, я хотел бы жить, – писал принц. – Уверен, вы – мои преданные друзья. Но, увы, я не смею посетить Испанию, потому что эмир этой страны, как и эмир Африки, считают меня врагом, претендентом на трон. И, по правде говоря, разве я, внук халифа Хишама, не имею право на эмират? Поэтому ко мне в Африке относятся не как к свободному человеку, а к претенденту. Но я не тронусь с места, пока не получу ваше заверение, что в этой стране у меня есть шанс на успех, что вы будете мне помогать». В заключение он обещал людям самые высокие чины, если они его поддержат.

Добравшись до Испании, Бадр отправил это письмо Обайдаллаху и Ибн-Халиду, лидерам дивизии Дамаска. Прочитав его, оба вождя взяли день на обсуждение и также пригласили Юсуфа ибн Бохта, лидера Омейядов Киннисрина. В назначенный день они обсудили планы действий со своими соплеменниками. Предприятие казалось трудным, но тем не менее люди решили, что стоит попытаться. Придя к такому решению, Омейяды, по сути, выполняли свой долг. С точки зрения араба, зависимость от патрона является священной и нерушимой связью. Это своего рода искусственное родство. И все потомки вольноотпущенников были обязаны при любых обстоятельствах помогать потомку хозяина, который дал волю их предку. Но вместе с тем решение, которое они приняли, учитывало их собственные интересы. При арабских династиях правящая семья – включая и бывших рабов, и родственников суверена – занимала практически все высокие посты в государстве. Поддерживая дело Абд-ер-Рахмана, бывшие рабы способствовали и собственному продвижению вверх. Правда, они столкнулись с трудностями при решении, какие средства можно применить, и решили посоветоваться с Сумайлем, тогда осажденным в Сарагосе, прежде чем делать какие-то шаги. Стало известно, что он был недоволен Юсуфом, не пришедшим ему на помощь, и симпатизировал Омейядам, прежним благодетелям его семьи. В любом случае люди считали, что ему можно безусловно доверять, поскольку он слишком благороден, чтобы предать доверие и выдать сообщенную ему тайну. Именно для беседы с ним тридцать Омейядов и Бадр присоединились к кайситам, шедшим освобождать Сумайля.

Нам уже известно, что экспедиции кайситов сопутствовал полный успех, и теперь мы возобновим повествование, прервавшееся в том месте, когда вольноотпущенники Омейядов просили Сумайля принять их для личной беседы.

Тот выполнил их просьбу, и они прежде всего попросили его сохранить в тайне все важные вещи, о которых собираются ему рассказать.

Сумайль согласился. После этого Обайдаллах сообщил ему о прибытии Бадра и зачитал письмо Абд-ер-Рахмана, после чего смиренно добавил от себя:

– Дай нам совет: мы ему последуем. Мы сделаем то, что ты одобришь, и не станем делать того, что тебе не понравится.

Сумайль задумчиво произнес:

– Вопрос серьезный. Не ждите от меня немедленного ответа. Я обдумаю все, что вы мне сказали, и позже ознакомлю вас со своим мнением.

Позвали Бадра. Сумайль ничего не обещал ему, но преподнес подарки, такие же, как его «группе поддержки». После этого Сумайль выехал в Кордову. Там он нашел Юсуфа, собирающего войска, чтобы наказать мятежников Сарагосы.

В мае 755 года Юсуф накануне отъезда послал за двумя вождями вольноотпущенников Омейядов, которых считал сторонниками, потому что их покровители были низложены, и предложил им призвать остальных Омейядов под его знамена.

– Об этом и речи быть не может, господин, – ответил Обайдаллах. – эти несчастные, из-за долгих лет нужды, теперь не могут воевать. Все те, в ком еще остались силы, ушли на помощь Сумайлю, и теперь они измучены долгим зимним походом.

– Отнеси им тысячу золотых монет, – ответил Юсуф. – Пусть они купят зерно, и вскоре к ним вернутся силы.

– Тысяча золотых монет для пяти сотен человек? Это очень маленькая сумма, тем более в такие тяжелые времена, как теперь.

– Как хотите. Больше я вам не предложу.

– Оставь свои деньги себе. Мы не станем тебя сопровождать.

Однако, когда Обайдаллах и его спутники ушли от эмира, они передумали.

– В конце концов, наверное, лучше взять деньги. Тем более что они сейчас были бы нам очень полезны, – решили они. – Наши соплеменники, конечно, не присоединятся к армии Юсуфа. Мы останемся дома и будем готовы ко всяким неожиданностям. А повод, объясняющий их отсутствие, всегда можно придумать. Давайте возьмем деньги у Юсуфа. Часть можно раздать товарищам, которые смогут купить зерно, а остальные мы используем, как посчитаем нужным.

Они вернулись к эмиру и сообщили, что принимают его предложение. Как только деньги оказались в их руках, они отправились к своим соплеменникам в Эльвире, дали каждому по десять серебряных монет от имени Юсуфа, сообщив, что эта небольшая сумма предназначена для приобретения еды. Но они умолчали о том, что Юсуф дал им намного больше денег, что он хотел видеть их в своей армии, и тысяча золотых монет – плата за это. Заметим, что одна золотая монета соответствовала примерно двадцати серебряным. Из нехитрых подсчетов следует, что два вождя сохранили около двух третей полученных от Юсуфа средств.

Тем временем Юсуф выступил из Кордовы с войсками и, направляясь в Толедо, разбил лагерь в районе Хаэна, к северу от Менгибара, где следует пересечь Гвадалквивир, чтобы попасть к перевалам гор Сьерра-Морена, и где существующий паром, вследствие событий, предшествовавших сражению при Байлене в 1808 году, приобрел европейскую известность. Там Юсуф стал дожидаться войска, которые двигались к нему из разных мест. Он как раз распределял плату, когда два Омейяда, понимавшие, что Юсуф рвется разделаться с бунтовщиками Сарагосы, без проволочки явились к нему.

– Почему наши люди еще не прибыли? – спросил Юсуф.

– Не тревожься, эмир, и да снизойдет на тебя Божье благословение, – ответствовал Обайдаллах. – Твои вольноотпущенники совсем не похожи на некоторых личностей, хорошо известных нам обоим. Они даже за все блага мира не позволят, чтобы ты встретился с врагом без них. Таковы были их слова. Но вместе с тем они просили тебя дать им короткую отсрочку. Ты же знаешь, весенний урожай ожидается богатым, и они хотят его собрать, прежде чем присоединиться к тебе в Толедо.

Не имея оснований подозревать обман со стороны Обайдаллаха, Юсуф поверил его словам и велел Обайдаллаху передать своим соплеменникам, чтобы они выступали, как только будет возможно. Вскоре после этого Юсуф возобновил марш. Обайдаллах и его спутник некоторое время сопровождали его, после чего распрощались и обещали вскоре присоединиться к нему с остальными вольноотпущенниками.

По пути они встретили Сумайля и его стражу. Проведя, как обычно, бурную ночь, кайситский вождь спал, когда Юсуф выступил в поход, и последовал за ним намного позже. Заметив двух вольноотпущенников, приближающихся к нему, он спросил:

– Вы возвращаетесь, чтобы сообщить мне какие-то сведения?

– Нет, господин, – ответили они. – Юсуф позволил нам покинуть его, чтобы присоединиться к нему в Толедо вместе с другими вольноотпущенниками, но, если желаете, мы вас немного проводим.

– Я ничего не имею против вашей компании, – сказал Сумайль.

Они некоторое время поговорили на отвлеченные темы, после чего Обайдаллах попросил его о беседе наедине. По знаку Сумайля его охрана отстала, и Обайдаллах продолжил:

– Речь идет о сыне Муавии, о котором мы уже говорили. Его гонец еще не уехал.

– Я ничего не забыл, – проговорил Сумайль. – Совсем наоборот. Я долго думал об этом деле и, как и обещал, не рассказал о нем никому, даже близким друзьям. И вот мой ответ: я считаю, что лицо, о котором идет речь, заслуживает трона и моей поддержки. Напишите ему об этом, и, если Богу будет угодно, мы поможем ему. Что же касается старой лысой башки, – так Сумайль теперь именовал Юсуфа, – он не может помешать мне поступить так, как я хочу. Я скажу ему, что он должен отдать свою дочь, Умм Мусу, вдову Катана (сына того Абд аль-Малика (фихрита), который был правителем Испании), в жены Абд-ер-Рахману и после этого отказаться от эмирата Испании. Если он так и поступит, мы отблагодарим его, если нет, то отсечем его башку своими мечами – большего он не заслуживает.

Обрадованные таким благоприятным ответом, два лидера в знак благодарности поцеловали руку Сумайля, заверили в своей признательности за поддержку, обещанную их патрону, и вернулись к Бадру.

Ясно, что Сумайль, который еще не избавился от похмелья, утром был крайне недоволен Юсуфом. И то, что он сказал Обайдаллаху, не было плодом длительных раздумий. Эти слова были произнесены под влиянием момента. На самом деле, предаваясь обычной праздности, Сумайль не просто не думал об Абд-ер-Рахмане – он забыл о нем. Лишь после того как обнадежил Обайдаллаха и его спутника, Сумайль стал взвешивать все за и против, и наконец одно соображение перевесило все остальные. «Что станет со свободой арабских племен, – спросил он себя, – если принц из Омейядов станет править Испанией? Если будет установлена монархия, какая власть останется у нас, племенных вождей? Нет, как бы я ни был недоволен Юсуфом, лучше уж пусть все останется, как есть». Придя к такому заключению, он позвал раба и велел ему скакать во весь опор и попросить двух омейядских вольноотпущенников подождать его.

Последние уже успели проехать лигу, обсуждая обещания Сумайля и пытаясь убедить себя, что успех Абд-ер-Рахмана теперь гарантирован, когда Обайдаллах услышал, как кто-то зовет его по имени. Он остановился и увидел догоняющего его всадника. Это был раб, посланный Сумайлем. Тот сказал:

– Дождитесь моего хозяина. Он хочет кое-что вам сказать. Удивленные таким поворотом, – скорее можно было ожидать, что Сумайль прикажет им вернуться, – они испугались, что их арестуют и отдадут Юсуфу. Но через некоторое время они заметили Сумайля, скачущего к ним галопом на своем белом коне. Увидев, что он без стражи, вольноотпущенники облегченно вздохнули. Подъехав, Сумайль сказал:

– После того, как вы привезли мне письмо от сына Муавии и познакомили с его гонцом, я много думал. – Говоря это, Сумайль лукавил, но он никак не мог признать, что позабыл о столь важном деле; к тому же он был арабом, и ложь его не смущала. – Как уже сказал, в целом я одобряю ваш план. Но после того как вы покинули меня, мне пришло в голову, что ваш Абд-ер-Рахман принадлежит к такой могущественной семье, что… – Здесь Сумайль употребил нелитературное выражение. – Во всем остальном он неплохой человек и позволяет нам себя направлять – за редкими исключениями – довольно послушно. Ко всему прочему, мы в долгу перед ним, и было бы неправильно вселять в него тщетные надежды. Поэтому будьте осторожны. И если, вернувшись домой, вы продолжите строить свои планы, вероятнее всего, наша следующая встреча уже не будет дружеской. Запомните мои слова: первый меч, который покинет ножны, чтобы обратиться против вашего претендента, будет моим. А теперь идите с миром, и да пошлет Аллах вам и вашему патрону мудрость.

Разочарованные этими словами, которые разом уничтожили все их надежды, и опасаясь вызвать гнев столь могущественного человека, вольноотпущенники униженно проговорили:

– Да благословит вас Бог, господин. Наше мнение не может отличаться от вашего.

– Это хорошо. – Сумайль сразу смягчился. Ему понравилось уважительное отношение. – Но позвольте мне дать вам дружеский совет: не пытайтесь производить серьезные политические перемены в этой стране. Все, что вы можете сделать, – это обеспечить для своего патрона в Испании какую-нибудь почетную должность. Если он пообещает не претендовать на эмират, могу вас заверить, что Юсуф тепло его примет и отдаст ему в жены дочь – не без хорошего приданого. А теперь прощайте, и пусть ваше путешествие будет приятным. – С этими словами он развернул коня, пришпорил его и поскакал обратно.

Теперь на Сумайля не было надежды – как и на маадитов в целом, которые обычно следовали его советам. Оставалось только обратиться к противной стороне – йеменитам – и натравить их на маадитов. Поскольку посланцы, сторонники Абд-ер-Рахмана, были исполнены решимости добиться успеха любой ценой, они выбрали этот курс и по пути домой обращались ко всем вождям йеменитов, на которых, по их мнению, можно было положиться, предлагая взять в руки оружие и поддержать принца Омейядов. Успех превзошел все ожидания. Йемениты, изводившие себя мрачной злобой из-за поражения при Секунде, зная, что они обречены терпеть гнет маадитов, были готовы подняться по первому знаку и стать под знамена любого претендента, кем бы он ни был, лишь бы получить возможность одолеть своих заклятых врагов.

Получив заверения йеменитов и зная, что Юсуф и Сумайль заняты на севере, вольноотпущенники Омейядов посчитали момент благоприятным для выступления их патрона. Соответственно, они приобрели корабль и доверили Таммаму, у которого было одиннадцать спутников, пять сотен золотых монет. Часть этой суммы он должен был передать принцу, а остальное потратить на удовлетворение жадности берберов, судя по характеру которых представлялось в высшей степени маловероятным, что они позволят своему гостю уйти без выкупа. Деньги были из тех, который Юсуф дал вольноотпущенникам, чтобы они присоединились к его армии в кампании против мятежников Сарагосы. Расставаясь с этими деньгами, Юсуф не мог предположить, что они будут использованы для доставки в Испанию принца, который станет его соперником в борьбе за эмират.

1.Ввиду сложности и отсутствия единообразия в русской транслитерации арабских имен в книге сохранено их авторское написание. (Примеч. пер.)
2.Перевод А.М. Ревича.

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
17 dekabr 2018
Tarjima qilingan sana:
2018
Yozilgan sana:
1881
Hajm:
932 Sahifa 4 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-227-08377-7
Mualliflik huquqi egasi:
Центрполиграф
Yuklab olish formati: