Kitobni o'qish: «Змей. Сборник»
Дневник из Ленинграда
Однажды летом мы с семьёй поехали к друзьям на дачу. Дача находилась в очень живописном месте под Питером. Вокруг росли столетние ели, рядом располагался небольшой пруд. Дача была старая, но крепкая. Друзья рассказывали, что построена она была ещё до войны. В доме было много старых вещей, хозяева всё собирались их вывезти, но не сложилось.
В одной из комнат был простенький камин. Пока мы купались, папа прочистил его, но дров не нашлось. Решили разобрать старый письменный стол. Папа сказал, что из него получится отличное топливо для камина, ведь раньше всю мебель делали из дерева.
Но даже такой старый стол, сделанный задолго до войны, быстро разобрать не получилось. Папа всё бормотал: «Вот ведь как делали раньше!». Но наконец крышка была снята, ящики вынуты. И тут из-под узенького пространства между стенкой стола и ящика выпала тонкая ученическая тетрадь, такая ветхая, что листочки разлетелись. Я хотел было бросить их в камин, но что-то меня остановило. Я обратил внимание на даты: сентябрь 41, ноябрь 41… И стал читать…
12 сентября 1941 года.
Весь город в панике – война дошла и до нас. Бомбёжки, артобстрелы, стрельба – нет ничего страшнее. Пару дней назад недалеко от моего дома упала бомба, разрушила пару домов. Сегодня ходил смотреть руины, страшное зрелище: пыль, куски бетона, куча обломков и вещи… Вещи погибших людей, они лежат среди руин бесхозные, ненужные никому. Из-под обломка видна часть платья в крапинку, рядом лежат часы.
Отец ушёл на фронт месяц назад, весточка ещё не приходила. Мама постоянно на нервах, часто без сил. Младшая сестра Оля каждый раз плачет во время бомбёжки, в то время как её пытается успокоить Мама. Что касается меня, 15-и летнего парня по имени Коля, то я даже и не знаю, что думать. Мне страшно.
5 октября 1941 года.
Словами не описать, что у меня происходит на душе. Ради чего я жил? Сейчас мою Родину громит фашистский зверь, родной город пылает в зареве пожарищ, гибнут люди. А я что? Что я могу сделать!? Разве только взрослым помогать, да и мешки с песком на крышу носить, не более. А как же хочется помочь! Помочь, хоть чем-нибудь!
26 октября 1941 года.
Голод, до нас добрался голод. Нормы снизили. Оля требует, чтобы ей дали больше еды. Мама смотрит на неё больными глазами, да ничего сделать не может – и так отдаёт ей почти всю свою порцию. В квартире холодно, нет света, ночи проводим при свете свечи. Пытаюсь привыкнуть к постоянному чувству голода и холода.
8 ноября 1941 года.
Кажется, голодная смерть рано или поздно настигнет нас. В день полагается 125 грамм хлеба. А что эти 125 грамм? Да ничего! Мы все голодные, уставшие и замёрзшие. Мы уже привыкли к постоянным бомбёжкам, артобстрелам, но голод, к нему нельзя привыкнуть. Каждый раз закрывая глаза, я вижу хлеб, блины, булочки и множество еды, а открывая их – лишь кусочек хлеба в моих заледенелых руках. Бабушке особенно плохо – она потеряла интерес к еде, мало говорит и ни на что не реагирует.
13 ноября 1941 года.
Я полностью замёрз, стоя в очереди за хлебом. Я еле-еле держусь на ногах, сил нет совсем. Участились случаи воровства – сегодня мальчик лет 9 стащил кусок хлеба у несчастной старушки. Он мигом запихал его себе в рот и скрылся за поворотом. Старушка упала на землю, она тихо заплакала, на это невозможно было смотреть: она, давясь слезами, тихо сказала себе под нос: «что же я внучке отнесу?». Люди лишь жалобно смотрели на неё, не в силах что-либо сделать, оно и понятно – отдашь свой ломтик хлеба – умрёшь сам.
26 ноября 1941 года.
Сил не осталось совсем, я не могу даже стоять на ногах. Бабушке очень плохо, мне кажется, она мертва внутри. Нас всё ещё бомбят, недавно рядом с моим домом упала бомба, там жил мой одноклассник. Он бы точно погиб, если бы не умер от голода неделю назад. Обстановка всё хуже, на улице люди падают без сил и больше никогда не встают. Мы все медленно умираем.
28 ноября 1941 года.
В 5 часов утра бабушки не стало.
5 декабря 1941 года.
Когда бабушка умерла, никто из нас не плакал – у нас нет сил на это.
7 декабря 1941 года.
Помнится, видел одну ужасную картину, когда ходил за хлебом – впереди меня шёл ребёнок лет семи со своей мамой. Он был укутан, казалось, во всё, что можно: шапка, вязанный шарф, валенки, старую фуфайку и штаны, но больше всего в глаза бросалось другое – у ребёнка не было рук. Видимо, он потерял их во время бомбёжки или артобстрела. Мать шла рядом, сильно уставшая, но старалась не показывать виду. Она пыталась как-то приободрить своего сына и всячески поддержать. Неожиданно для всех громкоговорители стали передавать быстрый ритм метронома. Воздушная атака! Люди бросились со всех ног, лишь бы успеть спрятаться. Я бежал вслед за ребёнком и его мамой, между нами было метров 150-200, как вдруг облако самолётов с крестами заполонило небо, посыпались бомбы. Одна из них упала чуть дальше по улице и повалила меня с ног. Когда я очнулся и встал на ноги, я оцепенел – передо мною лежал тот самый ребёнок, бомба оторвала ему ногу. Недалеко от ребёнка лежало тело его мамы, осколки пронзили его. Вот так, за долю секунды малыш потерял свою маму и, кажется, смысл жизни.
10 декабря 1941 года.
Оля и Мама заболели – у них жар. Я из всех сил стараюсь им помочь, но чувствую, что не могу сделать многого для них. Мне самому нужна помощь, моё состояние с каждым днём только хуже. В квартире мрак, холод и голод. Не думаю, что мы долго здесь протянем.
16 декабря 1941 года.
Когда уже эвакуация? Мы всё ближе и ближе к голодной смерти. Как же сейчас хочется уйти подальше отсюда, подальше от этого чудовищного голода, от этих смертей, от полчищ самолётов в небе, от обстрелов… Если бы только можно было взять и уехать. Уехать куда-нибудь, хоть в деревню в глубинке, хоть куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.
17 декабря 1941 года.
Оля часто плачет – у неё недоедание. Мы все голодаем, да сделать ничего не можем. Что мы только не пытались есть – варили клей, ели хвою, да даже обои пустили в пищу! Что угодно, лишь бы заглушить голод. Лишь бы выжить.
26 декабря 1941 года.
Страшный мороз, воды нет. Приходится выходить из дома и идти за водой на реку, по пути встречаются полуживые люди и тела. Тела… Как их много. Гроб достать невозможно, на кладбищах сотни умерших, их некому хоронить. А ведь только недавно, всего лишь год назад всё было хорошо. Как же я не ценил эти моменты! Не понимал, какое счастье жить в мирное время! Когда гулял с друзьями, ходил по магазину с мамой, смотрел с Олей представления в театре. Как я тогда был счастлив! Где сейчас это всё? Сейчас лишь смерть и холод. И мысли, постоянные мысли о еде.
2 января 1942 года.
Новый год. Смерть стала привычным делом: на улицах постоянно сотни, если не тысячи трупов. Она стала обыденностью. Уже никто не обращает внимания на засыпанные снегом тела. Трупы лежат везде: на улице, во дворах, квартирах и лестничных клетках; их некому забирать, а даже если и находятся такие люди, они сами не меньше напоминают мертвецов. Порой, наоборот, удивляешься, встретив живого человека.
25 января 1942 года.
Я остался один. Мама и Оля умерли в один день 15 января с промежутком в несколько часов. Я нашёл их на полу в комнате: Мама прижала Олю к груди и накрыла своей одеждой. Я не могу описать своё состояние. Я не могу даже писать.
3 февраля 1942 года.
С каждым днём мне всё хуже. Силы тают, я не могу делать ничего кроме как лежать. Я уже не чувствую голода, я ничего не чувствую. Когда-нибудь война закончится, всё снова вернётся на круги своя, будет мирное небо над головой, но меня к этому времени уже не будет.
6 февраля 1942 года.
Я не проснусь завтра, я знаю это. Я слишком ослаб. Я один. Мне никто не поможет. Это последняя запись. Я не знаю кто найдёт этот дневник, но пожалуйста, не совершайте наших ошибок, живите в мире. Мир – самое замечательное в нашей жизни, цените его. Это говорю вам я, блокадник Коля Волков. Прощайте!
Тетрадь выпала из моих дрожащих рук. Я не мог до конца осознать прочитанное, Коля не мог умереть! Не мог! Я сидел в оцепенении: только что я прочёл дневник из блокадного Ленинграда. В голове крутилось множество мыслей: я вспомнил, как нам рассказывали в школе про войну, про блокаду, про то, как люди пытались выжить в этих нечеловеческих условиях. И теперь передо мною была тетрадь одного из детей блокады – моего сверстника. Он был таким же человеком, как я: молодой, мечтающий о будущем подросток. Но у него отняли детство! Я ещё раз посмотрел на записи: я представил, как он ходит в мороз за хлебом, прячется от бомбёжек, спит в тёмной холодной квартире, голодает, а когда он находит свою маму с сестрой… На глазах у меня появились слёзы. Я медленно протянул руки к тетрадке и осторожно, боясь помять её, взял. Медленными шагами я побрёл к отцу.
– Как эта тетрадь попала в стол? – спросил я отца и протянул ему тетрадь. Отец сперва посмотрел на моё лицо в слезах, а потом опустил взгляд на мои руки. Он быстро прочитал записи, глубоко выдохнул и сел на табурет.
– Когда дачу только покупали, – начал он, – у хозяев спросили, откуда у них так много старой мебели. Те, в свою очередь, ответили, что когда-то они собирали бесхозные предметы в домах перед сносом в Ленинграде. Я думаю, как раз там они и нашли этот письменный стол с тетрадью.
– Но что стало с Колей? Он выжил? – судорожно спросил я.
– К сожалению, я этого не знаю, – с досадой произнёс отец, – но если ты хочешь, мы можем поехать в Питер и попробовать узнать о нём в архивах.
– Хочу, – тихо сказал я и вышел на улицу. Я посмотрел на голубое небо, на зелень под ногами, на соседских ребят и на ручей возле леса. «Мы должны ценить то, что имеем» – пронеслось у меня в голове.
Чёрная Верста
История знает много примеров мужества, отваги и доблести, но не каждый из них становится известным.
Шла холодная зима 42-го года, я с караула возвращался к позициям. Холодный ветер с острыми снежинками бил в лицо и яростно обжигал кожу, но я не обращал на него внимания. Я находился на фронте с самых первых дней и успел многое повидать: довелось и из «котлов» прорываться с боем, и в Крыму воевать, и Москву оборонять, и вот теперь Сталинград – самая жестокая битва из всех на моей памяти. Много наших там полегло, часто мы были на краю, но город так и не сдали. Сколько сил было приложено, чтобы устоять, не сдать город врагу! Теперь немцы окружены, зажаты в городе, им нет выхода, нет спасения. Они поплатятся за свои зверства, весь мир услышит про Сталинград!
На позициях тихо, ночь давно окутала их и взяла под своё крыло, лишь воронки на земле давали знать о недавних боях. Нас было немного – человек 200-300, мы обороняли маленькую неизвестную деревню, которую и на картах-то не сыщешь, но все мы знали: за деревней – Сталинград. Нужно было держать её любой ценой, не дать врагу прорвать котёл, иначе все усилия наших войск были бы напрасны. Изрядно устав после караула, я направился в небольшую избу на краю дороги, где уже несколько часов спали люди из моего взвода. У входа стоял человек пожилого возраста – Алексей Степанович, мы звали его Отцом за возраст. Он был уроженцем Сталинграда и всегда воевал с нами бок о бок, несмотря на свой возраст и проблемы со здоровьем; мы все глубоко уважали его и ценили. Зачастую он любил рассказывать истории из своей молодости и вспоминать дела давно ушедших дней, но то было только приятнее для бойца – в перерывах между боями всегда было интересно послушать неизвестные рассказы или посмеяться над его байками.
– Игорёк! Ты что ль? – окликнул он меня своим приятным старческим голосом.
– Вечер добрый, Отец, давно меня ждёшь? – с ухмылкой спросил я его и подошёл поближе.
– А кого мне ещё прикажешь ждать? Только ты у нас и ходишь по ночам, все уж спят давно.
–Знаешь ведь, меня на караул поставили, вот поэтому так поздно и возвращаюсь. Была бы моя воля…
– Была бы наша воля, не было б войны, – опустив глаза, перебил он и с долей досады в голосе продолжил, – устал небось? Проходи скорее, тебе уже давно спать пора.
– Спасибо, Отец, береги себя, – хлопнув его по плечу, сказал я и вошёл в избу.
Наутро нас всех срочно вызвали в штаб. Когда я вышел из избы, погода была прекрасная – светило зимнее солнце, белый снег походил на скатерть, а снежинки громко хрустели под ногами. Штаб располагался по ту сторону дороги, так что дойти до него не составило никакого труда. А вот сама новость была ужасна – недалеко от нас немцы прорвали оборону и теперь быстро двигались в нашу сторону.
– Товарищи! – начал командир, – К Сталинграду с юго-запада движется немецкая танковая колонна для прорыва кольца и соединения с окруженными войсками. Мы любой ценой должны их остановить и не дать войти в город, отступать нельзя. Мы обязаны драться до последней пули и последней капли крови. Мы умрём, но не дадим немцу пройти! Подкрепление уже в пути, но оно доберётся до нас только через день. Я не знаю, кто из нас выживет, но наша задача должна быть выполнена в любом случае. Мы долго воевали за наш родной город, так не дадим же его врагу!
После его речи всё пришло в движение – кто занимал оборонительные позиции, кто подтаскивал ящики с патронами, а кто окапывал пушку. Я был артиллеристом и быстро оказался рядом с пушкой вместе с боевыми друзьями. Справа от меня сидел Олег и курил сигару.
– Олег, – окликнул я его, – ещё сигара найдётся?
– Перед смертью не накуришься, – бросил он и протянул мне старую мятую немецкую сигару.
– Брось нести чушь, мы и не через такое проходили. Лучше скажи откуда сигару такую достал.
– Под Москвой у немецкого офицера, – сказал он, выдыхая дым – даже не верится, однако.
Некоторое время мы сидели молча в ожидании противника, но его всё не было.
– Скажи мне, – наконец не выдержал я, – у тебя есть семья? Жена? Дети?
Он посмотрел на меня тяжёлыми серыми газами, долго молчал, но потом тихо ответил.
– Были… И семья была, и жена была, и дети… – по его щеке скатилась слеза и быстро замёрзла на морозе – были… Как сейчас помню: думал, после Москвы возвращусь домой, хоть ненадолго. А как вернулся, – дыхание его было тяжёлым, как у человека, умирающего мучительной смертью, – дома-то и нет. Как потом узнал – бомба ровно на него упала, а то ночь была, все дома были… Вот и нет теперь никого.
Я сидел тихо, стараясь даже не шевелиться, в голове постоянно крутилась мысль: сволочи! Кто им дал право вершить человеческие судьбы? Кто позволил им убивать семьи? Как они могли посметь делать такое?
– Олег, попомни мои слова. Я обещаю, они поплатятся за это. Они за всё ответят. Ни один фашист сегодня не перейдёт у меня этот рубеж!
Через время на горизонте послышался одинокий гул мотора.
– Разведчик, – поглядывая на горизонт, доложил Костя, самый младший из нас, –должно быть, нашу оборону ищет.
– Пусть ищет сколько хочет, я эти пушки лично маскировал, – отвечал ему Иван, – а если хоть попробует… Во! – он поднял в небо пулемёт с явной угрозой в сторону далекого самолёта, – будет знать, гад, как над нами летать.
Самолёт снизился, несколько раз облетел нашу деревню и отправился восвояси.
– Если ещё раз прилетишь, я за себя не ручаюсь! – прокричал Иван вслед.
– Ты бы лучше все пушки ещё раз проверил, а не кричал самолётам.
– А то, гляди, нам всех фрицев распугает, – подхватил Костя.
Перед нами была белая верста снега с одинокими деревьями, из-за холма шла дорога и проходила прямо через нашу деревню. Вот эту версту нам и положено было держать. Время тянулось медленно: каждый из нас ждал врага, сидя в ледяных окопах под серым мёртвым небом. Казалось, даже сама природа застыла и не посмела сделать ни одного звука или шороха. Пальцы мои уже начали коченеть, когда смотровой закричал: «Танки!». Я взял бинокль и выглянул на дорогу: словно чума, ползла немецкая колонна лязгая и поднимая в воздух чёрный дым. Я судорожно начал считать: Один. Два. Три… Опустился я к орудию с болью в голове – било давление.
– Тридцать семь танков… – произнёс я и быстро привел себя в порядок, – Костя, Иван, скажите остальным стрелять по моему сигналу, далее огонь на усмотрение!
Олег, – без передышки обратился я к нему, – снаряд!
Лязгнул затвор, пушка была готова к выстрелу. Ещё раз пересчитал танки. Тридцать семь. Быстро опустился за орудие, навёл, прицелился.
– Все готовы к стрельбе, – за спиной послышался голос Кости, – ждём твоего сигнала.
– Хорошо, – не отрываясь от прицела говорил я ему, – пусть первый взвод бьёт по головным машинам, второй – по замыкающим.
– Есть!
«Ещё немного, должны ближе подойти,» – крутилось у меня в голове, когда танки подходили всё ближе и ближе. В момент, когда между нами оставалось ртиста метров, я скомандовал: «Огонь!». Десяток орудий открыли стрельбу, первые три и два замыкающих танка вспыхнули, воздух заполонил гром раскатов орудий, началась бойня.
– Снаряд! – скомандовал я, – Огонь на поражение!
Дальнейшие события сложно описывать: вся наша окрестность превратилась в сплошное поле боя, свистели пули, взрывы выкорчёвывали землю и разрывали укрепления, нас то и дело отбрасывало, засыпало землёй и оглушало, но мы снова и снова открывали огонь.
– На нас, гад, смотрит! – кричит мне в ухо Олег в то время, как башня танка медленно поворачивается в нашу сторону, – Стреляй!
Выстрел. Горячая гильза вылетает из орудия, танк прекращает движение.
– Подбили! Подбили! – радостно кричит Олег, – давай теперь по…
Его речь обрывается, прямо перед нами падает снаряд.
Чернота, невыносимый звон в ушах и вкус земли во рту. Пытаюсь встать, что-то мешает. Приходит осознание – меня засыпало по самую голову. Изо всех сил пытаюсь выбраться, задыхаюсь, вот наконец свет, небо. Серое безоблачное небо, мир вокруг перестаёт существовать, есть только я и небо. Бесконечная серость, где нет входа и нет выхода, оно так далеко и близко одновременно, тянусь к нему рукой… Кровь. Вижу кровь у себя на руке, прихожу в себя, в ушах ещё протяжный звон.
– Олег! – кричу я, выплёвывая землю с кровью, – Олег! Отзовись!
Мой взгляд падает на кучу земли справа от меня прямо рядом с нашим бывшим орудием, теперь это просто груда металлолома.
– Олег!
Быстро откапываю его, пытаюсь достать. Он лежит ничком, неподвижно. Переворачиваю его лицом… Мёртв.
Вокруг продолжается бой, обе стороны несут потери. «Я вас сейчас, гадов…» Мысль обрывается, а я уже бегу со всех ног к следующему орудию. Пушка, вокруг мёртвый расчёт, куча гильз и несколько снарядов. Без замедлений сажусь, целюсь и стреляю, а потом ещё раз, и ещё, пока над крестом на броне не вспыхивает пламя. Костя находит меня в безпамятстве, что-то кричит, тащит меня куда-то, а над головой всё то же серое бесконечное небо.
– Игорь, ты меня слышишь? Игорь?! – чей-то голос прямо надо мною, с усилием открываю глаза и вижу – Алексей Степанович.
– Батяня? – тихим голосом спрашиваю я его.
– Живой, – его лицо расплывается в улыбке, – тебя Костя нашёл. Воевать можешь?
В глазах пыль, в голове каша.
– Воды… Дай…
Пью как в последний раз, захлёбываясь, капли стекают с лица по шее на грязную от земли и крови шинель.
– Где Костя? – судорожно спрашиваю я, – куда он пошёл?
– Сказал, что вернётся к пушке, где тебя нашёл.
– К пушке? Там же снарядов нет! – как бешенный я вскакиваю и несусь к передовой. Вокруг воронки, трупы, обломки, взрывы и пули, чёрная земля.
Добегаю до пушки, верста перед нами уже не напоминает ничего, кроме смерти – чёрный дым, рыжее пламя, горящие танки и летящие снаряды, а немцы всё прут. Уже первую линию обороны смяли, ещё немного и до нас дойдут, уже видно пехоту.
На пушке лежит тело, подбегаю к нему.
– Костя! – кричу я и встряхиваю его
Его карие глаза глядят на меня, губы еле шевелятся, рука указывает в сторону: «У Ивана ещё есть снаряды, беги к… к нему. У меня… закончились…» – произносит он и его рука падает без сил, глаза мутнеют. Ивана я нахожу возле пушки ведущим бой, незамедлительно присоединяюсь к нему. Вспыхивает ещё несколько крестов, другие два останавливаются.
– Так скоро и снаряды кончатся, тьфу! – плюёт он, – чтоб их!
А верста становилась всё черней и черней, горела и тряслась под нами земля, но продолжали мы стрелять, не жалея ни себя, ни снаряды. За нами никого не было, мы были опорой и защитниками Сталинграда. Ни жалости, ни страха мы не ощущали. Мы обещали себе – умрём, но не пропустим врага.
Выстрел не произошёл, кончились снаряды.
– Гляди, – кричу я и показываю на левый фланг, – танк!
– Помирать – так с музыкой!
Иван сплюнул, взял зажигательную смесь и побежал к нему. На полпути в него попала шальная пуля, он ещё пробежал некоторое расстояние перед тем, как упасть. Немец мог подумать, что Иван мёртв, но последний ползком, теряя кровь и силы с каждой секундой, добрался до танка и швырнул гранату, тот загорелся. Танков оставалось все меньше, но они были всё ближе, уже слышался лязг их гусениц, их желание надавить, раздавить. Недалеко позади падает снаряд, слышится крик, бегу туда. На месте нахожу Алексея с ящиком.
– Отец! Как же…
– Вот снаряды, – он показывает на ящик рядом с собой, – всё, что смог.
После этих слов он падает замертво. Дальше всё как в тумане, ничего не помню. Очнулся уже когда бил по фашистской гадине, хорошо бил. Танки у них на славу горят, ярче новогодней ёлки. Долго я бил, к пушке уже было не прикоснуться – была горячей любой печи, но наконец их натиск угас.
– Я же говорил, что не пропущу, – сказал я про себя и слегка рассмеялся.
Я встал, пушка вышла из строя, пошёл к дороге. Пули уже не свистели, наступила долгожданная тишина. На разбитой дороге стоял сгоревший грузовик, я прислонился к нему в бессилии и сполз к земле. «Вот и всё,» – подумал я, осматривая местность: горели танки, лежали тела, недалеко догорала последняя целая изба. «Не пропустили, отстояли».
Неожиданно близко послышался шум мотора и лязг гусениц, на дорогу выполз танк: весь в попаданиях, грязи и снегу.
– Так вот ты где, 37-ой – я повернулся к нему сжимая гранату в руке, – не пройдёте, гады. Эта чёрная верста станет вашей могилой.
Когда пришло подкрепление, в живых не осталось никого: лежали сотни тел, догорали угли, бывшие когда-то домами, верста чернела остовами, а на дороге в самой середине деревни, словно символ, стоял сгоревший танк.
В тот день лучи солнца наконец пробили облака, и небо вновь стало ярко-голубым, а из леса, словно песня победителям, доносилось пение птиц.
Змей
Этим летом мы с ребятами отправились волонтерами с поисковым отрядом в район Белгорода, где летом 1944 года проходили воздушные бои. Мы планировали поискать остатки советских самолетов и, возможно, останки наших летчиков, до сих пор считавшихся пропавшими без вести. Надежды на это было, конечно, мало, потому что до нас там уже давно все перекопали. Но… вдруг повезет, и ещё какой-нибудь герой обретет покой, а его потомки узнают, что его гибель была не напрасна.
Уже несколько дней мы копали то там, то здесь, расспрашивали местных жителей, вдруг кто-то вспомнит истории, рассказанные старожилами. А еще на третий день к нам присоединились мальчишки из ближнего села. Им было интересно узнать, что же мы делаем и почему копаем. Мы рассказывали им про деятельность поисковых отрядов, о том, какую важную работу мы делаем. И вот благодаря им-то наши поиски в какой-то мере увенчались успехом. Один из мальчиков сказал, что у него есть прадедушка. Во время войны он был подростком, потом всю жизнь проработал лесником в этом районе. Ну и как на пенсию вышел, остался жить в сторожке в лесу, мол, там привычнее, да и тишина, нет всяких телефонов и телевизоров, да и шуметь некому. Навещают его только родственники, а правнук все лето почти живет, вот ему он и рассказывает истории про войну.
Конечно, мы попросили мальчика, чтобы он познакомил нас с прадедом. На следующий день, прихватив гостинцы, мы отправились на дальний кордон, как его называли местные жители. Петр Михайлович, несмотря на преклонный уже возраст, был крепким и живым стариком, который с удовольствием с нами поговорил. Он рассказал, что летом 44 года в небе над этими лесами действительно произошёл ожесточенный воздушный бой. По его словам, в бою этом никто не выжил, обломки трех самолетов упали в лес и вызвали пожар. Именно по этой причине здесь, в районе кордона, никто ничего не искал. Мы попросили Петра Михайловича показать, где именно, по его словам, упали самолеты.
И вот мы на месте. Здесь густой лес, а подлесок еще гуще. Земли покрыта перегнившими остатками упавших веток, травы, а кое-где целых стволов деревьев. Да, работы много предстоит!
Несколько дней ушло на то, чтобы прочесать с металлоискателями квадрат леса. Еще несколько – сделать раскоп. И вот – радость победы! – на свет извлечён первый фрагмент самолета. Это часть фюзеляжа. Да не простая! На ней виден почти ссыпавшийся от ржавчины рисунок – змея без головы. Очевидно, голова на другом фрагменте. Самолет немецкий, похоже. Мессершмитт. Интересно, что же ещё мы найдем?
Вечером около костра, наслаждаясь отдыхом и кружкой горячего чая, я подумал: что там было? Как все происходило? Кто были эти люди, что сражались здесь и сгинули без следа? В моем воображении одна за другой возникали картины…
***
Солнце нежно обжигает землю, ветер гонит тучи над моею головой, а раскаленная земля под моими ногами отдаёт жаром. Я иду по полосе к своему самолёту; что говорить, сразу видно – красавец: изящные формы для обтекания ветром, до блеска оттёртая обшивка, размашистые, как у птицы в полёте, крылья и красный нос. Да, таких самолётов было много, мы называли их «Ишаками», но это был исключительно мой Ишачок.
– Прекрасный день для полёта, не думаешь? – ко мне подходит молодой человек лет двадцати пяти. – Видал, какая погода?
– И тебе хорошего полёта, – я крепко жму ему руку. – Какое задание у нас на сегодня?
– По-хорошему нам надо прочесать квадрат E2 и E3, – он протягивает мне карту, на которой карандашом сделаны пометки, – как говорят наши, немец что-то замышляет, стоило бы проверить.
– Угу… – протягиваю я и внимательно изучаю карту
– И ещё, – продолжает он – сегодня тренировочный полёт нашей авиагруппы, нам следует участвовать.
– «И вновь бросая в небо наших птиц, мы забываем про родную твердь, что крылья нам дала». Другими словами, никого лучше для этой работы не нашлось? – спрашиваю я, продолжая изучать карту.
– Боюсь, что нет. Это прямой приказ свыше.
– Нашли себе «Ишаков» – недовольно бухчу я, – ладно, будет сделано.
– Отлично, вылет на патруль через пятнадцать минут, не опаздывай, – говорит Анисим и уходит в направлении ангара.
– Да как тут опоздаешь… – говорю я про себя и иду переносить пометки с его карты на свою.
Мы с Анисимом давние друзья – летаем вместе столько, сколько я себя помню. Мы повстречались ещё в училище, когда были «желторотиками». Несмотря на то, что мы были примерно равны в наших способностях, ему всегда удавалось обгонять меня в плане учёбы. Однако, как только у меня что-либо не получалось, он тут же приходил мне на помощь. А когда началась Зимняя Война, нас с ним распределили в одну эскадрилью. Так мы и остались в ней, скованные узами старой дружбы.
– E2 и E3, ага… – мычал я себе под нос, перенося пометки себе в карту, – что-то они зачастили в этом месяце.
– О чём ты? – спросил меня пилот из другой группы, оказавшись неподалеку.
– Да фрицы эти, уж больно часто «случайно» оказываются около нашей границы, – я неопределённо поводил рукой по воздуху. – Вот и летай постоянно то тут, то там.
– Таков наш долг, – поправляя лётную форму отвечает он, – если прикажут в бой, у нас в бой пойдёт любой!
Я косо смотрю на него.
– Хотелось бы до этого не доводить, – с опаской замечаю я.
– Боюсь, мой друг, это уже не нам решать. – он мельком смотрит на часы – Через сколько у тебя вылет?
– Ещё девять минут. Как там погода? Я смотрю, ты сам только недавно «с неба».
– Прекрасная, друг мой, прекрасная, главное, к тучам не приближайся.
– Их там много? – с удивлением вопрошаю я.
– Отнюдь нет, но с северо-запада идёт большой циклон, будь осторожен, а заодно и будь здоров – мне на трапезу пора.
– И тебе не хворать, – отвечаю я, продолжая работу с картой.
На полосе стоят два одинаковых самолёта – оба «Ишаки». Их красные носы ярко контрастируют со старой земляной полосой и быстро бросаются в глаза. Около первого самолёта уже стоит Анисим и ждёт меня.
– Готов? – с нетерпением в голосе вопрошает он.
– С самого рождения, – с ухмылкой отвечаю я и передаю ему карту.
– Всё перенёс? Ты учти, что я тебя не собираюсь по всему небу искать.
– Да всё, всё. Давай уже по самолётам, я слышал, что скоро тучи будут, хотелось бы до них успеть.
– Так точно! От винта! – радостно произносит он, поднимаясь в кабину.
– От винта, да винт короткий, – едко замечаю я.
– Да тьфу на тебя!
В кабине привычно пахнет краской, царапины на лобовом стекле говорят о не одном десятке полётов, датчики привычно показывают: «Всё в норме».
– Ласточка-2, я Ласточка-1, как слышно? – раздаётся из радиоприёмника.
– Я Ласточка-2, слышу вас громко и чётко, как понял?
– Принято, датчики все проверил?
– Так точно, всё в норме, готов ко взлёту.
Я уже не считаю, какой это по счету полёт. Ещё в детстве, когда отец меня прокатил на кукурузнике над полями, я влюбился в авиацию. С тех пор я много летал. Очень. Успел даже сменить 3 самолёта – тренировочный, один боевой и ещё один, каюсь, я разбил – не уследил за топливом и не дотянул до базы, благо хоть никто не пострадал, не считая самого самолёта. Теперь вот И-16 – «Ишак», хорошая машина. Пусть рекорды скорости он не бил, но был настоящей рабочей лошадкой, а то чувство, когда пробиваешь облака и взмываешь к уходящему солнцу, невозможно передать словами.
– Ласточка-2, я Ласточка-1, взлетаем с интервалом 15 секунд, курс 270, эшелон 1500, как понял?
– Ласточка-1, Вас понял: интервал 15, курс 270, эшелон 1500.
Земля под шасси самолёта начинает понемногу двигаться, с каждой секундой всё быстрее и быстрее, и вот уже Ишак привычно задирает нос и отрывается от земли. Каждый раз как первый – видеть, как от тебя отдалятся столь родная земля всё время в глубине души страшно, но и интригующе одновременно. Говорят, что летают смельчаки, но поверьте, у каждого из нас возникает мысль при взлёте: «А что будет, если я не вернусь?».
–Ласточка-1, я Ласточка… Да к чёрту эти формальности. Анис, ты уже на эшелоне?
– Ещё нет, осталось 200 метров… Вот теперь на эшелоне, жду тебя.
– Принято, поднимаюсь.
Подо мною мелькают зелёные леса, маленькие домики, дороги идут в разные стороны, а реки блестят на солнце. Красота, ничего больше не скажешь. Отсюда всё выглядит таким миниатюрным, игрушечным даже, как в детстве, когда разложишь свою любимые игрушки на полу и любуешься ими с высоты своего роста.
– Примерное время прибытия… через 10 мину, – раздаётся голос Анисима.
– Значит, нас ждёт целых 10 минут расслабляющего полёта, это как раз то, что мне так было необходимо.
– Я бы не стал так сильно радоваться, отдохнём на обратном пути, мы на задании всё же.
– Брось, нам уже не впервой. Долетим туда, сделаем кружка два-три и обратно на базу. Который раз уже так.
– Не знаю, не знаю. Неспокойное нынче время.
Полёт проходит в штатном режиме, разве что грозовые облака на горизонте слегка напрягают. Мне доводилось летать через них, страшное это дело. Неважно, на чём ты, будь то истребитель, пассажирский или грузовой самолёт, облако всегда больше тебя. Когда ты залетаешь в него, говорить про видимость, думаю, бессмысленно. Ты ощущаешь себя маленькой букашкой во власти неведомой силы, и только ей решать – пролетишь ты через её территорию или нет.
– Не успели всё-таки, – говорю я с досадой, – скоро облака и до нас дойдут.
– М-да, нехорошо это.
Мы кружились над заданной нам зоной в тщетных попытках разглядеть хоть что-нибудь, но под нами виднелся лишь самый обычный европейский лес.
– Не понимаю, что мы здесь ищем? Здесь ничего нет. За исключением обычного леса.
– Они хотят, чтобы ты так думал, не забывайся.
– Да нет здесь никого! Только топливо зря жжём, – я начинал негодовать, – а тучи тем временем всё ближе.
– Вот сдались тебе эти тучи… – он неожиданно замолкает. – Движение!
– Что? Анис, повтори, где движение?
– Прямо перед нами, над грозой… – его голос леденеет.
Через фонарь кабины я с опаской гляжу в облака: не видно ни зги, лишь редкие молнии окрашивают часть облаков в неестественно белый цвет. Однако, присмотревшись, я начинаю замечать маленькие чёрные точки у самой кромки. «Немцы» – проносится в моей голове. Один за другим, десятки самолётов летят в строгом, устрашающем формировании.
– Что делать будем? – спрашиваю я Анисима, отчётливо чувствуя, как по спине начинает выступать холодный пот.
– Нужно атаковать! – быстро отрезает он.
– Ты в своём уме? Нас двое, их по меньшей мере двадцать, расклад перед боем не наш. Давай лучше назад пока не поздно.
– Да, не светит нам с тобою, но козыри надо равнять…
Я ведомый, он – ведущий. Мы шли прямо на них, хотя понимали, что этот полёт станет для нас последним. Зашли сбоку, сбили их ведущего и ушли в облака. Огрызаясь, словно дикие собаки, вражеские самолёты пускали по нам пули в ответ. Второй круг, сбили ещё одного как на хвост Анисиму зашёл вражеский истребитель. Долго мы вертелись в облаках, но всё же смогли принудить немца выйти из боя. А потом появился он – мессершмитт со змеёй на фюзеляже. Он атаковал нас, словно орёл – заходил с высоты и молнией проносился мимо нас. Тогда и погиб Анисим. Последнее, что помню, как немец, вновь выскочив из облаков, поджёг его самолёт. «Анис, ты горишь! Прыгай! Я прикрою!» – кричал я ему, но понимал, что ответа уже не получу никогда.
Остальное как в тумане, очнулся я висящим на стропах парашюта в дождливом лесу. Так для меня и началась война – с потери лучшего друга.
Многим, как я потом узнал, повезло ещё меньше – они даже не смогли взлететь. Это было стремительное, молниеносное нападение. Мы теряли территории и людей каждый день. Мы проигрывали. Нам оставалось лишь сопротивляться и кусать. Больно кусать. Изо всех сил.
Шли месяцы, я шёл на поправку, шрам на лице от осколка кабины зажил, но я не смог забыть тот бой. Я умер там. Я потерял там самое дорогое – своего друга. Отныне мною двигала лишь месть. Именно она заставила меня снова сесть за штурвал, она заставила меня сражаться, и она заставила меня искать того Мессера. С тех пор я много воевал, многих сбил и многих уничтожил. Я стал асом, но знал – я должен найти тот самолёт, сбить того гада. Я не имею права отступить.
А война тем временем становилось для немцев неблагосклонной. Казалось, ещё немного, ещё чуть-чуть – и война покатится вспять.
– Так значит, «Змей» сменил самолёт? – спросил я. Змеем мы называли того лётчика, что сбил нас с Анисом три года назад.
– Именно, ему предоставили более совершенную модель, но он, по своей традиции, и на неё нанёс оранжевую змею. Считает, что этот талисман оберегает его в бою. Это распространённая практика среди высших войск.
– Значит он был из высших. Что ещё о нём известно?
– По данным с фронта, за все два года войны ни разу не был сбит.
– Тогда я собью его первым! – я ударил по столу: кружки запрыгали, а стакан с чаем, упав со стола, вдребезги разбился.
Мой собеседник, капитан Бражнов, посмотрел на меня с пониманием, но одновременно с неуверенностью.
– Его не так уж просто будет найти, – на мой озадаченный взгляд он продолжил – последний раз он был замечен в районе Сталинграда, но немцы в том районе уже уничтожены. Может, и его прихлопнули вместе со всеми га…
– Нет, – безэмоционально перебил я его. – Эта сволочь так просто не погибнет. Я воевал с ним, я знаю его. Не мог он погибнуть под Сталинградом, не в его духе это.
Капитан выглядел растерянным, на его непонимание я продолжил.
– Он может и гад, но явно не глупец. Думаешь, он остался бы там, зная, что их теснят? Нет… Сейчас он сидит у себя в доме и пьёт чай – ждёт, пока мы угодим в его ловушку. Искать его нужно там, где будет наше следующее наступление.
Шло время, промышленность вставала с колен, самолёты улучшались и заменялись, а «Ишаки», на которых я ранее летал, уже вышли из использования и считались устаревшими. На замену им пришли Яки и Лавочкины. Мне выпала честь летать на Як-9. Что говорить -машина была мощнее всех, на ком мне доводилось летать. В тот же день, когда я получил новый самолёт, я первым делом нарисовал убитую змею на хвосте. В этот раз всё будет иначе.
Я тренировался почти каждый день: я знал, что мой противник силён, но я должен был быть сильнее.
– Не так давно нам стали известны особенности твоего врага.
– Выкладывай – с грозным взглядом приказал ему, куря папиросу.
– Его главная особенность – двигатель. Он имеет огромную тягу, из-за него мы не можем его догнать и именно из-за него он напал на вас так внезапно.
Я молчал.
– Но это и является его главным минусом – максимальной эффективности он достигает только на большой высоте, это может быть нам на руку.
– Если сбросить его с высоты и затянуть в бой… Он станет лёгкой добычей. – подытожил я.
–Не обнадёживай себя раньше времени. Твой самолёт действительно превосходит его на малых высотах, но, учитывая, какой пилот сидит за штурвалом вражеского истребителя, даже не малой высоте это будет тяжёлый бой.
– Учту.
– Также «Змей» начал постоянно летать в паре, поэтому будь осторожен.
– Это всё?
– Это всё, что нам известно.
– Значит, – я встал из-за стола и расправился, – теперь самая сложная задача – лишь найти его.
Шло лето тысяча девятьсот сорок четвертого года, Красная Армия ударными темпами продвигалась вперёд. Никто не сомневался в победе, это было лишь вопросом времени. Фрицев громили в небесах, на земле и на море, в успехах Советского Союза никто не сомневался, положение для Германии становилось всё более критическим.
В комнатушку вбежал человек.
– Змей, – бросил он. – Вчера наших двоих сбил, из облаков зашёл.
– Появился всё-таки, – я поставил кружку с чаем на стол. – Выжил кто?
– Нет, оба погибли, – его лицо, заострённое войной и огромными переживаниями, выражало тихую скорбь.
– Где видели? – спросил я, чувствуя, что во мне закипает кровь.
– В квадрате С2, это далеко отсюда, у тебя топлива не хватит вернуться.
– Ничего, я без него возвращаться и не собираюсь.
Боекомплект загружен, полные баки топлива заправлены, двигатель выдаёт ритмичные толчки – самолёт готов к взлёту.
– Ты, главное, береги себя, – стоя около самолёта, говорит техник, – не рискуй зря.
– Видно будет, в этот раз я не дам ему уйти.
Небо. Тихое голубое небо гонит облака над землей, внизу виднеются леса, дороги и деревни. Всё как три года назад, но совершенно с другим исходом. Забираюсь на пять тысяч метров, лечу ровно, озираясь по сторонам. В кабине всё так же пахнет краской, но к нему добавляется запах свежей кожи, обрамляющей кабину. Солнце светит с небес, блики отражаются на стекле, а мой ЯК несётся вперёд.
Спустя долгое время замечаю две точки над собой, летят выше километра эдак на два, наблюдают. «Вот вы и попались» – думаю я про себя и продолжаю полёт как ни в чём не бывало, притворяясь, что не вижу их. Спустя время охотничий инстинкт берёт верх – мессеры, развернувшись, со стремлением пикируют на меня. Этого я и ждал. Как только самолёты выпускают первую очередь, я резко ухожу вниз – глаза заливает кровью, перегрузка прижимает всю мою сущность к самолёту, делая нас с ним одним целым. Как только первый крест проносится мимо моего прицела, даю очередь – вижу чёрный дым, мессер, уже не в состоянии выйти из пикирования, несётся прямо к земле. Один есть. Змей, поняв, что остался один, резко берёт вверх, пытаясь уйти по высоте.
– Не в этот раз! – кричу я и посылаю в его сторону длинную очередь огня. Ему приходится уворачиваться, теряя скорость.
– Врёшь! Не уйдёшь! – говорю я и пускаюсь вдогонку.
Бой спускает нас к самой земле – Змей решает оторваться по руслу реки, надеясь, что мне придётся выйти из боя под угрозой столкновения с деревьями. Но и я не лыком шит! Продолжаю пускать всплески огня по фигуре перед собой, чуть ли не задевая кроны деревьев. Поняв, что ему уже не оторваться, Змей быстро начинает сбрасывать скорость. Едва ли не столкнувшись с ним, я проношусь мимо него. В тот короткий миг успеваю бросить взгляд в кабину – вот он, фриц. Убийца и преступник, не человек и даже не животное. Нечто такое, что не заслуживает существования на этой земле.
Теперь немец у меня сзади, приходится уже мне петлять средь деревьев и лугов, крыльями почти касаясь земли. Трассеры огня летят совсем рядом, некоторые попадают. Долго я так не протяну, либо всё, либо ничего. Резко тяну ручку на себя, самолёт стрелой уходит в небо, меня приживает к креслу. Змей следует за мной – его плюющие огнём пушки так и жаждут попасть по мне. Одна пуля попадает в кокпит, меня ранит стеклом. Скорость стремится к критической – ещё немного, и самолёт перейдёт в сваливание. Бросаю взгляд на Змея – немцу ещё хуже – потеряв всю скорость, его самолёт начинает переходит в падение. «Вот мой шанс!» – думаю я про себя и выпускаю закрылки. Теперь я снова у него на хвосте. Включаю форсаж двигателя и в слепом неистовстве ярости нажимаю на гашетку. Пули летят в отчаянном безумии то выше, то ниже, но, наконец, очередь попадает прямо в самолёт, из него начинает сочиться густой чёрный дым. «Ну вот и всё. Отлетался, фриц» – думаю я про себя, выходя ровно на огневую. Змею уже ничего не остаётся делать. Ловлю его в перекрестии прицела и наживаю гашетку…
Тихий щелчок, пули не летят. В озадаченности я опускаю взгляд на приборную панель. «Патроны – всё» – вот что я успеваю понять. Змей летит прямо передо мной, но сбить я его не могу, отпустить тоже. Топливо на исходе, патронов нет, другого выбора, как таран, не остаётся…
В тот день в лесу птицы особенно громко кричали – их разбудили взрывы. Над лесом поднимались два столба чёрного едкого дыма, а где-то в чаще, в ста метрах от начинающегося пожара, лежал кусок фюзеляжа. На нём была изображена змея. Без головы.
