Kitobni o'qish: «Хилтоны. Прошлое и настоящее знаменитой американской династии»

J. Randy Taraborrelli

Hiltons

A FAMILY DYNASTY

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, USA.

All rights reserved

Copyright © 2014 by Rose Books, Inc.

Фотоматериал предоставлен www.shutterstock.com

Авторские права: Featureflash / Shutterstock.com

Предисловие

Читатели моих книг уже знают, что большинство их посвящено истории какой-либо известной семьи. В этих биографиях речь идет о людях, завоевавших огромную популярность, – суперзвездах эстрады, выдающихся политических деятелях или лидерах американского бизнеса, и мне всегда представляется очень важным показать, в каких условиях они росли и формировались, как проявляли себя в отношениях с братьями и сестрами, какими были супругами и родителями. То есть рассказать об их личной жизни. Ибо каждому из нас есть что поведать о чрезвычайно сложных и непонятных постороннему отношениях со своими близкими родственниками.

В принципе такова же и «Династия Хилтон», и должен сказать, что, собирая для нее материалы, я открыл для себя невероятно интересных и сложных людей, подобных которым мне еще не приходилось описывать за свою долгую работу биографа.

Как и я, вы узнаете, что некоторые из легендарных личностей нашей поп-культуры были люди, буквально создавшие себя, в частности Конрад Николсон Хилтон, который начинал с очень малого бизнеса и тяжело пережил Великую депрессию, но со временем прославился как самый крупный и успешный владелец отелей в американской истории. А также его вторая жена Жа-Жа Габор, венгерская иммигрантка, ставшая одной из самых известных личностей в мире шоу-бизнеса своего времени.

Вы познакомитесь с их детьми, Франческой и Ники Хилтон, соперничавшими друг с другом в борьбе не только за признание своей могущественной семьи, но и за внимание скупого на ласки отца. Вы узнаете Баррона Хилтона, второго сына Конрада, который способствовал росту славы и состояния знаменитой гостиничной империи своего отца.

Кроме того, я расскажу вам о малоизвестных женах клана Хилтонов – Мэрилин, Триш и Пэт, – игравших не последнюю роль в превращении семейного бизнеса в настоящую семейную династию. С этой семьей были связаны и другие знаменитые личности, в частности Элизабет Тейлор, о чьей роли в качестве жены одного из Хилтонов и давнего друга семьи мы впервые подробно поведаем на этих страницах. В конце книги вам предстоит лучше понять самую известную и успешную представительницу теперешнего поколения Хилтонов Пэрис, которая – что бы про нее ни говорили – демонстрирует ту же предприимчивость, что и ее великий дед Конрад.

Подобно членам клана Кеннеди – о которых я писал в работах «Джеки, Этель, Джоан» и «После Камелота», – в самые сложные моменты жизни у Хилтонов проявлялись такие важные качества, как любовь друг к другу и способность к взаимопониманию. В самом деле, при всем своем невероятном успехе (а может статься, именно вопреки ему) они выделяются в нашем обществе невероятно крепкими родственными узами. Любовь друг к другу поддерживала их не меньше, чем стремление к воплощению американской мечты – права проявлять инициативу, права на свободное предпринимательство, на успех и счастливую и полную жизнь, которая превзошла их самые дерзкие ожидания.

Надеюсь, эта книга станет своего рода зеркалом вашей собственной жизни: ведь за известностью, успехом, благосостоянием и блеском, сопутствующими имени Хилтонов, скрывается история обыкновенных людей с сильными и слабыми сторонами характера, которые все вместе участвовали в определении своего места в сложной жизни.

Нет более прочного связующего звена, чем семья. Даже если она очень непростая, родственные узы невозможно игнорировать, их нельзя уничтожить. Это они сделали нас такими, какие мы есть. Глядя в зеркало, мы видим своих родителей, сестер и братьев, наших детей, всех, кто появился на свет до нас, кто тихо шел рядом с нами, кто сформировал нас такими, какие мы есть сегодня и какими можем стать в будущем.

Дж. Рэнди Тараборелли

Лето 2013

Пролог

11 июня 1979 года, понедельник

– Конрад Хилтон наверняка ворочается в своем гробу, – сказала Жа-Жа Габор адвокату Майрону Харполу. Они обсуждали по телефону показания под присягой, которые Жа-Жа предстояло дать на этой неделе относительно характера ее отношений с умершим супругом, одним из самых могущественных в мире бизнесменов и гостиничным магнатом. – О, как бы ему хотелось подсказывать, что мне говорить о нем! – добавила она с усмешкой.

– Ну, не уверен, – осторожно отвечал Майрон. Больше тридцати лет он был поверенным Конрада и даже сейчас, через полгода после смерти своего клиента, чувствовал потребность защищать его.

– Оставьте, Майрон! – со смехом сказала Жа-Жа. – Вы же точно знаете, что Конрад был бы рад оказаться там и, сидя за моей спиной, нашептывать мне на ухо нужные ответы!

Действительно, Конрад Хилтон привык все держать под контролем, начиная с себя и кончая, как кое-кто может утверждать, своим окружением. Один из самых успешных бизнесменов в мире, он нажил сотни миллионов долларов, создав сеть отелей, носящих его имя. Вряд ли он сумел бы создать такое громадное состояние, если бы позволял другим диктовать свою волю. Но, несмотря на его решительный и властный характер, коллеги и вообще бизнесмены высоко оценивали его деловые качества. Не менее знаменитой гостиничной империи Хилтона была известна и его филантропическая деятельность. В то же время он отличался чрезвычайно серьезным отношением к своему состоянию и своеобразным представлением о праве на него ближайших членов семьи.

Конрад всегда считал, что родственные связи еще не гарантируют его наследникам беззаботную и благополучную жизнь. Он создал свое состояние, как он выражался, старым добрым способом, то есть собственным трудом. Продукт Великой депрессии, он предпочитал, чтобы родственники унаследовали его отношение к труду, а не его деньги. Время от времени он мог одолжить денег одному из своих четверых детей, но если они не возвращали заем в срок, то утрачивали его доверие, которое нелегко было завоевать снова.

Теперь, когда Конрад умер, у некоторых членов семьи возникли серьезные сомнения относительно его завещания. Ставки были высоки – речь шла о сотнях миллионов долларов. Они чувствовали себя ущемленными, задавались вопросами. По требованию некоторых претендентов на наследство Жа-Жа и должна была поделиться с группой юристов своими личными воспоминаниями о Конраде.

– Скажите, Майрон, а вы сами будете на интервью? – спросила Жа-Жа.

– Посмотрим, – ответил Майрон. – И кстати, дорогая, это не интервью, а показания под присягой.

– Ну, когда люди задают мне вопросы, а я на них отвечаю, то я называю это интервью, – заявила Жа-Жа.

В самом деле, на протяжении последних трех десятков лет она была гвоздем телевизионных ток-шоу, оживленно обсуждая с Мэри Гриффин и Джеком Паром, Стивом Алленом и Джонни Карсоном свою жизнь и время, порой нарочито сгущая краски, чтобы рассмешить зрителей. Жа-Жа была дерзкой, своевольной и бесшабашной; неистребимый венгерский акцент и незаурядная красота привлекали слушателей не меньше, чем ее острый язычок.

– Но помните, что на этот раз вы будете говорить под присягой, – напомнил ей Майрон.

– Ради бога, Майрон! Вы же меня знаете: я всегда говорю правду.

Спустя три дня, в четверг 14 июня Жа-Жа в модном жакете свободного покроя в ярком восточном стиле, разрисованном золотыми и красными полосами, и в туфлях под стать ему, с гордо поднятой головой стремительно прошла мимо стойки регистрации отеля «Беверли-Хиллз», делая вид, что не замечает устремленных на нее взоров. Однако на деле она обожала привлекать к себе внимание, что удавалось ей без малейшего труда. В шестьдесят два года она была еще очень красива. Безупречная кожа сияла здоровым блеском, окрашенные в пепельно-светлый оттенок волосы были уложены в пышную прическу. Ее холодные решительные глаза скрывали огромные очки от солнца, какие носят знаменитости. Походка была решительной и целеустремленной, казалось, ничто не может ее остановить. Впрочем, это доказывала сама история ее жизни.

Почти сорок лет назад она прибыла в Америку на пароходе «Президент Грант», битком набитом такими же беженцами из Венгрии, как и она сама. И уже тогда она точно знала, чего хочет от жизни: успеха, счастья, богатства… так называемой американской мечты во всем ее красно-сине-белом сиянии. Она готова была пойти на многое, чтобы все это получить, даже выгодно выйти замуж – что она и делала несколько раз. Считая Конрада Хилтона, семь раз, чтобы быть точным. На данный момент.

Жа-Жа быстро шла по вестибюлю отеля «Беверли-Хиллз», и дробный перестук ее высоких каблуков разносился эхом. Она кивнула консьержу, который почтительно коснулся своей фуражки, затем по устланному красной ковровой дорожкой коридору быстро миновала знаменитый ресторан «Поло Лонж», вышла из высоких застекленных дверей в чудесный цветущий сад и направилась к ближайшему бунгало. Войдя в бунгало, где ей предстояло давать показания, она мгновенно перевоплотилась в актрису и принялась играть для присутствующей аудитории.

– Боже! Вы только взгляните на этих шикарных мужчин! – воскликнула она, величественно вплывая в комнату. Навстречу ей, широко улыбаясь, встали четверо юристов и судебный секретарь. – Обожаю общество шикарных мужчин! Впрочем, теперь это уже ни для кого не тайна.

– Жа-Жа, очень рад вас видеть, – сказал Майрон Харпол, выходя вперед.

Выпускник юридического факультета Гарвардского университета в безупречном темном костюме протянул ей руку, но она отвела ее в сторону и обняла его.

– Просто невероятно, Майрон, что мы с вами оказались именно здесь, не так ли? – сказала она, оглядывая помещение. – Ведь когда-то этот отель принадлежал моему Кони!

Золотые браслеты на ее запястьях позванивали при каждом взмахе ее выразительных рук.

– Но, дорогая моя, вы ошибаетесь, – поправил ее поверенный. – Он владел отелем «Беверли-Хилтон», а не «Беверли-Хиллз».

– А мне кажется, этот отель тоже принадлежал ему! – возразила она, насмешливо глядя на Майрона.

Тот терпеливо улыбнулся и отрицательно качнул головой.

– Впрочем, я не могу винить вас в том, что вы этого не знаете, – заметила она, небрежно взмахнув рукой. – Ему принадлежало столько отелей, что все их и не упомнишь!

Действительно, бывший муж Жа-Жа владел или управлял роскошными отелями по всему миру, большинство которых – например, его любимый знаменитый «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке – отличались не только великолепием убранства, но и исключительным обслуживанием гостей. Хилтон требовал, чтобы постояльцы его отелей обслуживались в высшей степени достойно. И как человек, и как профессионал своего дела он считал это вопросом чести. Поэтому любой отель Хилтона был выше всякой конкуренции, во всяком случае, когда это зависело от Конрада Хилтона.

Не успели Жа-Жа и Майрон закончить этот обмен репликами, как в бунгало вошел еще один адвокат, Ральф Наттер, представляющий интересы наследственного имущества Хилтона. Именно ему предстояло сегодня вести собеседование. Жа-Жа произнесла клятву говорить правду, и только правду, и слушание началось.

Первый вопрос касался рождения единственной дочери Жа-Жа Констанс Франчески, которую все называли просто Франческой. Жа-Жа порылась в своей большой кожаной сумке и извлекла копию свидетельства рождения Франчески от 10 марта 1947 года, выданного в Нью-Йорке.

– Как видите, дочь назвали в честь ее отца, – объясняла она, и секретарь старательно записывал каждое ее слово. – Отсюда и появилось это имя Констанс, от Конрада. – Затем она достала из сумки копию свидетельства о крещении. – И крестили ее в любимой церкви ее отца, – продолжала она. – В соборе Святого Патрика, 4 мая 1947 года.

– Следовательно, миссис О’Хара, сегодня вы подтверждаете, что Констанс Франческа Хилтон является родной дочерью Конрада Хилтона? – спросил Ральф Наттер, обращаясь к Жа-Жа по имени ее теперешнего мужа.

– Да, конечно, – быстро ответила Жа-Жа. Она была уже совершенно серьезна, отбросив всякую игривость. Речь шла о слишком важных вещах.

– Мистер Хилтон имел какие-либо причины сомневаться в этом?

Она чуть помедлила. Лицо ее на мгновение погрустнело, но затем снова приняло твердое выражение.

– Что именно вы хотите сказать? – спросила она, подняв брови.

– Я сформулирую вопрос иначе, – сказал Ральф Наттер. – Миссис О’Хара, у вас были основания полагать, что мистер Конрад Хилтон не считал Франческу Хилтон своей родной дочерью?

– Ну, мистер Хилтон был человеком довольно сложным, – уклончиво ответила Жа-Жа.

– Это не ответ на мой вопрос, – заметил Ральф Наттер.

Она остановила на нем взгляд, полный сдержанной ярости.

– Ответить на этот вопрос не так просто, – сказала она, оглянувшись на секретаря. Очевидно, ее нервировало, что ее ответы записываются.

Ральф Наттер вздохнул, собираясь с мыслями.

– О’кей, миссис О’Хара, – начал он снова, – значит, вы подтверждаете, что Конрад Хилтон считал Констанс Франческу Хилтон своей родной дочерью?

– Могу сказать только одно, – сказала Жа-Жа, – что Конрад Хилтон ни разу не задавал мне вопросов относительно отцовства.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Почему, миссис О’Хара? Почему вы так уверены?

Она посмотрела ему в глаза.

– Потому, что, если бы он задал такой вопрос, я убила бы его!

Адвокат внимательно всматривался в ее лицо, словно пытался понять, не шутит ли она. Затем перевел взгляд на Майрона Харпола. Но тот лишь с усмешкой пожал плечами.

– В таком случае как бы вы описали ваши отношения с мистером Хилтоном? – спросил Ральф Наттер.

Вернув на лицо улыбку, Жа-Жа сделала глубокий вдох и медленный выдох.

– Говорить об этом труднее, чем я думала, – сказала она. – Конрада Хилтона было не очень легко понять. Он был слишком религиозен. Вечно возился с монахами, с церковью. Каждый день посещал церковь или молился в спальне, стоя перед алтарем на коленях. В каком-то смысле, думаю, именно поэтому мы сейчас и находимся здесь. – Она повела рукой вокруг. – Он предпочел бы, чтобы его деньги достались монахиням, а не его семье. Не думаю, чтобы он возразил против этого утверждения. Видите ли, его преувеличенное почтение к церкви и стало причиной нашего развода.

– Миссис О’Хара, каким было ваше первое впечатление от мистера Хилтона?

– Первое мое впечатление было, что я встретила человека, совершенно не похожего на других людей, – отвечала Жа-Жа. – Он был… Он был просто… – Она помедлила, будто подыскивая правильное определение. – Думаю, можно сказать, что он был самым интересным человеком, которого я когда-либо встречала. – Она приняла более удобную позу, с явным удовольствием готовясь к изложению своей истории. – Имейте в виду, до него я была знакома с особами королевской крови из Европы, но этот человек был особенным. Он очень напоминал мне моего отца – такое же волевое лицо, цвет глаз, коротко подстриженные седые усы. У него были уверенные манеры человека властного и волевого. Он был очень ответственным. Вы чувствовали, что этот человек всегда о вас позаботится. Он был таким надежным… таким… настоящим американцем. Мне казалось, что он олицетворял в себе все черты американца. Да-да, – решительно заключила она, – я с первого взгляда поняла, что не смогу его забыть. Я знаю, что из всех мужчин я буду помнить Конрада Хилтона.

– …До конца своих дней? – с улыбкой закончил за нее адвокат.

Казалось, даже он был увлечен воспоминаниями Жа-Жа о человеке, который очаровывал и терзал ее в течение лучшей поры жизни.

– Вот именно, – отвечала она ему с улыбкой и кивком. – До конца моих дней.

Часть I
Конрад

Глава 1
Проклятие амбиций

Декабрьским утром 1941 года Конрад Хилтон вышел из распахнутых настежь дверей роскошной спальни в патио своего особняка в испанском стиле, находящегося на Белладжио-Роуд в Беверли-Хиллз. Пройдя несколько шагов, он остановился и, как всегда поутру, устремил взгляд на расстилавшееся перед ним поле для гольфа, принадлежавшее клубу «Бель-Эйр Кантри». Только что прошел дождик, небо очистилось, и утреннее солнце заливало своим ярким светом ухоженное 18-луночное гольф-поле. Воздух благоухал свежестью. Вдали, за мягкой линией зеленых холмов, на фоне неба четко вырисовывались силуэты небоскребов Уэствуда, напоминающие сторожевые башни. Великолепный белый подвесной мост длиной в 300 футов, переброшенный над каньоном от ти¹ к грину, сверкал в золотистом сиянии только что взошедшего солнца. Открывавшийся отсюда вид буквально зачаровывал.

Превосходный рассказчик, Конрад любил вспоминать историю о миллионере Говарде Хьюзе. В октябре 1936 года, желая произвести впечатление на Кэтрин Хёпберн, он посадил свой аэроплан на восьмом фервее². «Кейт как раз училась гольфу с инструктором, они находились вон там, – говорил Конрад на своем тягучем техасском диалекте, показывая вдаль. – И уж будьте уверены, старина Говард посадил свой двухместный аэроплан – амфибию Сикорского – точно на фервей. Потом как ни в чем не бывало соскочил на землю с клюшкой в руке, подошел к ним и сказал: «Не возражаете против третьего игрока?» И будь я проклят, если его сразу не приняли в игру! Ну, как вам это понравится? – спрашивал Конрад, хлопая себя по колену и закатываясь смехом. – Вот как нужно ухаживать за дамами!»

Конрад Хилтон обладал привлекательной внешностью. Высокий, худощавый, с сединой на висках, с четкими правильными чертами лица и проницательными голубыми глазами, порой казавшимися зеленоватыми, он гордился тем, что и в пятьдесят пять лет сохранял отличную физическую форму. Ему предстояло отметить этот день рождения всего через пару недель.

Одетый в бордовый бархатный халат и в такие же домашние туфли, Конрад повернулся посмотреть, как садовники старательно поливают садик, обнесенный стеной из известняка. Тем временем во внутренний дворик вышли другие слуги и стали протирать легкую садовую мебель на случай, если кому-то захочется здесь отдохнуть. Справа доносились возбужденные крики его сыновей, гонявших мяч со своими школьными приятелями. В дальнем крыле особняка то и дело звонил телефон. Пока ремонтировался недавно приобретенный Конрадом офис в отеле «Беверли-Хиллз», его стремительно развивающийся на Западе бизнес управлялся из дома, так что телефоны начинали звонить с самого утра и не утихали весь день. Служащие должны были появиться в десять утра, а до тех пор к телефонам никто не подходил. В имении Хилтона царили строгие порядки, можно сказать, что здесь чтили старые добрые традиции. Этот день тоже обещал быть трудным.

– Завтрак готов, сэр, – произнес за его спиной женский голос, и его личная горничная Мария вкатила в комнату металлический столик.

Ее полное имя было Мария Елена Эспиноза де Амате. Она и ее муж Хуан приехали из Испании два года назад. Вскоре после своего приезда в Лос-Анджелес Мария стала работать у Конрада старшей над другими шестью горничными, которые обслуживали весь особняк. Конрад нанял и Хуана, поручил ему ухаживать за территорией поместья вместе с остальными садовниками и сторожами. Надо сказать, что Мария заслужила его особое доверие; он считал ее не просто горничной, а скорее своим другом. Тем не менее она всегда почтительно обращалась к нему «мистер Хилтон» или «сэр».

– Подать завтрак в патио, сэр? – спросила Мария. – Сегодня прекрасная погода.

Получив согласие Конрада, Мария проворно накрыла столик свежей белой скатертью из органди и подала завтрак на одну персону. Спустя много лет ее дочь Кони вспоминала: «Мама говорила мне, что каждый день она делала одно и то же. Ставила на стол одну тарелку с парой столовых приборов, одну чашку для кофе, один стакан для сока. В центре стола ставила хрустальную вазу с одной розой. Когда она подавала ему еду, обычно что-нибудь простое, яичницу или блинчики, мистер Хилтон мрачно следил за ней и говорил: «Снова только мы с тобой, Мария. Только ты и я». Такие уж у них были отношения».

В 1925 году Конрад женился на Мэри Аделаиде Баррон, которая родила ему троих сыновей: Конрада-младшего (Ники), Баррона и Эрика. А в 1934-м, почти через год после рождения Эрика, они развелись. Расставание проходило очень болезненно, и многие считают, что по-настоящему Конрад так и не смирился с ним. Поскольку он был истым приверженцем Римско-католической церкви, развод заставил его пережить тяжелый конфликт с верой. С тех пор он встречался с несколькими женщинами, но быстро терял к ним интерес. Ни одной женщине не удавалось надолго – завоевать его сердце – во всяком случае, после Мэри Баррон.

Сказать, что Конрад Хилтон был завидным женихом, значит ничего не сказать. Он уже приобретал известность как «владелец отелей для всего мира». Открыв несколько отелей, названных в его честь, в Техасе, Калифорнии и Нью-Мехико, он устремил свой взгляд на Нью-Йорк и даже на весь мир.

Для своего времени Конрад был новым типом бизнесмена – он обладал оптимизмом, когда, казалось бы, для этого не было никаких оснований, особенно во время войны и Великой депрессии. Он глубоко верил в Америку и в ее способность со временем снова встать на ноги, стать более великой нацией, чем прежде, и обрести процветание. Но больше всего ему хотелось быть на переднем крае национального возрождения. Он был глубоко убежден в том, что расширение его сети отелей в Европе будет способствовать развитию в ней туристической индустрии, а следовательно, транспорта, принося раздираемому борьбой континенту доллары, в которых он так нуждался.

Вместо того чтобы приступить к завтраку, Конрад вернулся в свою спальню. Украшенная ценными старинными вещами и прекрасными художественными полотнами, эта комната, скорее эти покои со сводчатым темно-синим потолком и окнами от пола до потолка были достойным местом отдыха одного из крупнейших бизнесменов мира. Входить в это святилище позволялось только Марии Амате. Она поставила себе за правило каждый день украшать комнату свежими цветами, наполнявшими комнату своим тонким ароматом.

У одной стены стояла старомодная деревенская кровать ручной работы в испанском стиле, настолько простая, что казалась взятой из монастыря. Рядом с ней располагался алтарь с искусно вырезанными изображениями святых, свечами, молитвенником и золотым распятием, перед которым Конрад молился перед сном, опустившись на колени на маленький персидский коврик. Когда ему было десять лет, его первый исповедник отец Хулес Дерашес сказал ему, что если он трижды прочтет молитву «Аве Мария», а потом «Святой Иосиф, молись за нас», то Бог всегда о нем позаботится. Поэтому все последующие годы, вот уже сорок с лишним лет, он всегда начинал вечернее служение перед алтарем с этих молитв именно в этой последовательности.

Он был глубоко верующим человеком, его вера всегда была для него источником поддержки и утешения. Тем не менее он часто задавался вопросом, как получается, что такой искренне верующий человек может быть до такой степени одиноким. «Пожалуй, это можно назвать проклятием человека с амбициями, – заметил он как-то одному из близких друзей, рассказывая о своей жизни. – Может, я даже ходячий этому пример. У меня есть все. Но порой я чувствую, что у меня мало что есть». Он так долго пребывал в одиночестве, что объектом его страсти стали неодушевленные объекты. Он стал относиться к своим отелям как к женщинам. «Это, конечно, гранд-дама», – говорил он об одной из своих гостиниц в Техасе, «Абилин-Хилтон». «С ней не сравнится ни одна женщина», – отзывался он о своем «Даллас-Хилтоне». «К счастью для меня, она не могла бы найти лучшего поклонника», – заявил он как-то по поводу отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско. Единственное, что он ценил превыше всего и что доставляло ему самое большое удовольствие, – это его работа. Могло ли это однажды измениться? Он был готов к переменам, но особенно на них не рассчитывал.

Несмотря на огорчения из-за отсутствия любви, Конрад Хилтон считал, что в целом его жизнь сложилась удачно. Он заслужил свой успех упорным и напряженным трудом. И все-таки ему чего-то не хватало. Но вскоре, как и всегда, когда его внезапно одолевало одиночество, он с головой погрузился в работу, заполняя щемящую душу пустоту. И хотя порой, оглядываясь на этот отрезок своей жизни, он думал, что, пожалуй, ему лучше было бы оставаться одному – некоторые женщины, с которыми он готов был связать свою жизнь, никогда не оставляли его в покое, – он был не из тех, кто боится риска. Напротив, он любил риск, был игроком по натуре, жаждал получить от жизни все, и к черту последствия!

Глава 2
Неудачное начало

Чтобы полнее представить поразительный переход Конрада Николсона Хилтона от скромного начала карьеры к вершине славы и успеха, стоит вернуться к его отцу Августу Халворсену Хилтону, или просто Гусу, родившемуся в Норвегии 21 августа 1854 года, здоровенному красивому норвежскому иммигранту. А также к его матери, Мэри Женевьеве Лауферсвейлер, которая родилась 3 декабря 1861 года, маленькой женщине с тихим голосом, истовой католичке немецкого происхождения. Они поженились в день рождения Линкольна в 1885 году в городке Форт-Додж. Конрад унаследовал от отца серьезное отношение к работе и неуемное честолюбие; от матери – нравственные принципы и крепкую веру.

Дружные и преданные друг другу супруги Хилтон были абсолютно разными и внешне, и по темпераменту. Гус был высокого роста и крупного телосложения с внешностью киногероя: глубоко посаженные темные глаза и холеные усы со слегка свисающими кончиками. Мэри носила скромную прическу с прямым пробором и узлом на затылке; уже через пару лет замужества она поседела, хотя была еще очень молода. У нее были лучистые карие глаза, точеный носик и пухлый рот на округлом лице. Он был шумным и самоуверенным; она была тихого и кроткого нрава. Оба были одинаково преданы католической вере, которая создавала надежный фундамент для их долгой совместной жизни.

Первой у них родилась дочка Фелис, а через два года снежным рождественским вечером появился на свет Конрад. Названный в честь своего деда по матери Конрада Лауферсвейлера и местного доктора Николсона, принимавшего роды, Кони был вторым из восьми детей (четырех дочерей и четырех сыновей), родившихся у них за одиннадцать лет. Почти все дети родились в глинобитной хибарке, где была и лавка Гуса, торговавшая всем подряд и гордо величавшаяся «А.Х. Хилтон». Она находилась в городке Сан-Антонио. Территория Нью-Мексико, в центре огромного нагорья и голых скал, на полпути между Альбукерке и Эль-Пасо, то есть в Техасе, недалеко от реки Рио-Гранде.

Уже в детстве в мальчике чувствовался сильный, волевой характер. На детских фотографиях это крепкий мальчуган с оттопыривающимися ушами, аккуратно причесанными темными волосами, пристальным взглядом и скупой улыбкой. Остальные члены семьи на фото всегда улыбаются, а Конрад выглядит серьезным и сосредоточенным. Как старший сын в семье, он с детства помогал отцу в лавке. Таким образом он перенимал у отца его отношение к работе, познавал правила спроса и предложения, совершенствовал чутье и ремесло предпринимателя, верно служившие ему всю жизнь. Он сам придумал заняться выращиванием овощей на маленьком участке отца, которые затем продавал, обходя дом за домом. Хотя его едва было видно над стойкой лавки, он появлялся в ней почти каждый день после занятий в школе. Там он на собственной шкуре узнал, что такое тяжелый труд и умение торговаться с покупателем.

«Во время работы отца в лавке деда у него проявилось врожденное искусство переговоров, – вспоминал сын Конрада Баррон. – Охотники приносили в магазин кожу убитых ими животных, и он торговался с ними по цене. Ведь что бы вы ни покупали – кожу или отели, ни одна сделка не обходится без серьезных переговоров».

В это время семья понесла первую тяжелую утрату, смерть двухлетнего Джулиана, пятого ребенка и третьего сына. Все были безутешны, впервые в доме не было слышно детского лепета. Семья пришла в себя только с рождением Розмари, что произошло в 1898 году. Теперь, когда из колыбельки снова доносилось сладкое посапывание младенца, все почувствовали, что их дом стал прежним, настоящим семейным домом. В 1901 году семья пополнилась еще одним мальчиком, Гусом-младшим, которого дома звали Бой, а в 1906-м у них родилась четвертая дочка, Хелен. По мере прибавления семейства Гус пристраивал к дому по комнатке. Его дети не могут тесниться в одном помещении, у каждого ребенка должно быть собственное пространство, считал Гус, что было необычным для того времени. Но это вовсе не значило, что семья жила роскошно. На фотографиях можно видеть жалкое строение, грозившее рухнуть в любую минуту. «Здесь мы рассказывали друг другу о стране ковбоев, – рассказывал один из Хилтонов третьего поколения. – О ковбойских шляпах, лошадях, почтовых каретах, грязных дорогах в лунном свете, о салунах, о фортах и других укреплениях».

Конрад с удовольствием ездил на своем пони Чиките в местную школу об одной комнатке. И хотя он отлично болтал на английском и испанском, чему помогало общение с американскими и мексиканскими ребятами, когда мальчику исполнилось двенадцать лет, Мэри решила, что он получает недостаточное образование. Поэтому отправила его учиться в военное училище Госса в Нью-Мехико, что было тяжелым ударом для привязанного к дому мальчика. Ему очень не хотелось туда ехать, но ослушаться он не посмел. Там он продолжал обучение, вынужденный носить стесняющую движения кадетскую форму из серой фланели с черным кантом. Он показывал хорошие успехи только в арифметике, часто попадался после уроков в мюзик-холлах, куда учащимся запрещали ходить, – это был один из его способов проявления недовольства строгими военными порядками. Когда училище сгорело дотла, он обрадовался, что теперь сможет вернуться домой в Сан-Антонио, но радость его была преждевременна. Полковник Госс просто арендовал другое помещение, и учеба продолжилась. Однако теперь Марии показалось, что училище уделяет мало внимания религиозному образованию, поэтому забрала сына и отдала учиться в приходское училище при монастыре Святого Михаила в Санта-Фе, которое устраивало ее по двум причинам – оно было католическим и славилось своими строгими требованиями к ученикам.

На летние каникулы Конрад возвращался в Сан-Антонио и работал за пять долларов в месяц в лавке отца, который постепенно расширял свое дело. Теперь здесь располагались почтовая и телеграфная конторы, агентство по продаже «студебекеров», платная конюшня, продавались стройматериалы и подержанная мебель. Гус Хилтон был прирожденным предпринимателем. Он не только управлял магазином, но и вел товарообменные сделки с золотоискателями, снабжал их снаряжением, одеждой, провизией и деньгами в обмен на процент от их добычи. Время от времени он ездил в прерию продавать табак и еду звероловам, ставящим капканы на бобров, обменивая свои товары на их улов. Гус постоянно был занят работой, и был жестким не только в бизнесе, но и в семье; он предъявлял высокие требования ко всем детям, но особенно к Конраду. Потому что видел в нем собственные черты и мечтал, чтобы мальчик добился успеха в жизни. Оттого он постоянно давил на сына и выражал свое недовольство, хотя порой лучше было бы подбодрить мальчика похвалой.

Если Конрад надеялся, что в награду за его фермерские труды отец оставит его работать в «А.Х. Хилтон», то он ошибался. Осенью его отправили в другую школу, Военное училище Нью-Мехико в Розуэлле, на расстояние 115 миль от дома, что его снова страшно огорчило. Он говорил матери, что это будет «только напрасной тратой времени. Всему, что мне нужно знать, я учусь дома». Однако Мэри Хилтон стояла на своем, объясняя, что у него будет достаточно времени изучить бизнес отца – после учебы. А сейчас ему нужно получить серьезное образование. И довольно спорить. В итоге Конрад два года учился в училище Розуэлла, в каникулы, как и прежде, работая в магазине отца.

К пятнадцати годам Кони почти сравнялся ростом с отцом. И хотя тот счел нужным повысить ему заработную плату до пятнадцати долларов в неделю, он не изменил своего отношения к сыну; по-прежнему был строгим и властным наставником, поручал ему все больше заданий, но при этом контролировал каждый его шаг, каждое предложение и решение.

В то лето, несмотря на постоянную занятость в магазине и усваивание необходимых практических знаний, у Конрада стало появляться ощущение, что ему чего-то недостает. Как-то он обратил внимание на лежавшую на швейном столике матери книгу «Оптимизм», написанную двадцатитрехлетней жительницей Алабамы Хелен Келлер, слепой и глухой от рождения. Он тайком забрал книжку в свою комнатушку и за ночь прочел автобиографию Хелен, вдохновившую и изменившую его. Келлер писала: «Оптимизм – это вера, которая ведет к достижениям; без веры ничего невозможно достигнуть» и «Оптимизм – это гармония между духом человека и духом Господа, когда он восклицает, что Его творения хороши». Эти установки находились в полном согласии с нравственными принципами, усвоенными Конрадом от матери. Книга придала Конраду новые силы, и он твердо заявил родителям, что больше не вернется в школу, что это решение окончательное и бесповоротное – а ведь ему было всего пятнадцать лет. К удивлению подростка, Гус спокойно выслушал его заявление и сказал: «Хорошо, теперь я буду платить тебе двадцать пять долларов в неделю за полный рабочий день». Еще больше Кони поразился тому, что мать полностью поддержала отца. «Мне кажется, родители увидели мою решимость, и это заставило их передумать, – объяснял он позднее. – Должен сказать, я действительно умел за себя постоять».

Вскоре Гус был уже состоятельным человеком благодаря не только умелому ведению дел в магазине, но и удачному вложению средств, в частности в горнодобывающую промышленность. Известный в округе как Кол Хилтон, в 1904 году он значительно увеличил свое состояние, продав угольную шахту за 135 тысяч долларов. На радостях он повез всю семью на Всемирную выставку, устроенную в Сент-Луисе в ознаменование столетия приобретения Соединенными Штатами Луизианы, а также в олимпийский городок, где должны были проводиться первые в США Олимпийские игры. Поездка подстегнула его переехать в другое место. Рассмотрев несколько городов Южной Калифорнии на Тихоокеанском побережье, он выбрал Лонг-Бич, южнее Лос-Анджелеса, за его теплый климат и более легкие условия жизни. По прибытии на новое место Мэри сразу устроила детей в школу, убедив Кони, что ему пора уже завершить свое образование. Они жили в Лонг-Бич до тех пор, пока Кони не закончил школу. Тем временем Гус ездил в Сан-Антонио присматривать за магазином, куда Кони и вся семья должны были возвратиться после окончания им учебы.

В 1907 году в стране внезапно разразился финансовый кризис, лишивший Гуса Хилтона всего состояния. Собрав семью, Гус обрисовал им мрачную ситуацию и спросил, какие имеются предложения. После долгого раздумья Конрад, которому было девятнадцать лет, вдруг поднял голову и радостно улыбнулся.

– Нужно открыть отель! – заявил он. – Возьмем пять или шесть из наших десяти комнат (дома, где они жили) и превратим их в номера гостиницы. Нашему городу нужен отель!

Затем он объяснил, что отец мог бы управлять отелем, а мать и сестры готовить еду. Сам он будет заниматься багажом гостей. Подумав, он предложил брать за место два с половиной доллара. К его изумлению, отец счел его идею толковой! Можно с уверенностью сказать, что это предложение было первой блестящей идеей Конрада Хилтона – самой первой из множества будущих плодотворных идей.

Через полтора месяца новость о новом отеле распространилась по округе и достигла даже Чикаго. «(Говорили), что если тебе нужно отдохнуть во время торговой поездки, то сделай остановку в Сан-Антонио и постарайся достать номер у Хилтонов, – рассказывал впоследствии Конрад Болтону. – У них кормят лучше всех на Западе, и есть один очень расторопный и сообразительный парень. В нашем отеле каждому предоставлялось то, в чем нуждался. Путешественники получали чистоту, комфорт и хороший стол, и все это за два с половиной доллара, хотя мы подавали три полноценных и сытных блюда. Всем нам приходилось много работать, но больше всех, конечно, маме. Я бы и за миллион долларов не научился тому, чему научился за это время, и дал бы миллион долларов за один из маминых ужинов». Конрад не только управлял всеми делами в гостинице, он стоял за стойкой регистрации, был консьержем и осуществлял множество своих выдумок, чтобы предприятие приносило доход. Отец был очень доволен, хотя, по обыкновению, не баловал сына похвалами. Однако он доказал свое доверие тем, что, когда Конраду исполнилось двадцать один год, он передал в его ведение магазин в Сан-Антонио. Теперь его фирма называлась «А.Х. Хилтон и сын».

Благодаря спасительной для всей семьи идее Конрада получил возможность оплатить учебу в Горном институте Территории Нью-Мексико, находящемся в городке Сокорро, откуда он мог приезжать в Сан-Антонио на выходные или, в случае необходимости, на ночь. Он приобрел в Сокорро неоценимые знания, так как познакомился с высшей математикой, «развившей и подготовившей его ум для любой карьеры, которую он выбрал бы впоследствии».

В 1911 году Территория Нью-Мексико была включена в состав Соединенных Штатов. Конрад, которому было двадцать четыре года, несмотря на возражения Гуса и брата Карла, который в это время уже учился в Морской академии в Аннаполисе, штат Мэриленд, занялся политикой. Вскоре Хилтон был избран членом нижней палаты первого законодательного органа нового штата, где проработал один двухлетний срок как самый молодой представитель Нью-Мексико. Он был автором восьми законопроектов, один из которых запрещал жестокие сцены в кино, а второй предлагал установить необходимые ориентировочные знаки вдоль автострад. «За что бы он ни брался, он всегда проявлял большую изобретательность и способности, – говорил его сын Баррон. – И когда он стал заниматься политикой, что для него было довольно неожиданно, люди стали понимать, что у него большие амбиции, что он способен на большее».

В это время Конрад Хилтон был красивым молодым человеком с темными волосами, разделенными правым пробором, умными зеленоватыми глазами и полными губами, отличавшимся медлительным техасским выговором. Все находили его очень воспитанным и вежливым. Обнаружив, что законотворческая работа слишком скучна, он стал реже посещать местный парламент, с досадой сознавая, что отец был прав. Впрочем, бурная светская жизнь пришлась ему по вкусу. Каждый вечер он выезжал на роскошные балы в местном Капитолии, стал членом высшего общества Санта-Фе и приобрел славу блестящего партнера по танцам.

Деятельная натура Конрада требовала выхода. Не удовлетворяясь жизнью обычного горожанина, в 1913 году в возрасте двадцати шести лет Конрад взял на себя руководство музыкальной группой, образованной из его сестры Эвы, играющей на скрипке, и двух ее подруг. Группа называлась «Трио Хилтон». Девушки выглядели очень эффектно в длинных широких юбках (с пуговицами по центру), перепоясанных широкими кушаками, в блузках с длинными рукавами и пышными оборками и в огромных живописных шляпах. Как всегда, Конрад был не только их менеджером, но также агентом и администратором. Хотя отец говорил, что дело это очень рискованное и может провалиться, Конрад был уверен, что зрители будут ломиться на выступление трио. К сожалению, он ошибся. Несмотря на все его усилия, первая попытка заняться шоу-бизнесом оказалась крайне неудачной, едва покрыв расходы за год. Провал сам по себе достаточно неприятная вещь, но еще тяжелее было сознавать, что предсказания отца оправдались.

Конрад Хилтон возвратился в Сан-Антонио раздосадованный и решительно настроенный добиться успеха без помощи и советов отца. Поскольку в их маленьком городе не было ни одного банка, он решил стать банкиром. И снова Гус предостерегал его, объясняя, что их городок слишком мал для деятельности местного банка, что как раз недавно в соседнем Сокорро открылось несколько банков. Не вняв доводам отца, имея около 30 тысяч долларов (три тысячи были его собственные, остальные он наскреб у друзей и инвесторов), в сентябре 1916 года Конрад основал «Нью-Мексико штат банк Сан-Антонио». Хотя ему было всего двадцать девять лет, он считал, что жители его родного городка доверят свои сбережения его банку. Однако клиенты не появлялись, и к концу года банк закрылся. Еще одна неудача. Неужели отец всегда будет прав?

Казалось, Конраду ничего не оставалось, как снова заняться бизнесом отца, а поскольку к этому времени Гус передал ему часть акций, то теперь он мог стать его равноправным партнером не только по названию, но и по доходам. Но здесь вмешалась судьба и изменила направление его мыслей.

В 1915 году выпущенная с немецкой подводной лодки торпеда потопила в Атлантическом океане британский транспортный корабль «Лузитания». Поскольку Германия продолжала взрывать корабли в Северной Атлантике – в том числе и американские, – через два года, в апреле 1917 года страна, нейтралитет которой до сих пор удавалось соблюдать президенту Вудро Вильсону, присоединилась к союзникам в борьбе против Германии в Первой мировой войне. Конрад, который к этому времени окончил офицерское военное училище и получил звание второго лейтенанта, жаждал получить направление на фронт. Однако военное руководство распорядилось иначе. Учитывая деловой опыт и знания Хилтона в области мануфактурных товаров, его направили в интендантские войска, штаб-квартира которых находилась в Париже, вдали от боевых действий. Днем он выполнял несложные и довольно скучные обязанности, а по вечерам был завсегдатаем кафе и бистро на Елисейских Полях. Этот красивый парень в ладно пригнанном по фигуре офицерском мундире и с широкой победной улыбкой пользовался огромной популярностью.

Пребывание во Франции дало Конраду новое представление о мире, обогатило его опыт, позволив забыть о неудачном начале карьеры. «Раньше я чувствовал себя лягушкой в маленьком пруду, – говорил он. – А теперь (в Париже) я понял, что был всего-навсего головастиком в огромном океане». Однако вскоре после подписания перемирия его бурную светскую жизнь прервала телеграмма матери, которая сообщила о смерти отца и просила срочно приехать домой.

Хотя Конрад Хилтон торопился сдать дела, чтобы поскорее вернуться в Штаты, он приехал слишком поздно. К его приезду отца уже похоронили. Он тяжело переживал, что не успел отдать последний долг отцу, который его часто критиковал, но которого он все равно очень любил и глубоко уважал. Так случилось, что Гус оказался первым в городе владельцем автомобиля, правда, судя по фотографиям, это был всего лишь старый драндулет. В этом «мерседесе» он и разбился 1 января 1919 года, не сумев вписаться в поворот. Он стал первой в городе жертвой автомобильной аварии. Хотя Конрад знал, что отец хотел бы видеть его продолжателем семейного бизнеса, он прекрасно понимал, что период расцвета Сан-Антонио окончился. И если уж добиваться успеха, то только не здесь.

Глава 3
Владелец отеля

По иронии судьбы, современной технике, создавшей автомобили и лишившей жизни отца Конрада Хилтона, суждено было стать импульсом, подтолкнувшим Конрада к очередному предприятию, обратив его внимание на нефтяные промыслы Техаса. Но он хотел стать не биржевым спекулянтом, а собирался использовать стремительно развивавшуюся вспомогательную структуру, обслуживающую нефтедобывающую промышленность. «Черное золото» за одну ночь делало людей миллионерами, и Конраду захотелось участвовать в этой деятельности. Конечно, мать могла попросить его остаться дома, но она этого не сделала. Позднее он вспоминал: «В который раз моя мама продемонстрировала свою твердую веру в Бога. Скажи она, что я ей нужен, и я остался бы в Сокорро. Но она этого не сказала. Она потеряла мужа, бывшего ей верным другом на протяжении тридцати четырех лет, и нашла в себе силы отпустить только что вернувшегося домой старшего сына. Она любила нас обоих. Она знала, что такое горе. Но она не знала, что такое страх, одиночество или зависимость от поступков людей, потому что была уверена в том, что ее Покровитель никогда ее не оставит, не откажется от нее. Поэтому она твердо сказала мне: «Кони, тебе нужно найти свое поле деятельности».

Зашив 5 тысяч долларов, все свои сбережения, в подкладку пиджака, весной 1919-го Конрад Хилтон, которому было уже тридцать два года, отправился в Техас и остановился в маленьком шумном городке Сиско. Высокий техасец уже начал лысеть, но оставался по-прежнему привлекательным в своем опрятном костюме-тройке с непременным шелковым галстуком. «Я думал только о том, чтобы каким-то образом стать участником того ошеломляющего карнавала, которым был в то время Техас», – вспоминал он. Ему казалось, что здесь он сможет осуществить свою давнишнюю идею открыть собственный банк. Вскоре он услышал, что продается один банк, встретился с его владельцем, и они сошлись в цене. Но судьбе было угодно, чтобы банкир отказался от своего слова и значительно поднял уже оговоренную цену. Глубоко разочарованный, Конрад направился к ближайшей гостинице под названием «Мобли», чтобы обдумать дальнейшие шаги.

Гостиница занимала довольно мрачное двухэтажное строение из красного кирпича и обслуживала весь разнообразный и грубый люд, работавший на нефтяных промыслах. «Мне показалось, что я вполне могу в ней переночевать». Несмотря на ее жалкое состояние, Конрад с удивлением застал в холле множество клиентов, привлеченных низкой стоимостью номеров и ожидающих их освобождения. Оказалось, что владелец принимает клиентов на несколько часов, по три смены в день – это помимо дневного или недельного проживания, и все равно вынужден был им отказывать!

Несмотря на внешнюю неприглядность гостиницы, Конрад оценил ее перспективы. Мысль составить состояние на этой сорокаместной гостинице соблазняла его больше, чем поиски счастья в нефтяном бизнесе. Поэтому, узнав, что хозяин «Мобли» хочет ее продать и сам заняться нефтью, Конрад предложил ему 40 тысяч долларов. Правда, у него было всего 5 тысяч. Но его преданная мать, давно уже видевшая, что ее Кони явно пошел в Гуса, заняла деньги у друзей, взяла ссуду в банке и прислала ему недостающую сумму. Эта, уже вторая попытка заняться гостиничным делом, если учитывать крохотный отель в доме Хилтонов, определила всю жизнь Конрада. Видимо, он и сам это понимал. Оформив покупку, он отправил маме телеграмму: «Поле найдено. Вода здесь глубокая. Спускаю в Сиско свой первый корабль».

Из своего первого опыта с гостиницей Конрад усвоил два самых главных урока: необходимость продуманного использования пространства и привлекательность горячей еды. Поэтому первым делом он решил разобрать вестибюль и большую часть столовой, а из высвободившегося пространства выкроить еще несколько номеров. Затем он уменьшил регистрационную стойку, получив место для торгового киоска. Кроме того, он прикинул, что если убрать из другого конца вестибюля диван и три кресла, то можно будет втиснуть еще и киоск для газет. Приглашенные плотники развили в «Мобли» бурную деятельность, но почему-то стук их молотков клиентов не беспокоил. Напротив, они с интересом наблюдали за переделками. Сам Конрад приветливо общался со своими клиентами, объясняя и рекламируя им преимущества своего нового заведения. В результате вскоре его гости, как он их называл, уже сами восторженно рассказывали знакомым о больших порциях мяса с картофелем, об отличном обслуживании его шустрых служащих и о невысоких ценах за проживание.

Именно тогда Хилтон понял, что успех дела во многом зависит от настроения служащих. Он начал устраивать регулярные собрания своих работников, узнавал об их нуждах и жалобах и каждому старался хоть чем-то помочь. Забота о своих служащих, в которых он видел людей со своими семьями и проблемами, а не просто подчиненных, стала главным деловым принципом Конрада Хилтона, на многие годы вперед определившим его преуспевание в качестве отельера. Вскоре он сформулировал и назвал своим служащим свои личные правила успешной работы и попросил их придерживаться. Его кодекс вполне применим и сегодня – спустя почти сто лет – как секрет преуспевания. Вот как он изложил его в свое время: «Открой свое призвание, свой талант. Будь добрым и великодушным. Будь честным. Живи не равнодушно, а с энтузиазмом. Не позволяй вещам владеть собой. Не тревожься о своих проблемах. Относись к людям с уважением, не презирай их. Не цепляйся за прошлое. Сознавай ответственность за свое дело. И наконец, не забывай все время молиться Богу».

Теперь, когда у Конрада Хилтона появилась «Мобли», которую он потом называл своей «первой любовью», «прекрасной дамой», казалось, он на верном пути к успеху в изменчивом гостиничном бизнесе. Забыв о банке, он решил полностью отдаться своей новой страсти. Это должно было обеспечить ему постоянный успех. К 1923 году Хилтону принадлежало уже несколько маленьких гостиниц Техаса, в частности «Мельба» в Форт-Уорт, в которых насчитывалось более 500 номеров. Поскольку все они находились в жалком состоянии и на грани закрытия, ему удавалось приобрести их задешево. Затем он вкладывал в них средства, переделывая на свой лад – превращал часть вестибюлей в номера, а иногда в бары, на месте чуланов или стенных шкафов ставил сувенирные киоски, и вскоре эти гостиницы начинали приносить доход. Казалось, все его предприятия увенчиваются успехом. Он почувствовал необходимость в каком-то слогане, который позволил бы отличать принадлежащие ему отели с характерными для его подхода особенностями. Поразмыслив, он придумал отличное, краткое, но емкое слово – «минимакс». Оно подразумевало минимальную цену за максимум услуг. Он начал использовать этот слоган в рекламах своей быстро растущей сети отелей.

Когда ежегодная прибыль Конрада приблизилась к 100 тысячам долларов в год, он стал мечтать о строительстве отеля, который назовет своим именем. Вскоре он смог осуществить свою мечту, создав корпорацию «Отели Хилтон Инкорпорейшн», куда привлек команду финансовых советников и кредиторов. 26 июля 1924 года он расчистил площадку под строительство отеля «Даллас-Хилтон». Ему исполнилось уже тридцать семь лет. Взяв эту землю в аренду на сто лет, он оформил под нее заем в банке в 500 тысяч долларов, неслыханную сумму по тем временам. Кроме того, он вложил в строительство свои средства в размере 100 тысяч долларов, и еще 200 тысяч дали кредиторы. Когда же этих средств оказалось недостаточно, он уговорил директора похоронного бюро, у которого арендовал землю, ссудить ему деньги на завершение строительства. Казалось, Конрад Хилтон любого мог уговорить! Этому отелю суждено было стать первым из тех, которые он откроет в Техасе за следующие десять лет, включая его отели в Далласе, Абилине, Лонгвью, Лаббоке, Эль-Пасо и Плейнвью. В 1927 году он будет назначен президентом ассоциации «Отели Техаса».

Глава 4
Потерять всё

Фортуна определенно улыбалась Конраду Хилтону. К несчастью, это везение длилось недолго. В октябре 1929 года разразилась Великая депрессия, разорившая не только его, но и большую часть населения Соединенных Штатов. В результате этого крутого поворота в судьбе страны тысячи людей стали бездомными, а многие преуспевающие предприниматели вынуждены были бросить свое дело и идти в разнорабочие, хвататься за любую работу, лишь бы прокормить семью. Бизнесмены намного состоятельнее Конрада оказались в тяжелом финансовом положении. Количество деловых поездок резко сократилось, а те бизнесмены, которые еще вели свое дело, уже не могли позволить себе останавливаться в таких дорогих отелях, как отели Конрада, предпочитая снять на пару дней дешевую комнату в какой-нибудь третьеразрядной гостинице.

Депрессия застала Конрада в самый разгар строительства отеля «Даллас-Хилтон», когда он уже вложил в него громадные средства. Дела шли все хуже, и к концу года Конрад оказался по уши в долгах и потерял все, кроме одного отеля – великолепного «Эль-Пасо-Хилтон», в рекламе о котором говорилось: «Красивейший отель Юго-Запада. В двух шагах от Мехико. Радио в каждом номере!» Имея полмиллиона долларов долгов, он был в буквальном смысле разорен. Ошеломляла скорость обнищания людей. «Я был крайне подавлен, – вспоминал он. – Впрочем, в этот момент нашей истории все, кто занимался бизнесом, оказывались перед угрозой разорения. У меня было ощущение, что если я смогу пережить этот момент, то потом переживу все что угодно».

Но даже в этой тяжелой ситуации Конрад не терял присутствия духа. Он считал, что если удастся сохранить «Эль-Пасо», то он сумеет пережить депрессию. «Он был из тех людей, которые считали, что плохая полоса не может тянуться вечно, – сказал его сын Баррон. – К нему вернулся оптимизм, который он почерпнул еще подростком из книги Хелен Келлер и в дальнейшем всегда его поддерживал. К тому же он горячо верил в Америку, в ее способность воспрянуть духом, и, хотя многие его коллеги по гостиничному бизнесу считали, что точка возврата уже пройдена, что страна никогда не вернет себе былую славу, мой отец никогда не поддерживал эти пессимистические взгляды. Конечно, не сразу, а лишь постепенно, со временем, но все непременно наладится – главное, пережить этот тяжелый момент, говорил он». А пока он сократил количество сдаваемых номеров, отопление и электричество… словом, все, что помогало уменьшить накладные расходы.

Когда подошло время платить за аренду участка под «Эль-Пасо», Конрад договорился по телефону с одним банкиром из Миссури, что тот одолжит ему 40 тысяч долларов, необходимых для сохранения отеля. Хилтон сел на пропеллерный самолет – весьма экстравагантный способ передвижения в то время, но оправданный для решения столь важного вопроса – и прилетел в Миссури, но банкир успел передумать. Конрад пришел в отчаяние. Потеря единственного отеля означала полный крах. Он срочно возвратился в Техас и собрал на совещание своих поставщиков – и мать, которая теперь жила в Эль-Пасо. Он пообещал, что, если каждый из них одолжит по 5 тысяч долларов, чем поможет ему выкрутиться, он будет поддерживать с ними деловые отношения до тех пор, пока будет оставаться владельцем отеля. Почему на этом совещании присутствовала его мать? Могли ли поставщики отказать ему на глазах у Мэри Хилтон, которая сама выразила желание дать ему 5 тысяч долларов и сделала это? В итоге присутствующие на совете семеро бизнесменов согласились выдать ему нужную сумму. Дональд Хабс вспоминал, что Хилтон схватил деньги, «бросился к лифту, помчался в банк и оплатил счет за аренду. Он говорил, что, не найди он тогда этих денег, это означало бы верную гибель его империи».

Хотя Конраду удалось спасти «Эль-Пасо», положение его оставалось крайне тяжелым. Вокруг все рушилось, одна проблема следовала за другой. В какой-то момент в отель «Даллас» явился шериф с постановлением суда. «Я пришел получить платеж, – заявил он Хилтону. – Вы обязаны заплатить, в противном случае я приколочу это постановление в вестибюле». Это был унизительный момент для Конрада, но делать было нечего. «Прибивайте, – скрывая тревогу, невозмутимо сказал он. – Пойду поищу для вас лестницу». Через полчаса шериф вернулся и сказал: «Я не смог найти места для того, чтобы прибить постановление. У вас там все стены выложены мрамором». На что Конрад ответил: «Я уплачу, как только достану деньги». Шериф ушел, согласившись дать ему еще немного времени. Конраду удалось достать деньги, «но это было нелегко», вспоминал он. Еще более критический момент настал, когда мебельная компания, которой он должен был всего 178 долларов, заявила на него в суд. В это время юристы Конрада настойчиво убеждали его объявить себя банкротом. Он стучал кулаком по столу и упорно отказывался это делать, уверяя, что это лишь временные затруднения, что он переживет этот момент.

– Изучая период Великой депрессии, я видел цифры, которые показывали, что в это время обанкротились 80 процентов владельцев американских отелей, – говорит Марк Янг из Колледжа Конрада Н. Хилтона по ресторанному и гостиничному менеджменту. – Люди перестали разъезжать по стране, особенно бизнесмены, номера стояли незанятые. При желании любой кредитор мог потребовать возвращения своих ссуд, в результате чего владелец был бы полностью разорен. Но кредиторы Хилтона видели, что он всеми силами старается выкрутиться из сложнейшей ситуации. Они доверяли ему, к тому же он умел договариваться с людьми, это у него от отца. Например, в Эль-Пасо был один поставщик молочных продуктов, которому Хилтон давно не платил по счетам, и Конрад сказал ему: «Послушай, если ты продлишь мне кредит, я буду брать молочные продукты только у тебя до тех пор, пока буду управлять этим отелем». Так он и делал в течение многих лет. Он никогда не забывал свои обещания. У нас хранится множество его писем к людям, где он писал: «Вы помогли мне в тяжелую минуту, теперь я хочу помочь вам. Не нужна ли вам работа? Или, может, вы хотите приобрести акции нашей компании? Что я могу сделать, чтобы отблагодарить вас за помощь?»

Но тогда, казалось, с каждым днем он приближался к полному краху. «Существует очень добрая история о том, что в какой-то момент ему нужно было срочно отдать долг в 500 долларов, и один посыльный отеля в Далласе отдал ему свои сбережения, которые копил всю жизнь, – вспоминала внучка Конрада Линда Хилтон, дочь его сына Эрика. – Этот посыльный сказал: «Мистер Хилтон, это все мои сбережения, но я хочу, чтобы вы приняли их, потому что я знаю, что вы используете их с умом». Дедушка сказал, что он не берет милостыню, но может принять эти деньги в качестве инвестиции. Он был очень гордым человеком и никогда не сдавался. Он отличался дальновидностью, всегда отдавал отчет в том, куда идет и что делает, никогда не сомневался в том, что сможет довести до конца очередную сделку». Кстати, спустя много времени Конрад возвратил деньги этому посыльному, и тот получил дивиденды по акциям Хилтона, обеспечившие его до конца дней.

Вскоре надежды Конрада Хилтона на силу и решимость любимой страны стали оправдываться; хоть и медленно, Америка вставала на ноги. А с ней начала возрождаться и маленькая империя Хилтона. Из-за его упорного нежелания отказаться от уплаты долгов его репутация в глазах прежних и будущих кредиторов значительно выросла. Крупные поручители и кредиторы еще больше поддерживали его, зная, что ему можно доверять даже в худшие времена, тем более теперь, когда дела у него пошли на лад. «Все готовы были сотрудничать с Конрадом Хилтоном, потому что он так и не объявил себя банкротом, – сказал Дональд Хабс. – Отчасти благодаря этому он и смог в будущем приобрести столько новых отелей».

К 1939-му Конрад расширил свое влияние до Западного побережья, приобретя элегантный и изысканный отель «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско – здание в 22 этажа с 450 номерами и роскошным ночным клубом стоимостью 300 тысяч долларов. Он был оценен в 4100 тысяч долларов, из которых Хилтон заплатил наличными 275 тысяч. Там же, в Калифорнии, ему теперь принадлежали отель «Хилтон» в Лонг-Бич и еще один в Альбукерке, штат Нью-Мексико. Казалось, после окончания Великой депрессии ничто уже не могло остановить Конрада Хилтона.

В 1940-м Конрад наконец переезжает в Лос-Анджелес. Жизнь его сестер и братьев складывалась благополучно. Эрик уехал в Морское училище Аннаполиса, окончил его и получил звание младшего сержанта. Второй его брат, Джулиан, был студентом в Дартмуте. Одна сестра удачно вышла замуж и жила в особняке в пригороде Бостона, вторая стала актрисой, а третья была отличницей выпускного класса школы.

Через год после переезда на Западное побережье Конрад основал первую штаб-квартиру своей компании за пределами Техаса на бульваре Уилшир в Беверли-Хиллз. К этому моменту уже самые заинтересованные американцы прекрасно знали, что отели Хилтона предоставляют комфортабельные номера по разумным ценам. Конрад Хилтон стал одним из главных игроков – скорее даже главным игроком – в гостиничном бизнесе страны, уважаемым не только за чутье и деловую сметку, но и за то, что не только пережил, но и преуспел в те тяжелые времена, когда большинству американских бизнесменов не оставалось ничего, как признать свое поражение.

Глава 5
Мечты о Джорджии

Он не встречал никого, подобного ей. За исключением нескольких особ.

Однажды в Калифорнии, вечером в начале декабря 1941 года, Конрад Хилтон со своей дамой оказались в популярном ночном клубе «Чирос» на Сансет-Стрип в Западном Голливуде, который впоследствии стал «Камеди стор». В этом клубе появлялись все знаменитости Голливуда – Джоан Кроуфорд, Кэрри Грант и Барбара Стэнвик, а перед входом всегда торчали репортеры, чтобы сфотографировать их для утренних газет. Помимо них здесь собирались толпы их поклонников с блокнотами наготове, ловящих момент, когда появятся их любимые киноартисты и, может, удостоят своего автографа. В результате перед ночным клубом постоянно царили шум и суета, то и дело освещаемые фотовспышками камер.

Когда Конрад с подругой протиснулись через толпу и вошли в небольшое помещение, практически одновременно с ними там появились модно одетая молодая дама с красивым спутником; эта пара сразу привлекла всеобщее внимание. То было время «парадных выходов», и вновь прибывшие определенно знали толк в этом деле. Дама в вечернем платье с бирюзовой вышивкой двигалась уверенно и с женственной грацией. Несмотря на небольшой рост, благодаря величественной осанке и высоко поднятой талии она казалась высокой. Красивое лицо ее было обрамлено пышно взбитыми рыжими волосами. Нежная кожа, высокие скулы, прямой точеный носик, миндалевидные глаза орехового оттенка и чувственные губы заставляли предполагать, что эта красавица принадлежит к элите клуба, на самом же деле ей только предстояло добиться успеха в Голливуде.

Следом за ними проследовала не менее эффектная пара – актриса Эва Габор из Венгрии и ее спутник Бентли Райан, один из партнеров юридической фирмы «Баутцер». Эва только начала свою карьеру актрисы, снявшись в небольшой роли в картине «Вынужденная посадка» на киностудии «Парама-унт». Хотя известность Эвы стремительно росла, скорее это объяснялось не актерскими данными, а ее внешностью.

Стройная, очень красивая блондинка двадцати одного года обращала на себя внимание сильным венгерским акцентом, остроумием и живым умом. У истоков ее славы стояла мать, Джоли (Джанси) Тиллеман Габор, честолюбивая еврейка из родовитой семьи, будапештская дебютантка и наследница богатого ювелира. Отцом Эвы был полковник Вилмош Габор, самовлюбленный и властный представитель высшего военного командования Венгрии, который был на двадцать два года старше Джоли. К 1939 году Эва, первая из семьи приехавшая в Соединенные Штаты (со своим тогдашним мужем Эриком Драммером, с которым она в данный момент разводилась), обзавелась в Голливуде агентом и получила контракт в студии «Парамаунт». Однако внимание Конрада Хилтона привлекла не Эва, а ее старшая сестра, двадцатичетырехлетняя Жа-Жа, со своей огненно-рыжей шапкой волос и резко контрастирующим с ней шелковым вечерним платьем. Жа-Жа³, настоящее имя Шари, была второй из трех сестер – третью, старшую, звали Магда – и родилась в Будапеште, тогдашней Австро-Венгрии, в 1917 году. Она эмигрировала из Венгрии в Америку всего три месяца назад.

Хорошенькая и избалованная с детства, Жа-Жа воспитывалась как наследная принцесса, унаследовав от матери чрезмерную самоуверенность, которую демонстрировала всю жизнь. Она получила образование в частной школе в Швейцарии, брала уроки верховой езды, пения, балета, игры на фортепьяно и даже фехтования, всегда появлялась в роскошных туалетах и явно готовилась к роли куртизанки. Джоли позаботилась о том, чтобы Жа-Жа, как и ее сестры, научилась говорить на английском, немецком и французском языках. «Жа-Жа может болтать о пустяках на четырех языках», – говорила потом Джоли в одном интервью. В возрасте девятнадцати лет Жа-Жа получила свою первую роль. Ее заметил австрийский тенор Ричард Таубер и пригласил спеть роль субретки в своей оперетте «Поющая мечта». Поскольку Джоли Габор довольно поздно решила стать актрисой, она изо всех сил пользовалась славой своих дочерей. В 1936 году она устроила настоящую кампанию, чтобы Жа-Жа получила титул «Мисс Венгрия». Ей было не важно, что дочь не проявляла актерского таланта, и даже то, что у нее еще не было вечернего платья. Ради своей цели она готова была на все: использовала принадлежавший Эве пузырек перекиси водорода, чтобы на время превратить темноволосую Жа-Жа в платиновую блондинку; перерыла гардероб Магды в поисках длинного платья, затем силой привела Жа-Жа за кулисы и буквально вытолкнула на сцену в ряд финалисток. Вопреки всем ожиданиям и благодаря поразительной наглости Джоли Жа-Жа была признана «Мисс Венгрия» 1936 года, но вынуждена была отдать корону, так как ей еще не исполнилось шестнадцати лет. Позднее Джоли уверяла, что Жа-Жа была не только признана «Мисс Венгрия», но едва не получила корону «Мисс Европа» – эту ее выдумку долго повторяли в газетах. На самом деле нет никаких доказательств того, что Жа-Жа вообще принимала участие в конкурсе на это звание, которое проводилось 30 октября в Тунисе. А теперь, в 1941 году, Жа-Жа вела бракоразводный процесс с Бурханом Белдже – пресс-секретарем министра иностранных дел Турции в Анкаре, – чтобы, освободившись от брачных уз, начать охоту за новым мужем, к чему она и приступила, едва успев приехать в Голливуд к сестрам.

Сидя за столиком, Конрад Хилтон разговаривал с техасским отельером Джозефом Дроуном, тем самым, что через пять лет открыл отель «Бель-Эйр» в Лос-Анджелесе. Когда Конрад встал во весь свой рост, Жа-Жа невольно обратила на него внимание. В мемуарах 1960 года она живо передает этот момент: «Он стоял там, высокий, стройный мужчина, седина на висках которого резко оттенялась его загорелым лицом… похожий на индейца из прерий, с зеленоватыми глазами и благородными чертами лица – интересный и видный мужчина, который, скорее всего, был дипломатом. У меня мелькнула мысль, что за такого человека я могла бы выйти замуж».

Позднее она говорила, что Хилтон напоминал ей героев голливудских вестернов, о которых она мечтала еще в Венгрии, таких как Том Микс и Бак Джонс, настоящего американца, твердого и неукротимого нрава, который способен был заслужить ее восхищение и в то же время держать ее в руках. Она огорчилась, когда Грегсон Баутцер объяснил ей, что Хилтон занимается гостиничным бизнесом. Ей это казалось несолидным, втайне она желала, чтобы он был дипломатом или политиком. Для этой роли он выглядел весьма импозантно. И все-таки для нее – во всяком случае, как она это вспоминает – это была любовь с первого взгляда.

Не все поверили восторженному описанию Жа-Жа ее первого впечатления от Конрада. В частности, Шейла Грэхем, которая вела светскую хронику, язвительно писала, что это была любовь с первого взгляда между неподходящей парой: «Первый взгляд Жа-Жа был устремлен на бумажник Хилтона». Возможно, Грэхем была недалека от истины. В своей автобиографии Джоли рассказывает, что незадолго до отъезда Жа-Жа в Америку она советовала дочери поискать себе мужа среди людей, которые занимаются гостиничным бизнесом. «Почему это?» – спросила заинтригованная Жа-Жа. И Джоли объяснила, что одна ее подруга стала женой директора отеля в Карнеле, штат Калифорния, и что он обеспечил ей роскошную и беззаботную жизнь. «Она говорит, что ей подают прекрасные блюда, что у нее великолепные апартаменты, что все вокруг относятся к ней с большим почтением, что у них и знакомых постоянно устраиваются приемы и вечеринки, – рассказывала Джоли своей дочери. – Она говорит, что это обеспечивает хорошую жизнь. Так что имей это в виду». И знакомство с «управляющим отелем», состоявшееся вскоре после приезда Жа-Жа в Лос-Анджелес, должно было показаться ей добрым знаком.

– Вы позволите присесть? – спросил Конрад Жа-Жа и занял соседний с ней стул.

Они обменялись несколькими фразами, а затем, к удивлению Жа-Жа, видевшей его со спутницей, он пригласил ее на танец. Она сразу согласилась.

Они присоединились к танцующим парам. Жа-Жа, которую всегда привлекали крупные мужчины, почувствовала себя маленькой и хрупкой рядом с высоким и сильным Конрадом. Она не могла не обратить внимания на его элегантность. В пятьдесят четыре года он казался более гибким и подвижным, чем окружающие молодые люди.

– Мне сказали, что сегодня вечером здесь будет одна очаровательная молодая особа из Венгрии, – шепотом сказал он ей, как она вспоминает. – И, ей-богу, меня не обманули! – Но имя Жа-Жа ничего ему не говорило. – Я не говорю по-венгерски, – пошутил он.

Ему показалось, что ее имя прозвучало похоже на Джорджию, и он в тот же момент решил, что так и будет ее называть. По удивительному совпадению, когда Жа-Жа не было и шестнадцати лет, она выступала в женском хоре в Австрии под псевдонимом Джорджия Габор. Когда он сказал, что будет называть ее Джорджией, она кокетливо улыбнулась; ведь ее с раннего детства приучали к роли субретки.

После танца они разговорились. Жа-Жа рассказала, что она только что приехала из Венгрии, что Голливуд успел произвести на нее неприятное впечатление. Здесь какие-то фальшивые люди, слишком много солнца, а у пальм, на ее взгляд, странное сочетание сравнительно тонкого ствола и массивной верхушки. Он оценил ее юмор и рассмеялся искренне, «как мальчишка».

За первым танцем последовал второй, затем третий. Когда они вернулись к своему столику, венгерская красотка устремила на него лукавый взгляд и произнесла, отчаянно коверкая английский:

– Думаю, я могла бы выйти за вас замуж.

Она искусно лавировала на грани смелого флирта и безразличия. Конрад видел перед собой женщину, совершенно не похожую на тех, за какими он охотился, а потом с легкостью бросал. Но она и сама оказалась охотницей. Ее кокетливая фраза застигла его врасплох.

– Вы думаете, что могли бы выйти за меня замуж? – со смехом переспросил он, подражая ее акценту. – Что ж, почему бы и нет?

Вечер пролетел незаметно. В какой-то момент дама, с которой пришел Конрад, исчезла. Он даже не поинтересовался, куда она делась, настолько был увлечен новым знакомством. Среди разговора он предложил Жа-Жа поехать с ним на Ки-Уэст, куда он направлялся навестить своего брата Карла, служившего там офицером береговой охраны. Но сначала он собирался заехать в Эль-Пасо, чтобы устроить матери сюрприз своим неожиданным появлением в день ее рождения. Жа-Жа, притворяясь равнодушной, сказала, что у нее есть свои планы, но, возможно, она присоединится к нему для поездки во Флориду. Они договорились поддерживать связь.

В ту ночь Жа-Жа вернулась в маленькую квартирку Эвы в Голливуде и торжествующе воскликнула:

– Я нашла себе человека для замужества!

Эва не спеша закончила чистить зубы и только потом спросила:

– Какого человека?

– Я говорю о Конраде Хилтоне.

– Не слишком ли он стар для тебя?

– Ничуть, – улыбнулась Жа-Жа. – Он ужасно красивый.

– Сначала турок, теперь техасец, – невольно засмеялась Эва.

Тем временем Конрад сидел за рулем своего черного «кадиллака» с откидным верхом и отделанным красной кожей салоном, возвращаясь в свое имение Бель-Эйр. Как он потом вспоминал, дома он сначала уселся во внутреннем дворике, чтобы выпить перед сном стакан бренди. К этому времени его сыновья, а также все рабочие и служащие уже спали, и над поместьем царила безмятежная тишина, которую нарушал только едва слышный шорох листвы деревьев. Сидя под ясным калифорнийским небом, усыпанным сверкающими звездами, Конрад невольно улыбался. Эту ночь он никогда не забудет.

Глава 6
Полное одиночество

7 декабря 1941 года, через три дня после дня рождения Мэри Хилтон, японцы атаковали Пёрл-Харбор. Конрад Хилтон с матерью несколько недель провели в Эль-Пасо, как и все в мире ожидая, что теперь будет. Потом он рассказывал, что 25 декабря, когда ему исполнилось пятьдесят пять лет, он почти весь день молился в церкви о мире.

28 декабря Конрад отправился в Нью-Йорк по просьбе своего друга Арнольда Киркби, основателя сети отелей «Киркби». (Много лет спустя Киркби станет известным как владелец особняка Бель-Эйр, в котором снималась комедия «Деревенщина из Беверли-Хиллз».)

– Я прослышал про отель «Пьер», – сказал он Конраду. – Что, если нам провернуть маленькую сделку?

Конрад всегда тщательно взвешивал возможности отеля, который собирался приобрести, но на этот раз он решил быть еще более осмотрительным. Теперь, когда страна вступила в войну и сражение приблизилось к берегам Америки, никто не знал, чего ожидать. Во всяком случае, число путешествующих резко сократится, так как экономика страны будет переведена на военные рельсы. Конрад согласился осмотреть отель на Пятой авеню, но не принимал этой идеи всерьез, хотя по-прежнему мечтал открыть свою гостиницу в Нью-Йорке. Все прежние успехи казались ему незначительными, когда он размышлял о ценной недвижимости в Нью-Йорке. Но момент был неподходящим, а Конрад Хилтон всегда придавал большое значение своевременности сделки.

И вот в канун Нового года Конрад Хилтон в полном одиночестве сидел в прокуренном и шумном баре Манхэттена. Для него это было непривычно – в Лос-Анджелесе он всегда был самой заметной фигурой на любой вечеринке, а он часто их устраивал, отмечая открытие одного из новых отелей или другие удачные сделки. Он умел непринужденно общаться с гостями, для каждого собеседника находил интересующую его тему – будь то экономика, спорт или развлечения, но сам предпочитал поговорить о недвижимости, политике и религии. Хотя он имел друзей среди выдающихся личностей и лиц, занимающих важные посты в штате и правительстве, по природе он был невероятно застенчив. «У него были друзья на все моменты жизни, – сказал Дональд Хабс, почетный директор Фонда Хилтона. – С одним он играл в гольф, с другим ездил верхом, с кем-то играл в карты и всякое прочее. Но близкого друга у него не было. Во многих отношениях он был очень замкнутым человеком». И сейчас, в канун Нового года Конрад снова чувствовал себя невыносимо одиноким.

Пока Конрад сидел со стаканом сухого мартини, часы пробили двенадцать, и все вокруг стали поздравлять друг друга с Новым годом, целоваться и обниматься. Как позднее он вспоминал, никогда еще люди так не раздражали его.

– Эй, приятель, с Новым годом! – радостно хлопнул его по плечу какой-то человек.

– С Новым годом, дружище, – с горечью ответил Конрад, подняв свой бокал.

Шумное празднование Нового года только усугубляло его мрачное настроение. Хотя он достиг большого успеха, все вокруг словно говорило, что у других есть то, чего нет у него, – теплые отношения между супругами или партнерами, счастливая совместная жизнь. И пусть ни у кого из них нет большого богатства, они владели чем-то более важным и ценным. И, размышляя о своей жизни, он был недоволен собой. Насколько приятнее было бы оказаться сейчас дома, с сыновьями!

Около двух часов Конрад возвратился в отель, чувствуя себя старым, пьяным и несчастным. Сон не приходил. Когда утром 1 января 1942 года над Восточным побережьем заалело солнце, Конрад снял трубку и позвонил женщине, которую начал рассматривать как возможную спутницу своей жизни, – Жа-Жа Габор, находившейся в Лос-Анджелесе. Несмотря на столь ранний час, она обрадовалась его звонку. От одного звука ее голоса у него поднялось настроение.

– Когда вы возвращаетесь, Кони? – спросила она, и он с трудом понял ее речь с сильным акцентом, усугубленным дальним расстоянием. – Я скучаю о вас, – сказала она, во всяком случае, так он понял. – Не могу дождаться, когда снова вас увижу.

– Джорджия, а почему бы вам не приехать во Флориду? – спросил он, имея в виду поездку, о которой он говорил ей в первый вечер их знакомства. – Я еду туда повидаться с братом.

– Но, Кони, я не могу себе это позволить. У меня нет денег.

– Дорогая, разумеется, я оплачу вашу поездку, – сказал он. – Билет в оба конца. Пожалуйста, приезжайте.

(Полеты на самолетах в то время только начинались, и люди редко ими пользовались даже для того, чтобы пересечь страну.)

Последовала пауза, затем она сказала:

– Видите ли, я еще не разведена. – Он был поражен, так как не знал, что она уже состояла в браке. – Это было бы нехорошо, Кони. Я не хочу, чтобы вы считали меня такой девушкой.

Он невольно засмеялся. Какой бы она ни была, скоро он с ней встретится.

– Хорошо, – сказал он. – Я все понимаю, Джорджия. Увидимся вскоре, в этом, новом году.

Положив трубку, Конрад продолжал думать о Джорджии. Не каждая девушка смогла бы отклонить его великодушное предложение. По его мнению, это говорило в пользу Джорджии. Во всяком случае, казалось, она не просто хочет совершить приятное путешествие за его счет. Но ему не давал покоя ее предыдущий брак. Когда она успела в столь юном возрасте выйти замуж и уже заниматься разводом? Его одолевали сомнения, и все-таки он никак не мог выкинуть ее из головы.

Вскоре Конрад приехал во Флориду к своему брату Эрику. Затем, как обычно, отправился на поезде снова в Лос-Анджелес. Однако теперь он предчувствовал, что в его жизни могут произойти кое-какие перемены. Во всяком случае, глядя в окно своего купе, он постоянно размышлял о Джорджии и о том, кем она может для него стать.

Глава 7
Приобретение «Таун-Хауса»

– Красивый дом, – сказал Конрад Хилтон. – Пожалуй, я бы его купил. А ты что думаешь?

– А сколько он стоит? – поинтересовался его друг Артур Форестер, член правления директоров его компании, которому со временем суждено было стать пресс-секретарем Хилтона.

– Как раз это я и хочу выяснить, – отвечал Конрад.

Холодным январским днем 1942 года друзья находились в новом особняке Конрада в испанском стиле на Белладжио-Роуд в Беверли-Хиллз. Внушительный и роскошно обставленный особняк говорил о достигнутом Конрадом успехе. Они сидели в кабинете, где происходили самые важные события: обсуждение покупки новой недвижимости, разговоры с сыновьями о школьных проблемах, внушение им отцом необходимости молиться Богу и усердно трудиться. Вообще, если возникала потребность разговора по душам, Конрад уединялся с собеседником в своем кабинете, настоящем святилище.

И какой это был кабинет! Но не сразу он приобрел теперешний вид. Просторное помещение с потемневшими от времени деревянными балками потолка и тщательно натертым паркетом, покрытым дорогим марокканским ковром, потребовало много усилий, чтобы превратить его в комфортабельный кабинет. Центральное место занимал массивный камин, отделанный мрамором, с деревянной полкой, где были расставлены фотографии членов семьи в золоченых или серебряных рамках. Центр комнаты занимал старинный стол с огромной вазой, наполненной свежими фруктами. Фрукты заменялись свежими три раза в день. На расставленных в живописном порядке маленьких столиках и стойках красовались большие вазы с яркими цветами, освежая помещение своим благородным ароматом. Стены были выкрашены в сливочно-желтый цвет.

Большой письменный стол из ценной древесины агарового дерева придвинут к стене, рядом выстроились три кожаных кресла для деловых партнеров. Но для отдыха с детьми и интимных разговоров с друзьями Конрад предпочитал располагаться у камина, где стояли два дивана и кресла, обитые светло-желтой тканью, антикварный кофейный и два журнальных столика. В комнате всегда царил мягкий свет, исходящий от старинных светильников с окрашенными в янтарный цвет лампочками, который Конрад предпочитал для атмосферы уюта и тишины даже днем. Две стены целиком занимали полки африканского черного дерева, где были расставлены сотни книг без суперобложек, чтобы они выглядели одинаково. Конрад тщательно следил за тем, чтобы его книги – среди которых было много ценных и редких экземпляров, в том числе первые издания, – были расставлены в строгом порядке, подбирая их по размеру. Например, большие тома размером с чайный столик не должны были стоять рядом с книгами меньшего размера. При этом они располагались в строгом алфавитном порядке по именам авторов. Однако – еще одна странность его характера – Конрад вовсе не был страстным книгочеем. Более того, он вообще не читал книг! На одном из столиков постоянно лежала стопка журналов – «Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Эсквайр» и «Пари матч», но никто не видел, чтобы он хотя бы просматривал их. Иное дело ежемесячные журналы о недвижимости и гостиничном бизнесе – их он постоянно и внимательно изучал. Здесь же находилась и стопка комиксов «Таинственные истории», принадлежавших Баррону.

В углу стоял телевизор фирмы «Филко», представлявший собой резной деревянный шкафчик высотой в три фута с экраном диагональю в шесть дюймов, шестью кнопками и одним маленьким динамиком. По тем временам это было непривычной роскошью, американское телевидение появилось только в 1939 году. Однако телевизионный приемник практически был бесполезен, поскольку в 1942 году из-за войны большинство станций были отключены. Лишь иногда показывали какие-то передачи, но расписания не было. Если человек включал телевизор и на экране возникали полосы статических помех, это уже вызывало приятное удивление. «Вот вам и прославленный аппарат с маленьким окошком», – шутил Конрад, кивая на отключенный от сети приемник, один из примерно тысячи во всех Соединенных Штатах.

Он добился огромного успеха.

Это поместье было поистине роскошным, совсем не похожим на дома, где ему приходилось жить, даже на те, о которых он только мечтал. Его мать никак не могла привыкнуть к тому, что сын сумел так преуспеть за столь короткое время, и, навещая его, подолгу расхаживала по дому и парку, восторгаясь окружающей роскошью. Те же чувства испытывали его сестры и братья.

Родственникам и знакомым не верилось, что Конраду удалось стать таким успешным и знаменитым бизнесменом, в то же время все единодушно считали, что при его характере и трудолюбии это было естественно. Он заслужил свой успех и радовался ему вместе со своими близкими людьми. Но времени предаваться радости у него не было, слишком много дел требовало его внимания.

Конрад снял трубку и набрал 0 для вызова телефонистки.

– Мэм, я хочу заказать разговор с Нью-Йорком, – сказал он и назвал номер телефона своего старого друга Арнольда Киркби в Биг-Эппл (Большом Яблоке), как иногда называли Нью-Йорк.

– Ну, дружище, так сколько ты хочешь получить за «Таун-Хаус»? – спросил он, когда Киркби подошел к телефону.

– Ну, думаю, мы с тобой договоримся, – отвечал Киркби. – Только не расстраивай ни меня, ни себя, не называй слишком низкую цену.

Конрад помедлил, улыбнулся Артуру Форестеру и решил начать с цифры, которая вряд ли устроила бы Арнольда Киркби.

– Ну, пожалуй, – заговорил он, сильнее обычного растягивая слова, – я мог бы предложить тебе, скажем, 750 тысяч.

Киркби засмеялся.

– Ты шутишь, – сказал он. – 950 тысяч. Вот что я за него хочу. 950 тысяч.

– Это ты, наверное, шутишь? Я же был там, Арни. Практически дом пустует. Может, я и смог бы вернуть ему жизнь, но даже я не способен на чудеса. Так что – как знать. Если не продашь его мне, то кто его купит?

Киркби это понимал. Желающих снять квартиру в этом доме не было.

– Ладно, – с горечью сказал он. – Тогда 900 тысяч. Можешь забирать его за 900 тысяч. Только это моя последняя цена, – предупредил он.

– 800 тысяч, – мгновенно возразил Конрад. – Думаю, восемьсот звучит приятнее, мне всегда нравилась цифра восемь. Так что, восемьсот? Договорились?

– Боже, Конни! – ахнул Киркби. – Впрочем, ладно, пусть будет восемьсот с половиной. Эта лучшая цена, какую я могу тебе предложить. И только потому, что ты мой самый лучший друг. Так что, Кони, соглашайся, или забудем это дело.

– Ладно, дай мне время подумать, – сказал Конрад. – Рад был с тобой поговорить, Арни. Передай привет жене, хорошо? – Повесив трубку, он посмотрел на Артура Форестера и торжествующе поднял большой палец. – Но пусть старина Арни поволнуется в ожидании моего ответа. К чему торопиться, верно? – Конрад встал и, подойдя к столику, наполнил два бокала шерри, один из которых передал Артуру. – За «Таун-Хаус», – сказал он, чокаясь с Артуром.

– Точно, за «Таун-Хаус»! – согласился Артур.

История совершения Конрадом Хилтоном самой важной сделки в Лос-Анджелесе и сегодня представляет интерес. В середине января 1942 года – сразу по возвращении Конрада в Лос-Анджелес после поездки в Техас к матери и во Флориду к брату – Арнольд Киркби намекнул, что, может быть, решит продать одно из своих самых крупных приобретений, «Таун-Хаус». Это кирпичное здание в тринадцать этажей с роскошными апартаментами, декорированными в смешанном стиле Возрождения и ар-деко, высилось в районе Уэстлейк Лос-Анджелеса.

Впервые Конрад узнал об этом доходном доме в 1937-м, когда киноактер и ловкий бизнесмен Лео Карилло пригласил его погостить в своем поместье, расположенном в каньоне Санта-Моника. Построенное в 1929-м крупным нефтепромышленником Эдвардом Доени по чертежам архитектора Норманна Олпау, это престижное здание с дорогими апартаментами, обращенное одной стороной к прекрасному парку Лафайет, из-за депрессии переживало трудные времена. Интересует ли оно Конрада? Да, сказал он Арнольду Киркби, интересует. Но сначала ему нужно на него посмотреть, что он и сделал, вернувшись в Лос-Анджелес.

«Таун-Хаус», окруженный по периметру стройными пальмами и расположенный рядом с модным бульваром с изысканными ресторанами и роскошными магазинами, поразил его воображение. Однако, когда Конрад вошел внутрь и стал расспрашивать служащих, выяснилось, что практически дом пустует – еще один характерный признак того времени. Люди были напуганы, бомбившие Пёрл-Харбор японцы подошли слишком близко. Все опасались, что если им удастся уничтожить на Гавайях военный флот страны, то затем они вторгнутся в Техас. В результате всего этого экономика Лос-Анджелеса была сильно ослаблена. Единственным светлым пятном была киноиндустрия, продолжавшая бурно развиваться с 1930-х по 1940-е годы, несмотря на то что многие ее директора (Фрэнк Капра, Джон Форд, Джон Хьюстон и Уильям Уэлмен) и талантливые актеры (Кэрол Ломбард, Джимми Стюарт, Тайрон Пауэр, Кларк Гейбл, Лесли Говард и Роберт Тейлор) ушли на фронт.

И все же такой оптимист, как Конрад, был уверен, что эти трудности долго не продлятся. И он не собирался из-за временных затруднений потерять это здание, способное приносить большую прибыль. Он заметил, что на кораблестроительные и авиастроительные заводы со всей страны съезжаются рабочие, инженеры и промышленники.

Вернувшись во Флориду из поездки в Калифорнию, Конрад встретился с Артуром Форестером, который был не только его пресс-секретарем, но и советником в вопросах бизнеса. Обсудив с ним сделку, Конрад позвонил Киркби и сделал ему предложение. Поторговавшись, Киркби назвал ему свою цену – 850 тысяч.

– Как думаешь, у него было достаточно времени подумать? – спросил Конрад у Артура.

– Конечно, – засмеялся Артур. – Кони, хватит мучить его неизвестностью.

Конрад снова заказал междугородний разговор и, когда Киркби подошел к телефону, сказал ему:

– Ну, дружище, твоя цена в 850 тысяч принята… Сегодня я вышлю тебе чек, чтобы закрепить сделку. – Улыбнувшись Артуру, он положил трубку. – Более легкой сделки у меня еще не бывало. Может, стоит применять этот способ почаще.

Вот так, всего за два междугородних разговора, Конрад Хилтон заключил очередную крупную сделку – приобрел «Таун-Хаус» всего за 850 тысяч долларов. (Большую часть этой суммы он получил от недавней продажи отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк», легендарной достопримечательности Сан-Франциско.)

«Конрад Хилтон умел выгодно использовать ситуацию, – говорит Кэтлин Бейрд, директор Архива Конрада Н. Хилтона в Университете Хьюстона. – Он понял, что из-за перспективы японского вторжения на Западное побережье – чего люди серьезно опасались – цены на недвижимость падают, и поэтому сумел приобрести «Таун-Хаус» по цене лишь немного выше предложенной им первоначальной цены».

Как только все формальности были закончены, Конрад, как всегда после покупки новой недвижимости, произвел в отеле серьезные переделки. Так он придавал им своеобразный, собственный стиль, отличающий его отели от прочих. В «Таун-Хаусе» он устроил плавательный бассейн с пляжем из белоснежного песка и большой теннисный корт, а затем окончательно переделал этот жилой доходный дом в отель. (Разумеется, он оплатил переезд на новое место жительства тех, кто проживал в нем на момент продажи дома.) Отель сразу начал приносить доход. В то время как в 1941 году прибыль составила всего 33 тысячи долларов, в 1942-м роскошный отель Хилтона дал 200 тысяч дохода. С этого момента он постоянно приносил минимум четверть миллиона долларов дохода. Хилтону очень нравился его новый отель. Он оборудовал в нем деловые офисы и зарезервировал несколько номеров для своих друзей, где они могли останавливаться, приезжая в этот город. Он стал домом для него самого, деловых друзей и множества родственников.

Глава 8
Ухаживание за Жа-Жа

Со дня знакомства с Жа-Жа прошел уже месяц, а Конрад Хилтон не мог о ней забыть. Для него это было нехарактерно. Обычно его увлечение женщиной рассеивалось уже через два-три свидания, а после физического сближения он сразу утрачивал к ней интерес. С Жа-Жа у него не было близости, возможно, именно поэтому она продолжала его интересовать.

Когда «Таун-Хаус» окончательно стал принадлежать ему, он заехал домой к Жа-Жа и повез показать ей свое последнее приобретение. Впервые за много лет, точнее, с его брака с Мэри, он смог поделиться с женщиной тем, что составляло его гордость. Вскоре они стояли перед внушительным зданием – она в одолженной у сестры меховой шубке, он в строгом костюме и в ковбойской шляпе. На фотографии, сделанной в тот день, они выглядят нарядными, как будто это был праздничный день, а не будничная среда.

– Ну и как он тебе? – спросил Конрад. – Я только что его приобрел, – растягивая слова, добавил он.

Жа-Жа на мгновение лишилась речи.

– Это твое? – наконец выговорила она. – Это потрясающее здание теперь твое?

– Так оно и есть, – горделиво улыбаясь, отвечал Конрад, довольный ее изумлением и восторгом.

– И что ты с ним будешь делать? Может, когда-нибудь ты позволишь мне жить в нем? – спросила она, хлопая длинными ресницами.

– Может быть, – с улыбкой кивнул он.

– А может, мы поженимся? – с надеждой спросила она.

– Может быть, – сказал он.

Он не мог на нее наглядеться, упивался тонким ароматом ее французского мыла. У нее была восхитительная улыбка, изумительный цвет кожи, идеальный овал лица, вся ее стройная и пышная фигурка была полна чувственной привлекательности. Он понимал, что в ней заключался его шанс на настоящую любовь, и не собирался упускать этот шанс.

Адвокат Грегсон Баутцер, ее друг, который был с ней в день ее знакомства с Конрадом, предупредил ее:

– Только не заговаривай с ним о браке. Он убежденный холостяк. Скажи хоть слово о женитьбе, и больше тебе его не видать.

Но он не знал, что уже в первый вечер она намекнула Конраду на свою готовность стать его женой, что он за ней ухаживает, а теперь, кажется, всерьез думает об их совместной будущей жизни.

Будто восполняя потерянное время, Конрад каждый день присылал Жа-Жа цветы и каждое утро звонил ей в квартиру Эвы Габор, которая жаловалась, что он не дает ей выспаться. (В маленькой тесной квартирке сестры спали на одной кровати.) Конрад не только ежедневно заезжал за Жа-Жа, чтобы вместе поехать на ланч, но почти каждый вечер приглашал ее на ужин, после чего они отправлялись танцевать в самые модные дансинги бульвара Сансет. Никогда он так много не выезжал, как в эти дни с Жа-Жа, и вместо того, чтобы после напряженной работы отдохнуть дома, он наслаждался каждой минутой, проведенной с этой экзотической красавицей. А бедной Эве приходилось туго, ибо, возвращаясь поздно ночью домой, Жа-Жа невольно будила ее. Чуть ли не каждую ночь, когда Конрад подвозил Жа-Жа на своем белом «кадиллаке» к дому Эвы и выходил из машины попрощаться с нею, он случайно прислонялся спиной к автомобильному рожку, который оглашал темную улицу оглушительным гудком.

– О господи! Ну что за недотепа! – восклицала Эва. – Не дает поспать ни ночью, ни утром! Выходи за него, иначе я не вынесу этого и умру!

Жа-Жа тоже с удовольствием проводила время с Конрадом, осыпая его комплиментами и лестью, особыми знаками внимания и всеми способами старалась быть ему отличной компаньонкой. Действительно ли она охотилась за его деньгами? Разумеется.

– Как можно было воспринимать Конрада отдельно от его денег? – спустя годы говорила она. – Неужели меня мог заинтересовать мужчина старше меня в два раза, если бы у него не было состояния? Не думаю. Во всяком случае, в тот период моей жизни. Я была молода, впечатлительна и впервые оказалась в Голливуде.

Спустя много лет, после многочисленных браков, Жа-Жа Габор называли «самой преуспевающей куртизанкой двадцатого века».

Конрад догадывался, что ее восхищение некоторым образом связано с его состоянием. Он понимал, что она не была наивным ребенком. Еще в юном возрасте у нее были связи с влиятельными и богатыми мужчинами. Так, он выяснил, что до приезда в Штаты, когда она была еще подростком, у нее была романтическая связь с Мустафой Кемалем Ататюрком, первым президентом Турции. Затем она вышла замуж за другого человека, с которым теперь разводилась, так что ее никак нельзя было назвать неопытной и наивной.

– Мне нужен добрый и понимающий человек, – как-то сказала она. – Неужели это слишком, желать в мужья миллионера?

Но Конрад был слишком увлечен ею, чтобы задаваться вопросом, действительно ли ей нужны только его деньги. Он добивался ее, хотел быть с нею и абсолютно не воспринимал всерьез замечания о том, что она ему не пара, что она руководствуется только материальными соображениями.

Через несколько месяцев после знакомства с Жа-Жа Конрад решил познакомить ее со своей восьмидесятилетней матерью, которая по-прежнему жила в Эль-Пасо, Техас. Это говорило о том, как много стала значить для него Жа-Жа. Ему нужно было ехать в Мехико, чтобы одобрить переделки, совершенные в новом «Паласио-Хилтон», – благодаря одной сделке, заключенной в ноябре предыдущего года, он собирался открыть этот отель в Чиуауа уже в апреле. И он решил по дороге заехать с Жа-Жа в Техас.

С раннего детства сестер Габор обучали искусству привлекать к себе симпатии людей, и Жа-Жа пустила в ход все свое умение и шарм, чтобы понравиться Мэри Хилтон. Прирожденная рассказчица и выдумщица, Жа-Жа рассказывала ей о своей матери Джоли, о том, как она по ней скучает, о том, как трудно им жилось в Будапеште. В середине 30-х нацистские штурмовики Адольфа Гитлера приступили к завоеванию всего мира, и еврейской семье Габор грозила опасность оказаться в концлагере. А пока война еще не коснулась Венгрии, у них был свой бизнес, в том числе магазины по продаже ювелирных изделий и модной одежды. Они прекрасно жили в Будапеште, но скоро этому благополучию должен был прийти конец, поэтому Джоли посоветовала ей и Эве уехать в Америку. Девушка отчаянно скучает по своей семье и каждый день пишет им письма. Было видно, что она очень любит своих домашних.

Жа-Жа рассказывала, что ее сестра Магда в настоящее время участвует в движении Сопротивления в качестве медицинской сестры Красного Креста и помогает военнопленным полякам попасть в Египет, где они могли вступить в 8-ю армию под командованием генерала Монтгомери. Жа-Жа ужасно боится, что Магду раскроют и убьют, она постоянно об этом думает. Эти трогательные истории в прочувствованном изложении Жа-Жа задели сердце Мэри Хилтон. Вскоре она стала называть Жа-Жа «этой милой девочкой».

«В свою очередь, Мэри рассказала Жа-Жа Габор о тяжелой жизни своей семьи, о неудачном начале карьеры сына, об их первом бизнесе, о рискованных предприятиях и о том, как эти риски в конце концов оправдались», – вспоминал один из родственников Хилтона.

В целом Мэри Хилтон одобрила Жа-Жа Габор. Однако посоветовала сыну подумать, прежде чем брать ее в жены. «И ты понимаешь почему, – сказала Конраду мать. – Ты никогда не сможешь жениться на этой девочке. Так что выкинь эту мысль из головы, Кони. Забудь об этом!»

Глава 9
Препятствия католической веры

– Церковь не даст мне разрешение жениться на Жа-Жа, и я не знаю, что делать, – говорил Конрад.

Гостиничный магнат созвал экстренное совещание в кабинете своего особняка в Бель-Эйр. На совещании присутствовали девятнадцатилетний Ники, а также несколько деловых помощников и католический священник Лоренцо Малоне, его верный друг и партнер по игре в гольф. По словам одного из присутствовавших, Конрад заметно нервничал, на что у него были причины.

Для его брака было два больших препятствия. Во-первых, Жа-Жа Габор не была католичкой, во всяком случае, так считали большинство людей в то время.

«Я приняла учения католической церкви, – как-то сказала она, – но потом полностью игнорировала их и поступала как хотела». Надеемся, она пошутила. Дело в том, что однажды, когда Конрад спросил Жа-Жа о ее вероисповедании, она объяснила, что ее мать была еврейкой, но отец принял католичество, но не смогла этого доказать, и, честно говоря, люди не знали, можно ли ей верить. Именно тогда Конрад понял, что не может полагаться на слова Жа-Жа. Интуиция подсказывала ему, что она лжет по самому важному вопросу – относительно своей веры. Со временем он убедился, что в угоду обстоятельствам она спокойно заменяет правду ловко состряпанной выдумкой. Это подтверждает и Синди Адамс, старинная знакомая семейства Габор, которая позднее стала соавтором автобиографии Джоли Габор: «Они лгали по любому поводу. Когда я писала книгу о Джоли, Эва собиралась вступить в 44-й (Адамс, конечно, шутила) брак. У нее было подвенечное платье с глубоким декольте. И между холмиками грудей Эвы свисал огромный крест, больше чем крест на соборе Святого Петра. Поскольку Габоры евреи, я спросила: «Откуда этот крест?» И Джоли сказала: «Новый жених Эвы ненавидит евреев, поэтому в книге ты сделай нас католиками». Они всю жизнь жили вне реальности; никогда и ни в чем не были честными и правдивыми».

Вообще, вероисповедание Габоров не было непреодолимой проблемой. Хотя в то время католическая церковь не одобряла «смешанные браки», однако такие браки заключались, если пастор делал это не в церкви, а в своем доме, а также если муж или жена не были католиками, но обещали воспитывать детей в католической вере. Гораздо более важным препятствием было то, что католическая церковь не признала его развод с первой женой, Мэри Баррон, следовательно, он до сих пор считался ее супругом. Церковь не признала бы любой его будущий брак.

Для Конрада это строгое католическое правило было серьезной нравственной и духовной проблемой. Чтобы Жа-Жа стала его женой, они должны были сочетаться гражданским браком, не освященным церковью. В результате он не сможет исполнять такие католические обряды, как причастие и исповедь. Хилтон был истовым католиком и сомневался, что сможет перенести остракизм со стороны церкви. Нет, это было немыслимым. Вот поэтому он и созвал это совещание.

– Итак, джентльмены, что вы об этом думаете? – спросил он.

– Думаю, Кони, у вас нет выбора, – как вспоминают, сказал отец Малоне. – Вы не можете пойти против церкви.

– Признаться, я не привык к отказам. Но это еще не конец. Мы собрались, чтобы рассмотреть эту проблему, – сказал Конрад, будто вел деловое заседание.

– Что ж, пожалуй, в виде исключения, можно будет получить у каноника разрешение на брак, – сказал отец Малоне.

– А это возможно? – удивился Конрад.

Никто не мог сказать наверняка, но все пришли к заключению, что в данных обстоятельствах это остается единственным выходом.

– Не знаю, – сказал священник. – Получить такое разрешение будет трудно, но попытаться можно.

– Вы попробуете это сделать? – спросил Конрад. – Я только прошу, чтобы вы попытались это сделать.

Отец Малоне обещал попробовать.

Глава 10
Конрад сообщает о новости Жа-Жа

В то время католическая церковь практически не выдавала разрешений на брак, если ее каноны запрещали это. После Второго ватиканского собора, состоявшегося в 1960-х годах, такие разрешения стали более обычными. Но у нас речь идет о 1940-х годах, когда церковные запреты соблюдались еще очень строго. Однако после встречи Конрада с отцом Келли и другими официальными лицами католической церкви Лос-Анджелеса у него появилась надежда, что в знак уважения к благотворительной помощи в пользу церкви они могут найти способ обойти этот запрет. Он действительно постоянно жертвовал церкви большие средства, а в 1940-м передал на благотворительные цели более 50 тысяч долларов – огромные средства по тем временам. Так что Хилтон покинул встречу с церковниками, полный надежд и воодушевления. Он верил, что эту проблему непременно удастся решить – весь жизненный опыт говорил ему, что безвыходных положений не бывает.

Но через неделю ему позвонил отец Келли и сказал, что, поскольку он хочет заключить брак в апреле, они не успевают подготовить необходимые документы. А после более тщательного изучения вопроса выяснилось, что, даже если он перенесет свадьбу на более позднее время, вряд ли он получит желанное разрешение.

На следующее утро Конрад с Жа-Жа прогуливались в его поместье по аллее парка, вдоль которой тянулись живописные цветники. День был ясным и теплым, в синем небе плыли легкие белоснежные облака.

– Дорогая, мне надо кое-что сказать тебе, – начал он.

– Что случилось? – встревожилась Жа-Жа, уловив напряженные нотки в его голосе.

– Мне тяжело об этом говорить, но наши отношения не могут продолжаться.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не смогу на тебе жениться, – объяснил Конрад. – Это просто невозможно.

И он подробно рассказал Жа-Жа о законах католической церкви по отношению к смешанным бракам, а также о том, что, поскольку его первая жена Мэри жива, по законам церкви он считается состоящим в браке; ему не дадут разрешения на развод.

– И ничего нельзя сделать? – спросила Жа-Жа. Как она позже вспоминает, при этом она наклонилась будто для того, чтобы понюхать цветы, а на самом деле чтобы скрыть от него слезы разочарования.

– Нет, – твердо сказал он. – Прости, Джорджия, но мы не можем пожениться.

– Тогда мне лучше уехать, – сказала она, пряча от него расстроенное лицо.

– Позволь, я провожу тебя, – предложил он.

– В этом нет нужды, я знаю дорогу. – И она быстро удалилась.

После отъезда Жа-Жа Конрад принял решение больше с ней не видеться. Теперь, когда она навсегда ушла из его жизни, его охватили противоречивые чувства. Отчасти он был доволен тем, что дело наконец решилось, но при этом у него было ощущение досады, как если бы он не сумел довести до конца сделку по приобретению отеля. С того момента, когда Жа-Жа неожиданно заявила ему, что ее отец перешел в католическую веру, он не раз ловил ее на лжи. Например, он убедился, что она умышленно уменьшила свой возраст, сказав, что ей только восемнадцать лет, тогда как на самом деле ей было двадцать четыре года. Позднее она говорила, что во время знакомства с Конрадом ей было всего шестнадцать. Можно с уверенностью сказать, что он так и не знал ее истинного возраста. Однако женщины вообще предпочитают его скрывать, так что к этому маленькому обману он отнесся довольно спокойно. Но у Конрада были строгие нравственные правила. Он часто говорил, что никогда не лжет. Разумеется, трудно в это поверить, но он хотя бы стремился к полной честности и откровенности.

Любил ли он ее? Он так давно не испытывал желания признаться женщине в любви, что уже плохо представлял себе это чувство. Но перенести такую утрату в пятьдесят пять лет было тяжело, и Конрад острее, чем прежде, ощущал свой возраст. Его терзали сомнения: готов ли он до конца своих дней остаться одиноким? И если нет, то сможет ли когда-нибудь встретить женщину, подобную Жа-Жа?

Часть II
Мэри

Глава 1
Первая миссис Хилтон

Уже больше двадцати лет Конрад Хилтон не испытывал такого влечения к женщине, как к Жа-Жа. Есть много свидетельств того, что в молодости он отнюдь не чуждался дамского общества. Занявшись законотворческой деятельностью в Санта-Фе, он с головой окунулся в вихрь светской жизни с ее бесконечными балами, где самые красивые женщины предпочитали его другим партнерам.

Во время Первой мировой войны, когда Конрад служил в интендантских войсках в Париже, при своей привлекательной внешности и сшитом на заказ мундире он пользовался огромным успехом у молодых француженок и был завсегдатаем самых модных бистро и кафе на Елисейских Полях, о которых пел великий шансонье Морис Шевалье. Но он не скрывал своей преданности католической вере, заставляя многих гадать, не по этой ли причине ему удавалось избежать супружеских уз. Создавалось такое впечатление, что женщины, за которыми он ухаживает, устраивают его лишь как партнерши по танцам, но не как потенциальные спутницы жизни. Многим его друзьям и знакомым казалось, что порой он пользуется церковью как защитой от брачных уз.

Кстати, именно в церкви он впервые заметил женщину, из-за которой вскоре пришел конец его холостяцкой жизни. В тот день церковь была полна прихожан, и его внимание невольно привлекла малиновая шляпка на даме, сидевшей в первом ряду. Он хотел последовать за дамой после службы, но потерял ее в толпе. Как он пишет в своей автобиографии: «Было что-то особенное в посадке ее головы в этой изящной шляпке, что-то необыкновенно привлекательное…»

Потеряв из виду обладательницу броской шляпки, пишет Хилтон, «по воскресным дням я поражал общину этой церкви своим благочестием. Я присутствовал на всех мессах, начиная с шести утра и до полудня. Но больше ее не видел». Но в один прекрасный день, измотанный поисками денег для оборудования отеля «Даллас-Хилтон», он отправился на прогулку, чтобы немного проветриться, и неожиданно встретил эту молодую даму, уже в другой шляпке и в обществе своей знакомой миссис Борегард Эванс, которая их познакомила.

– Это Мэри Аделаида Баррон, – сказала она, – наша родственница из Оуэнсборо, Кентукки.

В то время Мэри Аделаида Баррон – родившаяся в Кентукки 27 апреля 1906 года – была серьезной на вид девушкой крепкого, здорового телосложения. Ее длинные каштановые волосы были разделены прямым пробором и собраны в скромный узел, точно так же, как у матери Конрада, которую тоже звали Мэри. У нее вообще было большое сходство с Мэри Хилтон. Девушке было восемнадцать лет – тогда как Конраду уже тридцать семь – и, если судить по фотографиям, она не поражала красотой. Но фотокамере не всегда удается уловить свойственное человеку обаяние. В действительности Мэри была очень миловидной девушкой с выразительными голубыми глазами, изящным носиком и ясной улыбкой. Хилтон вспоминает: «На какой-то момент эта девушка со смеющимися глазами и мягким кентуккским выговором заслонила все!» Однако прошлое у нее было совсем не лучезарное.

В Оуэнсборо Мэри посещала школу, но кое-кто из родственников говорит, что она ее так и не окончила. Семья, состоявшая из отца, матери и шестерых детей, жила бедно и в поисках более плодородной земли вынуждена была часто переезжать с места на место. Ее отец Томас Баррон выращивал табак и разводил свиней, но доходов едва хватало на содержание большой семьи. К счастью, оптимистичный и веселый характер помогал Мэри не обращать внимания на тяготы и лишения, и она сполна наслаждалась жизнью вместе с многочисленными друзьями, среди которых славилась острым язычком.

«Конрад увидел в Мэри жизнерадостную натуру, способную внести новые яркие краски в его жизнь бизнесмена, поглощенного финансовыми расчетами и сложными сделками», – говорил Стэнли Такер, чья мать тоже жила в Оуэнсборо и дружила с матерью Мэри. Со временем и сам Такер стал близким другом Конрада. «Уже тогда Конрад признавался моей матери, что ему кажется, что в жизни должно быть что-то еще, помимо его крупных сделок, что у него такое ощущение, будто он что-то упускает. И, как ему тогда казалось, Мэри была именно тем, чего ему недоставало. Правда, моя мама думала иначе. Она говорила: он считал, что ему пора озаботиться созданием семьи, но в глубине души его это не интересовало. На самом деле ему нравилось его одиночество. Но в то время он считал это недостатком, который необходимо исправить. И тут он вдруг встретил Мэри».

Уезжая из Далласа, Мэри пообещала, что, когда отель будет готов, она вернется и выйдет замуж за Конрада. (И даже отдала ему в залог свою малиновую шляпку.) После ее отъезда у Конрада постепенно стали разрешаться все его финансовые проблемы, которые когда-то казались непреодолимыми. Воспрянув духом, он отправился в Атланту, где Мэри Баррон гостила у кого-то из подруг. Спустя десять дней между ним и Мэри состоялась помолвка, и к 4 августа 1925 года он вернулся в Даллас, на торжественное открытие первого отеля, который он построил буквально на пустом месте и, конечно, назвал «Даллас-Хилтон». С самого открытия отель стал пользоваться бешеной популярностью. Через полтора месяца, 19 октября, Конрад Николсон Хилтон, тридцати восьми лет, и Мэри Аделаида Баррон, девятнадцати лет, скромно обвенчались во время ранней мессы в церкви Святой Троицы в Далласе, Техас. После церемонии и свадебного завтрака Конрад повез молодую жену в турне по Америке – из Техаса в Колорадо, потом в Калифорнию, где он познакомил Мэри с Сан-Франциско, «чья изысканная красота поразила меня, тогда молодого офицера». Затем они отправились в Канаду, оттуда в Иллинойс, после чего посетили Чикаго, «так как мне хотелось, чтобы Мэри увидела совершенно другой тип американского города, кишащий людьми, оживленный торговый город, тоже способный произвести впечатление». В чикагском отеле «Ла Салль» Хилтоны увидели длинную очередь расстроенных туристов и бизнесменов, желавших попасть в популярный и, следовательно, переполненный отель. Желая поразить свою жену, Конрад достал свою визитную карточку и вручил ее посыльному. И через считаные минуты они оказались в роскошном номере на верхнем этаже, откуда открывался захватывающий вид на город. Пост президента компании «Отели Хилтона» предоставлял ему особые привилегии.

Вернувшись в Техас, новобрачные поселились в самом высоком на тот момент 11-этажном роскошном и модном здании «Стоунлей Курт», сочетавшем в себе жилые апартаменты и отель. И примерно через девять месяцев, 6 июля 1926 года, у них родился сын, которого нарекли Конрадом Николсоном Хилтоном-младшим, или Ники. «Если послушать мою жену, он был необыкновенным ребенком, – вспоминал Конрад. – Но вообще-то я и сам так думал. Он родился не таким красненьким, какими обычно бывают новорожденные, с большими глазами, курчавыми волосиками и здорово кричал».

«Кони ужасно гордился, что у него родился сын, – вспоминал Джэррод Баррон, близкий друг семьи Хилтон. – Он мечтал именно о сыне. И Ники с самого рождения стал его радостью и гордостью. Я никогда не забуду, как он смотрел на этого малыша. Мэри, бывало, говорила: «Не дай мне бог родить девочку. Не знаю, как это воспримет Кони!»

Ввиду возможного увеличения семьи Хилтоны приобрели красивый дом с четырьмя спальнями в предместье Далласа, в самом фешенебельном районе Хайленд-Парк. Спустя тринадцать месяцев после рождения Ники, 27 октября 1927 года, появился на свет их второй сын, Уильям Баррон Хилтон. «Конрад называл их двойной проблемой, – сказал Джэррод Баррон. – Когда родился Баррон, он был на седьмом небе. Конечно, это было счастливое время».

Глава 2
Развод

Отцовство не мешало стремлению Конрада Хилтона стать самым крупным владельцем отелей. К концу 1920-х годов он уже приобретал минимум по одному отелю в год. «Помимо «Далласа», «Абилин» и «Вако», – вспоминал он, – я купил «Марлин» (восемь этажей, сто номеров, за 400 тысяч), «Плейнвью» (восемь этажей, сто номеров, за 400 тысяч), «Сан-Анджело» (четырнадцать этажей, сорок номеров, за 900 тысяч) и «Лаббок» (двенадцать этажей, двести номеров, за 800 тысяч)». Тем временем произошла трагедия – младший брат Конрада Бой (Гус-младший) заболел туберкулезным менингитом. Его смерть потрясла всю семью, в том числе Конрада, который говорил, что потерял своего лучшего друга. Как мог, он поддерживал всю семью, особенно глубоко скорбящую мать, самому ему помогала держаться только работа. Мэри оказалась ему преданной женой и матерью, ухаживала за сыновьями, гладила его костюмы, готовила его любимые блюда, например тунца с тушеными овощами. Однако к осени 1929 года над ним стали сгущаться тучи. Обвал стоимости акций и Великая депрессия угрожали концом не только всему имуществу Конрада, но и его браку.

Наступили тяжелые времена, и Конраду приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы удержать на плаву свою империю. Он стал реже бывать дома, до ночи засиживаясь на совещаниях с членами правления, снова и снова изучая финансовые отчеты в поисках способа сохранить платежеспособность корпорации. В какой-то особенно острый момент он даже стал думать, не взять ли кредит под полис страхования своей жизни.

– Конечно, стоит это сделать. Тяжелые времена когда-нибудь закончатся, – поддержала Конрада Мэри, будто читая его мысли. – И когда все пройдет, ты окажешься сильнее и в лучшем положении, чем раньше.

«Приятно знать, – думал он, – что между нами столь полное согласие, что жена по-прежнему крепко в меня верит». Итак, он занял под страховку 300 тысяч долларов и с этими деньгами разъезжал по своим отелям, стараясь удержать их от банкротства, а Мэри оставалась дома с детьми. Однако, хотя Мэри и была рада, что он последовал ее совету, она очень расстроилась, когда однажды он отправился играть в бридж и не вернулся домой. Она придавала большое значение таким мелочам, и его отсутствие стало для нее лишним доказательством, что он не ценит семью.

Вскоре деньги, занятые под страховку, закончились, и Хилтон вернулся к тому, с чего начал, отчаянно пытаясь спасти свою империю. Каждый день приходилось решать труднейшие проблемы, и он чувствовал себя совершенно измотанным. «Не смей сдаваться, – твердила ему мать. – Кто-то выбрасывается из окна, кто-то сдается, кто-то уходит в монастырь. А вот другие молятся. И ты молись, Конрад, усердно молись».

Дела шли все хуже и хуже, а Мэри будто этого не замечала и думала совсем о другом. Она стала больше разбираться в светской жизни, чем та скромная восемнадцатилетняя девушка в малиновой шляпке, когда-то обратившая на себя внимание Конрада. За последние четыре года она превратилась в очень привлекательную женщину, похудела, перекрасилась в блондинку, сделала модную прическу, и ей хотелось, чтобы муж это видел и гордился ею. Ее перестало удовлетворять ведение домашнего хозяйства, глажка его костюмов и готовка его любимых блюд. Больше того, она жаловалась, что Конрад отдаляется, уделяет ей мало внимания. И она была права. Конрад не испытывал к ней глубоких и сильных чувств. Он относился к ней с неизменным теплом и уважением, и вместе с тем, казалось, их разделяет глухая стена. Но дело в том, что такие отношения его полностью устраивали, и он не углублялся в эти тонкости. Ему казалось, что у них с Мэри достаточно хорошие отношения, чтобы их семейная жизнь продолжалась и дальше; по его мнению, брачный союз для того и существует, чтобы в дружном семейном партнерстве растить и воспитывать детей. С Мэри ему было намного легче и спокойнее, чем со своими прежними знакомыми.

Как раз в это время Мэри очень переживала за трехлетнего Баррона – малыш решительно отказывался от еды. «Мальчики были абсолютно разными, – рассказывал Конрад. – Баррон был осторожным, спокойным и упертым, а Ники – очень подвижным, открытым и непредсказуемым». Лучше это определила мать Конрада: «Ники отличался обаянием, а Баррон – упорством». Действительно, приняв какое-то решение, Баррон упрямо держался его.

Позднее выяснилось, что Баррон лишь на время утратил аппетит, но в тот момент Мэри приходилось в одиночку справляться с бедой, так как Конрад был целиком поглощен проблемами с бизнесом. Со временем все эти маленькие проблемы, с которыми Мэри приходилось справляться без помощи и участия мужа, накапливались и вызывали у нее раздражение. Ему казалось, что между ними нет никаких проблем, но Мэри вовсе так не думала.

Впервые Конрад почувствовал неудовольствие Мэри в ноябре 1930-го, в день открытия отеля «Эль-Пасо». На торжество приехали его сестра Розмари с мужем из Нью-Йорка и другая сестра, Эва, из Бостона. Присутствовала и его мать Мэри. То, что Конрад сумел в такой тяжелый момент открыть новый отель, всем казалось просто чудом, состоявшимся благодаря финансовой изобретательности Конрада. Так что определенно основания для торжества имелись. Все испытывали оправданную радость, все – кроме Мэри.

Судя по недовольному лицу Мэри в тот вечер, можно было подумать, что ей надоело слышать о гостиницах. В какой-то момент она взяла свой палантин и, быстро выйдя из банкетного зала, поднялась на лифте в их апартаменты на верхнем этаже. Заметив это, Розмари подошла к Конраду и спросила, не думает ли он, что Мэри наскучил его гостиничный бизнес. Но ему это даже в голову не приходило. Розмари все же посоветовала брату уделять Мэри побольше внимания, ведь она еще так молода.

Конрад выслушал мнение сестры, но не понимал, что еще ему нужно делать. Он сказал, что, по его мнению, он и так достаточно заботится о Мэри, из каждой поездки привозит ей наряды и разные подарки в знак того, что и вдали думает о ней. Сестра предположила, что, видимо, Мэри нужны не столько его подарки, сколько личное присутствие, так как он постоянно разъезжает по стране или допоздна работает в конторе.

Дело осложнялось тем, что, хотя Конрад только что открыл новый отель, он не мог себе позволить иметь собственный дом. Возможно, он не всегда правильно планировал расходы, но в данных обстоятельствах делал все, что мог, для спасения бизнеса. Поэтому ему пришлось перевезти семью из роскошного гнездышка в Хайленд-Парке в один из номеров нового отеля «Эль-Пасо-Хилтон». Его мать Мэри и сестра Хелен, которая недавно разошлась с мужем, тоже занимали там одноместный номер, заказывали еду за 60 центов и делили ее между собой. И мать не жаловалась на такие ограничения, считая, что люди и без того слишком много едят. Однако его жене все это не нравилось, ей приходилось все время сидеть в отеле, связанной по рукам и ногам двумя детьми, тогда как муж проводил дни на работе. Если у него нашлись деньги на новый отель, почему он не находит их для того, чтобы у них была своя крыша над головой? А на какие средства он устроил своей матери кругосветное путешествие на лайнере? Мэри видела причину всего этого в том, что Конрад больше озабочен спасением своей гостиничной империи и благоденствием своей матери, чем положением его собственной семьи. После переезда в отель Мэри высказала все свои претензии Конраду; она была возмущена его отношением, измучена всей этой борьбой с трудностями. «Как и сама депрессия, то, что произошло между мною и Мэри, случилось не вдруг, не сразу, – вспоминал он. – Мало-помалу смеющиеся глаза Мэри все чаще становились грустными».

«Много лет спустя Эрик сказал мне, что, поскольку его отец все время пропадал на работе, его мать чувствовала себя одинокой и несчастной, – говорила первая жена Эрика Патриция Скипворт Хилтон. – К сожалению, это неприятное положение не менялось к лучшему».

Казалось уже неизбежным, что брак будет подорван неверностью. На местном благотворительном вечере Мэри познакомилась с Маком Саксоном, известным в Техасе футбольным тренером, когда-то капитаном и нападающим футбольной команды Техасского университета. Наверняка трудно было остаться равнодушной к этому высокому и сильному красавцу с темными вьющимися волосами, карими глазами и обаятельной улыбкой. Поскольку в семейной жизни Мэри приятных изменений не было, она увлеклась Саксоном. Он выслушивал ее проблемы, обедал у нее и даже проявлял интерес к ее маленьким сыновьям. Но для нее было гораздо важнее то, что он ценил ее как женщину. «Она знала, что поступает дурно, что, если об этом узнает Конрад, для него это будет тяжелым ударом, – вспоминал один из родственников Мэри. – Но она оправдывала свои отношения с Маком тем, что устала от невнимания мужа, что заслуживает большего, чем дает ей Конрад. И вот она сбилась с пути. Она понимала, что здесь нечем гордиться, и все-таки сделала это».

«Мэри приезжала с Маком в Эль-Пасо, и все чувствовали, что между ними что-то происходит, только не знали, что именно, – сказал Кен Хейнемен, игрок из команды Саксона. – Он был очень интересным парнем, нравился женщинам. И было известно, что он здорово пьет. Все, кто видел его с Мэри, понимали, что это просто беда».

«Конрад и Мэри старались сохранить брак, – вспоминал Стэнли Такер, чей отец знал Конрада в то время. – Кони не хотел развода. Он пытался делать все необходимое для этого, да и Мэри тоже, надо отдать ей должное. А в октябре 1932 года все с удивлением узнали, что Мэри беременна».

Через девять месяцев родился Эрик. Судя по дневнику Хилтона, он проявлял к этому факту полное безразличие. «Мэри ждет ребенка», – коротко записывает он, подозрительно не упоминая о своем отцовстве. Так же равнодушно отнесся он и к его рождению 1 июля 1933 года: «Эрик Майкл Хилтон родился в десять утра в больнице Св. Павла»⁴. И сразу после этой записи следует другая: «Необходимо достать что-то солидное для показа «Гринвуда». Я уверен, что приведу в порядок этот отель, если у меня появится возможность». Затем, 5 сентября: «Нет времени заехать навестить Мэри и ребенка. Звонил всем, кого только мог придумать на должность заместителя банкира. Ни на что не хватает времени».

Хотя католическая церковь категорически осуждает развод, учитывая состояние своей семейной жизни, Конрад Хилтон стал думать, как быть дальше. А тем временем Мэри уже приняла решение: она больше не желает жить с Конрадом и хочет уйти к Маку. Узнав об этом и постепенно привыкнув к мысли о расставании, Конрад воспользовался ситуацией, позволявшей ему с головой уйти в работу. Все оказалось не так уж плохо. По крайней мере, теперь он мог полностью сосредоточиться на своем поприще успешного бизнесмена, избавиться от чувства вины, что не был очень хорошим мужем. Похоже, дети любили Мака, но при этом знали, кто их родной отец, так что это тоже устраивало Конрада. Собственно, большинство людей не способно заглянуть в будущее, и Конраду ситуация начала казаться не такой уж безнадежной. Ведь он привык приспосабливаться к самым трудным обстоятельствам. Именно так он и вел свой бизнес. Однако Мэри такая ситуация не устраивала. Она заявила, что если Конрад не подаст заявление о разводе, то это сделает она.

«Дело зашло слишком далеко, – рассказывал Стэнли Такер. – Гордость не позволяла ему допустить, чтобы вопрос о разводе подняла Мэри. И поскольку ничего другого не оставалось, этим делом должен был заняться он сам. И Конрад подал заявление о разводе». Тяжело было ему, человеку, который, по его собственному признанию, каждый день начинал с молитвы, сознавать, что его браку суждено закончиться разводом. В своих мемуарах он ни словом не обмолвился о неосмотрительном поведении Мэри, охраняя ее и свое достоинство, скорее всего, ради троих детей, носящих фамилию Хилтон.

Решение о разводе было выдано 11 июня 1934 года – через одиннадцать месяцев после рождения Эрика, – положив этим конец девятилетнему браку Мэри и Конрада. Мэри предоставила вести дело о разводе юристам. Конрад, который присутствовал на слушании дела о разводе, был назначен опекуном троих детей – Ники должно было исполниться восемь, Баррону было семь лет, – такое решение считалось в то время весьма необычным. Судья Ройал Уоткинс постановил, что Конрад «может и способен заботиться и дать образование маленьким детям, и он является достойным человеком для того, чтобы заботиться, содержать и воспитывать указанных детей». Мэри оставляли только право навещать детей, «в любое время и в любом месте, приемлемом для Конрада Хилтона».

Финансовое обеспечение в отношении Мэри Хилтон было несущественным даже по стандартам 1930-х годов. Мэри получала домашнее имущество и мебель, а сам дом, где они жили вместе, отходил Конраду. Хотя состояние Конрада исчислялось в сумме больше миллиона долларов, даже притом, что большая часть его активов была неликвидной, он должен был выплатить своей бывшей жене алименты на общую сумму всего в 3600 долларов, по триста долларов в месяц.

Судя по имеющимся сведениям, Мэри ничего не оставалось, как смириться с тяжелыми условиями ее развода и соответствующим договором об опекунстве детей. Спустя годы вторая жена Конрада Жа-Жа сделает о его первом браке следующие показания под присягой: «Мистер Хилтон описывал свой развод с первой женой Мэри Баррон как очень горькое и тягостное событие. Он говорил, что она поступила с ним непорядочно, но с помощью юристов и суда он постарался обернуть их развод себе на пользу. И вообще говорил, что если кто-то ему препятствует, он знает, как ему отомстить». Еще она сказала, что Конрад «хвастался своим влиянием на суд и говорил, что может его использовать, чтобы получить то, что хочет, или заставить его делать то, что ему нужно». Но мы еще увидим, что и у самой Жа-Жа отношения с Конрадом были весьма сложными, так что к ее словам следует относиться соответственно.

Мэри Хилтон и Мак Саксон поженились через год после ее развода с Конрадом Хилтоном, 1 июня 1935 года в Форт-Уорт, Техас. И тут Конрад принял озадачившее всех решение отдать им Эрика. Своим родственникам Конрад объяснял, что ему трудно одному растить двухлетнего ребенка, так как он постоянно занят делами.

Зная, что он мог себе позволить пригласить няню или воспитателя, многие были поражены решением Конрада отдать Эрика Мэри и Маку. Но, хотя в свое время у него были сомнения в своем отцовстве относительно дочери, родившейся у Жа-Жа, насчет Эрика, видимо, у него таких сомнений не было – во всяком случае, документально это никак не подтверждается, мы имеем в виду дополнения к его многочисленным завещаниям. Каковы бы ни были причины такого решения, ясно одно: по меньшей мере ранние годы Эрик Хилтон жил отдельно от отца и братьев.

Со своей стороны, после развода с Мэри Конрад Хилтон уже никогда не был прежним. Ему всегда было трудно поддерживать отношения с женщинами, он не привык им доверять. Судя по отзывам, дальнейшие его отношения с женщинами были весьма сдержанными. Он разрывал отношения прежде, чем успевал привязаться к новой знакомой; предпочитал сам оставить ее, не дожидаясь, пока это сделает она. Время от времени у него появлялись симпатии, но это ничем не заканчивалось. Один из родственников Конрада вспоминал: «Гордость этого человека была уязвлена распадом его брака. То, что заставляет мужчину все отдать женщине – я имею в виду, по-настоящему отдать ей все, доверять ей всем сердцем, – этого больше для Конрада не существовало».

И все-таки ему хотелось изменить свое положение холостяка. Он отчетливо ощущал внутреннюю пустоту и потребность заполнить ее. Когда в его монотонную холостяцкую жизнь ворвалось очаровательное создание в лице Жа-Жа, впервые за много лет в нем что-то дрогнуло, какое-то оживление и надежда на что-то хорошее, настолько хорошее, что ему захотелось испытать это, насладиться этим. Давно, очень давно он не испытывал к женщине такого влечения. Он не знал, что из этого получится, но ни в коем случае не хотел упустить свой шанс на личное счастье.

Часть III
Жа-жа

Глава 1
Переживания Конрада

Вернемся в апрель 1942 года.

Сообщив Жа-Жа, что из-за его религиозных убеждений они не смогут пожениться, Конрад на три дня уединился в своем роскошном поместье в Бель-Эйр. Он не хотел ни с кем встречаться, не подходил к телефону, отменил все деловые встречи, что было совершенно не в его характере. Поняв, что Жа-Жа не суждено стать его женой, он погрузился в депрессию, не переставая о ней мечтать. Учитывая свойственную ему целеустремленность, умение добиваться своего, это можно было понять. Если ему говорили, что по каким-то причинам он не может приобрести понравившийся ему отель, он не только не отступался, а добивался своей цели с удвоенной энергией. Таков был его способ пробиваться к успеху. Возможно, он был избалован, считал, что ему все позволено, а скорее всего, в этом сказывался его упрямый характер. Люди вольны были думать о нем что угодно, он не обращал на это внимания, предпочитая идти своим путем. Однако сейчас на пути к его цели встала его же религия. Как всегда в минуты крайнего отчаяния, Конрад усердно молился Богу.

Всю жизнь Конрад говорил, что его «секретным оружием» в бизнесе были его тесные духовные отношения с Богом. Перед каждой крупной сделкой он молил Бога помочь ему верно оценить свои силы и возможные подводные камни, горячо верил, что ему будет внушено правильное решение. «Мало просто молить Бога о помощи, – говорил он. – Нужно уметь слышать. Назовите это интуицией или как угодно, но лично я считаю, что тот внутренний голос, который все мы слышим, это ответ на наши молитвы. Нужно жадно прислушиваться к этому голосу и принимать решения, основываясь на том, что он говорит. Мне представляется, что наша главная беда заключается в том, что мы не приучаем себя слышать этот голос. Мы принимаем спонтанные решения, мы не молимся, зачастую даже не раздумываем, а просто реагируем на сиюминутную ситуацию. Я убедился, что это неверный путь».

«Если после окончания молитвы человек чувствует себя обновленным, значит, его молитвы будут услышаны», – любил говорить Конрад. Усердно моля Бога помочь ему с проблемой насчет Жа-Жа, он действительно почувствовал себя лучше. Внутренний голос велел ему следовать зову своего сердца, говорил, что он заслуживает счастья, что, несмотря ни на что, они с Жа-жа будут вместе. «Я хочу жениться на Джорджии и верю, что Господь подскажет выход», – решил он. Душа его успокоилась, он хотел стать мужем Жа-Жа, и ничто – даже его религия – не сможет ему помешать.

Возможно, Конрад убедил себя, что будет счастлив с Жа-Жа, даже если церковь отвернется от него, что было бы для него тяжелым ударом. В таком случае не играла ли здесь важную роль сила его любви к Жа-Жа? А может, просто сказывалось его стремление добиться того, в чем ему отказано. Только он знал, что именно его поддерживало. Как часто происходит с людьми, охваченными страстью, спустя годы ему придется признать, что в то время он рассуждал не совсем здраво. В одном он был уверен: их отношения должны продолжиться. И вот он позвонил ей и сказал, что передумал, что не может жить без своей Джорджии. «Слава богу! – воскликнула она со своим милым акцентом. – Я тоже не могу без тебя жить, Кони». И они снова стали встречаться.

В конце марта 1942-го, когда они были в ночном клубе «Мокамбо» вместе с сестрой Жа-Жа Эвой и их общим венгерским другом Эндрю Солтом по прозвищу Банди, Конрад протянул Жа-Жа две маленькие коробочки с бриллиантовым кольцом в каждой. Она пришла в полный восторг. «Мне по-прежнему хотелось осыпать драгоценными камнями колени прекрасной дамы, – рассказывал он в своих мемуарах «Будьте моим гостем» об этом «безнадежно романтическом» периоде своей жизни, – и должен признаться, что я никогда не встречал женщины, более жаждавшей и достойной иметь их, чем Жа-Жа».

В одной коробочке Жа-Жа увидела крупный сверкающий бриллиант, который произвел бы впечатление на самого искушенного коллекционера драгоценностей. В другой находилось колечко с бриллиантом поменьше, но тоже достойным восхищения. Как она позднее вспоминала, ей, конечно, хотелось взять кольцо с большим бриллиантом. Однако для нее не было тайной, что кое-кто из знакомых Конрада уверен, что ей нужны только его деньги. Она обменялась с Эвой быстрыми настороженными взглядами. Разумеется, Жа-Жа знала, какое кольцо выбрала бы Эва, но решила воспользоваться случаем и показать не только Конраду, но и своим недоброжелателям, что она не настолько меркантильна, как они думают. Правда, нужно сказать, что Конрад вовсе не склонен был тратить на нее громадные деньги. Да, время от времени он дарил ей какие-то украшения, но не безумно дорогие. «Но я думаю, это изменится, когда он женится на мне, – говорила она Эве. – Наверняка такой мужчина, как он, обожает тратить деньги! Мне это тоже по душе. Значит, мы с ним подходим друг другу. Ты так не думаешь?» Эва возражала: «Жа-Жа, когда мужчина ухаживает за женщиной, он стремится понравиться ей. Если он сейчас не тратит на тебя деньги, с чего ты взяла, что будет делать это потом, после свадьбы?»

Итак, Жа-Жа выбрала кольцо с маленьким бриллиантом. «Я с огромным трудом заставила себя сделать это, – признавалась она впоследствии. – Бог видит, я хотела взять тот, что крупнее».

Зато Конрад был доволен.

– Я так и знал, что ты выберешь именно это кольцо.

– Это означает, что ты передумал насчет нашего брака? – с надеждой спросила Жа-Жа.

– Да, – с улыбкой отвечал он. – Дорогая, мы поженимся ровно через две недели.

Это было не предложение, а скорее заявление. Но Жа-Жа все равно обрадовалась и живо согласилась. В телеграмме, посланной матери, она сообщила, что выходит замуж «за владельца отелей. Теперь у меня будет роскошная жизнь». Но Эва по-прежнему сомневалась в ее выборе. Когда Жа-Жа объявила о предстоящем браке, она сказала: «Дорогая, я знаю, чего ты хочешь, но с этим человеком ты этого не получишь. Почему? Да потому что он прижимистый. То, что у него куча денег, вовсе не означает, что он станет без оглядки тратить их на женщину. Говорю тебе, Конрад Хилтон не тот, кто тебе нужен».

Жа-Жа хотелось опровергнуть сомнения сестры. Вскоре, 10 апреля 1942 года, она и Конрад Хилтон поженились в отеле «Санта-Фе» в одноименном городе, штат Нью-Мексико. Несмотря на свои опасения, Эва присутствовала на церемонии, так же как и друзья Конрада адвокаты Грегсон Баутцер и Бентли Райан.

Жа-Жа было двадцать пять, Конраду – пятьдесят пять лет. Они познакомились всего четыре месяца назад. «Наш брак был обречен еще до свадьбы», – через много лет признался Конрад.

Глава 2
По любви или из-за денег

В тот же день Конрад Хилтон окончательно подписал договор на покупку «Таун-Хауса» в Лос-Анджелесе. «Я совершил сразу две сделки, – шутливо говорил он. – В один и тот же день завладел Жа-Жа и новым отелем!»

Примерно в это же время истек срок аренды отеля «Даллас-Хилтон», и Конрад решил не продлевать его. Правда, решиться на это было трудно, с этим городом у Хилтона было связано столько дорогих воспоминаний. Ведь «Даллас-Хилтон» был первым отелем, построенным им буквально на пустом месте и носящим его имя. Но отель оказался не таким прибыльным, как он рассчитывал, а в бизнесе нет места для сантиментов.

Зато была хорошая новость в Чикаго. На следующий день после свадьбы Конрад повез Жа-Жа в город ветров, где собирался заключить сделку на приобретение шикарного отеля «Блэкстоун» на Мичиган-авеню, напротив которого стоял отель «Стивенс». Полюбовавшись на «Блэкстоун», новобрачные перешли на другую сторону улицы.

Высокое здание отеля «Стивенс» на берегу озера Мичиган, открытого в 1927 году, стоило его владельцу Джеймсу У. Стивенсу 30 миллионов долларов (больше, чем было потрачено на сооружение стадиона «Янки»). Впоследствии им управляли его сын Эрнст и другие члены семьи. Отель с 3 тысячами номеров, оборудованными ванными, был самым большим в мире, имел собственную больницу с операционными, кинотеатр, кафе-мороженое, рестораны, аптеки, салоны красоты, ателье, химчистки, боулинг, расположенное на крыше небольшое поле для гольфа и банкетные залы, способные одновременно принять до 8 тысяч посетителей. В результате Великой депрессии отель, построенный в стиле бозар, обанкротился и перешел в управление государственными структурами. Конрад страстно хотел приобрести этот отель, но это было невозможно, поскольку в 1942 году правительство приняло решение продать его военно-воздушным силам армии Соединенных Штатов за 6 миллионов долларов. После чего в отеле предполагалось устроить жилые помещения для 10 тысяч учащихся военно-воздушного училища с учебными классами, чтобы обучать кадетов во время Второй мировой войны.

Само здание отеля уже принадлежало армии, но «Корпорация Стивенс» с ее активами и пассивами была только объявлена к продаже. В принципе это было солидное вложение денег для сообразительного бизнесмена, поскольку после окончания войны правительство наверняка избавилось бы от отеля. Тот, кто сможет приобрести корпорацию, наверняка будет первым претендентом на покупку самого отеля. Понятно, что Хилтон, который предчувствовал скорое окончание войны, очень хотел прибрать к рукам эту корпорацию.

Доверенные лица корпорации настаивали на проведении «слепых торгов», что означало, что любой потенциальный покупатель делал свое предложение, не зная, какую именно цену предлагают его конкуренты. Конрад начал с предложения в 165 тысяч. Но интуиция говорила ему, что сумма слишком маленькая, и он никак не мог заглушить ее голос. После тщательного обдумывания и обращения к Богу с молитвой он назначил новую цену – 180 тысяч. Судьбе было угодно, чтобы его предложение оказалось самым высоким, и он стал владельцем корпорации. Правда, пока оставалось только гадать, когда отель сможет приносить прибыль. Пока что приобретенная корпорация приносила одни убытки – нужно было платить налоги, оплачивать просроченные счета. Приходилось всеми силами удерживать компанию на плаву до тех пор, пока военные не покинут отель и он не перейдет в собственность Конрада.

Конрад и Жа-Жа любовались грандиозным зданием отеля, и вдруг от резкого порыва холодного ветра с озера у Конрада выступили слезы на глазах. Он взглянул на молодую жену и, как он вспоминал, сказал ей: «Джорджия, скоро этот отель будет моим, вот увидишь. Прежде чем со мной будет покончено, он будет моим».

Они провели в Чикаго чудесный романтический вечер, закончив его ужином и танцами. А затем наступила их первая брачная ночь. Жа-Жа вспоминала, что Хилтон проявил себя «мужественным и сильным любовником». Наконец-то она принадлежала ему. После всех тревог и препятствий они стали супругами. Жа-Жа переживала этот момент триумфа с подлинным восторгом. Позднее она написала матери, что теперь не сомневается в том, что Конрад обеспечит ей роскошную жизнь. Она вышла замуж за невероятно богатого человека, и больше ей не о чем беспокоиться, во всяком случае, «пока она будет миссис Конрад Хилтон». Она признавалась в любви к нему, писала, что счастлива встретить человека, который тоже ее любит и «обеспечивает меня так, как ты всегда этого хотела». Она получила то, к чему стремилась, и была удовлетворена. До какой-то степени и Конрад чувствовал себя счастливым, но его восторг не был чрезмерным. Этой ночью в Чикаго он был рассеян и думал о чем-то своем.

Ночью Жа-Жа призналась ему в своей надежде, что они будут вместе до конца своих дней – во всяком случае, так она писала в своих воспоминаниях. «Эта твоя секретарша, блондинка, – вкрадчиво сказала она, нежно поглаживая его по руке. – Она мне не нравится, Кони, мне кажется, она мне завидует. Ты не уволишь ее ради меня? Мы найдем тебе секретаршу получше».

Он о чем-то думал и слушал ее вполуха, поэтому рассеянно отвечал: «Да, дорогая, конечно».

Как вспоминала Жа-Жа, она тихо прошептала:

– Кони, о чем ты думаешь? – надеясь услышать, что в ответ он скажет: «О, дорогая, я люблю тебя, люблю!»

Но он молча смотрел в потолок, и по губам его скользила улыбка. Она не понимала, что означает эта улыбка.

– О чем ты думаешь, дорогой? – повторила она.

– Господи, Джорджия! Я думаю о том, как бы купить этот отель «Стивенс»!

Глава 3
Отель «Рузвельт»

Однажды весной 1943 года Жа-Жа проснулась и не обнаружила рядом Конрада. Она обошла весь дом, но его нигде не было.

– Где мистер Хилтон? – спросила она Уилсона, дворецкого Конрада.

– О, мэм, он уехал в Нью-Йорк.

– Но он не говорил мне, что уедет!

Дворецкий только пожал плечами.

Позднее Жа-Жа скажет, что это был первый из подобных случаев – Конрад уезжал из города, даже не потрудившись попрощаться с нею. «Ничто не могло задеть меня больнее, – вспоминала она. – Я начала ясно понимать, что на самом деле он не столько думает обо мне, сколько о своем бизнесе».

У Конрада Хилтона было весьма важное дело в Манхэттене, хотя это, конечно, не могло оправдать столь небрежное отношение к жене.

Еще в середине 1920-х Конрад начал приобретать, строить или реконструировать отели в ставшем ему родным штате Техас: «Даллас», «Вако», «Абилин», «Сан-Анджело», «Плейн-вью», «Марлин» и «Эль-Пасо». В то время экономика в стране достигла расцвета, и он счел это подходящим моментом для приобретений за пределами уже освоенных территорий. Организовав в 1932 году корпорацию «Отели Хилтона», он объединил все свои владения в одну группу. Постоянно увеличивая число своих приобретений, он продолжал ставить себе новые цели, поглядывая на северо-восток, а именно на Нью-Йорк. Там он присмотрел отель «Рузвельт» в Манхэттене.

Когда Конрад обратил внимание на этот отель, названный в честь президента Тедди Рузвельта, он существовал уже девятнадцать лет и заслужил прекрасную репутацию у приезжих и известных общественных лиц, политиков и шоу-бизнесменов. Расположенный на 45-й улице, он занимал целый квартал оживленного Мэдисон-сквера. Конрад называл отель «Рузвельт» «великолепным отелем недалеко от железнодорожного вокзала Гранд-Централ, так сказать, светской львицей с работающим мужем». В его представлении не было ничего лучше крупного отеля с множеством довольных постояльцев.

К сожалению, в результате Великой депрессии и войны гостиничный бизнес Нью-Йорка находился в упадке. Но это было временное явление. И внутренний голос говорил Конраду, что если он сумеет собрать средства на покупку отеля, то колебаться не стоит. Постепенно, с каждым новым приобретением ему было все легче набрать денег на следующую покупку.

Весной 1943 года Хилтон вступил во владение отелем «Рузвельт» в 1012 номеров. Когда он сообщил об этом своему другу и компаньону по бизнесу Герндону, тот только ахнул:

– Но зачем? Почему?

– Затем, что это прекрасный отель. И потому, что у меня большой опыт, – отвечал Конрад.

– И все-таки, зачем? – настаивал его друг.

– Затем, чтобы потом купить «Уолдорф». Пока еще я к этому не готов.

Задолго до того, как в наш лексикон вошло слово «мультитаскер» (то есть человек, осуществляющий несколько проектов одновременно), им уже можно было определить Конрада Хилтона. Собирая средства для покупки «Рузвельта», он продолжал активно скупать акции «Уолдорф-Астории», на что на Уолл-стрит обратили внимание, только когда стали говорить о том, что Хилтон намерен получить с них приличную прибыль. Он приобрел акции по четыре с половиной доллара, а продал по 85. Это была не просто приличная, а громадная прибыль.

Сомнения мистера Герндона в благоразумности приобретения Конрадом отеля «Рузвельт» померкли перед потрясением, который испытали при этом известии полюбившие его постояльцы. Хилтон вспоминал: «Вообразите, каково мне было слышать, как все вокруг говорили, будто я собираюсь въехать в вестибюль на лошади или установлю плевательницы в его знаменитых ресторанах, буквально все умоляли меня бережно обращаться с моей новой дамой».

Скептики посмеивались над «этим деревенщиной из Техаса», но Хилтон оказался тем, кто смеялся последним. Под его руководством «Рузвельт» вскоре приобрел доверие внушительного списка «первых лиц» страны. Он привнес в отель такие новшеста, которые навсегда изменили представление о работе отелей – он первый установил ванны в каждом номере, первый оборудовал номера кондиционерами, первый устроил в вестибюле торговые киоски (обойдя запретительный закон) и первый снабдил каждый номер телевизором. Больше того, он использовал президентский номер отеля как свою резиденцию во время посещений Нью-Йорка, что говорило о его глубоком почтении к отелю.

Подписав все необходимые документы на приобретение отеля, Конрад позвонил Жа-Жа. С того момента, как она узнала о его отъезде в Нью-Йорк, прошла уже неделя, и они ни разу не говорили. Услышав ее холодный и недовольный голос, он ничего не понял. По его мнению, он не сделал ничего плохого.

– Ты должна понять, что у меня серьезный бизнес, поэтому иногда мне приходится срочно уезжать, – втолковывал он жене.

Как вспоминала Жа-Жа, она лишь просила его хотя бы предупреждать заранее о своих поездках. Неужели она просила так много? Конраду трудно было понять недовольство Жа-Жа. Он сказал, что, когда был женат на Мэри, то уезжал сразу, как только ему сообщали, что он где-то нужен, и она вовсе не возражала.

– Но я не Мэри! И требую к себе иного отношения, – напомнила ему Жа-Жа.

Глава 4
Брак – с его точки зрения

После того как Жа-Жа Габор обосновалась в его огромном поместье в Беверли-Хиллз, Конрад Хилтон установил основные правила их совместной жизни.

Первым делом он заявил, что они будут спать в разных спальнях. Четыре большие спальни своего дома он распределил следующим образом: по одной спальне ему и Жа-Жа, третья для сыновей Ники и Баррона и четвертая для гостей.

Некоторые знакомые поражались тому, что после всех переживаний из-за невозможности жениться на Жа-Жа Конрад сразу отвел ей отдельную спальню. Жа-Жа была крайне расстроена его решением, она хотела спать с мужем в одной кровати, ведь это так естественно. Предчувствуя ее возражения, Конрад твердо заявил, что очень дорожит своим одиночеством. Он долго жил один, привык к своему распорядку дня и не желает его нарушать. Кроме того, ему не нравились женские заботы о своей красоте. Он не хотел, чтобы его жена при нем наносила на лицо увлажняющую маску, красила ногти и делала макияж. Он находил всю эту возню скучной и эгоистичной, уверял, что наблюдение за подобными процедурами только разочаровывает мужа в красоте жены. Жа-Жа поневоле пришлось примириться с его требованиями. «Конрад был не из тех, кто готов делить свою комнату с женщиной», – говорила она позднее.

В качестве утешения Конрад предоставил жене право на свой вкус обставить ее личную спальню с прекрасным видом на поле для гольфа. Вдохновленная, по ее признанию, кинофильмом «Унесенные ветром», Жа-Жа начала с энтузиазмом покупать дорогие ткани и мебель. Отделав спальню, она принялась за другие комнаты. Единственным помещением, не подвергшимся ее агрессивным планам, осталась спальня Конрада, в которую ей категорически запрещено было входить. Ее непомерные траты на меблировку и отделку комнат стали причиной серьезного обсуждения домашнего бюджета с Конрадом.

Он вполне понимал, что Жа-Жа обожает тратить деньги, на отсутствие которых он не мог пожаловаться. Для него вопрос состоял не в том, способен ли он финансировать ее экстравагантные вкусы, а в том, насколько это оправданно, с его точки зрения. Он быстро заметил, что Жа-Жа не понимает ценности денег, во всяком случае, так, как он ее понимает. Он зарабатывал деньги тяжелым трудом. А что делала она для того, чтобы заработать на жизнь? Ровным счетом ничего. Иногда Жа-Жа говорила, что хотела бы стать актрисой, но особенного влечения к этой профессии не проявляла.

– Моя карьера – быть женой Конрада Хилтона, и я благодарна за это Богу, – сказала она своему другу Эндрю Солту.

Позднее она вспоминала: «Да, я действительно так считала. Мне было приятно быть женой очень важного человека, чье могущество росло с каждым днем, помогать в его карьере, следить, чтобы дом содержался в образцовом порядке, и занимать свое место в обществе, которому принадлежал он».

Честно говоря, Конрад и не ожидал от нее чего-то более серьезного. Его вполне устраивало, что она хочет быть светской дамой, а особенно то, что она не претендует на роль матери Ники и Баррона. Однако он считал нужным давать ей деньги только на наряды и прочее; увидев же ее расходы на обстановку дома, он немедленно наложил запрет на дальнейшие траты.

– Но, Кони, я еще не закончила!

– О нет, дорогая, все уже кончено.

Финансовые вопросы всегда были проблемой в отношениях Конрада с окружающими, особенно с членами семьи. Лично ему здесь все было ясно и понятно. Он зарабатывал деньги тяжелым и честным трудом и не собирался раздавать их всем подряд, в том числе и своим родственникам. Кто-то скажет, что это было проявлением невероятной скупости.

Он же придерживался иного мнения. Втайне (и никогда публично, ибо он был человеком очень скромным) он жертвовал огромные суммы на различные благотворительные мероприятия, что свидетельствовало о его безусловной щедрости. Мог ли скупердяй и скаредник быть таким филантропом? Он никогда не жалел денег на благотворительность, особенно в пользу католических организаций. Однако в отношении родственников и друзей он придерживался того мнения, что они должны так же усердно трудиться, как и он, и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, а не рассчитывать на выгоду быть его близким родственником или другом. Более того, он считал неправильным давать им деньги, ибо это может только развратить их, лишит их стимула зарабатывать на жизнь собственным трудом и умом и в результате обесценит их жизнь.

Его точка зрения подтверждалась личным опытом бизнесмена, пережившего Великую депрессию; он знал, что значит потерять все и как трудно вернуть заработанное. Это люди его поколения, которое называли поколением великих, заработали американскому доллару уважение всего мира, сделали его таким весомым. А что касается Жа-Жа, то спор о деньгах был решен быстро и не в ее пользу.

– Женщины, не умеющие обращаться с деньгами, попадают в неприятнейшие ситуации, – так вспоминал Конрад свои слова, сказанные Жа-Жа (что наряду с его расчетливой экономностью выказывало несколько высокомерное отношение к женщине, довольно обычное в то время). – И у нас с тобой таких проблем не будет.

Они с Жа-Жа занимали места в торцах длинного стола, Несколько слуг под руководством дворецкого Уилсона подавали одно блюдо за другим, незаметно убирая опустевшие тарелки.

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – сказала Жа-Жа.

– Джорджия, – заявил он, – отныне ты можешь рассчитывать на определенный бюджет. В начале каждого месяца я буду выдавать тебе чек на 250 долларов. Можешь тратить их как тебе угодно: на одежду, парикмахера, косметику, завтраки, чаевые и все в этом духе.

Она кивнула.

– А домашние расходы – мебель, ткани, еду – ты будешь оплачивать с моего счета.

Она снова кивнула.

– Но если ты выйдешь за пределы суммы, выделенной на твои личные расходы, этот перерасход будет вычтен из твоих денег на очередной месяц. Хотя бы научу тебя разумно тратить деньги, – сказал он наставительным тоном. (Чтобы было понятнее, тогдашние 250 долларов эквивалентны сегодняшним трем тысячам, что представляется значительной суммой.)

– Конрад, я не ребенок, – вспыхнула возмущенная Жа-Жа. – И я тебе не дочь, а жена.

Интересно, что в это же самое время его сын-подросток частенько обсуждал с отцом вопрос своих расходов. Так, на днях Баррон передал отцу список своих расходов и объяснил, почему ему нужно на карманные расходы больше двух долларов в неделю, или, как он выразился, «поднять ему жалованье». На телефонные разговоры у него уходило 50 центов в неделю, и за эту неделю у него образовался долг в 20 центов, что, по соглашению, аналогичному соглашению с Жа-Жа, означало уменьшение «жалованья» в следующем месяце. В той же записке он объяснял, что тратит на транспортные расходы 82 цента в неделю. Подробно разбирая другие расходы за неделю, он приходил к выводу, что ему необходимо повысить «жалованье» на 3 доллара, то есть довести его до 5 долларов. Его рассуждения убедили отца, и тот согласился увеличить ему «жалованье», но только до 4 долларов.

Но держать жену на ограниченном бюджете было труднее, чем сына. Как он вспоминал: «Я старался убедить свою Цирцею в необходимости разумно тратить деньги, но с таким же успехом я мог обращаться к статуе в парке».

Однажды Конрад заметил счет на шесть домашних халатов из шифона. Он возмутился и стал выговаривать Жа-Жа за эту покупку.

– Да, я купила себе халаты, – с самым невинным видом призналась она. – Но они же для дома! А ты сам сказал, что все домашние расходы оплачиваются за твой счет.

Он только засмеялся в ответ на ее довод. Когда же она попыталась на том же основании потребовать права покупать подарки для «домашних друзей», то есть друзей, приезжающих к ним в гости, он просто не знал, что сказать.

– Я понял, что гламур стоит денег, – шутил Конрад, – а Жа-Жа была в высшей степени гламурна.

Но если говорить серьезно, то Конрад строго контролировал бюджет Жа-Жа. Если она тратила на свои нужды 5 или 10 долларов и относила эти расходы на счет мужа, он соответственно сокращал в следующем месяце деньги на ее карманные расходы. Она жаловалась, что это не позволяет ей тратить столько денег, сколько тратят женщины из круга Конрада, что она чувствует себя униженной, вынужденная считать каждое пенни, тогда как они нисколько не ограничивают себя в расходах. А он объяснял, что, следовательно, ей следует обуздать свои аппетиты.

Еще одна проблема, с которой столкнулся Конрад, была крайняя эгоистичность его супруги. Всю жизнь он стремился быть полезным обществу и своим участием в благотворительных мероприятиях помогал людям. Убеждал ли он людей в необходимости обращаться к Богу с молитвой, требовал ли он добросовестной службы от своих иностранных рабочих, чтобы они могли поддерживать свою семью в родной стране, он действительно заботился о своих собратьях по разуму, а вовсе не играл в этакого добродетельного бизнесмена. Тогда как Жа-Жа думала только о самой себе.

Сколько раз Конрад пытался втолковать Жа-Жа, что необходимо что-то делать для других, – как-то раз предложил ей посетить убежище для бездомных и посмотреть, что значит накормить бедняка, – но на нее его доводы не оказывали ни малейшего влияния. Она практически ничего не знала о событиях в мире, интересуясь только ситуацией в Венгрии, поскольку та могла плохо отразиться на ее семье. Ничто ее не волновало, кроме ограниченной суммы на расходы, выделяемой ей мужем. Единственной ее страстью были походы в магазины, помимо этого Конраду ничем не удавалось ее заинтересовать. Ко всему прочему, у нее был совершенно необузданный характер.

– Жизнь с ней можно было сравнить с бенгальским огнем, – говаривал Конрад о своем браке с Жа-Жа. – Красиво, эффектно, но никогда не знаешь, когда он вспыхнет. Но когда каждый день похож на Четвертое июля и то и дело вспыхивают эти фейерверки, жизнь становится невыносимой.

Он отдался своему влечению к Жа-Жа и принял это преходящее чувство за глубокую и верную любовь – по-видимому, сказалось отсутствие опыта в таких вещах. К тому же она отказывалась вступать с ним в интимные отношения до тех пор, пока они не поженятся, таким образом держа его на крючке. Ему следовало сообразить, что она по-своему манипулировала им; казалось бы, он был достаточно опытен, да и она не была невинной девочкой. Тем не менее он поддался на эту удочку. И теперь он поверить не мог, в каком ужасном положении оказался. Когда он вспоминал, от чего отказался ради того, чтобы быть с нею, – то есть от своей религии, – он не мог простить себе своей наивности.

Глава 5
Брак – с ее точки зрения

Конрад Хилтон уже жалел о своем решении жениться на Жа-Жа Габор, но то же самое можно сказать и о ней самой. Как она пишет в мемуарах, всего через несколько недель после свадьбы между ними резко прекратились интимные отношения. Много лет спустя Жа-Жа рассказала Триш Хилтон, второй жене Ники, что однажды ей стало очень одиноко и она решила соблазнить мужа. «Я набралась храбрости, – рассказывала она, – и отправилась к нему в очаровательном черном неглиже. Я хотела соблазнить его, думала, сумею ли я отвлечь его от молитвы, сможет ли он устоять передо мной. Я была Вивьен Ли, соблазняющей Кларка Гейбла. Я вошла и увидела, что он стоит на коленях и молится Богу. «Нет-нет! – сказал он мне. – Иди к себе и там подожди меня». Можешь себе представить, каково мне было? После этого он всегда запирал дверь, чтобы я не могла неожиданно войти к нему».

– Мне кажется, она говорила правду, – подтвердила Триш, которая со временем очень подружилась с Жа-Жа. – Думаю, к этому времени Кони действительно положил конец их супружеским отношениям. Разумеется, Жа-Жа было трудно с этим смириться. У нее было полное право попытаться соблазнить его и заставить передумать.

Это было нелегко. Даже когда ей казалось, что он расположен к ней, все могло внезапно измениться. Однажды они сидели за завтраком, Конрад был в своем любимом алом бархатном халате.

– Такое впечатление, что напротив меня сидел кардинал, – вспоминала она. – А я могла быть его горничной, но только не женой. Он посмотрел на меня и сказал: «Джорджия, думаю, пора купить тебе автомобиль».

Она просияла от радости. За предыдущие пару месяцев они посетили несколько автомобильных салонов, и она надеялась, что он думает приобрести для нее машину.

– О, тот красный «кадиллак», что мы видели на днях в салоне! – живо отреагировала Жа-Жа. – Он ужасно мне понравился. – Она находила, что цвет машины подходит под цвет ее волос, и этого было достаточно, чтобы купить ее.

Конрад нахмурился. Она не знала, что за день до этого разговора, когда он сказал своим партнерам по гольфу, что думает купить жене автомобиль, один циник воскликнул: «Ну, малышка наверняка захочет «кадиллак». Я в этом ничуть не сомневаюсь». Он имел в виду, что Жа-Жа попросит самую дорогую машину. И он оказался прав. Поскольку многие богатые приятели Конрада были убеждены, что Жа-Жа вышла за него из-за денег, он весьма болезненно воспринимал подобные намеки. Ему не хотелось выглядеть в глазах друзей старым дуралеем.

– Ну а я думаю, что лучше купить тебе уже подержанную машину, – сказал он жене. – Да, так мы и сделаем.

– Ну, если ты так считаешь… – упавшим голосом пробормотала Жа-Жа.

В результате миссис Хилтон получила синий «крайслер» Грегсона Баутцера, который она сразу возненавидела. Ей это казалось несправедливым, ведь у самого Конрада было две новых модели «кадиллака». Мать растила ее и сестер избалованными и капризными. А сейчас выяснилось, что Конрад Хилтон не принимает в расчет ее желания.

Жа-Жа чувствовала себя обиженной и ущемленной. Она считала, что если Конрад ее любит, то должен желать ей счастья, а по ее понятиям быть счастливой означало возможность без удержу тратить деньги на свои экстравагантные прихоти. Так ее воспитали, и, хотя она была еще молода, измениться уже не могла. Да она и не хотела меняться. Почему бы мужу не баловать ее дорогими подарками? Ведь Конрад Хилтон так богат, он может купить ей все, что она пожелает. И его отказы заставляли ее думать, что на самом деле он ее не любит.

Еще одним признаком близящегося распада их брака было то, что Конрад не проявлял к ней особой нежности и любви. Он относился к ней, как к ребенку, снисходительно и терпеливо. Для нее это было полной неожиданностью. Впрочем, их знакомство до брака длилось всего четыре месяца, так что она не могла знать, чего от него ожидать. «Конрад настолько тяжело переживал сознание, что, женившись на ней, допустил огромную ошибку, что просто не мог быть с ней нежным и ласковым, – объяснял один из его тогдашних знакомых. – Но мне казалось, что он мог бы проявлять к ней больше внимания. Однажды я был с ними на одном ужине, и, по-моему, он ни разу даже не взглянул на нее. Потом она сказала моей жене: «Мне кажется, он меня ненавидит». Жена возразила: «Нет, что ты! Он же твой муж». А Жа-Жа только покачала головой и сказала: «Это ненадолго». Услышав это, я подумал, что она собирается оставить его. Или она считает, что он готов с ней расстаться».

Жа-Жа пыталась забыться, занимаясь своими делами. «Я всеми силами старалась стать стопроцентной американкой», – объясняла она. Прежде всего, она стала брать уроки английского, желая научиться правильно произносить букву w, которая у нее звучала как v, но это ей так и не удавалось. «Я постоянно работала над этим». Затем шли уроки тенниса, гольфа, верховой езды, словом, все что угодно, лишь бы занять время. Между тем она очень полюбила поместье Хилтона, особенно устраиваемые им приемы. Они были всегда интересными и аристократичными. Так, на один из приемов Конрад пригласил маленький оркестр, который исполнял старинные итальянские менуэты, и дамы и кавалеры грациозно скользили по залу под эту музыку. «Кто еще в Америке устраивает такие приемы? – спрашивала Жа-Жа. – Его балы всегда такие изысканные, такие прелестные!» Она любила гулять по парку, разбитому вокруг дома. По всему парку росли роскошные пальмы, на каждом повороте ухоженных дорожек яркими красками вспыхивали цветочные шпалеры. Она с первого взгляда влюбилась в этот чудесный парк.

Когда Эва Габор сообщила ей, что снова выходит замуж, на этот раз за американца Чарльза Исаакса, который был биржевым маклером, Жа-Жа спросила Конрада, не может ли он устроить их свадьбу, которая должна была состояться 27 сентября 1943-го, в их поместье. Он согласился, но попросил ее не тратить целое состояние на церемонию и прием гостей. Они вместе распланировали расходы. Но, разумеется, Жа-Жа не смогла удержаться и устроила для любимой сестры поистине королевскую свадьбу. Конрад был настолько возмущен понесенными расходами, что отказался присутствовать на празднике.

В конце концов Жа-Жа нашла способ выйти за строгие рамки назначенного ей Конрадом бюджета. Она связалась с самыми известными дизайнерами и заключила с ними договоры, которые давали ей возможность брать у них напрокат наряды для особых случаев. Благодаря этому она по-прежнему блистала на приемах. Люди и не подозревали, что шикарные наряды миссис Хилтон лишь временно принадлежат ей. Дизайнеры Лос-Анджелеса и Нью-Йорка были рады, что плоды их трудов украшают блестящую красавицу Жа-Жа. Они прекрасно знали, что ее будут фотографировать, следовательно, эти платья увидят люди по всей стране. Некоторые дизайнеры даже отдавали ей платья навсегда. В результате в обществе все говорили о невероятно шикарной красавице Жа-Жа Габор. Если эту уловку действительно придумала Габор, а похоже, так оно и есть, то сегодняшние знаменитости, что величественно шествуют по красной дорожке, должны быть ей благодарны: лишь в редких случаях кандидатки на премии «Эмми», «Оскар» и «Золотой глобус» оплачивают те бесценные наряды от лучших модельеров, в которых они появляются во время церемонии.

– Люди считают, что я не имею права чувствовать себя несчастной, – сказала как-то Эве Жа-Жа.

Эва вспоминала, что они с сестрой сидели за завтраком в огромной столовой с парчовыми шторами цвета красного вина, обставленной поистине королевской мебелью, включая длинный стол, за которым могли усесться двадцать шесть человек – по двенадцать с каждой стороны и по одному в торцах. Должно быть, Эва и Жа-Жа казались себе маленькими и ничтожными, сидя вдвоем в одном его конце за зеленым салатом, поданным им Инджер, личной горничной Жа-Жа.

– Но я действительно несчастна, – сказала Жа-Жа, закурив сигарету «Кул» и протягивая пачку сестре. – Я привыкла, чтобы мне уделяли больше внимания. Какой человек дает деньги беднякам, а не своей жене?

– Такой, за кого тебе не стоило выходить замуж, – отвечала Эва, поведя рукой вокруг.

– Он единственный в своем роде человек, – вздохнула Жа-Жа. – У него только одна страсть – отели «Хилтон»!

Глава 6
Неудачная сделка

А самого Конрада Хилтона в 1943 году беспокоило не возмущение жены, а проблемы, связанные с отелем «Стивенс». Деловое чутье иногда подводило его, и примером тому может служить история с этим отелем.

Военные оставили «Стивенс» в ужасающем состоянии. Служащие военно-воздушных сил жили в нем не как в первоклассном отеле, а как в казармах. Теперь, когда правительство вновь выставило его на продажу, трудно было себе представить его былую роскошь. В огромном бальном зале военные устроили общую столовую, в результате чего он превратился в какую-то конюшню. Увидев все это безобразие, Конрад впал в отчаяние. Его «гранд-дама» превратилась в старую и немощную вдову, и вернуть ее в прежнее состояние казалось просто невозможным. И несмотря на то, что Конрад был первым в очереди на ее приобретение как владелец «Корпорации Стивенс», он решил отказаться от участия в торгах. Нелегко ему было принять такое решение – он столько лет мечтал об этом самом большом в мире отеле. Однако интуиция говорила ему, что вкладывать средства в его восстановление уже не имеет смысла.

И вдруг, к ужасу Конрада, другой бизнесмен, Стивен Хэли, бывший каменщик, ставший предпринимателем, вступил в торги и приобрел его. И хотя Конрад уже утратил интерес к отелю, теперь, когда его приобрел кто-то другой, все в нем возмутилось, и он решил во что бы то ни стало завладеть им. Больше всего самолюбие Конрада задевало то, что у Хэли не было абсолютно никакого опыта в гостиничном деле. Подумать только, человек, ничего не понимающий в этом бизнесе, оценил возможности «Стивенса», а он, Конрад Хилтон, их не увидел. Вместе с тем Конрад рассчитывал, что именно из-за неопытности Хэли отель может оказаться убыточным и тогда у него снова появится шанс стать его владельцем. Однако этого не произошло. Напротив, благодаря изобретательности и воображению Хэли – не говоря уже о миллионах, затраченных на всякие новшества, – ему удалось вернуть «Стивенсу» его былую славу, и он снова стал знаменитым на весь мир отелем.

И все-таки Конрад не мог расстаться с мыслью об отеле. Вопреки голосу разума, он сделал Стиву Хэли несколько предложений о покупке, тем самым дав ему понять, что серьезно намерен приобрести отель, что лишь заставило Хэли более решительно отказаться от его продажи. Конрада изводила мысль о своем промахе по поводу перспективности отеля, который он еще усугубил неоднократными разговорами с Хэли о продаже.

С головой уйдя в размышления об этой сделке, во всяком случае, так это представлялось Жа-Жа, Конрад совершенно не думал о жене, не скрывая ни от нее, ни от посторонних своего раздражения. Он пытался убедить себя, что не стоит из-за этого расстраиваться. Не всегда же ему получать все, чего он хочет? К сожалению, задаваясь этим вопросом, он сам же уверенно отвечал на него: «Нет, всегда!» Он вкладывал всего себя в свои предприятия, и неудачи выводили его из себя. Так уж он был создан, и ничего не мог с этим поделать.

Однажды утром в начале 1944 года, когда Жа-Жа сидела за завтраком, он вошел в комнату своей обычной быстрой походкой. Поцеловав ее в щеку, он сказал:

– На этой неделе к нам приедет отец Келли поговорить с тобой.

Жа-Жа не успела спросить, зачем тот приедет, как Конрад уже удалился. Странно! Что бы это значило?

Конрад просил священника поговорить с Жа-Жа по поводу их брака, поскольку не мог себя заставить обсуждать с ней эту тему. Воля его была парализована, он не знал, как приступить к делу, потому и обратился к отцу Келли.

Глава 7
Отель «Плаза»

Одним из тех, кого восхищала способность Конрада Хилтона превращать в золото все, к чему он прикладывал руку, был Л. Бойд Хэтч, вице-президент инвестиционного фонда «Атлас корпорейшн», главой которого был Флойд Одлум, известный как «единственный человек, наживший состояние на Великой депрессии». В 1943-м Хэтч обратился к Хилтону с предложением приобрести отель «Плаза» на паях с «Атласом». Корпорация располагала огромными средствами, но не имела опыта в гостиничном бизнесе. Как вспоминал Хилтон в своей автобиографии, «не скажу, что этот скрытый намек на мои способности оставил меня равнодушным – тем более при моем стремлении проникнуть в гостиничный бизнес Нью-Йорка». Ему было предложено, что «они получают с «Плазы» 40 % доходов, а я – 60 % и беру на себя полную ответственность за его управление. Это целиком устраивало меня».

Желание «Атласа» пригласить Конрада в компаньоны послужило для него своего рода реваншем за то, что, когда он приобрел отель «Рузвельт», скептики подняли в прессе волну насмешек, обвиняя Хилтона в том, что он отхватил кусок не по себе. Его с презрением называли деревенщиной, утверждали, что при неустойчивом положении в экономике никто не станет вкладывать средства в отели. Другие считали, что он, конечно, может иметь отели или управлять ими – в других частях страны, но только не в Нью-Йорке! Этот провинциальный чужак просто не способен понять утонченные требования высшего общества Манхэттена, утверждали они. А со своими деревенскими представлениями о красоте и комфорте он только нарушит строгий классический стиль нью-йоркских отелей. Конрад никак не реагировал на все эти оскорбления. Он не стал менять ни внешний облик отеля «Рузвельт», ни его обычный стиль работы, а только обеспечил клиентам первоклассное обслуживание, в результате чего тот стал приносить огромную прибыль, да еще внимательно просматривал бухгалтерские книги и сокращал лишние расходы. Очевидно, в случае с «Рузвельтом» он блестяще проявил свои способности и теперь, с помощью «Атлас корпорейшн», ему представился шанс приобрести одну из жемчужин своего бизнеса – знаменитый отель «Плаза».

В октябре 1943-го Хилтон и «Атлас корпорейшн» (с помощью значительного кредита, предоставленного «Метрополитен лайф иншуренс корпорейшн») приобрели великолепный 20-этажный отель «Плаза», достопримечательность Манхэттена, выходящий северной стороной на Сентрал-парк, а западной – на Пятую авеню. Цена: 7 миллионов 400 тысяч долларов (что сегодня составляет около 100 миллионов). Еще 6 миллионов Хилтон затратил на различные нововведения. Шикарный отель в традициях итальянского Ренессанса был построен в 1907 году по чертежам архитектора Генри Джейнуэя Харденберга, по словам Хилтона, за 17 миллионов, источники называют цифру около 12,5 миллиона.

Сопротивление и возмущение, с которыми встретили Хилтона постоянные клиенты «Рузвельта», невозможно было и сравнить с открытой войной, объявленной обитателями «Плазы», как только они узнали, кому теперь принадлежит их отель. Здесь Хилтон столкнулся с еще более консервативными клиентами. Они были убеждены, что любое действие Конрада Хилтона по отношению к их любимому, но увядающему отелю станет знаком разрушения их мира. А это действительно был целый мир.

Многие поколения Асторов, Вандербильтов и Гоулдов сделали «Плазу» центром своей деловой, политической и общественной деятельности, а также избранной резиденцией. Золотая молодежь из старейших колледжей Новой Англии проводила здесь уик-энды, она была надежной гаванью для состоятельных эксцентриков и известных в обществе людей, которые платили за свои апартаменты 27,5 тысячи в год (что было неслыханной арендной платой в 1943-м). Они закрывали глаза на жалкое состояние отеля, на облезшую краску, запущенные полы и неухоженную мебель, потускневшую медь и бронзу, грязные ковровые дорожки, исцарапанные и заляпанные пятнами мраморные полы, выцветшие обои и неисправный водопровод и электропроводку. Каждый раз, когда Хилтон пытался обновить «старушку», постоянные обитатели писали горы возмущенных петиций, не позволяя чужаку распоряжаться в их отеле.

Хотя в случае с «Рузвельтом» Конрад не обращал внимания на все нападки, на этот раз он болезненно реагировал на столь ожесточенное противостояние. Один из его сотрудников вспоминает совещание относительно обновления «Плазы», происходившее в его доме в Бель-Эйр в присутствии двух семейных юристов и двух представителей «Атласа»: «Мне запомнилось, что Конрад был сильно раздражен, и это было для него необычно, ведь, как правило, он никогда не терял равновесия, разве только если видел, что не в состоянии справиться с ситуацией…»

– Что же, позволить, чтобы отель у них на глазах совсем развалился? – говорил он об обитателях «Плазы», которые не допускали никаких изменений. – Потому что если ничего не делать, то так оно и будет, здание просто рухнет! Оно и так уже трещит по швам.

– А кому какое дело до их мнения? – спросил один из представителей «Атласа». – Лично мне это совершенно безразлично.

– Но мне-то не все равно! – повысил Конрад голос. – Я не могу пренебрегать общественным мнением. Я не могу допустить, чтобы ньюйоркцы говорили всем и каждому, что Конрад Хилтон деревенский выскочка, который не знает, что делает. Это плохо отражается на бизнесе. Этот отель необходимо реконструировать, но как провести все эти работы, чтобы они их не заметили? Просто не знаю, что и делать! Не ночами же его ремонтировать?

Но это оказалось удачной мыслью. Разумеется, после захода солнца проводить ремонтные работы нельзя было из-за шума. Однако большую часть обновления, например полировку старого мрамора и замену штор, занавесей и обивки мебели, можно было делать и ночью. Во всяком случае, поскольку работы велись не на глазах у жильцов, те стали более спокойно относиться к ним. Вообще все ремонтные и восстановительные работы приходилось вести с большим тактом и терпением, и стоили они немалых средств. Выделив на ремонтные и восстановительные работы 6 миллионов, Хилтон пригласил своего давнего компаньона Герндона наблюдать за их проведением.

Внимание Херндона сразу привлекли вестибюль и Дубовая комната, за которую снимавший ее брокер платил 100 долларов в неделю. Его срочно переселили в мезонин, а в его бывшем офисе снова устроили «самый уютный и очаровательный бар Нью-Йорка». В вестибюле сохранили прежнее убранство, включая музейные медные лампы, чей свет отражался в натертом паркетном полу и полированном мраморе и мебели. В подвале привели в порядок заброшенное помещение и устроили там рандеву-рум. Преображенная из жалкой конуры в элегантный зал, она, как и Дубовая комната, стала приносить 200 тысяч дохода в год. Осознавая, что все эти перемены способствуют восстановлению былой роскоши «Плазы», его обитатели поумерили свой воинственный пыл. Хилтон внимательно следил за выражением лиц людей, выходящих из лифта и оглядывающих вестибюль. Вскоре он заметил, что постояльцы перестали жаловаться, а потом даже стали подходить к нему и благодарить за проделанную работу.

Теперь, когда высокие готические потолки, резные гербы и квадратные колонны Дубовой комнаты восстановили и отполировали, вернув им прежний лоск, была возрождена и многолетняя традиция: до удара колокола, возвещающего окончание работы биржи, в нее допускались только мужчины. Разумеется, женщины тоже могли находиться в ней, но только после закрытия Уолл-стрит. Знаменитый архитектор Фрэнк Ллойд Райт, который регулярно останавливался в отеле, пришел в такое восхищение от преображенного облика Дубовой комнаты, что назвал ее «непревзойденным залом отеля во всей Америке». Когда «Атлас» и Хилтон приобрели «Плазу», в ней было занято только 61 процент номеров. После переделки эта историческая достопримечательность Нью-Йорка почти всегда была полностью занята. Это был очередной блестящий успех Хилтона, позволивший ему легче перенести неудачу с отелем «Стивенс».

Глава 8
Зловещий знак

– Что это? – удивленно спросила Жа-Жа Габор.

Перед нею стоял Конрад Хилтон и держал в руках завернутую в серебристо-золотую бумагу коробку, перевязанную такой же ленточкой.

– Это тебе, дорогая, – сказал он и протянул ей коробку. – Я понимаю, что тебе бывает скучно из-за всех этих моих гостиничных забот. Надеюсь, Джорджия, ты меня простишь.

– Ну, это зависит от того, что там внутри, – подмигнув ему, сказала Жа-Жа.

Она радостно, как девочка в день своего рождения, стала срывать упаковку. К ее восхищению, из коробки появилось длинное вечернее платье синего цвета, отделанное бисером и кружевами, от ее любимого дизайнера из Вены Хэтти Карнеги.

– Надень его сегодня вечером, и ты будешь самой обольстительной женщиной, – сказал он. – И погоди-ка! Там есть еще кое-что. Посмотри!

На этот раз Жа-Жа извлекла из коробки черные шелковые перчатки длиной по локоть, отделанные драгоценными камешками.

– О, какая прелесть! – Она поцеловала его.

– Сегодня будет замечательный вечер, любовь моя! – сказал он.

– Это твой вечер, Кони. Ты заслужил его. Я тобой горжусь, мой муж.

Он радостно улыбнулся ей. Она действительно была невероятно хороша и так любила роль миссис Конрад Хилтон, что ей незачем было пробоваться в Голливуде на какую-то другую роль.

В субботний вечер в феврале 1944-го Конрад устраивал торжество в честь открытия «Плазы» и намеревался провести его в самом отеле. По случаю этого праздника главный вестибюль был украшен красно-синими лентами и воздушными шарами и был заполнен представителями прессы со всей страны и сливками высшего общества Манхэттена. Конрад и Жа-Жа непринужденно расхаживали по залу и беседовали с гостями, принимая поздравления. Жа-Жа была в своей стихии. Конраду купил ей туалет, идеально подходящий к декору праздника. Помимо платья без бретелек с высоким разрезом, открывающим ее великолепные стройные ноги, на Жа-Жа были элегантные перчатки, поднимающиеся выше локтя. Высоко забранные медно-рыжие волосы подчеркивали изящный овал ее прелестного лица и и открывали маленькие ушки с сапфировыми серьгами. Она была грациозна и очаровательна. Казалось, он гордился тем, что находится с ней рядом, охотно представляя ее своим деловым знакомым.

– Это ваша жена? – изумленно спросил Хаттон, американский финансист и один из основателей компании «Э.Ф. Хаттон и К^о». – Как вам удалось подцепить такой розан? – Он шутливо ткнул Конрада в бок.

– Просто посчастливилось, – сказал Конрад.

– Вот бы мне так посчастливилось, – пошутил Хаттон.

Поскольку они вместе появились на публике в такой знаменательный день, казалось бы, не было причин, чтобы они не ушли вдвоем – кроме одного момента. Как вспоминала Жа-Жа, в конце вечера к ним подошел священник и заговорил с Конрадом, словно не замечая стоявшую рядом Жа-Жа. И Конрад не познакомил ее со священником. Момент был весьма неловким. Случайно ли он допустил эту оплошность? Может, он забыл имя священника? Наконец Жа-Жа протянула ему руку и с очаровательной улыбкой представилась:

– Святой отец, я миссис Хилтон, супруга Конрада.

Конрад вздрогнул, но быстро оправился.

– Да-да, святой отец, это моя жена, – запинаясь, пробормотал он.

Казалось, священник был рад познакомиться с Жа-Жа. Предположив, что она является прихожанкой кафедральной церкви Святого Патрика, он пригласил ее в любое время посетить мессу. Она сказала, что с удовольствием сделает это, и на этом разговор закончился, а священник затерялся в толпе гостей.

Жа-Жа повернулась к Конраду.

– Дорогой, будь добр, принеси мне коктейль, – сказала она с ледяной улыбкой.

Явно обрадованный предлогом покинуть ее, он поспешил на поиски лакея с подносом. Но для Жа-Жа это тоже послужило предлогом, чтобы остаться одной и поразмыслить. Что за история с этим священником? Выяснить у Конрада или подождать? Она решила подождать; к чему задавать вопросы, которые могут привести к ссоре в такой торжественный вечер. Но когда он вернулся с коктейлем, она не удержалась и спросила:

– Почему ты не представил меня этому священнику?

– А в чем дело, дорогая? – с самым невинным видом переспросил он.

– В том, что это было странно – ты не познакомил меня с этим священником, – как вспоминает Жа-Жа, сказала она.

– А, не обращай внимания, – сказал он и привлек ее к себе. – Я просто устал. – Он поцеловал ее в лоб. – Я тебя люблю. – Затем снова сказал, что ему очень лестно быть с нею рядом, будто она думала иначе. – Давай насладимся этим вечером, – закончил он.

Жа-Жа внимательно всматривалась в лицо мужа.

– Дай мне сигарету, – сказала она.

Конрад извлек пачку «Кул», раскурил для нее сигарету и с улыбкой вложил в ее подставленные губы. Но она видела, что с ним что-то происходит. Казалось, что он стыдится ее либо… Она не могла точно сказать, но «как будто ему было неловко быть со мной, – вспоминала она. – Как будто его поймали за чем-то неприличным. Меня даже подташнивало от тревоги. Я чувствовала, что-то здесь не так».

В остальном вечер прошел без сучка без задоринки, словом, очень удачно. Хилтоны закончили вечер в одном из роскошных номеров «Плазы» и на этот раз спали в общей кровати. Как будто они действительно были супругами, во всяком случае, так казалось Жа-Жа Габор. До тех пор, пока она не стала серьезно обдумывать этот странный случай.

Глава 9
Визит священника

Затем события стали стремительно разворачиваться. Перед поездкой в Нью-Йорк Конрад предупредил жену, что к ней придет поговорить священник. Она уже забыла об этом, но однажды, проснувшись, она нашла записку: «Любовь моя, сегодня к тебе придет священник. С любовью, Конрад».

В этот день с самого утра шел сильный дождь, и, когда священник без зонтика пришел в поместье, он промок до нитки. Жа-Жа приняла у него пальто и попросила дворецкого принести полотенце, чтобы гость вытер лицо. Затем они прошли в маленькую гостиную. Усевшись в кресла напротив, они долго смотрели друг другу в глаза.

– Не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли, – наконец заговорил священник, – но должен сказать вам, что в глазах церкви вы с Конрадом не являетесь супругами.

Так Жа-Жа услышала о проблеме, воздвигнутой между ними религией Конрада, – в первый раз с тех пор, как они говорили об этом еще до свадьбы. Она не знала, получил ли Конрад разрешение на брак, так как он никогда не говорил на эту тему, но подозревала, что не получил.

– Дело в том, что еще жива первая жена Конрада, – сказал отец Келли. Разумеется, она это знала. – Конрад любит вас, – продолжал священник, – но вы должны понимать, что с точки зрения церкви он не является вашим мужем.

Жа-Жа не знала, как на это реагировать.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она, пытливо вглядываясь в его лицо.

Помолчав, священник сказал:

– Конрад очень страдает от сознания, что живет с вами во грехе. Но не может заставить себя признаться в этом вам.

– Но… – растерялась Жа-Жа. – Что вы хотите сказать, святой отец? Скажите мне прямо!

– Я говорю, дитя мое, что до тех пор, пока миссис Хилтон жива, Конрад вам не муж. Во всяком случае, в глазах церкви.

У Жа-Жа перехватило дыхание.

– Вы говорите, что мы должны развестись? – с трудом выговорила она.

Священник встал на ноги.

– Дорогая, я сказал то, для чего пришел, – отрывисто заявил он, нисколько не смущенный ее растерянностью. – А теперь позвольте откланяться.

И он кинул на нее осуждающий взгляд, будто она сделала что-то дурное, будто она была грешницей. Не проронив больше ни слова, он вышел из гостиной, забрал свое пальто у дворецкого и покинул поместье.

Жа-Жа терялась в догадках. Что это значит? Неужели ее браку пришел конец? Она окинула взглядом элегантную гостиную с античными статуэтками и старинными картинами и подумала, куда ей деваться, если Конрад прогонит ее. Ее окружали столь любимые ею самые изящные и дорогие вещи. Ей так нравилось быть миссис Конрад Хилтон – все эти приемы, торжества и балы, высший свет, весь стиль жизни. Все это было ее стихией, иначе она своей жизни и не представляла.

После приступа жалости к себе – как вспоминала Жа-Жа – ею вдруг овладела дикая ярость. Она быстро прошла в столовую, где позднее должна была обедать с мужем, и выбрала дорогую хрустальную лампу, которая ему очень нравилась. Он часто рассказывал, как купил ее за границей, что заплатил за нее «маленькое состояние», но она того стоила. Жа-Жа взяла ее в руки, внимательно осмотрела, а потом подняла и изо всех сил швырнула на пол. Лампа разбилась вдребезги, мелкие осколки усыпали пол. Услышав шум, на пороге мгновенно возникли слуги во главе с ее личной горничной Инджер.

– Ничего не убирайте, пусть все так остается, – приказала она Инджер. – И не вздумайте к ним прикасаться. Оставьте все как есть.

Когда вечером вернулся уставший после тяжелого рабочего дня Конрад, она не сказала ему о визите отца Келли. Конрад тоже ничего не спрашивал. Она принесла ему сухой мартини, поцеловала его в щеку, и они разошлись по своим комнатам.

Через некоторое время Конрад неторопливо вошел в столовую и замер, увидев расколотую вдребезги лампу. Он застыл на месте, судорожно соображая, что бы это могло значить. Но ничего не сказал, а просто перешагнул кучу осколков и как ни в чем не бывало уселся в конце длинного стола. Немного погодя в столовой появилась Жа-Жа в роскошном платье из черной с белым тафты. Она тоже осторожно перешагнула через свернувшийся в клубок провод в груде осколков металла и стекла, аккуратно расправила платье и уселась в другом конце стола. Затем они приступили к ужину, поглядывая друг на друга, но не разговаривая. Когда дворецкий убрал со стола, Жа-Жа встала и, высоко подняв голову, вышла, оставив Конрада гадать, что она задумала… Возможно, он заподозрил, что это не к добру.

Глава 10
Пожар

19 марта 1944-го в Венгрию вторглись нацисты. Жа-Жа сходила с ума от тревоги за родных. Хотя она была эгоистична, легкомысленна и вообще не та женщина, на которой Конраду стоило жениться, но свою семью действительно очень любила. Неделями не получая писем от родителей и сестры, она начала предполагать самое худшее. В это время у обоих супругов произошло сразу несколько событий, изменивших их жизнь.

У Жа-Жа были кое-какие связи в дипломатическом корпусе в Вашингтоне. Рассчитывая, что они помогут ей вызволить родственников из Венгрии, она попросила у Конрада деньги на поездку в столицу. Он решил не отказывать ей в такой серьезный момент. Жа-Жа с Эвой отправились в Вашингтон и провели там два месяца, пытаясь найти нужных людей.

Летом, когда Жа-Жа находилась еще в Вашингтоне, Конрад отправился по делам в Техас, а его сыновья Ники и Баррон были в военном училище, в особняке Хилтона начался страшный пожар. Больше всего пострадало крыло, где обитала Жа-Жа, – огонь уничтожил все ее фотоальбомы, письма от родственников и другие ценные вещи. Хуже того, во время пожара погибла немецкая овчарка Рэнджер, которую Жа-Жа очень любила. «Разумеется, мы отстроим дом заново, – сказал Конрад репортерам. – Но большую часть того, что потеряла моя жена, уже не вернешь». Вполне понятно, что Жа-Жа тяжело переживала эту трагедию, считая дурным знаком, что основной удар огненной стихии пришелся на ее комнаты. Она усматривала в этом метафору их семейной жизни, которая тоже была охвачена пожаром.

Когда, казалось, дела Жа-Жа шли хуже некуда, неожиданно ее с Эвой представили Государственному секретарю Корделлу Халлу, и тот пообещал оказать помощь в вызволении семьи Габор из Венгрии. Затем предложил сестрам поехать в Нью-Йорк и немного отдохнуть, пока он займется их делом. На самом деле его очень встревожил вид Жа-Жа, чувствовалось, что она на грани нервного срыва. Жа-Жа позвонила Конраду и, объяснив, что собирается в Нью-Йорк, попросила его приехать туда, чтобы обсудить их брак. Он согласился.

Глава 11
Ему не следовало это делать

Когда же Конрад прилетел в Нью-Йорк, он сразу слег с гриппом. Из-за тяжелого состояния ему пришлось жить в отеле «Плаза» в одном номере с Жа-Жа, чего он, понятно, не собирался делать. Это роковое стечение обстоятельств стало для их неудачного брака последним ударом.

Прикованный к постели, Конрад вынужден был смотреть, как Жа-Жа часами готовится то к завтраку, то к ланчу, то к чаю и, наконец, к главному событию дня, как насмешливо называл это Конрад, – к обеду. Он не мог поверить, что жена столько времени тратит на макияж, укладку волос, на примерку нарядов, подбирая к ним подходящие украшения, чтобы выглядеть соответственно каждому случаю. «Я вдруг обнаружил, что наведение красоты занимает полный рабочий день», – вспоминал он. Все эти процедуры напоминали ему «старинные храмовые обряды ацтеков». Поскольку больше ему нечем было заняться, наблюдение за приготовлениями Жа-Жа стало для него чуть ли не наркотиком. Это было равносильно лицезрению страшного крушения поезда, он не мог оторвать глаз.

Конрад был возмущен крайним эгоизмом Жа-Жа, тем более что недавно он основал Фонд Конрада Н. Хилтона, через который отныне должны были идти все его пожертвования на благотворительную и филантропическую деятельность. В фонде подолгу и серьезно обсуждали, каким мероприятиям оказать предпочтения – а тут перед ним крутилась Жа-Жа, озабоченная только тем, как она будет выглядеть в той или иной обстановке. Он вспомнил свою мать Мэри, которой приходилось трудиться всю жизнь, и впервые осознал, насколько у него с Жа-Жа разные представления о жизненных ценностях. В сравнении с его матерью Жа-Жа показалась ему легкомысленной и ничтожной. Как-то ему пришла в голову мысль: его жена знает цену всех вещей, но ничего не ценит. Последнее время Эва предлагала Жа-Жа попробовать себя в шоу-бизнесе, и Конрад согласился с ней. Тогда она сама зарабатывала бы себе на жизнь, и он мог бы ее уважать. А пока что она ничем не заслуживала его уважения. И для нее это не было тайной.

Супруги были приглашены на прием в честь губернатора штата Нью-Йорк Томаса Эдмунда Дьюи, и им предстояло решить: остаться в отеле и скучать в обществе друг друга или пойти на прием, где можно было развлечься. Несмотря на недомогание, Конрад предпочел последнее. Разумеется, Жа-Жа тоже высказалась за прием. Ради шикарного приема она способна была забыть о любых бедах и огорчениях. Кроме того, она решила, что это позволит ей лишний раз продемонстрировать Конраду свою ценность как спутницы.

Когда он появляется в обществе с эффектной красавицей, вызывающей зависть его коллег, это же что-то значит! А умения вести себя в обществе ей не занимать.

Конрад умылся, побрился, оделся, и все это за пятнадцать минут. А затем ему пришлось ждать целых два часа, пока не появится Жа-Жа.

Наконец она вышла из своей спальни – ослепительная красавица в ярко-красном вечернем платье. Платье из струящейся алой ткани с вышивкой из бисера и длинным разрезом, открывающим точеную стройную ножку, идеально подчеркивало ее статную фигуру. Волосы, крашенные в платиновый цвет, были увенчаны маленькой тиарой с бриллиантами; изящные серебряные серьги со сверкающими стразами и такая же брошь, подаренные Конрадом, делали ее образцом светской моды 1940-х годов. Довольная проделанной работой, Жа-Жа с гордостью предстала перед мужем.

– Ну, как твое мнение? – И она пару раз покружилась.

Конрад смерил ее оценивающим взглядом.

– Я вот думаю, сколько мне все это стоит, – сказал он.

Жа-Жа потеряла дар речи. И это награда за все ее труды?! Она была взбешена, и он это знал.

– О, дорогая, ты выглядишь прекрасно, – успокоил ее Конрад. – Впрочем, ты ведь всегда великолепна. Ну, мы наконец можем идти?

С этого момента вечер был безнадежно испорчен.

Общество, собравшееся на прием в отеле «Уолдорф-Астория», блистало светскими львами и знаменитостями, включая актрису Лоретту Янг и сестру Жа-Жа Эву. Однако всех затмевала Жа-Жа Габор Хилтон в ярком сногсшибательном туалете. Конрад чувствовал себя неважно, держался особняком и мало общался. Поскольку он ослабил узел галстука, выглядел он непривычно небрежным, даже несмотря на белоснежный жилет. А тем временем Жа-Жа упивалась своей ролью богатой светской дамы. Ведь это единственное, что ей удавалось лучше всего, вся ее натура идеально вписывалась в образ супруги Конрада Хилтона.

– Розового шампанского! – послышался ее возбужденный голос. – Нам нужно еще шампанского! Все пьют до дна!

– Великолепный прием, не так ли? – в какой-то момент обратилась к ней Эва. – Только подумай, сколько в этом зале денег!

Эта мысль уже приходила Жа-Жа. Осматривая всех этих богачей, она вслух спросила, может ли человек почувствовать, что ему достаточно его богатства. «И я сказала себе, нет, никогда, тебе никогда не хватит твоего богатства, – со смехом рассказывала она. – Слава богу, в Америке для всех достаточно денег! Слава богу!»

Хотя Жа-Жа всеми силами старалась скрыть, что ее муж не в лучшем состоянии, Конрад этого не оценил. Более того, он не скрывал, что жена действует ему на нервы.

– Какой у вас самый лучший скотч? – рассеянно спросил он проходящего мимо официанта.

Как только Хилтоны вернулись в отель, между ними, естественно, разразилась ссора.

– Я старалась! – как вспоминает Жа-Жа, сказала она Конраду.

Она говорила, что играла свою роль, была ему хорошей женой и партнером. Все ее любят, то есть все, кроме Конрада.

– На этом вечере ты один был безразличен ко мне.

Он оправдывался своим дурным самочувствием. Затем вышел в свою спальню и вернулся в коротком белом махровом халате, уселся перед ней в кресло и закурил сигару.

– Давай перенесем разговор на утро, – попросил он.

Жа-Жа, по-прежнему в вечернем платье, нервно расхаживала по комнате, явно решив выяснить отношения.

– А потом ты вдруг присылаешь совершенно постороннего человека – какого-то священника! – чтобы он сказал мне, что ты хочешь развестись со мной! – сменила она тему. – Ты направил ко мне этого священника?

Конрад растерялся. На деловых совещаниях он всегда знал, как вести себя в моменты возникающих разногласий. Но в семейной жизни? Нет. Главное, он не испытывал к Жа-Жа той любви, которая могла бы вызвать у него вспышку гнева, хотя бы отдаленно сравнимую с ее яростью. К тому же он действительно плохо себя чувствовал. Поэтому он просто сидел, курил свою «гавану» и с досадой слушал ее.

– И что из того, что я хочу выглядеть красивой? – продолжала она бушевать, стремительно расхаживая по комнате. – Что из того? Ты когда-нибудь давал мне почувствовать себя желанной?

Он по-прежнему не находил слов. А она, видимо, решила, что ей не удается вывести его из равновесия. Что еще нужно сделать, чтобы вызвать у этого человека хоть какие-то эмоции?

– Как ты посмел так поступить со мной?! – остановившись перед ним со сверкающими глазами, спросила она, давая волю своему необузданному венгерскому нраву. – Если ты не хотел на мне жениться, – заключила она с горечью, – не нужно было это делать, Кони! Тебе просто не следовало это делать!

Здесь он не мог ничего ей возразить. Сейчас он, как никогда раньше, понял, что ему не стоило этого делать.

Глава 12
Сколько это будет стоить?

После громкой ссоры с Жа-Жа Конрад немедленно перебрался в другой номер «Плазы». Вернувшись через несколько дней в Лос-Анджелес, он позвонил Жа-Жа и сказал, что решил покончить с их браком. Он принял это решение по многим причинам. Прежде всего, он так и не смирился с отношением церкви к его разводу с Мэри. Во-вторых, теперь он отчетливо понял беспредельный эгоизм и ограниченность Жа-Жа, что не могло возвысить ее в его глазах. Сказывалась здесь и его крайняя занятость. В своих мемуарах Хилтон признавался, что ему легче было провести переговоры по приобретению нескольких отелей, чем обсуждать с Жа-Жа, каким образом можно продлить их брак. Поэтому он решил, что если она не подаст заявление о разводе, то это сделает он. Ведь она утверждала, что устала от него, что меньше всего хочет, чтобы заявление исходило от него. «Я сама это сделаю, и с радостью», – заявила она. 3 ноября 1944-го она подала заявление о разводе, после чего было принято решение о разделе имущества и соглашение о разводе, в котором было предусмотрено, что Жа-Жа будет получать алименты в размере 2083,3 доллара в месяц.

Когда Жа-Жа вернулась в Лос-Анджелес, он выделил ей номер в «Таун-Хаусе» и избегал всякого общения с нею. Но она постоянно звонила ему с претензиями по поводу их совместной жизни. Он продолжал выдавать ей средства на жизнь, но эти суммы ее не удовлетворяли, она требовала больше и считала, что имеет на это право, хотя между ними уже было подписано соглашение о разводе. Несколько месяцев он выдавал ей по 5 тысяч в надежде, что она прекратит его преследовать, но это не помогло. Будто оправдывая старую поговорку «не так страшен черт, как взбешенная женщина», она каждый день закатывала ему по телефону скандалы, явно решив превратить его жизнь в такой же «кошмар», каким была ее жизнь в браке с ним.

Однажды Конраду позвонил близкий друг и сказал, что видел Жа-Жа с каким-то мужчиной в буфете киностудии «Уорнер бразерс», они сидели за столиком в укромном уголке, держали друг друга за руки и даже целовались. Неужели Жа-Жа завела себе любовника?

Поскольку она официально развелась с Конрадом, то вольна была поступать как угодно, во всяком случае, так подумали бы большинство людей. Но не Конрад. Он попросил своего адвоката нанять частного сыщика, который следил за ней около недели. Как вспоминал этот адвокат, судя по отчету сыщика, у Жа-Жа действительно был роман с администратором киностудии. Частный детектив доложил адвокату, что как-то поздно вечером он видел Жа-Жа в его кремовом «Мерседес-Бенц», который стоял на пустой стоянке позади студии. Он сделал несколько фотографий, и, хотя они были не очень четкие, было видно, что в салоне между Жа-Жа и администратором происходит что-то подозрительное. Видимо, затем они поссорились, так как мужчина вдруг выскочил из машины и быстро удалился. А Жа-Жа опустила голову на руль и как будто отчаянно рыдала.

– Убирайтесь вон! – закричал адвокат на сыщика, возмущенный его предположением, что Жа-Жа могла иметь интимные отношения в автомобиле. – Какого черта вы говорите такое про жену мистера Хилтона? Даже если это так, не смейте говорить такое о замужней женщине! Что это вам вздумалось?

– Но за это вы мне и платите, – возразил оскорбленный детектив. Чего еще ожидал от него адвокат, если не добрую грязную историю? Он следил за Жа-Жа целую неделю, сказал он, и мог бы еще много что о ней рассказать. – Эта леди вовсе не леди, – заявил он. – Вот что я вам скажу.

– Вон отсюда! – вскричал адвокат и захлопнул за ним дверь.

Адвокат решил не передавать Конраду скандальные подробности и фотографии, сказал только, что у его жены действительно есть какой-то любовник и что, видимо, отношения между ними не очень хорошие. Конрад сразу отправился к ней в «Таун-Хаус» и в присутствии нескольких человек, среди которых была личная секретарша Жа-Жа Лена Барелл, устроил ей сцену.

– У тебя отношения с каким-то парнем с киностудии? Говори мне всю правду! – потребовал он.

– О боже! – воскликнула Жа-Жа, взглянув на него. – Да ты не в себе!

Она предложила ему выпить бренди, чтобы успокоиться. Но он заявил, что ему нужна не выпивка, а ее ответ:

– У тебя есть любовник?

– Нет, конечно.

«Она держалась совершенно невозмутимо, – рассказывала Лена Барелл. – Помню, она была одета в вечернее белое платье, собираясь пойти в «Чирос». Она достала из сумочки губную помаду и компактную пудру и стала спокойно краситься. Конрад пришел в ярость. Как-то она сказала мне, что больше всего его раздражает, когда она при нем делает макияж».

– Так ты ответишь мне?

– А какая тебе разница? – сказала Жа-Жа, глядя в зеркало.

– Повторяю еще раз. – И он произнес раздельно, по слогам: – У тебя есть любовник?

– Нет.

– Я тебе не верю.

– Ну и что? Какое мне дело? Ведь наш брак разорван.

– Но это не дает тебе права лгать мне, – сказал Конрад, – и ставить меня в идиотское положение. – Он выглядел скорее оскорбленным, чем разозленным, что, видно, озадачило Жа-Жа. Впрочем, что нужно было, чтобы этот человек вышел из себя? Казалось, она ничем не могла вызвать в нем ярость. Ее сводило с ума умение Конрада владеть собой, и сейчас, явно ее ревнуя, он по-прежнему не выходил за рамки приличий.

Как вспоминает Лена Барелл, Жа-Жа убрала в сумочку косметику, достала из нее длинные белые перчатки, отделанные стразами, и шагнула к Конраду. Она остановилась перед ним, подняла голову и, глядя ему в лицо, спокойно и бесстрастно сказала:

– Если ты еще не заметил, я очень красива.

Мужчины увлекались ею, и она действительно имела с некоторыми из них интимные отношения. В отличие от него другие мужчины добивались близости с нею.

– С тех пор, как мы расстались, у меня был уже не один мужчина, – заявила она прямо ему в лицо. – И на этом, если не возражаешь, муженек, закончим этот разговор!

Она резко хлестнула его по груди перчатками и повернулась к нему спиной.

«Мистер Хилтон выглядел потрясенным, – вспоминала Лена Барелл. – Кто знает, говорила ли Жа-Жа правду о своих интимных связях? Но я видела, что ей хотелось уколоть его побольнее. Он сказал: «Я забуду все, что ты сказала, потому что знаю, ты это не всерьез». А она: «Ты так думаешь?»

Покачав головой, Конрад выбежал из номера и с грохотом захлопнул за собой дверь. Жа-Жа улыбнулась.

– Вот, – удовлетворенно сказала она. – Теперь я довольна. – Натянув перчатки, она протянула руки Лене, чтобы та застегнула пуговки. – Как ты думаешь, вечер будет холодным? Может, мне лучше надеть платиновую норку?

– О да, наденьте, мисс Габор, – сказала Лена. – Этот палантин вам очень идет.

– Я знаю, – раздраженно ответила Жа-Жа. – Я не о том спрашивала. Ты захватила мое лекарство?

Так она называла выписанные ей амфетамины, которые стала принимать с недавних пор.

– Да, мэм. – Лена достала из сумочки пластиковый флакон с капсулами.

Жа-Жа протянула руку, и Лена высыпала ей на ладонь две капсулы. Жа-Жа бросила их в рот и проглотила.

– Вот видишь! – гордо воскликнула она, когда они спустились вниз. – И ни капли шампанского. Как тебе это нравится, дорогая?

Глава 13
Жа-Жа помещают в больницу

Весной 1945-го Жа-Жа и Эва получили весточку от своей матери Джоли. Она, муж и дочь уже в Лиссабоне и с помощью Корделла Халла скоро отправятся в Соединенные Штаты. Из-за проволочки с документами они задержались на пять месяцев, но теперь уже скоро будут в Нью-Йорке.

– Думаю, тебе лучше поехать в Нью-Йорк и там их ждать, – сказал Конрад Жа-Жа. Он все еще сердился на нее, но считал нужным помогать ей. – Я помещу тебя в «Плазу» и живи там сколько понадобится.

Жа-Жа провела в отеле «Плаза» следующие несколько месяцев и всеми силами пыталась излечиться от депрессии, в том числе принимая лекарства, которые прописал ей доктор, – как снотворные, так и возбуждающие. Заглушая тоску, она тратила огромные деньги на дорогие наряды, на светские вечеринки и на междугородние разговоры, но все равно чувствовала себя несчастной, одинокой и неуверенной в будущем. «Меня мучила мысль, как мне жить, если я перестану быть миссис Конрад Хилтон. Я пребывала в постоянном страхе», – вспоминала она.

Во время телефонных разговоров с Конрадом она кричала на него на венгерском и несла какую-то чушь, потеряла аппетит, не могла спать и была подавлена тревогой. Казалось, она на грани душевного срыва. Эва рассказала Конраду, что однажды она собрала все свои драгоценности и вышвырнула из окна своего номера, считая их причиной своего несчастья. Ее состояние очень тревожило Эву, и, хотя она не очень симпатизировала Конраду, однажды позвонила ему и попросила помочь ей.

– О нет. Это что еще за новости? – возмутился он.

Приехав к нему в офис, Эва сказала, что с ее сестрой нужно что-то срочно делать.

Позднее, во время слушаний по делу ее сестры о разводе, Эва дала следующие показания: она сказала Конраду, что советовалась с несколькими врачами и что, по их мнению, Жа-Жа необходимо поместить в санаторий для интенсивного психического лечения.

– Другого выхода просто нет, – сказала она Конраду.

Эве не удалось убедить Конрада. Он считал, что нужно найти доктора, который точно скажет, нуждается ли Жа-Жа в таком лечении или она просто играет.

– Он подозревал, что у Жа-Жа была еще одна причина притворяться больной – помимо желания вызвать его сочувствие, – чтобы затем, сославшись на свое заболевание, выбить у него больше денег на содержание по соглашению о разводе, – говорил его адвокат Майрон Харпол. – Конечно, его взгляд на ситуацию был не очень благородным. Ему это было крайне непривычно и неприятно, и он никогда бы не признался в своих подозрениях. Но я знаю, что они у него были.

Эва Габор сказала Конраду, что уже консультировалась с врачами и что они предлагают поместить ее в больницу. Он понял, что Эва готова последовать их совету. Но поскольку он уже развелся с Жа-Жа, по его мнению, теперь последнее слово принадлежит ее сестре, как она скажет, так тому и быть. Но, не находя, что Жа-Жа действительно нужно лечить, он потребовал, чтобы в документах было зафиксировано, что это решение исходит от Эвы, а не от него.

– Полагаю, вы должны поступать так, как будет лучше для вашей сестры, но я не одобряю ваше решение, – сказал он Эве перед уходом.

– Конрад, вы ее любите? – спросила она.

– Конечно, и всегда буду ее любить. И мне очень жаль, что сейчас все так плохо складывается. Я желаю ей добра, Эва.

– Мне тоже очень жаль. Правда, – грустно сказала Эва. – Но я не знаю, чем еще я могу ей помочь.

Неделю спустя Эва позвонила Конраду и сказала, что Жа-Жа напала на нее с ножом. Они из-за чего-то поссорились, и Жа-Жа напала на нее. Ей удалось вырвать у нее нож, но теперь она страшно напугана и еще больше убедилась в необходимости лечения сестры. Поэтому она придумала, как поместить Жа-Жа в психиатрическую лечебницу.

Вскоре после этого нападения Эва и общий друг сестер Эндрю Банди привели в номер Жа-Жа некоего джентльмена в очках и представили его как Рудольфа Штейна, продюсера из Вены, пожелавшего увидеть ее, чтобы пригласить на роль в новой интересной постановке. Штейн уговорил Жа-Жа немного поспать перед обсуждением столь важного вопроса, так как она выглядит измученной. Сначала Жа-Жа оскорбилась, но потом сообразила, что даже не помнит, когда в последний раз спала, поэтому согласилась прилечь. Она легла на свою роскошную кровать в стиле императрицы Жозефины, а мистер Штейн присел рядом на стул.

– Время у нас есть, – мягко и успокаивающе заговорил он, – торопиться некуда. Вам нужно отдохнуть. Вы очень устали. С каждой минутой вы чувствуете себя еще более усталой.

Так, слушая его убаюкивающий голос, она заснула. Рудольф Штейн был, конечно, не продюсером – и Жа-Жа скоро узнала это, – а психиатром. Через несколько часов Жа-Жа очнулась в нью-йоркском санатории, где ей предстояло провести полтора месяца. Там все пошло еще хуже, как говорила она в своих мемуарах.

– Как описать кошмары этих нескольких недель и ужасы, которые под силу вообразить только Данте?! Я жила в мире смирительных рубашек, шоковой терапии инсулином, бесконечных инъекций – и с ужасом осознавала, что, хотя я все вижу, знаю, слышу и понимаю всю чудовищность происходящего, меня никто не слышит. Посетители ко мне не приходили. Никто меня не посещал, ни Конрад, ни Эва. Я чувствовала себя отвергнутой, никому не нужной.

Когда Жа-Жа вышла из санатория, она едва понимала, кто она такая.

– Я вышла в этот мир чужой, незнакомкой, – говорила она.

Она очень похудела, плохо себя чувствовала и была очень раздраженной. Но ее злоба была направлена не на Эву, а на Конрада. Она была убеждена, что это он решил поместить ее в санаторий, и не могла ни простить, ни забыть этого.

Глава 14
Развод

Через несколько недель после выписки из больницы Жа-Жа сообщили, что ее родители, Джоли и Вилмош, с сестрой Магдой уже направляются из Лиссабона в Нью-Йорк. В день прибытия ее матери в Нью-Йорк – отец и сестра плыли на другом пароходе и должны были прибыть двумя днями позднее – Жа-Жа и Эва со слезами радости встретили ее на пристани. Но иммигранты Габоры приехали практически нищими, потеряв все свое имущество, когда неприятель захватил их родину. Все, что они нажили упорным трудом за всю свою жизнь, особенно в результате семейной торговли ювелирными товарами, было у них отнято. Жа-Жа вспоминала, что Джоли привезла с собой «только соболью шубу и несколько старинных португальских вещиц из серебра, а из денег у нее была лишь одна стодолларовая купюра. Когда мы с сестрой бросились к матери в порту Нью-Йорка, она достала из сумочки эту купюру и роскошным жестом протянула их носильщику, который привез на тележке ее багаж». Джоли и остальные члены семьи были так рады, что наконец-то здоровыми и невредимыми добрались до Соединенных Штатов, что не придавали значения потерянному имуществу. Джоли и Магда остались в Америке, а Вилмош, который уже развелся с Джоли, не нашел своего счастья в новой стране, возвратился в Венгрию и там снова женился.

Эва позвонила Конраду и сообщила, что ее родственники прибыли из Венгрии, но им негде остановиться и нет денег. Как Конрад ни сердился на Жа-Жа, он сумел отодвинуть на задний план свои личные чувства и прилетел в Нью-Йорк выяснить, чем может им помочь. Он застал все семейство из пяти человек в одном двухместном номере его отеля «Плаза». Разумеется, Конрад не мог этого допустить и предоставил всем отдельные номера, а Джоли поместил в роскошном трехместном номере с тремя ванными комнатами.

– Он мог быть очень добрым и отзывчивым, – вспоминала Жа-Жа о Конраде. – Потом он любезно посмотрел привезенные мамой серебряные вещицы и все их купил у нее. Разумеется, они были ему не нужны, но он понимал, что мама будет очень рада выручить за них деньги. На эти деньги она нашла маленькое помещение на Мэдисон-авеню – между 62-й и 63-й улицами – и открыла в нем магазин «Джоли Габор», торгующий изысканной бижутерией в стиле Марии-Терезии, так популярной в Европе.

Он стал первым в ряду популярных ювелирных магазинов предприимчивой матушки Габор. «С годами мама составила состояние в миллионы долларов, – рассказывала Жа-Жа. – Приняла на работу в своих магазинах – она открыла еще один в Палм-Спрингс – мать Марии Каллас и других обедневших европейских аристократов».

К сожалению, щедрость Конрада по отношению к Джоли Габор не имела отношения к его браку с ее дочерью, он по-прежнему хотел покончить с ним. И началась борьба, обычно сопровождающая затянувшийся бракоразводный процесс.

Жа-Жа наняла самого ловкого адвоката в надежде, что он заставит Конрада заплатить ей за развод миллионы долларов. Но не только она была настроена на противостояние, Конрад тоже решил бороться.

Первым делом Конрад попросил ее отказаться от своего адвоката и нанять другого, его знакомого, которому он сам будет платить. Она отказалась это делать и потребовала, чтобы он оплачивал услуги ее адвоката, как и было принято в подобных процессах. Недовольный ее отказом, Конрад в отместку задержал деньги, которые должен был выплачивать ей по соглашению о разделе имущества. По этому же соглашению он должен был оплачивать ей в течение полугода номер в отеле по ее выбору – она могла выбирать между «Беверли-Хиллз», «Таун-Хаусом», «Плазой» «или любым другим отелем в Соединенных Штатах». Но по истечении шести месяцев ей предстояло уже самой оплачивать номер. Так что Хилтон просто дожидался этого момента. Они с адвокатом понимали, что если к окончанию шестимесячного периода не будет принято окончательное решение о разводе, а у Жа-Жа не будет денег на оплату номера, то от безвыходности она согласится на все его требования. Так и произошло.

1 августа 1945 года адвокат Хилтона Герндон сообщил письмом Конраду, что Жа-Жа очень встревожена, так как у нее совершенно не осталось денег из-за огромных расходов на бракоразводный процесс. Она заявила о своей готовности прекратить борьбу и спрашивала, когда может ожидать денег от Конрада по соглашению о разделе. Адвокат ответил, что, насколько ему известно, Конрад ей денег не переводил, и неизвестно, когда он это сделает. «Наступил момент, который я предсказывал, – писал адвокат Конраду. – Она в полном отчаянии». Узнав об этом, Жа-Жа заявила, что готова встретиться с предложенным Конрадом адвокатом. Правда, сказала она, ее теперешний адвокат заверил ее, что, если ей удастся немного затянуть время, Конрад вынужден будет пойти на серьезные уступки. На что Герндон заявил, что ее адвокат сам не знает, что говорит, что Конрад не собирается содержать ее и даже не думает вести переговоры с ее адвокатом. Когда Жа-Жа спросила, может ли он обеспечить ей хотя бы номер в отеле «Рузвельт», тот ответил отрицательно. В конце письма Герндон писал Конраду: «Советую вам сейчас подержать ее в неведении и страхе. Думаю, через несколько недель она подпишет договор о разводе без единого возражения».

На самом деле потребовался почти год полного безденежья Жа-Жа, которая с каждым днем все больше ненавидела Конрада, и только тогда она сдалась и наняла рекомендованного ей Конрадом адвоката.

17 сентября 1946 года предстояло заключить окончательное соглашение о разводе и об алиментах.

На этом последнем слушании Жа-Жа, которую называли ее настоящим именем Шари Габор, подтвердила, что у них с Конрадом нет детей. По ее словам, «спустя два месяца после их брака» он сказал ей, что не хотел снова жениться, и «очень часто» повторял ей это. Также она заявила: «За пять лет до женитьбы на мне он нанял дворецкого; у дворецкого было много дел, и он не считал нужным исполнять мои просьбы. Я попросила мужа уволить его, но тот отказался и сказал, что если мне это не нравится, то я могу уходить, но дворецкий останется». Она рассказала о пожаре, во время которого сгорело ее крыло особняка Хилтона, после чего она большую часть времени вынуждена была жить у своей сестры. Она спросила мужа, может ли она вернуться в заново отстроенные помещения, но тот ответил ей отказом. За все лето 1944 года она виделась с мужем всего два раза. Также она подтвердила, что они проживали отдельно и что примирения между ними не было.

Эва Габор также подтвердила, что Конрад «несколько раз» говорил ей, что «не хочет жениться». Сказала, что Конрад «часто бывал очень усталым», но не от работы, а «от игры в гольф». Она рассказала, что Жа-Жа «очень нервничала, плохо выглядела и не могла спать», и подтвердила, что это она приняла решение «поместить Жа-Жа в больницу», а Конрад не соглашался с ней, «так как не находил ее больной. Но я, как ее сестра, видела, что она нуждается в лечении». Она считала, что причиной тяжелого психического состояния сестры стали «ее переживания по поводу отношения к ней мужа».

Как и предчувствовал Конрад, на основании показаний Эвы о необходимости госпитализировать Жа-Жа судья обвинил его в «крайней жестокости» по отношению к жене и на основании этого постановил, что с 1 октября 1946 года ежемесячное содержание Жа-Жа должно быть увеличено до 2083,33 доллара и выплачиваться Конрадом либо до ее вступления в новый брак, либо до 30 ноября 1949 года, в зависимости от того, что наступит раньше. Также он постановил оставить ей все денежные средства по страховке, выплаченные после пожара в доме на Белладжио-Роуд, а также принадлежащие ей акции отелей «Рузвельт» и «Плаза». Конрада обязали в течение года оплачивать ее расходы на лечение. Кроме того, на него возлагалась обязанность оплатить все налоговые расходы, связанные с получением ею иммиграционных документов, что позволит ей легально проживать в Соединенных Штатах, а также 50 процентов всех расходов, связанных с оформлением иммиграции родителей Жа-Жа.

Конрад уже согласился выплатить Жа-Жа солидную сумму 35 тысяч долларов, что он и сделал еще 3 ноября 1944-го, которую она успела истратить к моменту получения решения о разводе. (Учитывая состояние Конрада, эта сумма кажется небольшой, но стоит напомнить, что сегодня эта сумма соответствует 400 тысячам долларов, что красноречиво говорит о манере Жа-Жа беспечно транжирить деньги.)

– Мне совсем не жалко этих денег, – сказал Конрад Хилтон по поводу этого решения. – Действительно, девушка из семьи Габор способна внести веселье и радость в жизнь любого мужчины – если он может себе это позволить и если ему позволяет его вера.

– Условия развода оказались для нее совершенно невыгодными! – говорила Джоли о разводе своей дочери. Больше всего мать Жа-Жа возмущало, что та не добилась разрешения постоянно занимать апартаменты в «Плазе». – Ей не предоставили даже десятипроцентную скидку на проживание в любом отеле мира! – негодовала Джоли Габор. – В любом из отелей Хилтона ей приходилось полностью оплачивать номер. Это смешно!

Как любила говорить Жа-Жа, «никогда не узнаешь, что это за человек, пока с ним не разведешься».

Одинаково можно сказать, что Конрад тоже не знал женщину, с которой разводился, поскольку Жа-Жа в это время была беременна, о чем он не подозревал. Она скрыла это не только от Конрада, но и от судьи, который вел их процесс. Тем самым она подготовила почву для многолетних споров по поводу денег между нею и человеком, которому суждено было стать одним из самых состоятельных предпринимателей страны.

Глава 15
Покупка отелей «Стивенс» и «Палмер-Хаус»

В 1946 году Конраду Хилтону было пятьдесят восемь лет. Он уже официально развелся с Жа-Жа и был полон решимости продолжать свою карьеру. Боль от расставания с Жа-Жа заглушалась самым мощным стимулом – приобретением еще одного отеля.

Конрад не переставал надеяться, что когда-нибудь отель «Стивенс» станет принадлежать ему. Хотя он недавно купил «Дейтон Билтмор» в Огайо, по его мнению, это была самая заурядная сделка и не принесла ему большого удовлетворения. Единственное, что могло действительно поднять его настроение в этот тяжелый период жизни, – это покупка отеля «Стивенс».

Еще раньше, в начале 1945 года, Конрад принял важное решение. Он отправится на поезде в Чикаго и не покинет этот город ветров, пока не завладеет «Стивенсом». Прибыв в Чикаго со своим другом Уиллардом Кейтом, он вступил в переговоры с хозяином отеля Стивом Хэли. В дальнейшем Конрад вспоминал эти переговоры как самые трудные за всю его карьеру.

Сначала Хэли заявил, что хочет нажить на «Стивенсе» полмиллиона долларов прибыли. В свое время он купил его за 4 миллиона 910 тысяч, и желает получить за него 5 миллионов 500 тысяч. Цифра устраивала Конрада, и партнеры ударили по рукам, закрепив сделку. Но неожиданно Хэли исчез и некоторое время не показывался в городе. Вернувшись, он резко поднял цену, теперь он хотел продать отель с прибылью в 650 тысяч. Конрад расстроился, однако согласился на его условия. И тут Хэли опять не явился на назначенную встречу. Проходили недели, и Хилтон терял терпение. Вновь вынырнув на поверхность, Хэли заявил, что хочет продать «Стивенс» с выгодой в миллион долларов. Конраду так хотелось приобрести «Стивенс», что скрепя сердце он согласился. И вдруг Хэли опять исчезает – уже в третий раз! Его поведение было настолько необычным и непорядочным, что Конрад просто не знал, что думать. «Кто учил этого парня вести бизнес?! – кричал он Уилларду. – Так, хватит, забудем об этом. Сделка того не стоит». И Уиллард, не веривший, что его друг способен отказаться от своей мечты, обрадовался и предложил Конраду поездить по городу и посмотреть, не найдется ли какая-нибудь недвижимость, которая сможет отвлечь друга от «Стивенса». Вот тогда Конрад и обратил внимание на «Палмер-Хаус».

«Палмер-Хаус» был еще одним высотным отелем в Чикаго в 25 этажей; он был построен в 1925-м фирмой архитекторов Холаберда и Роше, занимающихся проектированием коммерческих зданий. Этот отель, расположенный в центре Чикаго и прозванный «Петля», не менее «Стивенса» славился своим строгим и благородным видом. Войдя в его вестибюль и оглядевшись, Конрад Хилтон произнес фразу, которую не многие могли позволить себе в то время, да, пожалуй, и сейчас.

– А ты знаешь, пожалуй, я бы приобрел этот отель.

Он сказал это, даже не зная, продает ли отель его нынешний хозяин. Он решил посоветоваться со своим другом Генри Кроуном, преуспевающим бизнесменом, владельцем «Материал сервис корпорейшн», нажившим целое состояние продажей гравия, извести и угля чикагским строительным фирмам. Встретившись с Кроуном, Хилтон сказал ему, что ведет переговоры о приобретении «Стивенса», но не достиг соглашения с его владельцем. Видимо, этой сделке не суждено состояться, поэтому теперь он подумывает о «Палмер-Хаусе».

– А он что, продается? – поинтересовался Кроун.

– Понятия не имею, – ответил Конрад.

– Так давайте, дружище, выясните это. И если он продается, почему бы вам не купить оба отеля?

Конрад невольно улыбнулся. Генри Кроун был ему сродни, он тоже не видел причин отказываться от своих самых дерзких желаний. Этот энергичный и хваткий делец участвовал в строительном, банковом, электронном, нефтяном, железнодорожном и кораблестроительном бизнесах. Ему принадлежала недвижимость в Иллинойсе, Калифорнии и Нью-Йорке. Через несколько лет, в 1951 году, он приобрел за 51,5 миллиона долларов Эмпайр-стейт-билдинг, на тот момент высочайшее в мире здание. С его точки зрения, Конрад вполне мог приобрести в Чикаго два отеля, были бы деньги. И, разумеется, Конрад мог себе это позволить. Впрочем, если бы у него не хватило средств, он сумел бы их достать.

Генри Кроун познакомил Конрада с Генри Холлисом, доверенным собственников «Палмер-Хауса». Холлис не знал, продается «Палмер-Хаус» или нет, но заявил, что «мы не принимаем предложения, но и не отказываемся от них». Такое положение дел устраивало Конрада и адвоката Билли Фридмана, который помогал ему в покупке отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк» и теперь собирался участвовать в переговорах по приобретению «Стивенса» или «Палмер-Хауса». Посовещавшись с Фридманом и другими деловыми партнерами – в том числе с Уиллардом Кейтом, президентом «Марч & Мак-Леннан, Косгроув & Cо.», страховой фирмой Лос-Анджелеса, которого Конрад вызвал в Чикаго помочь ему в сделке, – Хилтон предложил Генри Холлису за «Палмер-Хаус» 18,5 миллиона при условии, что он ознакомится с финансовыми и налоговыми документами, а также с другими отчетами корпорации. Но, узнав, что Хилтон пытался приобрести еще и «Стивенс», Холлис заявил, что правление «Палмер» не позволит изучать документы отеля человеку, который в будущем может стать их конкурентом. Хилтон сказал, что ему не удалось приобрести «Стивенс» и что, судя по всему, эта сделка вообще не состоится. Тогда Холлис согласился известить правление «Палмер» о предложении Хилтона, но ничего не обещал.

– Отлично, – сказал Уиллард, когда Хилтон рассказал ему о реакции Холлиса. – Только прошу тебя, Кони, давай не будем дожидаться ответа в Чикаго. Здесь слишком холодно. Давай вернемся в Калифорнию и погреемся на солнышке.

Конрад отрицательно покачал головой:

– Я сказал, что не уеду отсюда без отеля, и сдержу свое слово. И если это будет не «Стивенс», то хотя бы «Палмер-Хаус». Но я уеду из этой проклятой тундры только после того, как у меня появится новый отель.

– Идет, – согласился Уиллард. – Я готов на все, лишь бы поскорее убраться отсюда…

– Послушай, у меня появилась идея, – сказал Конрад. – Почему бы тебе не встретиться с нашим другом мистером Хэли и не выяснить, что там происходит с ним и с его «Стивенсом»?

– Зачем?

– Просто мне интересно. Может, стоит немного расшевелить этот город. Никогда ведь не знаешь.

И Уиллард договорился о встрече с Хэли и за стаканом виски сказал ему, что он надул Хилтона со «Стивенсом», что Конраду надоели его фокусы, поэтому он распрощался с мыслью купить этот отель. Теперь его интересует «Палмер-Хаус», так что «вряд ли он передумает». Тактический ход сработал. Хэли окончательно решил избавиться от «Стивенса». На следующий день он позвонил Конраду и сделал ему новое предложение, теперь намереваясь заработать на продаже «Стивенса» полтора миллиона. В принципе цена Хилтона устраивала, но он не мог быть уверен, что Хэли снова не исчезнет, после чего опять поднимет цену. Однако Хэли заверил его, что готов немедленно подписать контракт, гарантирующий заключение сделки. Дальнейшие переговоры прошли легко и гладко; Хилтон не успел очнуться, как его мечта завладеть «Стивенсом» осуществилась.

А дальше произошло нечто интересное.

Закончив сделку по покупке «Стивенса», Конрад встретился с Генри Холлисом, с которым обсуждал возможность покупки «Палмер-Хауса». Он смущенно объяснил, что неожиданно для него самого ему удалось приобрести «Стивенс». Он выразил надежду, что Холлис не подумает, что он солгал ему, когда сказал об утрате надежды на эту сделку.

– Мне все это кажется весьма подозрительным, – была первая реакция Холлиса.

– Речь идет о моей честности, – сказал ему Хилтон. – Мне важно ваше мнение обо мне, и я не хочу, чтобы вы думали, что я вас обманывал.

По выражению лица Холлиса было видно, что он не усомнился в честности Хилтона.

Затем Генри Холлис сказал, что он по-прежнему заинтересован в продаже «Палмер-Хауса», но, учитывая происшедшее, считает, что заслуживает более высокой цены. Конрад согласился и поднял прежнюю цену в 18,5 миллиона до 19,385. Холлис ее принял, и они обменялись рукопожатиями.

– И на этом сделка была заключена, – вспоминал потом Хилтон. – Никаких бумаг, юристов, свидетелей…

Даже Хилтону, как оказалось, было нелегко собрать средства на покупку двух отелей в одном городе. Когда он обратился за деньгами к одному из своих главных кредиторов Сэмюэлю Доаку-старшему, президенту «Эль-Пасо нейшнл банка», тот отнесся к его идее весьма скептически. По его мнению, Конрад слишком рисковал, приобретая в одном городе два отеля, которые наверняка будут конкурировать друг с другом.

В ответ Конрад заявил, что он не будет советовать Доаку, насколько близко друг от друга тому следует размещать отделения своего банка, если тот согласится не указывать Хилтону, как ему поступать со своими отелями. Кроме того, он подробно рассказал о стоимости земли под обоими отелями, об их ежегодной прибыли и предложил Доаку обдумать эту информацию. Впрочем, сказал Хилтон, ему не очень-то нужен его кредит. У него и без того достаточно средств – отчасти он блефовал, – но если Доак пожелает участвовать в сделке, то Конрад будет очень рад. Разумеется, Доак сразу согласился помочь и пообещал профинансировать обе сделки. Стоит отметить, что уже через год Сэмюэль Доак стал членом правления корпорации «Отели Хилтон».

В последний момент заключения обеих сделок оказалось, что Хилтону недостает миллиона долларов. Он попросил достать эту сумму Генри Кроуна.

– Вы – мой друг, и мне нравится, как вы ведете дело, – сказал Кроун. – У вас есть напористость, но я не сомневаюсь в вашей честности и порядочности.

Он помог Хилтону получить недостающую сумму у Первого национального банка. Один миллион долларов в 1945 году эквивалентен сегодняшним 11 миллионам. То, что Хилтон раздобыл такую громадную сумму, всего лишь поговорив по телефону с другом, еще раз доказывает, что благодаря своим личным достоинствам и упорству он мог, в случае необходимости, собрать любые средства. Вскоре он стал владельцем «Стивенса» и «Палмер-Хауса» и переименовал «Стивенс» в «Конрад Хилтон».

Глава 16
Дочь Жа-Жа

10 марта 1947 года – спустя шесть месяцев после вынесения решения о разводе с Конрадом Хилтоном – в нью-йоркской больнице «Докторс» Шари Жа-Жа Габор родила дочь, названную Констанцией (в честь Конрада) Франческой (в честь ее прабабушки) Хилтон. «Никогда не забуду, как мне в первый раз принесли Фрэнси, – вспоминала Жа-Жа. – Мне положили ее на руки, и меня окатила волна необыкновенного тепла и нежности. Я до сих пор помню, как сильно билось у меня сердце, когда она лежала у меня на руках, и всей душой полюбила это крохотное беззащитное существо. Я думала, что этот ребенок послан мне Богом, чтобы утешить меня, возместить за все, что я пережила за последние годы».

То, что Жа-Жа скрыла свою беременность во время развода в сентябре, у многих вызвало удивление. Позднее она говорила, что знала о своей беременности, но ничего не сказала, так как «судья меня не спрашивал». Как можно оценить тот факт, что с ее слов в свидетельстве о рождении дочери записано, что матери всего двадцать один год? Жа-Жа всегда оставалась сама собой. А ведь ей было уже тридцать. А также что она «домашняя хозяйка»! Когда родилась Франческа – ее всегда называли средним именем, – Конрад Хилтон открыто не признал свое отцовство. Во всяком случае, не совсем. Джеймс Бейтс, адвокат Конрада, позвонил Жа-Жа и пригласил ее на важную встречу. Согласно его словам и ее свидетельским показаниям, они встретились на следующий день. «Значительно пополневшая, она уселась на стул напротив меня, – рассказывал он, – и мы сразу перешли к делу».

– Нас с мистером Хилтоном интересует, почему вы не потребовали алименты на Франческу, – заметил он.

Жа-Жа внимательно смотрела на адвоката.

– Потому что я не нуждаюсь в них, – сказала она, осторожно подбирая слова. Затем она заявила, что она «независимая европейская женщина» и уверена, что сама сможет вырастить дочь. – Мне не нужны его деньги.

– Не нужны его деньги? – недоверчиво переспросил Бейтс. Это заявление совершенно не соответствовало той Жа-Жа, которую он знал. «Здесь что-то не так», – подумал он, как вспоминал позднее. – Вам известно, что при желании вы можете подать на мистера Хилтона в суд на получение алиментов, и мы не будем против этого возражать. – Он сказал, что они намерены договориться по этому вопросу, предполагая, что тогда Жа-Жа удовлетворится алиментами на дочь.

На этот раз уже Жа-Жа почувствовала, что здесь что-то не чисто. С какой стати Конрад пытается дать ей деньги? Это было не похоже на Конрада, каким она его знала.

– Только в том случае, если вы скажете мистеру Хилтону, что это была не моя идея, – строго глядя на адвоката, сказала она. – Потому что мне не нужны разговоры, будто Жа-Жа Габор отсуживает у Конрада Хилтона алименты на дочь. Я ничего такого здесь не говорила… Впрочем, мне нужно это обдумать.

– Не торопитесь и хорошенько все взвесьте, – спокойно посоветовал ей Бейтс.

– Непременно.

Вернувшись домой, Жа-Жа всю ночь ломала голову, почему это Конрад Хилтон пытается навязать ей алименты на содержание дочери. Она никак не могла это понять. Что за этим стоит?

Наконец Жа-Жа сообразила, что если она потребует алименты на дочь, то ей придется доказывать в суде, что Конрад ее родной отец. Другими словами, он придумал хитрый ход, который поможет узнать правду, кто же действительно был отцом Франчески. Поскольку Жа-Жа сама призналась в том, что у нее были сексуальные отношения «не с одним мужчиной», он имел серьезные основания сомневаться в своем отцовстве. Проникнув в его план, Жа-Жа пришла в ярость.

– Наконец-то я поняла, что именно вы с мистером Хилтоном пытаетесь сделать, – заявила она Бейтсу, когда они снова встретились в его офисе.

– Что вы имеете в виду? Жа-Жа, мы только хотим вам помочь. Мистер Хилтон по-прежнему считает вас своей женой. Несмотря на все разногласия.

То, что Конрад Хилтон продолжал считать Жа-Жа Габор членом его семьи, со временем сильно осложнит жизнь обоих, станет причиной многолетних споров и противоречий в их отношениях. Жа-Жа чрезвычайно важно было ощущать себя «членом семьи». Страстно привязанная к своим родителям и сестрам, она, как большинство венгров ее военного поколения, всегда стремилась иметь семью.

Если бы сейчас Конрад решительно отказался от Жа-Жа, это избавило бы их от многих лет недоразумений и ссор. Но он этого не сделал. Родившийся в большой дружной семье, он тоже понимал важность семейных уз, и уверения Жа-Жа в том, что Франческа его дочь, заставляли его чувствовать свою связь с ними – несмотря на все его подозрения. В течение многих лет он оставался неженатым, так что в некотором роде Жа-Жа и Франческа оставались для него самым недавним пополнением «семьи». И хотя впоследствии Жа-Жа не раз выходила замуж, ее единственным ребенком оставалась Франческа, которую она завела с Конрадом. Так эти два несовместимых человека оказались связаны навсегда – на горе или на счастье.

– Что ж, можете передать мистеру Хилтону, что мне не нужна его помощь, – стараясь сдерживаться, сказала Жа-Жа. – Я сама позабочусь о нашей дочери. Может, он забыл, что я достаточно долго прожила с ним и прекрасно его знаю. Отныне, если он захочет меня видеть, пусть звонит мне сам. Если, как он говорит, мы с ним «семья», то мы обойдемся без посредника в вашем лице, мистер Бейтс. А теперь прощайте. – И она стремительно покинула его офис.

Разумеется, остается вопрос, имел или нет Конрад Хилтон интимные отношения с Жа-Жа за время их раздельной жизни. Если да, то это должно было быть летом 1946-го. Она утверждала, что с апреля по август того года они встречались всего один раз и что эта их единственная встреча была интимной. Он же сказал, что действительно виделся с нею один раз, но между ними совершенно определенно не было секса. Его не было у них даже во время совместного проживания. С какой стати ему лететь в такую даль, в Нью-Йорк, чтобы иметь там с нею секс? Между тем в свидетельстве о рождении Жа-Жа записала Конрада отцом ребенка, а в графе «его занятие» указала «владелец отелей». Он не оспорил это. Вместе с тем он не считал себя обязанным признать ребенка. В его автобиографии «Будьте моим гостем», опубликованной в 1957 году, когда Франческе было уже около десяти лет, вы не найдете упоминания о рождении девочки.

Конрад Хилтон по-своему любил Франческу и защищал ее от досужих сплетников. Ведь этот невинный ребенок родился у воюющих друг с другом родителей. Он предчувствовал, что ей предстоит нелегкая жизнь. И разумеется, он равным образом заботился о чести своего имени и репутации своей компании. «Конечно, ему не хотелось публичного скандала, – сказал его адвокат Майрон Харпол. – Тогда, в 1940-х годах, царили другие нравы. Он готов был на все, чтобы защитить свое доброе имя. Если бы вы жили в то время, вы бы его поняли».

Словом, Конрад позволил Жа-Жа и Франческе считать себя членами его «семьи», главным образом для того, чтобы Франческа не чувствовала себя лишенной любви, ненужной. Но в глубине души его привязанность к девочке имела свои пределы. Не поставив мать и дочь в известность, он счел нужным внести изменение в свое завещание. В приписке к завещанию, сделанной в 1947 году, говорится: «Настоящим выражаю свою волю: ничего не оставить ребенку, родившемуся 10 марта 1947 года у моей бывшей жены Шари Габор Хилтон». Однако об этом новом условии знали лишь он и его адвокат – и пройдет больше тридцати лет, когда об этом станет известно Жа-Жа и Франческе.

Часть IV
Сыновья отца

Глава 1
Переломный момент

Понятно, что Конраду Хилтону тяжело дались переживания, связанные с браком и разводом с Жа-Жа Габор. Его угнетенное состояние усугублялось отсутствием связи с церковью. К завершению развода он чувствовал себя полностью измученным и опустошенным. Став снова свободным, он надеялся, что все душевные терзания останутся позади, что он снова сможет обратиться за поддержкой к своей вере. Но, к сожалению, это ему не удавалось. «Я даже не могу сказать, с какого момента все изменилось, – говорил он. – Не думал я, что все так плохо закончится. Ведь все начиналось так хорошо. Боже, как я ее любил!»

После развода с Жа-Жа Конрад, как и ожидали, с головой ушел в работу. Ему уже принадлежали три лучших отеля в Чикаго – «Палмер-Хаус», «Конрад Хилтон» (бывший «Стивенс») и «Блэкстоун» – и два знаменитых отеля в Нью-Йорке – «Рузвельт» и «Плаза». Теперь Хилтон обратил взоры южнее, на Вашингтон, где его внимание привлек отель «Мейфлауэр».

История этого отеля весьма примечательна. В 1922-м его начал строить девелопер Аллен Уолкер по проекту архитектора Роберта Бересфорда из компании «Уоррен и Уэтмор аркитектс», и затратил на него около 13 миллионов долларов. Открытый в 1925-м, он получил прозвище «Гранд-дама Вашингтона», говорили, что в нем больше позолоты, чем в любом другом здании, если не считать Библиотеку Конгресса, доказательством чего служили колонны с позолоченным орнаментом в вестибюле отеля. Расположенный по соседству с «Дюпон Сёркл» на Коннектикут-авеню, по мнению Гарри Трумэна, он считался «второй достопримечательностью Вашингтона»; первой, разумеется, был Белый дом.

Вскоре после открытия в «Мейфлауэре» был устроен бал по случаю инаугурации президента Калвина Кулиджа, который положил начало этой традиции на многие годы вперед. В этом отеле Франклин Делано Рузвельт работал над своей речью ко дню вступления на пост президента, в которой прозвучал его знаменитый афоризм «Нам нечего бояться, кроме самого страха». После смерти Рузвельта его преемник Трумэн имел в отеле свою резиденцию в течение первых 90 дней своего президентства, после чего перебрался в Блэр-Хаус, пока в 1948 году в Белом доме шел ремонт. Трумэн говорил о своем намерении работать на посту президента в «Мейфлауэре».

В декабре 1946-го Конрад Хилтон приобрел за 2 миллиона 600 тысяч контрольный пакет акций отеля, а затем увеличил эту сумму до 3 миллионов 500 тысяч. «Мейфлауэр» открыл Хилтону доступ в правительственные круги, как его нью-йоркские отели помогли ему проникнуть в центр деловой и финансовой деятельности страны, а благодаря отелям «Стивенс» и «Блэкстоун» он обозначил свое присутствие в Чикаго, самом важном городе Америки. Теперь ему принадлежали отели на обоих побережьях страны, и его лозунгом было «Дайте мне завоевать другие миры!».

В декабре 1946-го, сразу после приобретения «Мейфлауэр», все семейство Хилтон с друзьями и деловыми партнерами съехались в Эль-Пасо на празднование восьмидесятипятилетия Мэри Хилтон. Через год Мэри с дочерью Хелен приехала в Лонг-Бич, где остановилась в отеле «Хилтон». Там у нее случился инфаркт. Несколько месяцев она провела в больнице, ее состояние не внушало надежд. Все это время дети были рядом с нею. И 27 августа 1947 года Мэри мирно скончалась во сне.

Конрад, конечно, очень тяжело переживал смерть матери. Всю жизнь она без колебаний приходила ему на помощь, оказывая моральную и финансовую поддержку. Теперь он словно потерял опору. Он привык рассказывать матери о своих успехах, зная, что они вызывают у нее гордость за сына, теперь же его жизнь полностью изменилась. Вместе с тем он считал своим долгом ради Мэри продолжать свою деятельность и не только ставить перед собой большие задачи, но и всеми силами добиваться их выполнения. «Я должен это сделать ради нее, – говорил он тогда. – После всего, что она дала мне, это самое малое, что я могу для нее сделать».

Мэри Женевьева Лауферсвейлер Хилтон была похоронена рядом с обожаемым и верным супругом Гусом в Сокорро, штат Нью-Мексико.

После смерти матери Конрад более остро ощущал свое одиночество. Его сыновья были еще слишком молоды: Ники двадцать один год, а Баррону двадцать. Хотя между ними были близкие отношения, но оба вели независимый образ жизни. Эрику было всего четырнадцать, но он воспитывался у Мэри и Мака, и Конрад редко с ним виделся.

Именно в это время Конрад стал общаться с актрисой кинокомпании «Метро Голдвин Майер» Энн Миллер. Красивая длинноногая брюнетка, смелая и дерзкая по натуре, Энн олицетворяла собой голливудскую школу – пела и танцевала все, что придется. Она великолепно била чечетку, а поскольку Конрад обожал танцевать, его привлекла эта самоуверенная особа, утверждающая, что она способна «отбить» 500 ударов в минуту. Ему пришлись по душе и ее жизнерадостность, и хладнокровная решимость.

В свои двадцать четыре года Энн недавно расторгла свой бурный двухлетний брак со стальным магнатом Ризом Милнером и увлеклась Уильямом О’Коннором, будущим заместителем генерального прокурора штата Калифорния и правой рукой губернатора Калифорнии Эдмунда Брауна, который, кстати, и познакомил его с Конрадом.

После развода с Жа-Жа Габор и в течение многих лет в будущем Конрад видел в Энн Миллер человека, способного внести в его жизнь блеск и веселье, которые он начал ценить. Она часто появлялась с ним на светских мероприятиях, особенно на торжественных открытиях его отелей, где они очаровывали зрителей заранее отрепетированным блестящим танцем. Однако, как она уверяла, у нее не было романа с Конрадом Хилтоном. «Мы были просто друзьями, и могу добавить, замечательными друзьями. У нас были очень теплые отношения. Он выглядел и вел себя как юноша. Он всегда был центром любого вечера. Но любовь? Забудьте об этом».

Глава 2
Воспитание богатых

Конрад воспитывал своих сыновей один; эксцентричная Жа-Жа Габор вовсе не претендовала на роль их матери. А родная мать мальчиков Мэри Хилтон Саксон в это время тоже не проявляла к ним особого интереса. Однажды, в августе 1940 года, Конрад оставил подростков-сыновей на ее попечение, и по ее вине чуть не произошла страшная трагедия.

В это время муж Мэри Мак потерял работу тренера в школьной команде, и они терпели нужду. Желая хоть чем-то помочь, Конрад позволил им с маленьким Эриком на какое-то время занять номер на девятом этаже отеля «Эль-Пасо-Хилтон». Однажды Мэри пригласила Ники и Баррона к себе в отель; Конрад не стал возражать и привез ей мальчиков. Ребята провели чудесный день с матерью и маленьким братом. А вечером Мэри уснула с непогашенной сигаретой, и ее постель загорелась. Посыльный заметил дым, вырывающийся из окна на девятом этаже, и вызвал пожарных. Тем временем Мак Саксон, который спал в комнате напротив – в номере Мэри не хватало спальных мест, – проснулся от запаха дыма. Он выбежал в коридор и в прихожей номера застал задыхающихся и плачущих Мэри и Эрика. Он подхватил их на руки и выбежал с ними из номера. Затем кинулся обратно и стал искать старших мальчиков. Баррона он нашел быстро и тоже вынес подальше в коридор. Но где же Ники? Мак снова вбежал в номер, но из-за густого дыма почти ничего не видел. К счастью, Мак все-таки нашел задыхающегося Ники у окна – мальчик отчаянно пытался открыть его, чтобы глотнуть воздуха. Он схватил мальчика и вытолкал из номера, уже объятого пламенем. Хотя никто не пострадал, на следующее утро газета «Эль-Пасо геральд» вышла с кричащими заголовками.

Почему Мэри уснула, забыв потушить сигарету? Конрад подозревал, что она была пьяна. После этого случая он резко сократил время общения мальчиков с матерью, если не мог сам при этом присутствовать. Вместе с тем он перестал брать к себе Эрика, мальчик продолжал расти у Мэри и Мака. Впрочем, Эрика это не тяготило. Ведь другой жизни он и не знал, а эта вполне его устраивала.

Ники и Баррон окончили прекрасную частную школу, после чего поступили в военное училище, а Эрик учился в обычной школе. Ники и Баррон жили в огромном особняке в Бель-Эйр, а Эрик, после случая с пожаром, переехал с матерью и отчимом в новый непритязательный район Фейрлингтон-Виллидж, Западная Виргиния. Это был район, застроенный домами для гражданских служащих и семей военных, работавших в огромном здании Пентагона. Потеряв работу в школе, Мак поступил в военно-воздушный морской флот и стал работать тренером по физической подготовке военнослужащих в Пентагоне, что позволило ему с семьей получить квартиру в этом районе. Они вели обычную скромную жизнь; трудно было представить, что Эрик, младший отпрыск самого известного в Америке отельера, жил в таких простых условиях. Хотя Конрад не был особенно близок с Эриком, время от времени он проявлял к сыну внимание. Иногда он брал его с собой на Запад на праздники, связанные с торжественными датами корпорации «Отели Хилтон» или на открытие какого-нибудь отеля в другом городе.

В воспитании Эрика он практически не участвовал, зато сполна хлебнул трудностей, связанных с подростковым возрастом Ники и Баррона. Правда, иногда к ним приезжала мать его первой жены и очень помогала в воспитании сыновей. Мальчики росли способными и любознательными, любили поговорить с отцом о жизни, спрашивали, как стать преуспевающим человеком. Опираясь на собственный опыт, Конрад объяснял им, что успех приходит только в результате молитвы и упорного труда, что это была его «личная стратегия» большого успеха. Этот постулат казался им недостаточным. «Пап, но одного этого мало, – возражал тринадцатилетний Ники. – Думаю, должно быть что-то еще». Баррон был с ним согласен: «Здесь чего-то не хватает, папа». Отец с детьми подолгу сидели в его кабинете, обсуждая, чего именно не хватает в его формуле успеха. И однажды, когда Конрад ездил по делам в Нью-Йорк, он нашел ответ. Возвратившись, он позвал детей в кабинет и сообщил, что нашел недостающий элемент. «Мечта! – сказал он. – Нужно иметь мечту. Вот чего не хватало, ребята. Нужно молиться Богу, много и упорно работать и еще – мечтать». Теперь мальчики согласились с ним и одобрили эту новую формулу успеха.

Братья Хилтон обладали тонким чувством юмора, обаянием и пользовались любовью товарищей, однако учились не очень хорошо. Конрад всегда строже требовал с Баррона, чем с Ники. Он понимал, что Ники очень старается, но ему не хватает способностей. А вот если бы Баррон был прилежным, то он легко стал бы отличником. Ограниченные способности он мог понять, но расхлябанности не прощал. К промахам Ники Конрад относился снисходительно, но если подобное совершал Баррон, то это становилось предметом строгой разборки.

Конрад считал, что посредственные оценки Баррона вызваны недостатком воли. Он терпеть не мог серой посредственности и желал, чтобы его сыновья добивались отличных успехов. «Перед Богом и законом все люди равны, – говорил он 19 мая 1950-го в Ист-Лансинге в речи перед выпускниками Колледжа штата Мичиган, – но нельзя сказать, что они равны и в других отношениях. Люди во многом не равны и никогда не будут равны, какие бы законы ни принимались. Посредственность – вот та цена, которую мы платим за полное равенство. Что нужнее всего сейчас нашей стране, это избавиться от посредственности – и найти отличных граждан, отличных бизнесменов, отличных отцов, матерей и жен, отличных государственных деятелей».

У Конрада был своеобразный способ справляться с заурядными успехами Баррона в школе. Однажды он назначил Баррону встречу в своем кабинете и, словно делая внушение недобросовестному служащему корпорации «Отели Хилтон», изложил ему свои условия совместной жизни, точнее, как он писал в своей автобиографии, рассказал ему «об ответственности каждого из нас, о правах и обязанностях, поощрениях и запретах, о средствах на карманные расходы».

После того как Баррон нехотя согласился на эти строгие условия, оба подписали контракт с изложением перечисленных правил. По мнению Конрада, они с Барроном заключили твердую сделку. Но Баррон был всего-навсего подростком и частенько нарушал условия контракта, что крайне огорчало Конрада. По сути дела, его отношения с сыном напоминали его собственные отношения со своим отцом, которому трудно было угодить. В детстве и юности Конрад при каждой возможности восставал против Гуса, то же самое делал сейчас и Баррон. Порой Баррон добивался в школе приличных успехов, но отличником так и не стал. А в старших классах вообще перестал ходить в школу. Конрад был возмущен, но Баррон принял твердое решение. Он не желает оканчивать школу, и точка!

А тем временем Ники продолжал получать средние оценки, не вызывая у отца ни внимания, ни тревоги. «Почему, когда Баррон завалит экзамен, отец прямо из себя выходит, а мне он все прощает? – спросил как-то Ники своего школьного друга Эверета Лонга. – Видно, отцу все равно, окончу я школу или нет». Эверет Лонг рассмеялся: «Считай, что тебе повезло. Тебе же не нужно, чтобы отец тебя погонял». Позднее Лонг вспоминал: «Однажды Ники сказал мне: «Я могу убить человека и оказаться в тюрьме, а папа только скажет – черт бы побрал этого Ники. А вот если Баррон попадет в тюрьму, он умрет от разрыва сердца».

Вполне понятно, что вскоре Ники стал соперничать с Барроном. Если Баррон встречался с девушкой, Ники тоже стремился завести подружку. Если у Баррона появлялась новая машина, Ники тоже требовал себе новую машину. И это продолжалось все их отрочество. Ники чувствовал, что Конрад больше любит Баррона, поэтому старался перевернуть ситуацию или хотя бы быть во всем равным Баррону. «Ники мог сделать все, что захочет, только ему нужно было, чтобы в него верили, – говорил Роберт Уэнтуорт, который дружил с обоими братьями. – Он нуждался в поддержке, а дома, кажется, он ее не получал».

Несмотря на свое соперничество, оба мальчика в подростковом возрасте любили произносить речи, обращенные друг к другу и к их отцу. Конрад называл эти выступления «произнесением речи по важным предметам». Он писал: «Узнаю в этом новом поколении стремление убеждать, свойственное моему отцу. Когда Ники пытается убедить меня, своего единственного слушателя, говоря: «Решено. Нам нужны более хорошие больницы» или «Решено. У нас слишком много школ», я сразу вижу своего отца с колокольчиком, который носится по всему штату Нью-Мексико с требованием проложить хорошие дороги».

После школы оба сына Хилтона оказались на военной службе. Как только Баррону исполнилось семнадцать лет, он пошел добровольцем в военно-морской флот и вскоре был направлен в Пёрл-Харбор. Ники обслуживал радиолокатор на военном корабле «Северная Каролина», который плавал за границей. В одном из писем Конраду Ники писал: он понимает, что его личное богатство – точнее, богатство его отца – для службы не имеет никакого значения. «Приходится принимать все как есть, не важно, сколько денег у твоего отца, потому что ты служишь на одном корабле со всеми остальными. Если я был самодовольным Алеком или Барроном, а, думаю, я таким был, здесь из тебя живо выбьют весь гонор».

В августе 1945-го, когда наконец-то закончилась война, Конрад был счастлив встретить Ники и Баррона целыми и невредимыми. Однако ни один, ни другой брат не проявляли интереса к семейному бизнесу. Возможно, из-за того, что они выросли в тени невероятного успеха отца, им не хотелось конкурировать с ним. Правда, в семнадцать лет Баррон работал привратником в отеле «Эль-Пасо-Хилтон» и в гараже «Таун-Хауса», но глубже вникать в гостиничное дело он не стремился. Они с Ником, и даже Эрик, дали ясно понять, что не собираются идти по отцовским следам. Конрад был разочарован, но старался примириться с этим, считая, что «должен позволить сыновьям найти свою дорогу в жизни».

Ники и Баррон излучали юношескую энергию и обаяние. Оба выросли поразительно красивыми юношами. У Ники была внешность киногероя. Мягкий взгляд карих глаз и ослепительная улыбка никого не оставляли равнодушными. Кроме того, он всегда тщательно следил за своей прической. Густые темные волосы всегда были великолепно уложены с помощью дорогого лосьона и лишь слегка взъерошены, как того требовала молодежная мода того времени. Ему еще только предстояло стать покорителем женских сердец, а пока он походил на Бёрта Ланкастера или Роберта Митчума, только был более юным и неискушенным. Высокий и стройный Баррон с темными вьющимися волосами отличался изысканными манерами и притягательной живостью. При взгляде на каждого из братьев, одетых в безупречно пошитые костюмы, сразу чувствовалась их принадлежность к респектабельному обществу.

После военной службы Баррону удалось поступить в авиационное училище Университета Южной Каролины – в то время не требовалось представлять диплом об окончании школы, – где ему предстояло получить квалификацию пилота двухмоторного самолета. Однако через год он бросил учебу. «Мне не понравилось это училище, – вспоминал он в 1981 году, – хотя я делал большие успехи в математике. Немного неприятно, что у меня нет законченного образования, но я не так уж жалею об этом».

Несмотря на то что Баррон бросил школу, а затем и училище, свойственная ему в юности безответственность осталась в прошлом. Как только он повзрослел, в нем будто переключили какой-то тумблер, и он вдруг стал истинным сыном своего отца: у него появился интерес к успеху, целеустремленность, желание сделать состояние; при этом он был уверен, что отсутствие законченного образования ему не помешает. Конрад согласился, что способности Баррона позволят ему достигнуть успеха на любом поприще, и дал ему время понять, к чему он желает их применить. Может быть, в области авиации, что Конрада вполне устроило бы. Он верил, что Баррон найдет свой жизненный путь.

К сожалению, относительно Ники он такой уверенности не имел. После военной службы Ники хотел только наслаждаться свободой и развлекаться. Отец находил, что Ники воспринимает жизнь в розовом цвете. «Ники был из тех ребят, которые искренне считают, что все идет нормально, – сказал Эверет Лонг. – Он относился одинаково доброжелательно ко всем, хотя и соперничал с Барроном. Он говорил, что между ними идет дружеское соревнование. Только мне кажется, что Баррон так не думал, он был более жесткий. Так или иначе, а Конрад чувствовал, что Ники плывет по течению. Наконец он решил вмешаться и подтолкнуть Ники в каком-нибудь направлении. Он отправил Ники в Техас, где тот некоторое время работал в бойлерной – на системе отопления – в его отеле «Эль-Пасо». Потом уговаривал поехать в Лозанну и выучиться в «Эколь отельер» на управляющего отелем. Но Ники это не привлекало, и он упорно отказывался. Он говорил, что вот Баррона отец ни к чему не принуждает, почему же он принуждает меня. Ну, понятно почему. Баррон уже определился, а у Ники никакой цели не было».

Проучившись около полугода, Ники возвратился в Лос-Анджелес, по-прежнему не имея никакой цели. Тогда Конрад предложил ему поработать менеджером отеля в Бель-Эйр, в котором у него (у Конрада) был контрольный пакет акций. И опять Ники это не нравилось, он противился этой новой попытке заставить его заниматься гостиничным бизнесом. Однако потом он рассудил, что поскольку Баррон не занят в отцовском бизнесе, то это даст ему преимущество в соревновании с младшим братом за одобрение Конрада. И Ники против воли начал работать в отеле «Бель-Эйр», но вскоре понял, что дело ему удается. Он умел найти подход к людям, был обаятельным, веселым и приветливым. «Люди тянулись к нему, и он прекрасно управлял этим отелем, – сказал Эверет Лонг. – Он ответственно относился к делу и на этот период, кажется, заработал одобрение Конрада».