Kitobni o'qish: «Одна комната на двоих»

Не раскладывай всё

Не раскладывай всё

Чемодан встал у шкафа неплотно: угол упёрся в плинтус, и колёсико провернулось впустую. Валентина Петровна выдвинула нижнюю полку. Полотенца пахли лежалым хлопком и чем-то аптечным, под ними стукнуло дерево — Мишина коробка с шахматами, крышка треснута по углу. За коробкой выкатился ёлочный шар, облезлый с одного бока. Пальцы сами проверили его на вес, как проверяют яйцо.

Полотенца перешли на верхнюю полку, в освободившийся низ легли тёплые чулки, две кофты, вязаная безрукавка, пакет с таблетками. Место под них нашлось сразу, будто его держали.

Наталья принесла наволочку, ещё хрустящую от утюга, и остановилась в дверях. В замке заскребло, потом щёлкнуло дважды.

— Мам, ты пока всё не раскладывай.

— Так куда же мне, в чемодане держать?

Наволочка перешла из руки в руку и смялась у шва.

В прихожей зашуршала куртка, стукнуло о тумбочку. Виктор держал дверь локтем, снимал с отцовского плеча потёртую сумку — маленькую, с одной лямкой, такую берут на три дня.

Николай Иванович стянул шапку, прижал её к животу и кивнул в комнату:

— Вот и хорошо, не одному чай пить. Наташа, а спать мне где?

Половица под Натальей отозвалась на шаг. Радиатор под окном щёлкнул и погнал по трубе глухой стук. Каждый щелчок проходил у Натальи по спине короткой дрожью и упирался под лопатку.

Гостевая была одна. На нижней полке лежали мамины чулки, у шкафа стоял раскрытый чемодан, в соседней комнате Ольга собирала Мишу в школу, и слышался стук его ранца о дверной косяк. Окно за чемоданом набрякло мутной сыростью, ноябрьский свет лежал на полу серой полосой, и от подоконника несло холодом в чулки на полке.

— Витя, — сказала Наталья, не поворачиваясь.

Виктор поставил сумку в проход и снял шапку с отцовских рук, чтобы повесить.

— Папа у нас остаётся.

— Остаётся — это до когда?

Шапка легла на крючок неудачно и сползла на пол. Никто не нагнулся.

Николай Иванович прошёл к столу, опёрся о спинку стула и оглядел комнату — стену, окно, узкий проход между шкафом и диваном.

— Я много не займу, — сказал он. — Мне бы только знать, где постелить.

Наволочка так и осталась у Натальи в кулаке.

До весны

До весны

Сумка Николая Ивановича так и стояла в проходе, одной лямкой на полу. Виктор поднял её за дно — внутри твёрдое, угловатое, бритвенный прибор или рамка. Шапка перешла с пола на крючок, легла ровно.

Чайник на кухне вышел на свист, и звук ввинчивался Наталье в левое ухо, в самую кость за виском. Полотенце легло на рукоять, пальцы повернули ручку, и пламя под чайником щёлкнуло и погасло. Запах горячей жести остался висеть над плитой.

— Мама в гостевой, — сказала она. — Там уже чулки на полке.

— Я и не трогаю гостевую.

— Тогда где?

Табурет принял сумку, качнулся на неровной ноге. Ногти Виктора вошли в мякоть ладони, оставили четыре белых запятых, и они медленно налились красным.

— Я отцу на похоронах матери обещал: будешь при мне. Не на выходные.

— Я маму на зиму позвала. Зиму, Витя.

— Я отцу обещал: будешь при мне. Разве это значит — на три дня?

Из коридора — шарканье тапок, сухое, с задержкой на каждом шаге. Николай Иванович встал у дверного косяка, косяк стал ему автобусным поручнем под двумя пальцами.

— Мне до весны, — сказал он спокойно, тем же голосом, каким подтверждают погоду. — Дом-то я на зиму закрыл. Воду слил.

Полотенце в руках Натальи стало тяжелее. Из-под крана капало через равные промежутки, и каждая капля ставила точку в тишине. Шесть точек. Семь.