Kitobni o'qish: «Сиреневое счастье»

Посвящается Симбирску-Ульяновску и его жителям

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

А.С. Пушкин

Глава 1. Пятница XXI века

Когда наступает счастье? Фида не знала наверняка, но она знала точно, что её несчастье начинается по пятницам. Вечер перед выходными значил, что будет полно пьяных посетителей, которых ей – официантке – надо обслуживать. Так, мужчина у окна выпил уже всю бутылку и нараспев начал кричать:

– Фиде-елия-я! Где-е моя Фиде-елия-я?!

Он запомнил имя. Похоже, что начнёт приставать.

Фида нехотя подошла к нему, стараясь вдыхать зловоние как можно меньше. Ей хотелось облить этого мужлана чем-нибудь погорячее и навсегда уйти из кафе, но ветер всё громче свистел в карманах.

– Принеси мне ещё, – заплетаясь, пробормотал он и схватил Фиду за руку, когда она стала отходить. – Девушка, а вы замуж не хотите? – спросил он, глядя туманным взглядом мимо Фиды.

Он больно сжал запястье грубыми пальцами, и Фиде захотелось вырваться и убежать, но она удержалась и сурово ответила:

– Нет.

Фиделия хорошо знала, что чем меньше говоришь с такими, тем больше шансов быстро уйти. Но этот, по-видимому, был не из понятливых.

– Девушка, а почему? – допытывался он, качаясь на стуле. – Я не нравлюсь вам? – плаксиво спрашивал он.

Фида дёрнула руку и вырвалась их лап завсегдатая.

– Моя Фиделия! – вопил он на всё кафе, пока Фида сбегала.

– Как вы надоели! К чёрту, к чёрту всё! – воскликнула она, спрятавшись в туалете. – Ухожу!

Фиделия умылась холодной водой и посмотрела на наручные часы. Смена кончалась через тридцать минут.

– Господи, как их пережить? – простонала она, глядя в потолок, на котором дым от сигарет нарисовал желтоватое дерево с качающимися на ветру листьями. Они двигались до того плавно, что Фида засмотрелась и сама успокоилась, после чего вышла в зал.

Майское солнце почти село, когда Фида возвращалась домой. Шла она быстро, сжимая руки в кулаки и кутаясь в прохудившуюся кофту. Как и всегда после таких посетителей ей всюду мерещились маньяки и призраки. Силуэты деревьев превращались в людей, готовых напасть на несчастную Фиду из-за своих коварных целей, а тени в окнах становились неприкаянными душами, которые вынуждены вечно скитаться по миру и искать приют.

Первые звёзды пульсировали в такт сердцу, резонируя с ним. Они, казалось, вырисовывали тайный рисунок на небе и в душе, передавали загадочный шифр, который человечество ещё не скоро разгадает. В такой час даже сирень пахла как-то особенно, кружа голову и навевая туманные мысли о будущем, о счастье, которое Фиделия всё время ждёт, но которое никак не наступает. Эти мысли плыли по воздуху вместе со сладковатым запахом сирени и медленно рассеивались, заглушаемые мрачными думами о понедельнике и пьяных посетителях.

Фида свернула во дворы и пошла ещё быстрее, чтобы успеть добраться до дома, пока тьма не задушила слабый свет фонарей. Но вот они погасли, и ночной город зашумел, тени забормотали, призраки покинули окна и потянулись к Фиде…

Подъезд.

Фиделия проскользнула в дверь, и тут же по телу пробежали мурашки: её обволакивало тепло, обнимало, словно добрый друг, который однажды придёт и обязательно поможет.

В мерцании лампы можно было разглядеть хрупкую на вид Фиду с глазами цвета травы, с удивительно светлым и чистым лицом, которое омрачалось морщинками на лбу, хотя их хозяйке всего двадцать три. Тёмные волосы стягивала резинка, сдерживая их в тугом узле, от которого болела голова. На площадке Фида высвободила их, и длинные пряди рассыпались по узким плечам, укрытым материнской кофтой.

Фиделия отперла потёртую дверь и, глубоко вздохнув, вошла в квартирку. Внутри, на первый взгляд, жила та же тьма, что и на улице, но на самом деле эту темноту Фида приручила ещё в детстве. В этом ей помог отец, который развесил по всему дому ночники, чтобы Фида могла включать их всякий раз, как испугается. А пугалась она часто. То у стены стоял клоун, то из окна лился загробный свет от призраков, то из-под кровати выползали тени. Со временем Фиделия научилась укрощать монстров, угрожая уничтожить их с помощью включенного света. Потихоньку они смирились со своей участью и перестали тревожить Фиду. Лишь один угол до сих пор пугал её, но призраки тут были ни при чём, и свет делал ещё хуже, потому Фида никогда не зажигала его во всей комнате.

В темноте она прошла в ванну, нащупала включатель, и свет залил узкую комнату. Плитка давно потрескалась и кое-где отвалилась, ванна же напоминала старое корыто, окрашенное в белый цвет, единственным красивым предметом была фотография над зеркалом. Фида сняла её с гвоздя. С фото улыбались молодожёны: модница восьмидесятых годов и мужчина с небольшими усами. Тогда её родители ещё были счастливы.

«И что есть это счастье?» – подумала Фиделия и отправилась спать. Во сне она видела рощу, которая на что-то жаловалась, а Фида кивала ей и отвечала, что обязательно во всём разберётся и поможет. Роща успокаивалась, и ветви её деревьев изгибались в улыбке.

«Завтра», – бормотала во сне Фида.

Глава 2. Весна тысяча девятьсот четырнадцатого года

Дмитрий Иванович – высокий мужчина двадцати с небольшим лет – сидел в гостиной своей дальней родственницы Екатерины Максимилиановны Киндяковой. Он, как и всегда, был одет во фрак, а во рту держал дедовскую трубку, дым которой причудливо вихрился и поднимался. Тёмные волосы он тщательно зачесал, так что не выбивался ни один волосок, что выглядело если не забавно, так по меньшей мере странно в сочетании с торчащими в стороны усами. Глаза Дмитрия Ивановича флегматично скользили с болтливого собеседника на предметы дорогой мебели и обратно. Мысли его уплывали в сад, прилегавший к дому, где уже зацветала сирень, и дальше – в рощу, где его ожидала прекрасная незнакомка.

– Так придёте, Дмитрий Иваныч? – в сотый раз спрашивал Семён Ставрыгин противно высоким голосом.

– Не думаю, что там будет нечто новое.

– Так зачем же новенькое? Будут всё те же и всё то же. Лизонька, говорят, проберётся тайком, – сказал Семён Семёнович и подмигнул.

Дмитрий Иванович вздохнул и отложил потухшую трубку. Ставрыгин ужасно надоел, но отказать ему – всё равно, что запереть перед собой все знатные дома Симбирска. Ставрыгин – невзрачный и тощий дворянин, считавший, что будущее России давно не в руках дворянства и что надо покинуть эту страну как можно скорее. Однако он, к сожалению Дмитрия Ивановича, её не покидал, а продолжал нести чиновничью службу и обыгрывать Дмитрия в карты.

– Я что вспомнил, вас Екатерина Максимилиановна просила.

– Как? Меня? – Ставрыгин встрепенулся. Если к Дмитрию Ивановичу он относился фамильярно и порой пренебрежительно, то Екатерину Максимилиановну он по-настоящему уважал за её добродетели, ум и богатство.

Семён, не прощаясь, вышел из комнаты, а Дмитрий, довольный своим обманом, отправился в рощу, пока Ставрыгин не вернулся.

Листья уже распустились, и от этого вековые деревья казались совсем юными. Птицы заливались пением, окрыляя всякого, кто их слышал. Тропинка, вдоль которой желтели лютики и блестела на солнце трава, свернула и вывела к скамеечке над самым обрывом, где росли кусты сирени. Отсюда открывался вид на могучую Волгу и строящийся мост, который должен был возвыситься над рекой и связать меж собой два берега.

Дмитрий поёжился от холодного ветра и внимательно посмотрел на скамейку, которая с недавних пор стала для него волшебной, ведь именно на ней появляется незнакомка.

Со спины – тень от сиреневой шляпки, изящный изгиб шеи, обнажённые золотоватые плечи, грациозные руки с тонкими аристократичными запястьями и узкая спина, обтянутая тонкой тканью. В профиль – прикрытый шляпой лоб, аккуратный нос и удивительная бледность лица, подчёркнутая едва красными губами; плавно вздымающаяся грудь, полуприкрытые платьем колени. Последнее Дмитрия удивляет и одновременно с этим будоражит. Из-под шляпки не вылетает ни локона, так что нельзя узнать, какого цвета её волосы, хотя Дмитрию кажется, что они непременно золотые. Незнакомка столь тонка и хрупка, что, когда дует ветер, Дмитрий боится, как бы она не улетела вслед за ним, как бы мираж не рассеялся. В такие моменты ему особенно сильно хочется обхватить её за талию и прикоснуться губами сначала к изящным запястьям, а после… Целовать её до скончания века, пока оба они не обратятся в пепел.

Но одна красота не смогла бы надолго очаровать Дмитрия, потому он наслаждался тем, что девушка никогда не сидела просто так. Незнакомка проводила линию за линией, создавая противоположный берег, она касалась кистью, и весь нарисованный мир оживал и светился частичками её души. Она, что было для Дмитрия несомненным, любила искусство. Если бы не эта любовь, Дмитрий никогда бы не стал тратить время на незнакомку в откровенных нарядах, которым, конечно же, соответствует вполне определённая профессия.

По субботам или воскресеньям Дмитрий издали наблюдал за её движениями и молча восхищался, вопреки своей натуре, которая сразу требовала всё, что ей приглянулось.

Но завтра всё изменится.

А пока Дмитрий отправился к масонскому храму, прозванному в народе Статуйкой. Это была высокая беседка из красного кирпича. Храм украшали четыре портика и купол, над которым возвышалась фигура Иоанна Крестителя. Статуйку построил ещё в восемнадцатом веке его предок, и о ней ходило немало легенд. Поговаривали даже, что это вовсе не масонский храм, а часовня над могилой юной Киндяковой.

Дмитрию представилась его незнакомка, лежащая под этим огромным зданием, придавленная кирпичами и позабытая всеми, кого она когда-либо знала и любила. Одинокая, несчастная, обречённая оставаться на этом самом месте веками. Дмитрий встряхнул головой и повернулся, чтобы уйти, но, к своему несчастью, увидел Лизу Искоеву, которая в последнее время всё чаще появлялась рядом: то в роще, то у Ставрыгина, то у Екатерины Максимилиановны.

У Елизаветы – Лизоньки, как назвал её Семён, – плотное, малооформленное тело, которое не спасают даже корсеты. У неё толстые запястья, круглое лицо с застывшим выражением удивления: чуть приоткрытый рот и широко раскрытые глаза. Вздёрнутый нос её часто морщится, и от этого на подбородке появляется ямка. У неё рыжие кудрявые волосы, которые вечно выбиваются из причёски. Лизе лет пятнадцать, на вид примерно столько же, а вот по развитию не наберётся и на пять лет, в этом, по крайней мере, не сомневается Дмитрий.

– «Не узнавай, куда я путь склонила, в какой предел из мира перешла… О друг! Я всё земное совершила; я на земле любила и жила!» – процитировала она, склонив голову. – Ах, как красиво! Не правда ли, Дмитрий Иванович? – улыбнулась Лиза и восторженно посмотрела на Дмитрия.

– Совершенно ничего красивого. Зачем вы здесь? Давно призраков не видели?

– Ах, не пугайте меня, Дмитрий Иванович, – попросила Лиза.

– Почему же? Раз вы такая несмышлёная, то надо и напугать.

Лиза потупилась и покрылась румянцем. Дмитрию вспомнилась воздушная хрупкая красота незнакомки и её бледность, и румянец Лизы стал ему противен.

– Вы преследуете меня и краснеете всякий раз, как видите. Отчего это?

– Сегодня солнце печёт, – пробормотала девица и залилась краской ещё сильнее. – Я хотела спросить вас… – робко начала она, не поднимая глаз.

– Действительно, – Дмитрий поглядел на серое небо и усмехнулся. – Не обгорите, Лизавета, – бросил он и ушёл.

Глава 3. В роще

Солнце заливало комнату тёплым светом, ветер едва шевелил листья за окном, щебетали птицы. Фиделия сладко потянулась и не спеша слезла с кровати.

– Доброе утро, мир! – воскликнула она и кивнула птицам и солнцу.

Спустя полтора часа Фида шла в рощу и по привычке думала о далёком счастье, что однажды настанет и затмит собой невзгоды, которых в последнее время становилось всё больше. Счастье будет подобно тому, что Фида чувствует в роще: тепло в груди, лёгкость во всём теле и ощущение единства с целым миром. Однако в лесу всё это какое-то маленькое и слишком будничное, тогда как Фида ждёт большое и настоящее, оно должно появиться из ниоткуда и остаться навсегда.

Фида быстро миновала пыльный город, замедлила шаг у забора, вдоль которого росли жёлтые акации, и остановилась у металлической арки, охраняющей вход в царство природы – в рощу. В груди у Фиды потеплело, и она улыбнулась арке, как старому другу, и переступила невидимую границу города и леса.

Здесь по тропинкам бегут солдатики и жучки, на деревьях стучат дятлы, а на ветру покачиваются ветви. Вдоль тропинок цветут ландыши, ветреницы и чистотел. Они молоды и не застали ни Гончарова, писавшего здесь «Обрыв», ни солдат гражданской войны, ни окопов Второй мировой. Но лес и им, и Фиде всё показывает, словно они сами были в те далёкие времена, и видятся ей крестьяне, что копают земли рощи в поисках клада Стеньки Разина: вот они трудятся, утирают пот грязными рукавами и глядят на Фиду, а она им машет рукой. Или видит она масонов, идущих к своему храму в глуби леса, они о чём-то тихо беседуют и даже не замечают Фиду, и она тоже делает вид, что их нет, и вскоре они исчезают.

Лес помнит гораздо больше любого долгожителя.

Все мысли испарились из головы Фиды, и она ощущала лишь мурашки и трепет в груди. Это чувство возросло, когда она дошла до обрыва, с которого видна Волга и другой берег. На краю – травы и колоски, а ниже, спускаясь к Волге, – кусты сирени, огромные и пахучие. Ещё ниже – гигантские тёмно-зелёные ели. Они полукругом окаймляют мутноватую Волгу, что шумит далеко внизу.

Фиделия достала альбом и механический карандаш, подаренный отцом, который всегда хвалил её рисунки. Каждый раз, когда Фида рисует им, она вспоминает тот самый день, изменивший всю их жизнь.

Было лето и очень жарко, поэтому маленькая Фида рисовала на полу. Черта за чертой, цвет за цветом, стёрка, папин карандаш, снова черта – красиво. Получился домик, почти как настоящий. Фида не сразу заметила, что вошла мама. Настоящая Снежная королева в красном платье, принёсшая с собой холод посреди лета. Фида любила её, но боялась.

– Фиделия! Ты опять ничего не делала?! Сколько раз повторять: уберись в доме!

– Но я убралась.

– А это что? – мама носком туфли показала на разбросанные по полу рисунки и пошла прямо по ним, Фида не успела даже шевельнуться, а мама уже стояла в конце комнаты и открывала окно. Подул ветер, и листы с домиками, с мамой и папой, с лесом – все они полетели. Фида бросилась за ними. Мама резко обернулась, и Фиде вдруг показалось, что она вот-вот заплачет, но мама лишь крикнула:

– Я проучу тебя!

Она стала вырывать рисунки.

– Брось, бездельница! Не смей рисовать! – она дернула рукой, и домик порвался. Часть осталась у Фиды, а часть – у мамы. Она кинула обрывок на пол и ушла, стуча каблуками. Фида слышала, как она плакала в ванной.

В тот день папа подал на развод. Он променял их с мамой на какую-то художницу. Это она помогла выбрать карандаш. Фиде бы выбросить его, но он такой хороший, а ещё напоминает о папе.

Фиделия встряхнула головой и окунулась в творчество. Она старалась не слышать голос матери, который так часто упрекал и повторял, что рисование – плохое дело, особенно, если руки кривые. Фида не сердилась на маму, но до сих пор чувство вины не покидало при занятиях живописью. Порыв ветра заглушил этот голос и подарил нужное спокойствие.

Фида провела слабую линию горизонта и совершенно позабыла, где она и какие проблемы её ждут за аркой рощи. Сейчас она жила. Едва заметно касаясь карандашом бумаги, она с упоением отпечатывала реальность, добавляя линию за линией, движение за движением, черту за чертой, Фиделия преображала пейзаж и себя. Когда всё было готово, Фида взялась за краски. Первый мазок – самый волнительный. Надо вдохнуть им жизнь в тусклый лист, превратив его в рисунок. Она коснулась нежно-голубым и создала небо. Ультрамарин с примесью изумрудного подарил ей Волгу. Темный зелёный превратил кусок бумаги в траву и деревья, от которых на землю ложилась яркая полуденная тень. Так, мазок за мазком, Фиделия превращала бумагу в кусочек своей души.

– Недурно, – заявил голос за спиной. – Кривовато, но недурно.

Фида вздрогнула и едва не испортила весь рисунок. Она обернулась. Позади стоял незнакомец с дурацкими усами, с трубкой в зубах и в каком-то маскарадном бордовом костюме. Он улыбался, придерживая трубку.

Испуг сменился страхом, а тот – настоящей паникой. Мигом стало душно, воздух исчез, и в лёгкие попадал лишь едкий дым от трубки. Страх накатывал, нарастал с каждой секундой, давил и уничтожал. Ещё миг – настанет конец. Надо бежать. Бежать, как учила мама!

Фида вскочила, облилась цветной водой, одним движением собрала в охапку всё своё добро. Не прошло и секунды, как она мчалась по тропинкам. Сердце бешено стучало, лёгкие болели, в животе кололо, но она бежала, пока не подкосились ноги. Падая, Фида ухватилась за ветку огромного дерева, ветка треснула.

Еле переводя дух, Фиделия прислонилась к стволу и закрыла глаза. Ссадины на руках горели, мысли путались, но паника уже отступила. Когда сердце застучало в привычном темпе, Фида попыталась отойти от дерева, но оно не отпускало: одежда зацепилась за надрезы, похожие на следы от топора. Фида осторожно высвободила платье, доставшееся от матери, и медленно побрела вверх, в сторону города.

Дома она положила рисунок и свои инструменты на стол, чтобы пересчитать их. Не хватало отцовского карандаша. Фида села на пол и заплакала, как ребёнок. Перед глазами всё ещё стоял маньяк, который сегодня мог её убить, и никто бы никогда не узнал, что с ней случилось. Фида чувствовала себя беззащитной потерянной девочкой, которую никак не спасут родители.

Она вспомнила тот день.

Мамы не было дома, и десятилетняя Фида осталась с дядей, которого мама привела на замену папе. Фида зарисовалась и не заметила, что он подошёл. Он предлагал конфеты в обмен на что-то непонятное, и как-то странно глядел, и постоянно лез в карман, показывая эти конфеты. Фида никак не могла понять, чего же он хочет от неё, пока дядя не попросил её встать. Фида встала. Он прижал её в тот самый угол. Пахло чем-то едким, тошнота подкатывала к горлу. Дальше всё прерывалось до момента, пока не появилась мама. Она так и застыла в памяти со скалкой в руках, а на полу – скорченный дядя. Мама что-то кричала, но у Фиды звенело в ушах, и она ничего не понимала.

Фиделия снова видела ту же сцену, те же провалы в памяти, и снова плакала. Слёзы страха перешли в слёзы одиночества, а после – в мысли, что она так и умрёт, оставшись никому не нужной и никем не понятой, ужасно одинокой и несчастной.

«Дурные мысли. От них мне станет ещё хуже, – подумала Фида и сняла шляпку матери. – Надо что-то делать, иначе я так сойду с ума. Но что же делать?»

Уволиться и остаться без работы она не решалась, ровно как и возвращаться в университет: утекло слишком много воды. Выходить замуж не хотелось, да и не было подходящего кандидата. Рожать и одной воспитывать ребёнка – идея ещё хуже. В итоге Фида решила начать не с личной жизни, а с искусства, и сделать выставку своих картин.

Фиделия отыскала конкурс, на который принимают пейзажи, и сразу перед глазами возник туманный, но такой желанный образ: она подле своей картины в золочёной раме, а на полотне – акварельный древний лес со своими тайнами и своим чарующим миром, к которому Фида едва посмела прикоснуться кистью, но всё же посмела, и вот стоит теперь у лучшей работы, и ей уже предлагают сделать выставку, и она уже улыбается в ответ, и вот огромный зал с лесными пейзажами, с её пейзажами…

«Но тогда я должна вернуться туда, в рощу. Я не могу рисовать другое место, в нём просто нет той силы, какую я могла бы отразить на бумаге. И мой карандаш. Как его оставить? – думала Фида. – Но как же маньяк? Хотя, может, он и не маньяк вовсе? Но кто ещё ходит по утрам в роще, кроме маньяков и спортсменов? Впрочем, надо побороть и этот страх, хотя бы ради выставки, ради моего пейзажа. Главное, не забыть баллончик. На всякий случай. А пока… Да, надо подготовить всё для пейзажа и вскоре показать миру удивительные картины».

Глава 4. Знакомство

Целую неделю Дмитрий гадал, что сделал неверно. Всё случилось так быстро, что он не успел даже представиться. «Какая пугливая, – повторял он про себя и крутил в руках позабытый ею карандаш. – Это не назойливая Лиза и не ветреная Верочка, она даже на Картин – о моя Катрин! – даже на тебя не похожа эта незнакомка, даже ты не так пугалась. Нужен иной подход. Совершенно иной. Но какой же?» Дмитрий перебирал в памяти все ухаживания и подарки, какими одарял женщин, и не находил ничего подходящего: мозг никак не хотел отвечать, он лишь выдавал картину таинственной и очаровательной незнакомки с альбомом в руках. Для такой не подойдут простые цветы или глупые комплименты, и Дмитрий не придумал ничего лучше, кроме как вернуть потерянный карандаш.

Воскресным утром Дмитрий оставил его на скамейке, рядом положил букет сирени, сам же спрятался за отдалёнными деревьями, через листву которых давно наблюдал за незнакомкой. Он много курил, пока ждал, но вот она пришла. На ней не было длинного прямого платья, какие носили теперь все дворянки, напротив, одета она была немодно и как всегда нескромно: в белый сарафан до колен и с роскошным вырезом и всё ту же сиреневую шляпку. Атласный пояс стягивал тонкую талию, а обувь – до чего странная: без каблука, без изящных ленточек – походила скорей на мужскую, нежели на женскую, и стягивали её плотные белые шнуры, подобные бечёвке. Однако обувь ничуть не портила девушку, а делала её ещё легче, будто была создана специально для того, чтобы незнакомка не улетала, оторвавшись от земли. Её полувоздушный образ будил заснувшие чувства, хотелось сей же час подарить ей цветы и забрать с собой. Дмитрий так бы и сделал, не будь незнакомка слишком пуглива.

Она оглядывалась на каждом шагу, словно ожидала, что на неё вот-вот нападут. Альбом и краски она прижимала к груди, как в тот раз, когда убегала. Ступала она медленно и осторожно, будто шла не по лесной тропинке, а по раскалённым камням.

Незнакомка, не дойдя до скамейки, вздрогнула и в очередной раз оглянулась. Дмитрий потушил трубку и едва дышал, девушка его не заметила. Она взяла карандаш и быстрым движением спрятала в карман сарафана. К букету она не прикоснулась, а села с краю, чтобы не задеть его. Дмитрий вздохнул. «Ну что за женщина?» – подумал он и выбрался из укрытия.

Он подошёл к ней и, вытащив трубку, тихо кашлянул. Незнакомка, казалось, ничего не слышала, поскольку продолжала рисовать всё тот же пейзаж, что и неделю назад. Дмитрий кашлянул громче, и она обернулась. На этот раз он ясно увидел лицо, обращённое прямо к нему, и травяные глаза, роднившие незнакомку с лесом. Дмитрий хотел разглядеть их получше, но заметил, что к испугу девушки добавился немой вопрос. Надо было срочно что-то делать, и Дмитрий сконфуженно поклонился, пригладив и без того гладкие волосы. Незнакомка продолжала молчать.

– Доброго дня, сударыня, – сказал Дмитрий.

– Доброго, – ответила девушка, и Дмитрию показалось, что этот голос ему только послышался: до того он был тих.

Он снова пригладил чёрные волосы и посмотрел на рисунок.

– У вас горизонт кривой, – сказал он и сам не понял, что за чепуху говорит, ведь горизонт был абсолютно прямой.

Незнакомка отвернулась, ничего не ответив.

– Вчера я напугал вас, прошу прощения.

Девушка молчала, добавляя на деревья тень.

– Этот букет для вас, – он поднял сирень и сконфузился: цветы завяли. Тут, как назло, девушка обернулась и увидела его с полумёртвой сиренью и, должно быть, с ужасно глупым видом. Её губы дрогнули в слабой улыбке, и она снова занялась рисунком. Дмитрий счёл это за согласие на его присутствие и сел рядом, бросив букет под скамейку.

– Давно рисуете? – спросил он, набивая трубку.

Незнакомка кивнула.

– Я тоже люблю искусство, – продолжил он. – Должно быть, слышали об известном меценате Дмитрии Ивановиче Киндякове, так вот, это я.

Дмитрий ожидал увидеть хотя бы удивление, что такой известный человек бродит по роще, а не принимает гостей в величественных залах и галереях, но незнакомка совершенно не отреагировала на его имя. Что ж, разговорить её будет не так просто. Хотя, возможно, она лишь боится его известности?

– Вы не сердитесь, что я напугал вас, сударыня? Кстати, не скажите ли своего имени? Звать столько прекрасную девушку безымянной сударыней для меня непозволительно.

– Киндяков, говорите?

– Так и есть.

– Тогда я Садовникова. Анастасия.

– Как? Вы Анастасия Дмитриевна? Совершенно удивительно, что он ни разу не упоминал о вас. И возраст… сколько же вам лет?..¹

Анастасия бросила на него непонимающий взгляд, и Дмитрий тут же опомнился.

– Прошу извинить меня. В любом случае о вашей матери я не стану спрашивать, не беспокойтесь.

Она задержала на нём взгляд травяных глаз, от которых веяло чем-то загадочным и древним, отчего Дмитрию стало не по себе и он поёжился.

– Вы очень странный человек, Дмитрий Иванович Киндяков, – тихо промолвила она.

– Не боитесь сидеть в лесу и рисовать? Кстати, как вы прошли без билета? Его ведь нет?

Дмитрия давно это интересовало. Екатерина Максимилиановна окружила рощу земляным рвом и наняла черкесов, которые охраняли древний лес от чужаков. Пройти сюда можно было лишь по особому билету.

Анастасия усмехнулась и покачала головой.

– Я хорошо знаю этот лес, и билеты мне не нужны.

Возвращаясь домой, Дмитрий твёрдо решил, что эта девушка, кем бы она ни была, должна стать его.

Глава 5. Лиза и Ставрыгин

Дмитрий Иванович пришёл к Ставрыгину, как делал уже много раз. Дмитрий часто говорил, что играет в карты скорей из привычки, сложившейся в столице, чем из любви к ним. В Москве бывало до того нечем заняться, что со временем он приноровился к игорным домам и забрал эту привычку в родной Симбирск, где любителей разложить карты было намного меньше, но зато играли они со всем азартом, на какой только способны жители провинциального городка.

– Готовы, Дмитрий Иваныч? – спрашивал Семён, с прищуром разглядывая карты.

– А готовы ли вы, Семён Семёнович? – парировал Дмитрий, свысока глядя на противника.

– Как вы официальненько со мной, – отвечал Ставрыгин, и игра начиналась.

Дворяне сидели часами, раскладывая карты, выпивая изысканные вины, обсуждая политику России и, конечно, проигрывая друг другу.

В этот вечер к Семёну Семёновичу пришла Елизавета Искоева, сопровождаемая братом. Лиза, в жизни не игравшая ни во что и только следившая за действиями брата, поставила пару рублей на бубновую даму и выиграла. Она удвоила ставку, загнула угол дамы и снова выиграла. Когда это повторилось в пятый раз, а у карты были загнуты все углы, Ставрыгин полушутя-полусерьёзно воскликнул:

– Лизаветушка, вы нас обанкротите! Особенно Дмитрия Иваныча. У него сыновнее невезение.

Она покраснела и опустила глаза: ей стало ужасно неловко. Ни в тот вечер, ни после него Лиза больше не играла: так смутили её слова Семёна Семёновича, что она в самом деле решила, будто одной картой может лишить Дмитрия Ивановича всех денег, чего ей совсем не хотелось делать, ведь Дмитрий Иванович казался ей самым приличным человеком в этом доме, не считая, конечно, брата и её саму. Себе такое приличие и даже благородство она объясняла тем, что Дмитрий Иванович не бранился, а лишь хмурился, когда проигрывал, говорил мало, насмешливо и порой так умно, что Семён Семёнович подшучивал над его речью. А в конце, когда Дмитрий Иванович уже уходил, Ставрыгин сказал:

– Бывай, Васильев.

«Ах, как это необычно!» – подумала Лиза и загорелась мыслью обязательно узнать, почему же Дмитрия Ивановича так назвали.

Когда он услышал эту фамилию, сжал челюсти и вышел, ни с кем не попрощавшись. Лиза сгорала от нетерпения и решила, что обязательно спросит всё у самого Дмитрия Ивановича или, если он не ответит, то у Ставрыгина.

Эта загадка добавляла её возлюбленному шарма, и Лиза не могла не потерять голову. Весь вечер она думала о нём, а ночью, когда все в доме легли, зажгла свечу у кровати и записала все свои мысли. При этом сердце её быстро и мелко стучало, перо выпадало из влажных рук, а лицо горело то ли от пламени свечи, то ли от внутреннего огня.

Утром Лиза пришла к брату и стала просить его о помощи.

– О чём ты говоришь? Ах, да ты с ума сошла, сестрица! – вот и всё, что он ответил. Лиза умоляла отнести Дмитрию Ивановичу любовное послание, но брат лишь смеялся, и ей ничего не оставалось, кроме как довериться единственному, кто мог помочь.

– Я так беспокоюсь! Ах, вы бы только знали! Я люблю его, я хочу быть с ним, понимаете? – говорила, краснея от стыда и собственной смелости, Лиза, а Ставрыгин слушал и кивал.

– Для такой прелестненькой барышни, – сказал он в конце, – я сделаю всё на свете. Не беспокойтесь, милая моя Лизонька. Давайте ваше письмецо, я передам его сегодня же, и будьте уверены, что об этом не узнает ни душа.

С того дня в субботу Лиза относила ему по стопке любовных писем, адресованных Дмитрию Ивановичу, Ставрыгин же внимательно прочитывал каждое из них и складывал в ящик.

Глава 6. О природе и человеке

Через неделю Анастасия пришла на то же место. Её непонятные, точнее отсутствующие, манеры и чересчур откровенные и совершенно немодные наряды умудрялись сочетаться с молчаливостью и любовью к искусству. Такое противоречие заставляло Дмитрия постоянно думать об Анастасии, разгадывать её загадку, разбираться в ней, как в головоломке. Впрочем, кое-что он понял сразу, и это в нужный момент могло ему пригодиться.

На этот раз Дмитрий застал её за кормлением птиц. Альбома при Анастасии не оказалось.

– Что за чудо? Вы без красок? Неужели больны? – спросил он, подходя ближе и кланяясь.

Девушка обернулась и кивнула в знак приветствия, продолжая кормить пернатых.

– Любите птиц?

Она кивнула и отдала им остаток хлебных крошек и зёрен.

– И вам совершенно не жаль денег, добытых… вашим нелёгким трудом?

Анастасия удивлённо на него посмотрела и наконец ответила:

– А вам не жаль на меня времени?

Дмитрий вскинул брови и по привычке пригладил и без того гладкие волосы.

– А вы непростая барышня. Недаром дочь Садовникова.

Он специально назвал эту фамилию, чтобы проверить, не солгала ли она в тот раз и не выдаст ли свою ложь стыдливым румянцем, но Анастасия лишь усмехнулась и села на скамейку. Дмитрий устроился рядом, закуривая трубку.

– И не жаль вам денег на табак?

Дмитрий вытащил трубку, посмотрел на неё и покачал головой.

– А на птиц жаль? Мне кажется, вы недолюбливаете природу.

Дмитрий обратно сунул трубку и довольно улыбнулся: должно быть, тема задела Анастасию.

– Хотите поговорить о природе? Что ж, пожалуйста. Вы можете подкармливать птиц и зверушек, но попрошу вас, Анастасия Дмитриевна, не забывать о Дарвине. Помогая слабым, вы не даёте природе избирать сильных и достойных дать потомство. Так что же: вы помогаете природе или мешаете ей?

– А вы?

– То есть?

– Вы отравляете самого себя, помогая природе в естественном отборе. Тогда кем становитесь вы: сильным или слабым, который должен погибнуть? И если трубка доведёт вас до больницы, где вам скажут, что вы сами виноваты в том, что стали слабым звеном в природе, как вам будет? Понравится?

– Вы не правы. Я человек, а не птица.

– Тем хуже. Человек изгнан из природы, он недостоин стоять рядом с птицей.

– Да вы философ! – воскликнул Дмитрий, поражаясь её странным размышлениям. – Однако, даже если в ваших словах и есть доля правды, у человека всегда остаётся общество. Оно неплохо заменяет природу. Неужели вам его мало?

– Оно мне не нужно, мне нужна природа, а в ней все создания хотят жить, а не умирать с голоду. Я же пытаюсь им помочь.

– А мне поможете? Я ведь тоже часть природы и, должно быть, заслуживаю вашей помощи, как думаете?

– Человек изгнан. Мы никогда не вернёмся домой, – ответила Анастасия со вздохом.

«Ну и девица! – подумал Дмитрий. – Как же её подтолкнуть-то?»

– Однако человек когда-то был её частью. На правах бывшего члена природы я прошу вас о помощи.

– О какой?

– Совершеннейший пустяк. Будьте так добры, скрасьте один мой вечер походом в театр. В пятницу, если вы свободны.

Анастасия молчала. Пели сытые птицы, шелестели ярко-зелёные листья в столетних дубах, далеко внизу шумела Волга, а Анастасия молчала и так долго, что Дмитрий начал сомневаться: не поспешил ли он? Дмитрий хотел прочесть ответ на её лице, но оно не выражало совершенно никаких эмоций: Анастасия вся застыла, словно надела мраморную маску или даже обратилась в мраморную статую.

– Что ж, если не хотите, я пойму, – сказал он, вставая.

– Я не знаю, – выдохнула она. – Мы ведь даже не знакомы. И мне кажется, что это… как-то поспешно.

– Вы не правы: мы знакомы.

– Я о вас ничего не знаю, как и вы обо мне.

– Тогда я представлюсь, – он отошёл на пару шагов и вытащил трубку. – Перед вами Дмитрий Киндяков², дворянин, надворный советник и потомственный масон, – торжественно объявил он, представляя себя на сцене столичного театра.

Девушка грустно улыбнулась, и мрамор наконец исчез.

– Масон и дворянин? – повторила она, качая головой из стороны в сторону. – Какой же вы обманщик.

Обманщик? Да, он нередко лгал, особенно женщинам, но не сейчас. Дмитрий всегда гордился своим знатным происхождением, своим именитым родом, который некогда водил знакомства с Пушкиным, Карамзиным и многими другими. Он – потомок тех великих людей, что воевали и бились за свободу других, в итоге же поплатились своей собственной³. Он – потомок тех, кто основал в роще громадный масонский храм, своим величием поражавший всех приезжих и местных. И разве может Дмитрий солгать здесь?

– Почему вы не верите? – оскорблённо спросил он.

– Мне кажется, вы ведёте себя очень странно. Пугаете меня, ходите по роще во фраке, называетесь Киндяковым… Поймите, я не хочу играть ни в какие игры, я слишком устала для этого, а в роще я отдыхаю. Не лишайте меня этого, пожалуйста.

– Буду ждать вас в пять у дверей театра. Билеты у меня. До встречи.

После этих слов Дмитрий поклонился и быстро ушёл, пока девушка ничего не ответила. Похоже, он недооценил Анастасию. Не все девицы её профессии легко достаются.

Глава 7. Театр

Фиделия сидела в партере рядом с новым знакомым. Шла видоизменённая комедия Гоголя «Ревизор», в которой чиновников одели в современные костюмы и каски вместо шляп, а дочь городничего больше походила на неформалку, чем на благородную девицу. Актёры кричали, бегали по партеру и сцене, показывали пошлости и откровенную ерунду, никак не связанную с классической постановкой. Фиде хотелось уйти, и небеса услышали её желание.

Театр стал рушиться.

Сперва упала громадная люстра. Люди закричали, и треснули стены. Трещина побежала вперёд, к самой сцене, и унесла её в подвал вместе с нерадивой постановкой. Оставшиеся в живых вскочили и побежали к выходу. Началась давка.

У всех выросли огромные животы, которыми они напирали друг на друга. Обезумевшие походили на свиней. Одна такая толкнула Фиду к бывшей сцене. Фиделия упала и никак не могла встать, а вокруг один за другим появлялись человекоподобные монстры, хотевшие растоптать её. Наконец Фиду поднял Дмитрий, единственный, кто был похож на человека. В тот же миг театр опустел. Они стояли на обломках некогда роскошного места, вокруг которого стал расти лес. Деревья появлялись из каждой сломанной вещи. Лес казался дружелюбным, в нём не было пошлых сюжетов и глупых людей, в нём царили гармония и принятие. Фида хотела ступить в этот райский лес, но Дмитрий удержал её за руку. Его лицо стало меняться, и вот на неё уже смотрит человек из далёкого прошлого. Он просит встать к стене, и Фида покорно встаёт, хотя знает, что не должна этого делать.

Страшно. Безумно страшно стоять так у разрушенной стены, из которой тянутся руки-щупальца, они хватают её тянут в глубь обломков, откуда слышится противный пьяный голос: «Фиде-е-елия, где же ты?! Я пришёл спасти тебя!»

Фиделия закричала и проснулась в холодном поту. Такие сны ей виделись после встречи с Дмитрием, и из-за этого она с каждым днём становилась всё беспокойнее и рассеяннее. На работе не слышала клиентов, те жаловались на неё, Фиду ругали, она обещала быть внимательнее, но не справлялась с этим обещанием.

В пятницу Фида взяла отгул. Проснулась она в пять утра от очередного кошмара. На этот раз Дмитрий оказался отцом, который бросил её посреди пустынной дороги и уехал.

Фиделия заварила душицу, которая всегда помогала успокоиться. Внутренняя дрожь, высокая температура, боль в животе и ещё куча надоедливых симптомов появлялись всякий раз, когда Фиде предстояло что-то важное или страшное. К мучительным ощущениям в теле добавлялись пугающие мысли, от которых голова трещала по швам. Мысли о том, что Дмитрий всё-таки может оказаться маньяком, а этот день – последним в её жизни. «А если он и есть то счастье, что я столько ждала?» – спрашивала себя Фида и при этом касалась своих рисунков, кистей, кювет с акварелью, альбомов, переходила к ночникам, что подарил отец, трогала детские фотографии и механический карандаш, вдыхала запах старых шишек и гербария, обнимала мамину одежду, что до сих пор висела в шкафу и уже стала её собственной, и при этом неосознанно прощалась. Когда Фиделия поймала себя на этом, она вышла из дома, чтобы не сойти с ума до пяти вечера.

Ноги сами привели её к роще, которая уже успела измениться: деревья, низкие на тех выходных, теперь были высокими, могучими и украшенными чьими-то рисунками, некоторых же деревьев и вовсе не было, овраги оказывались в новых местах, прежние же завалили ветки и мусорные мешки, и лишь тропинки оставались всё теми же сосудами, ведущими в сердце природы.

Фида провела рукой по дубу, к которому прислонилась после первой встречи с Дмитрием. На коре по-прежнему оставались засечки от топора, из которых сочился сок. На месте раны толпились жуки и осы, упивавшиеся кровью дуба. Дерево истекало и, казалось, медленно покидало бренный мир. Впрочем, ветви его по-прежнему тянулись вверх, словно не желали видеть горестную землю. Об ствол дерева головой тёрлась огненно-рыжая кошка, которая вскоре исчезла.

Фида села на бревно, лежавшее рядом, и мыслями вернулась в детство.

Она всегда с нетерпением ждала свой день рождения, в который мама и папа устраивали настоящий пикник. Рано утром они собирали рюкзаки с едой, покрывалом и посудой и отправлялись в небольшой поход. Они шли по роще, разглядывали цветы, угадывали по пению птиц и так добирались до полянки, вокруг которой росла земляника. Они срывали её руками и ели, и она была гораздо вкуснее той, что продают на рынках. Потом расстилали большое покрыло и доставали бутерброды. Начинался завтрак. Мама с папой о чём-то спорили, смеялись и загорали, а Фида бегала по полянке, ела ягоды и смотрела на облачные замки, что плыли по небу, становясь тортами и бисквитами, на солнышко, что мягко согревало, на далёкий лес и на маму с папой, и ей казалось, что всё, чего она когда-либо хотела, у неё есть прямо сейчас, и большего не нужно.

Когда солнце начинало припекать, они собирали покрывало и шли к Волге, чтобы освежиться. Они осторожно спускались по обрыву, заросшему сиренью и травой, и выходили на ровную дорогу посёлка. Виднелись крестьянские домики и огороды. Уже отсюда слышался мерный шум воды. Они шли ещё немного и выбирались на каменистый берег, усыпанный кислыми яблоками, которые падали из заброшенных садов. Могучие синие волны омывали берег, речная пена окатывала камни, брызгала на лицо и уползала обратно в воду. Вдали зеленел левый берег, казавшийся бесконечно далёким. Здесь они проводили ещё пару часов, пока Фида не начинала проситься домой.

Фиделия вздохнула поглубже, улыбнулась далёким воспоминаниям, которые теперь казались по-настоящему счастливыми, встала с бревна и отправилась обратно.

Несколько часов она фотографировала картины и зарисовки, чтобы показать их директору кафе и, если повезёт, договориться с ним о выставке. Фида так и видела привычные серые стены, украшенные её картинами. Пейзажи соседствуют с натюрмортами, скетчи уживаются с крупными работами, везде царит гармония и покой. Пьяные перестают дебоширить, даже самые неотёсанные и грубые из них восхищаются кистью художника. «Но кто же это сотворил?» – спрашивают они. «Наша Фиделия, наш талант», – гордо отвечает директор, а Фида смущается, кивает и думает, что мир наконец принял её.

Мечты целиком поглотили Фиделию, но стоило закончить со снимками, как беспокойные мысли вернулись с новой силой.

– Я ведь его не знаю, – говорила она вслух, расхаживая от кровати до ванны. – Киндяков, как же! Не то псих, не то маньяк, вот он кто, – Фида кивнула отражению, припомнив первое впечатление и ночные кошмары. – Лучше бы сбежала, как тогда. И зачем приспичило меняться? – спросила она у фотографии родителей. – Это всё вы. Если бы жили нормально, у меня бы не начались все эти бзики. Ты, – Фида ткнула пальцем на отца, – оставил нас с матерью из-за какой-то художницы. А ты сошла с ума из-за этого. Будь вы нормальными, я бы училась в художке и давно выставляла картины. Но вы всё загубили. Вы всё испортили, – Фида покачала головой и повесила фотографию обратно. – Господи, да что со мной не так?! – вопросила она, глядя в потолок. – Почему у всех всё нормально, а я даже на свидание не могу пойти? Я проклята, что ли?!

После этого монолога у Фиды ещё сильнее разболелась голова, так что она пошла заваривать очередную порцию душицы. От травы её бросило в жар и стало клонить в сон. Фиделия задремала и проснулась в четыре. Ровно через час она стояла у входа.

Из такси поспешно выходили люди. Женщины выглядели так, словно надели всё лучшее, что оказалось под рукой. Девушки и юноши делились на две категории: одни носили вечерние наряды, другие же приходили в рваных джинсах и футболках. Мужчины в основном носили деловые костюмы, и всё бы ничего, если бы не их цвета. Напротив Фиды стоял мужчина в фиолетовом пиджаке и таком же галстуке, в кислотно-розовой рубашке и, конечно же, в джинсах. Поблизости бродил старичок в тёмном пальто и дачной шляпке в красно-чёрную полоску. За спиной у него висел походный рюкзак. Казалось, он никак не мог определиться, куда хочет пойти: в театр или на пикник, оттого подготовился и туда, и туда.

Конечно, такие эстеты встречались и на работе, и в маршрутках, но театр отчего-то кишел ими, и Фида с детским любопытством разглядывала этих людей, стараясь ни о чём не думать.

Она представляла, что вот сейчас придёт Дмитрий в своём фраке, возьмёт её под руку, и они войдут внутрь, а Фида будет смущаться и опускать глаза, когда в гардеробе спросят: «Вам на одну вешалку можно повесить?»

Раздался третий звонок. Постановка началась, все зашли внутрь, а Фида осталась зябнуть на улице. Ветер насквозь продувал тонкую ткань материнского платья, и ноги, едва защищённые капроновыми колготками, чувствовали каждое его прикосновение. По телу бежали мурашки. «Похоже, что я простыну», – подумала Фиделия, согревая дыханием ледяные пальцы.

Глава 8. Лето начала XIX века

Мария Петровна и Василий Фёдорович приехали в Симбирск, чтобы обвенчаться. Мари говорила: «Мне думается, что так мы будем счастливее, ведь это город, где мы оба появились на свет божий, он сделает наш брак robuste et fort⁴». Она действительно так думала, однако не менее важной причиной была холера, подступавшая всё ближе к Москве, в которой они жили. Именно поэтому оба приехали сразу же, как получили приглашение Льва Васильевича Киндякова, дядюшки Мари, который звал их, чтобы они позабыли тоску, нашедшую после смерти Петра Васильевича, папеньки Мари.

Мария Петровна горевала три года, однако слёзы ничуть не убавили её красоты, и она по-прежнему очаровывала мужчин грациозной кошачьей походкой, изящной фигурой и необычайным свечением глаз, которые лучились добротой, искренностью и силой духа. К тому же после смерти папеньки она заново открыла свой талант и теперь не расставалась с акварелью. Именно в это время она познакомилась с Василием Фёдоровичем, богатым и красивым офицером. Они влюбились, обручились и прибыли в Симбирск.

Здесь они увидели городок над могучей Волгой, гордые зелёные холмы, поросшие садами с сиренью, они окунулись в то беззаботное время, когда были детьми и жили в Симбирске, увидели все красоты, восхитились богатством природы и вскоре заскучали. Возвышенная поэзия Симбирска обернулась сухой прозой провинции. Город ничуть не изменился за те долгие десять лет, что Мария Петровна провела в Москве, и вскоре Симбирск стал поблекшим и скучным. Мари посещала скромные провинциальные балы, беседовала с дядюшкой, отвергала назойливых местных женихов и рисовала, чтобы хоть как-то занять себя. Даже начала собственный портрет, который увенчал бы коллекцию созданных ею картин. Выбираясь из мастерской, она вместе с женихом прогуливалась по роще, прилегавшей к поместью Киндяковых, чтобы занять себя до назначенного дня свадьбы, после которого они покинут ленивый городок и отправятся куда-нибудь ещё.

Сегодня они хотели посетить старый масонский храм, а после погулять по холму над обрывом.

Этот храм построил предок Марии Петровны, дед по линии отца. Мари видела это громадное каменное сооружение ещё в детстве, потому оно ничуть не впечатляло её теперь.

– Взгляните, Мария Петровна: кто-то написал стихи прямо на храме. Ваш oncle⁵ не обрадуется.

Мари подошла ближе и увидела знакомые строки:

 
Не узнавай, куда я пусть склонила,
В какой предел из мира перешла…
 

– Это ведь Жуковский. Он читал эти стихи, когда бывал у нас в доме в Москве, когда папенька был жив. И Пушкин с ним приходил, и они всё говорили, и всё читали. Не думала, что встречу здесь его poèmes mignons⁶.

– Отчего вы зовёте его стихи милыми?

Мари улыбнулась и прочла дальше:

 
…О друг, я все земное совершила;
Я на земле любила и жила.
 

– Вы чувствуете? Сколько трагизма, романтизма, сколько силы! Только не смейтесь, Василий Фёдорович. Вы не любите романтику, я знаю, но… mon âme⁷ требует прекрасного, я люблю поэзию, звёздное небо, живопись. Я не могу без них.

– Потому-то я и полюбил вас, Мария Петровна, – сказал Василий Фёдорович и взял её за руку, но Мари осторожно высвободила руку и поглядела на него своими лучистыми глазами.

– Как здесь ни скучно, всё-таки я рада, что мы приехали в Симбирск. Здесь всё такое родное. Я иногда думаю, что этой рощи и старого дома нам бы хватило для счастья.

– Если захотите остаться после свадьбы, я не стану возражать, Мария Петровна. Вы знаете, что я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Я могу даже выслать из Симбирска того Башмакова. Но пойдёмте к холму, вы любите смотреть на Волгу.

С высоты перед Марией Петровной открывалась сказочная картина, которую так хотелось зарисовать, но на которую не хватило бы никакого таланта: ленивые сиреневые облака, время от времени подгоняемые слабым ветром, крик чаек, рассекающих своими хвостами покойное небо, а ниже – сирень, растущая по обрыву, тёмные ели, окаймляющие реку, синяя Волга с судами и зеленеющие леса другого берега, гордые и почти не тронутые рукой человека. Воздух пропитан цветами, весной и умиротворением, и кажется, будто человек тоже часть природы, будто Адама и Еву так и не изгнали из рая, а всё земное – сказочный сон в Эдемском саду.

Мария Петровна глубоко вдохнула и закачалась. Сирень совершенно одурманила её.

– Не упадите, – Василий Фёдорович придержал невесту и сказал: – Quel paysage!⁸ Знаю одно poème, должно быть, его писали как раз на этом месте. Я не мастер в чтении стихов, но всё же послушайте и больше не говорите, что я не романтик:

 
Ах, вид какой на Волгу!
Взирать её подолгу —
Мечтание поэта,
Поющего про лето,
Про свет, любовь и счастье,
Сотрущие ненастье,
Какое в душу лезет.

Река разли́лась песней,
Всех вод она прелестней.
Как мать голубит землю.
Её словам я внемлю,
Шептанье волн запомню,
И шелест ели тёмной
Навеки унесу я.
 

– Как хорошо здесь, Василий Фёдорович, – прошептала она, помолчав с минуту. – Не напрасно мы приехали. А знаете, ежели мне вдруг суждено умереть в этом городе, похороните меня прямо здесь, на холме, чтобы я вечно видела эти места.

– Мария Петровна! – опешил он. – Упаси вас бог, зачем же умирать? Мы с вами только жить начали. Да и как христианку хоронить на холме?

– А как же солдаты, погибшие и на холмах, и под ними? Некоторые, говорят, бродят по этому свету, неприкаянные, всеми позабытые. Представляете, каково им?

– Любите вы об этом говорить, mademoiselle, – вздохнул он. – Вам, мне думается, понравилась бы одна старушка… Она только и делает, что говорит о призраках и неприкаянных душах.

– Что за старушка? – лениво спросила Мария Петровна, почти не слушая.

– Живёт в вашей деревне, я её ещё мальчиком узнал. Если хотите, сходим к ней, всё равно нам нечем заняться.

Мария молчала, снова отдаваясь своим мыслям. Странное чувство обуревало её на этом месте, словно весь мир вливался в её душу, ещё немного, и она станет едина с каждой травинкой, с каждым кустом сирени, с каждым деревом в этом лесу.

– Вам дурно?

– Нет, je me sens bien⁹, – медленно ответила она и улыбнулась. Так Мари надеялась стереть с лица отпечаток туманного предчувствия, который, должно быть, пугал Василия Фёдоровича. – Пойдёмте к той старушке. Хочу её послушать.