Kitobni o'qish: «Как натаскать вашу собаку по экономике и разложить по полочкам основные идеи и понятия науки о рынках»

Уловить смысл экономических концепций часто непросто, но авторы провели работу, достойную восхищения, и объяснили их простым языком. Одна из немногих популярных книг по экономике, которую можно назвать понятной от начала до конца!

Терри Фридман,Teach Secondary

Доставляет удовольствие! Эта непринужденная презентация прекрасно подойдет для тех, кто желает узнать основы экономики или повторить когда-то пройденное. Особенно она придется по душе тем читателям, которым нравится, когда материал подан слегка эксцентрично.

Booklist

Rebecca Campbell and Anthony McGowan

HOW TO TEACH ECONOMICS TO YOUR DOG

A Quirky Introduction

Перевод с английского Светланы Торы

Публикуется с согласия Oneworld Publications и литературного агентства «Синопсис».

В книге имеются упоминания социальной сети Facebook (Фейсбук). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

© Rebecca Campbell and Anthony McGowan, 2022

© Тора С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри^®

Вступление

Читатель, позволь представить тебе Монти, который в этой книге сыграет важную роль. Пусть он не суперзвезда, однако на звание лучшего актера второго плана претендовать точно может. Монти – мальтийская болонка. Иногда я по ошибке называю его мальтийским терьером, что, разумеется, неверно. Хотя мальтийская болонка походит на терьера упрямством и склонностью к вспышкам агрессии, она принадлежит к другой группе пород, и ей место скорее на коленях у хозяина, чем на охоте. Мне всегда казалось странным, что таких болонок называют по-английски «мальтийскими собаками». Это совершенно излишне, ведь никто не перепутает Монти с мальтийским кроликом или мальтийской морской свинкой. Порой его можно принять за мальтийскую муфту: он белый, пушистый и после мытья напоминает одуванчик. Однако в другое время Монти выглядит болезненным и унылым, словно оживший чих. Вдобавок у мальтийских болонок нередко появляются темные слезные дорожки у глаз, из-за чего Монти похож на альбиноса-рокера в разгар душевной драмы. Хотя среди особенностей породы не значится высокий интеллект, Монти с виду кажется любознательным, а еще он любит вопросительно склонять набок свою маленькую головку, благодаря чему он, по крайней мере, кажется хорошим слушателем.

Все сказанное выше касается внешности Монти, но его характер интересует нас гораздо больше. Если у вас есть собака, то вы наверняка с ней разговариваете. Скорее всего, ваше общение ограничено словами похвалы и ласки вперемежку с требованиями подойти, сесть или прекратить гоняться по двору за курьером. По крайней мере на некоторые ваши реплики, думаю, собака отвечает. Вероятно, она использует традиционные собачьи методы: лай, рычание, вой и виляние хвостом. И, вероятно, бывало, что собака выражалась весьма выразительно и вы могли с легкостью сформулировать ее желание словами: «Что такое? Хочешь печенья? И поскорее?»

Монти – собака необычная, поскольку ему очень хорошо удается донести свои мысли. Этот навык он развил во время прогулок, описанных в книге «Как натаскать вашу собаку по философии» и научивших его диалектике, то есть познанию через беседу.

Читатель, естественно, может скептически относиться к способности домашнего питомца участвовать в относительно интеллектуальных дебатах на сложные темы (кстати, этот вопрос подробно рассматривается в вышеупомянутой книге). В таком случае я предложу вам альтернативную точку зрения. В романе «Третий полицейский» великий ирландский писатель-юморист Флэнн О’Брайен описывает процесс, при котором человек и велосипед в силу одной научной истины – броуновского движения, то есть колебания молекул в веществе – и тесного контакта человеческого зада и седла настолько крепко соединяются друг с другом, что между ними невозможно провести четкую границу. В результате велосипеды зачастую начинают проявлять человеческие черты – например, в холода любят прислоняться к радиаторам отопления. Нечто подобное, несомненно, происходит с собаками и их хозяевами. Много часов Монти провел у меня на коленях (этим он занят, к слову, и прямо сейчас – спит после ужина), и неудивительно, что пес в какой-то степени стал мной, а я – им. Итак, пока мы будем гулять, вы вольны представлять в качестве младшего собеседника в наших дискуссиях либо Монти, на которого оказал влияние Энтони Макгоуэн, либо Энтони Макгоуэна, на которого повлиял Монти.

После философских прогулок стало ясно, что Монти хочет продолжения. Философия – это много всего: способ наточить затупившийся клинок вашей рациональности; увлекательная серия историй о том, какова природа реальности; руководство по более этичному образу жизни. Однако можно возразить, что философия упускает из виду большую часть существования в современном мире: от нашей повседневной борьбы за заработок до устройства общества с максимальной пользой для наибольшего количества людей. Дыра немаленькая с любой точки зрения – и человеческой, и собачьей. Заполнить этот пробел должна экономика, отсюда и название классической книги Роберта Хайлбронера по истории экономики – «Философы от мира сего»¹. Именно экономика спускает нас, философов, с небес на землю.

Многие из нас давно запутались в хитросплетениях экономических сил, порожденных тем, как товары производятся, покупаются и продаются. Однако эти силы определяют то, как мы живем. Конечно, в основе всех нас лежит человеческая натура, но на бесконечно сложное устройство современной жизни – на то, как мы работаем, где живем, что носим и едим, как, наконец, проводим время после выхода на пенсию, – на все влияют огромные силы, несопоставимые с человеческими. Экономика – лучший из возможных инструментов для понимания этих сил (что мне как философу действительно больно признавать).

Далее последует серия прогулок, в ходе которых Ребекка Кэмпбелл, появлявшаяся и в книге «Как натаскать вашу собаку по философии», старается объяснить основные принципы экономики Монти, а через него и мне. И вам. Хотя книга «Как натаскать вашу собаку по экономике» задумана как ненавязчивое дружеское разъяснение, на самом деле она почти в точности соответствует структуре стандартного вводного курса для студентов, только что начавших обучаться экономической специальности. И, как и подобный курс, книга делится на две половины: сначала речь идет о микроэкономике, а затем о макроэкономике. Не волнуйтесь, термины будут вскоре объяснены, а пока микроэкономикой будем считать мелочи вроде причин и последствий экономических решений, принимаемых людьми, а макроэкономикой – масштабные понятия, например политику правительства и национальных банков в отношении процентных ставок и государственных расходов.

Экономика и политика, очевидно, тесно переплетены. Решения в экономике имеют политические последствия, а решения в политике – экономические. Поэтому я должен отметить, что, как и любой успешный брак, наш основан на разногласиях. Доктор Кэмпбелл – большая поклонница рынков и капиталистической системы, которые, по ее мнению и не без эмпирического обоснования, изменили к лучшему жизнь миллиардов людей. Я же выгляжу безответственным анархо-синдикалистом с марксистскими наклонностями. На прошлое Рождество я просил берет Че Гевары и наклейку для гитары с надписью «Эта машина против фашистов». (Раз уж вы спрашиваете, что я получил в итоге, так это сифон для содовой и пачку нижнего белья M&S.) Монти, вобравший в себя молекулы Макгоуэна-бунтаря, бросит вызов некоторым рыночным постулатам доктора Кэмпбелл, но факт остается фактом: экономика изучает работу рынков, которые и будут в центре внимания этой книги.

Пожалуй, надо сказать еще несколько слов о домашнем хозяйстве семьи Макгоуэн-Кэмпбелл. Экономисты любят объяснять сложные концепции на примерах из жизни. Самый известный такой пример (в том смысле, что о нем слышали даже не экономисты вроде меня) привел Адам Смит в начале своего шедевра «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Создание булавки на первый взгляд может показаться вам относительно несложным процессом. И тут вы будете неправы: «Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец…» – говорится в главе «О разделении труда»². Список продолжится до тех пор, пока не наберется восемнадцать различных операций, каждую из которых выполняет какой-нибудь бедняга, занимающийся только ею одной и ничем больше.

Разделение труда, хотя и лишает удовольствия от изготовления булавок, значительно увеличивает производительность. Смит считает, что десять человек, работая вместе, могут производить более 48 000 булавок в день. Один человек изготовит только двадцать. Какой дурак встанет на пути такого прогресса?

Маргарет Тэтчер (к которой, как вы, наверное, понимаете, мы с доктором Кэмпбелл относимся по-разному) любила сравнивать управление национальной экономикой с семейным бюджетом: нужно найти баланс расходов и доходов, экономя здесь, чтобы потратить там. Спойлер: это чушь. Управление национальной экономикой не похоже на ведение домашнего хозяйства. Тем не менее в обоих случаях важна специализация.

Вот почему в нашем доме каждому назначена своя роль. Наша дочь Рози обеспечивает радость и энтузиазм. Наш немногословный сын Гейб остужает всем пыл. Ребекка (она же доктор Кэмпбелл) обустраивает быт, оплачивает счета и следит за тем, чтобы домашнее хозяйство не погрузилось в хаос. Монти одаривает всех любовью, как умеет только собака. Моя же работа обычно заключалась в том, чтобы бродить по дому, выключая за остальными свет, а также вынимать грязные тарелки из посудомоечной машины и складывать их заново, руководствуясь строго научными принципами (читайте – собственными странными теориями). Да, и еще водить Монти на долгие прогулки, которые легли в основу книги «Как натаскать вашу собаку по философии». Впрочем, теперь Ребекка берет эту обязанность на себя, а я отступаю в тень, хотя вы можете представить, что я волшебным образом проявляюсь через Монти. И, как сказал или, может, не сказал Маркс (тот, что Граучо³), без собаки лучший друг человека – это книга, а вот с собакой особо не почитаешь.

Энтони Макгоуэн

Прогулка первая

Тостер

Поговорим о том, что попытка собрать тостер может поведать нам о рынках и, в более широком смысле, об экономике.

Вся семья в тот день была не в настроении, и завтрак вышел сумбурным. Философ (то есть мой муж Энтони Макгоуэн) умеет вносить хаос, как никто другой. Сам он, похоже, думает, что хаос помогает творчеству и что, если метнуть на кухне гранату, в результате взрыва действительно получится торт. Рози и Гейб ссорились из-за того, кто будет сидеть на сломанном стуле, – битву, как всегда, выиграла Рози. Гейб ворча поплелся к тостеру и засунул в прорезь слишком толстые ломтики хлеба. Через несколько секунд тостер начал дымиться, затем что-то хлопнуло и свет погас.

– Без паники! – закричал Философ с нотками паники в голосе.

У него есть кое-какие таланты из разряда «умелые ручки», и один из них – способность найти нужный тумблер на электрощите с предохранителями (для этого необходимо рыться в шкафу для верхней одежды и бормотать проклятия). Но сегодняшняя проблема переключением тумблера не решилась.

– Все из-за тостера! Кристаллы дилития загрязнены обугленными фрагментами ионизированных дисахаридов, – сказал Философ. (Ну или что-то в этом духе.) Потом он произнес слова, от которых наша семья пришла в ужас: – Пойду принесу ящик с инструментами.

Гейб испустил горестный вздох, Рози застонала, я закрыла лицо руками. Монти побежал в спальню и спрятался под подушку.

Полчаса спустя тостер был разбит, а кухня выглядела, как свалка из фильма «Безумный Макс».

– Ладно, Монти, – сказала я. – Идем отсюда.

Мы решили не отправляться на долгую прогулку, а неспешно пройтись по тихим переулкам Вест-Хэмпстеда в лучах осеннего солнца. Наш Философ придумал игру для этого времени года под названием «Русская рулетка с куста». Правила просты: нужно есть все без разбора фрукты и ягоды с кустов, которые растут у домов соседей и в парках. Его логика заключается в том, что пара ягод или один кусочек вряд ли окажутся смертельной дозой, а по вкусу часто можно понять, ядовиты плоды или нет, и в случае чего выплюнуть. Хуже всего было, когда он съел мякоть зеленого грецкого ореха, приняв его за незрелый персик. Начались спазмы, потом его вырвало, и Философ изрек, что вкус отвратительный, зато никто не умер. Я, разумеется, участия в игре не принимаю, однако считаю ее довольно поучительной – она снова демонстрирует очевидное превосходство экономики над философией.

– Так, Монти, – заговорила я. – Давай-ка побеседуем о тостерах.

Монти поднял брови. У него определенно есть брови и, если уж на то пошло, что-то вроде усов, причем и усы, и брови на удивление выразительны.

–Полагаю, меня ждет какая-нибудь поучительная история или пример, а не просто рассуждения о том, кто виноват во взрыве тостера?

– Угадал. Будем считать это ненавязчивым введением в экономику.

–Хитро!

– Прежде чем возьмемся за тостер, обсудим краткое определение. В широком смысле экономику можно считать наукой о том, как люди делают выбор и как их выбор влияет на общество. Сюда относится и принцип компромисса, и понимание человеческой реакции на стимулы. Большая часть экономики связана с тем, как работают рынки. А когда их нет…

–Видимо, речь идет не только о Камден-маркете, где Рози покупает модную обувь, а Философ – редкие виниловые пластинки в маленьком киоске?

– Да, я говорю не только о магазинах. Рынок – это любое место в сети или в реальном мире, где люди взаимодействуют, чтобы покупать и продавать, то есть обменивать товары или услуги на деньги. Наш торговый центр можно считать одним из примеров. Важно, что рыночный обмен возможен только благодаря более крупным учреждениям и инфраструктуре, которые обеспечивают торговлю. Эти крупные структуры смазывают колеса коммерции, а также помогают взглянуть на рынки со всех сторон, и мы посвятим им большую часть времени на следующих прогулках.

–Может, намекнешь, что за структуры ты имеешь в виду?

– Деньги и правовую систему, которая помогает регулировать коммерческие сделки и не позволяет брать вещи без оплаты.

–Мы же договорились забыть про тот чизкейк!

– Да, извини, чизкейк в прошлом. К тому же остатки я отдала Философу… Итак, позже мы обсудим это гораздо подробнее, а пока давай считать экономику наукой, изучающей рынки, их успехи и провалы.

–Не слишком ли узкий взгляд?

– Так кажется, потому что ты еще плохо представляешь значимость рынков. Вот почему я хочу поговорить о тостере.

–Хорошо, я заинтригован.

– Несколько лет назад британский дизайнер Томас Туэйтс попытался собрать тостер с нуля⁴. Тостер – это ведь не андроид и не суперкомпьютер, рассудил Туэйтс. Да это пара пустяков!

–Дай угадаю. Ничего не вышло?

– Попытка Туэйтса обернулась трагикомедией. Он начал с покупки самого дешевого (3,99 фунта стерлингов) тостера, который смог найти, а затем попробовал его переделать. Разобрав тостер, Туэйтс обнаружил, что такой простой прибор состоит из четырехсот отдельных частей, сделанных более чем из сотни различных материалов. Не имея возможности раздобыть столько сырья, он решил использовать всего пять: сталь, слюду, пластик, медь и никель. Напрашивается предположение, что Туэйтс, одаренный дизайнер, понимающий в технике больше любого из нас, должен был по крайней мере приблизиться к успеху.

–Хе-хе, нет. Чувствую, его ждало фиаско.

– Именно. Тостер Туэйтса выглядел, как морское чудовище, и после включения проработал секунд пять, прежде чем один из элементов расплавился. Его изготовление стоило 1187,54 фунта. Мораль: работая в одиночку, ни один человек, каким бы гениальным он ни был, не в состоянии сделать тостер или, как следствие, другой бытовой прибор, который мы считаем само собой разумеющимся. Тем не менее рынок – сложная, хитрая машина для выполнения практических задач – может произвести любое устройство, причем с незначительными затратами. И так не только с тостерами. Вся современная жизнь представляет собой калейдоскоп рыночных чудес. Например, мы сейчас можем зайти в любое кафе в Вест-Хэмпстеде и заказать чашку кофе. Никто не знал заранее, что мы захотим выпить кофе, однако в кафе все готово. Кофейные зерна выращены в Колумбии; молоко дают коровы в Девоне; вода доходит до нас очищенной по сотням километров подземных тоннелей; сахар получают из свеклы, выращенной в Восточной Англии; шоколад для капучино сделан из какао-бобов, доставленных из Западной Африки.

–Подожди минутку. Ты же знаешь, что сказал бы Философ, будь он здесь. Мол, все приятные вещи – тостеры, кофе, шоколад и прочие – имеют скрытую стоимость. Может, они так дешевы для нас, потому что людям мало платят за работу на плантациях. Может, кто-то разбогател за счет тяжелого труда и бедности других людей. И как насчет огромного ущерба экологии?

– Как всегда, он оказался бы прав. Мы, разумеется, не станем закрывать глаза на недостатки рыночной системы и международной торговли. Рынки позволяют организовать масштабное сотрудничество и намного улучшить благосостояние людей. Хотя система явно не идеальна, нужно прежде всего понять ее удивительно сложное устройство. Только тогда мы сможем исправить недочеты. Эксперимент Туэйтса показал, что он не может сделать тостер, а вот починить наш, не оставив дом без электричества, – вполне.

Некоторые утверждают, что рынки настолько важны для нашего процветания, что правительство должно иметь как можно меньший вес и не мешать⁵. Я предпочитаю другую интерпретацию: все мы являемся частью коллектива (рыночной системы) и поэтому обязаны работать над устранением недостатков этой системы, которые возникают неизбежно. Думаю, рыночная система – это как завести собаку…

–Ну, началось…

– Преимущества несомненны. Все владельцы собак отмечают, что их жизнь стала лучше, счастливее, полнее, богаче. Но есть и минусы…

–Незначительные!

– Приходится гулять даже под дождем, за собакой нужно убирать, иногда она устраивает дома кавардак или приносит блох.

–Никто не идеален.

– Вот почему надо сделать так, чтобы радостей от жизни с собакой было как можно больше и чтобы тяготы не ложились на плечи одного безропотного трудяги вроде меня.

–Слегка надуманно, хотя и справедливо. Впрочем, если учишь экономике собаку, таких сравнений, видимо, не избежать.

– Я хочу сказать, что мы не станем обожествлять или демонизировать рынки, наша задача – понять их принципы. Порой, чтобы продвинуться вперед, нужно сделать шаг назад, поэтому на первых прогулках мы углубимся в историю экономики и познакомимся с несколькими выдающимися личностями, отцами-основателями. К сожалению, среди них действительно одни отцы – все они мужчины, ведь до XX века известных женщин-экономистов не было. Хотя работы этих ученых весьма известны, их часто неправильно понимают, их учения упрощают или искажают, чтобы они соответствовали более поздним идеологическим убеждениям. После урока истории мы обсудим микроэкономику, которая изучает то, как люди – и в качестве примера мы сможем взять конкретных людей, домохозяйства или фирмы – принимают решения и взаимодействуют на рынке. Затем поговорим о макроэкономике – она рассматривает экономическую политику, исследуя такие вопросы, как безработица, экономический рост и международная торговля, а также способы, которыми правительства могут помочь или помешать экономике.

Хорошо, а как насчет того, чтобы зайти в кафе и попробовать продукцию тех самых сетей, из которых сплетена международная торговля?

Прогулка вторая

Часть первая
Краткая история почти чего угодно

В первой части этой прогулки мы дадим определение экономики и обсудим историческое развитие рыночных отношений, а во второй поговорим о крупных ученых, чьи идеи, собственно, и сформировали предмет нашей беседы.

Мы намеревались прогуляться по знакомой тропинке через лес вокруг Голдерс-Хилл, красивого парка, примыкающего к лесопарковой зоне Хэмпстед-Хит. Обычно мы идем по величественным аллеям, а потом по тропинкам, вьющимся между деревьями. Если бы с нами был Философ, он бы хвастал умением определять птиц по голосам («Это самец пеночки… два года, только что вернулся с зимовки… да, судя по акценту, из Чада»), или грибы по внешнему виду («Это вонючая бледная поганка, вкус жженого миндаля, вызывает немедленное удушье и смерть, если только не применять в качестве суппозитория, – тогда ощущается только легкое покалывание»), или животных по экскрементам («Эти принадлежат ласке – легко отличить от горностая по меньшему размеру и запаху жженого миндаля»). Но его нет, так что на прогулке будем только Монти, я и экономика.

Шел небольшой дождь – не настолько сильный, чтобы дать нам повод остаться дома. Я хорошо подготовила нас обоих, на Монти надела непромокаемый плащ, который он, видимо, считает ударом по своей мужественности («Он розовый!» – «Нет, вишневый!»), и мы пошли.

– Ну, Монти, – сказала я, когда мы достигли леса, оказавшись в безопасности и уединении, – философия тебя неплохо развлекла, но не пора ли узнать что-нибудь полезное?

Монти бросил на меня красноречивый взгляд. Этим его умением восхищаются все в нашей семье. Удивительно, как много может выразить поднятая собачья бровь или изгиб собачьей губы.

–Зависит от того, что ты имеешь в виду под «полезным».

– Кажется, философия тебя испортила.

–Полезное может быть для меня, а может – для тебя.

– Справедливо. Что ж, польза в основном для меня. Впрочем, это не игра с нулевой суммой.

–Какая игра?

– Игра с нулевой суммой означает, что ты либо все выигрываешь, либо все проигрываешь. Когда лев встречает зебру, это игра с нулевой суммой. А в нашем случае извлечь выгоду может каждый.

–Намекаешь на то, что я не потрачу время зря?

– Я сама об этом позабочусь.

–Чизкейк?

– Даже не мечтай. Собачье печенье.

–Философ намного щедрее.

– Хочешь сказать, податливее? Ну, теперь играем по моим правилам.

–Три?

– Чего?

–Три печенья.

– Ты выбрал хорошую тактику для ведения переговоров. Начал с большого запроса, зная, что в итоге пойдешь на уступки. Получишь два.

–Согласен. Хм, только напомни, чем мы планируем заниматься…

– Экономикой.

–Ну ладно. А что такое экономика?

– На этот вопрос ответить сложнее, чем ты думаешь. Даже экономисты не всегда сходятся во мнениях.

–Почему-то я знал, что ты так скажешь!

– Дай мне шанс, мы только начали, и я еще не успела войти во вкус. Итак, профессор Лондонской школы экономики Лайонел Роббинс (1898–1984) дал известное определение экономики как «науки, изучающей человеческое поведение с точки зрения соотношения между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь другое применение».

–Что, прости?

– Да, мне оно тоже не нравится. У нормальных людей – и собак – от такой формулировки зубы сводит. Но давай все же разберемся, что Роббинс хотел сказать. У нас есть некое количество денег (это ограниченные средства), и мы должны решить, на что их потратить (это цели). Значит, мы всегда делаем выбор в пользу одной вещи, а не другой, – например, покупаем яхту, а не «феррари».

–Ага, конечно.

– Шучу. Допустим, я покупаю туфли, а не сумку.

–Больше похоже на правду.

– Кроме того, мы будем реагировать на различные стимулы. Если увидим товар по низкой цене – к примеру, чизкейк, который теперь не идет у меня из головы, – вероятность, что мы купим его, больше.

–Не возражаю.

– В определении заложена идея о том, что экономика – это наука, под которой автор подразумевает надежный способ докопаться до истины, используя доказательства и проверяемые гипотезы.

–Какие?

– Еще один непростой вопрос. Очень трудно проводить контролируемые эксперименты в экономике, ведь тогда потребуется разделить огромное количество людей на две группы и на первой половине испытывать одну экономическую политику, а на второй – другую. Впрочем, сама история предоставила нам реальные примеры вроде разделения Германии или Кореи после Второй мировой войны, а еще мы можем проводить мысленные эксперименты, чтобы увидеть логику в тех или иных аргументах. Лучше не зацикливаться на том, в какой степени экономика является наукой, а рассматривать ее какметод, или способ, позволяющий анализировать то, как люди совершают рациональный выбор, связанный с тратой ограниченных ресурсов. И конечно же в экономике часто применяют математику, что дополнительно создает впечатление научности.

–Ррр! Слушай, я умею считать – по крайней мере, вижу, когда ты жульничаешь с печеньем. Но если мы всю прогулку будем говорить об алгебре и математических задачках, то пойдем лучше домой прямо сейчас.

– Не волнуйся, Монти, мы будем придерживаться плана. Никаких уравнений…

–Уф!

– Думаю, самый простой шаг к пониманию экономики – изучить ее происхождение и историю.

–А поточнее?

– Нас интересует не история королей, сражений или великих людей, совершающих великие подвиги, а изменение способов, при помощи которых общества организовывали производство, распределение и оплату продуктов питания, товаров и услуг. Ты не хочешь сначала побегать, чтобы выплеснуть избыток энергии?

Мы добрались до излюбленного места – заросшего высокими строгими буками, с хрустящим слоем старых буковых орешков на земле. Монти метался между деревьями и сопел, а я просто брела, мысленно составляя план рассказа. Через некоторое время Монти остановился у скамейки на небольшом возвышении, откуда открывался красивый вид на верхушки деревьев. Я села и помогла Монти устроиться рядом.

– Готов?

–Насколько это возможно. Обещаешь, что не будет уравнений?

– Обещаю. Итак, экономическая мысль традиционно связана с одной проблемой: как производить все, что нужно, и доставлять продукт людям, которые в нем нуждаются или хотят его приобрести. На протяжении большей части истории этот вопрос оставался наиболее важным и вместе с тем не слишком сложным. Важным, потому что борьба за существование раньше была куда более жестокой. Не слишком сложным, поскольку и люди были более самодостаточными. В течение первых двухсот тысяч лет человеческой истории семьи и небольшие группы людей получали почти все, что им требовалось для выживания, с помощью охоты и собирательства. Однако по мере развития поселений общества начали расслаиваться, количество ролей для разных групп внутри этих обществ росло, а с ним возрастала и потребность в более сложных системах взаимодействия.

Оглянувшись назад, мы увидим, что общество решало проблему тремя основными подходами: традициями, приказами и рынками.

Вероятно, самым древним способом решения экономической проблемы общества – кто что делает (и кто что получает) – была традиция. Вы делаете то, что делаете, потому что всегда так делали. Сыновья шли по стопам отцов, и преемственность гарантировала передачу важных навыков. Например, индийская кастовая система устанавливала род занятий человека в момент его рождения. Традиционные системы работали, потому что они сохраняли стабильность и помогали поддерживать общественный порядок. Зато они отличались малой гибкостью (если не назвать это несправедливостью). Коль уж твой папа выгребал навоз, ты тоже выгребаешь навоз.

Второй способ решения – управленческий. Кто-то говорит людям, что делать.

–Как у нас дома – ты говоришь всем, что делать.

– Да, Философу нужна твердая рука. Вспомним про древнеегипетские пирамиды. Они строились не потому, что какой-то ушлый предприниматель увидел выгодное дело. Они появились потому, что фараон сказал: «Стройте!»

А в СССР большую часть XX века преобладала плановая, или командная, экономика. Несмотря на ограниченность рынков, большинство решений о том, кто что делает, сколько за это получает и что может купить в магазинах, принимал Госплан.

–Судя по твоему тону, идея неудачная?

– В периоды кризисов, войн или, скажем, голода централизованное управление может стать единственным выходом из положения. И, как мы обсудим позже, бывают случаи, когда рынки работают плохо и мы можем предпочесть, чтобы центр планирования принимал рациональные решения от нашего имени. Как показали недавние события, ничто так не побуждает правительство вмешаться и взять экономику под контроль, как угроза глобальной пандемии. Однако в подобной системе есть как минимум две проблемы. Первая – этическая: при командной экономике люди не имеют права решать, что производить, продавать или покупать, – значит, в огромной части жизни они лишены свободы.

Вторая дилемма заключается в том, что командная экономика – чрезвычайно неэффективный способ управления невероятно сложными ситуациями. Этот аргумент выдвинул австрийский экономист и философ Фридрих Хайек (1899–1992). Но к нему и его тезисам мы вернемся позже.

–Жду не дождусь!

– Сарказм – низшая форма юмора, знаешь ли.

–Дай мне передышку, я же собака. Вообще-то ты должна радоваться, что я не ем всякую дрянь и не рву подушки.

– Передышка не за горами. На чем мы остановились? Ах да, третий способ экономической организации, которым пользуются сейчас почти везде, – рыночная система. Решения о ресурсах – что мы делаем и что получаем – не принимаются централизованно какой-то властью и не унаследованы от предыдущего поколения. Все решает рынок.

–Тебе придется объяснить, что значит «решает рынок». Сейчас для меня это просто слова.

– Хорошо. Но пока нам нужно лишь увидеть общую картину – так же, как мы сейчас видим этот пейзаж. – Я взмахнула рукой, однако Монти – все-таки он собака – смотрел на мою ладонь, а не на красоты природы. – Сейчас просто запомни, что рынки – ключевой элемент. То, как ловко рынки координируют экономическую деятельность, большинство людей воспринимает как должное. Помнишь историю про тостер? А про кофе? Множество вещей, делающих нашу жизнь сносной, существуют только благодаря рынкам. Именно поэтому экономика фокусируется на рынках: когда они процветают и когда, как и почему терпят неудачу.

–Ладно. И все же, если рыночная система так хороша, почему потребовалось так много времени, чтобы ее придумать?

– Потому что история далеко не всегда представляет собой логичное и неуклонное движение к идеалу. В древних обществах люди по большей части вели сельский образ жизни, почти не пользуясь деньгами. Путь к богатству лежал через религиозную или военную власть. Если люди думали о деньгах и коммерции, они часто сосредоточивались на моральных аспектах, стараясь выразить идею «справедливой цены».

–Справедливой цены?

– Эта концепция появилась в работах средневекового философа Фомы Аквинского, однако восходит она еще к древнегреческим мыслителям. Идея заключалась в том, что вещи имеют естественную ценность и торговец должен назначать именно такую цену за свой товар. Фома Аквинский приводит в пример строительные материалы: есть «правильная» цена на камень и раствор, и нельзя просить за них больше, скажем, после землетрясения, когда все хотят восстановить дома, а жадный каменщик может поднять цену. Такой подход максимально далек от рыночного, при котором цена товара возникает в результате бесчисленных взаимодействий продавцов и покупателей.

Хозяйственная деятельность и торговля в древности считались чуть ли не постыдными занятиями. Цицерон резюмировал преобладающее мнение: «Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать; ибо они получают доход только в том случае, если сильно обманывают покупателя, а ведь нет ничего более постыдного, чем обман»⁶.

В Средние века экономика во многих отношениях сделала шаг назад. Падение Рима привело к утрате политической стабильности. Старые торговые пути пришли в упадок, так как Европа раскололась на воюющие государства. Феодальный строй также ограничивал развитие рынков.

–Подожди! Что за феодальный строй?

– Очень краткий и упрощенный исторический очерк. Если говорить только о Европе, Северной Африке и Ближнем Востоке, то начать надо с Римской империи – стабильность, проверенные торговые пути, верховенство закона, крупные города и прочее. Но все летит в тартарары, и наступают Темные века. Хаос, война, безумие. Постепенно жизнь снова идет на лад, и мы оказываемся в Средневековье. Достаточно стабильные королевства, однако к сложной римской системе международной торговли вернуться не удалось. И политическая раздробленность проявляется намного больше. Следовательно, люди снова стали полагаться на собственные силы. Большой дом – поместье – стал основной единицей хозяйственной организации.

В древнем обществе повсеместно существовало рабство, к Средним векам оно превратилось в понятие крепостного права. Крепостной тоже был (более или менее) собственностью господина, но их связывали еще и взаимные узы и обязательства. Хозяин давал покровительство, крепостные – свой труд. Крепостным разрешалось обрабатывать небольшой участок земли для пропитания своей семьи, а взамен они предоставляли рабочую силу или отдавали часть продукции. Появились гильдии ремесленников, которым платили за труд, слишком специализированный, чтобы работника могло содержать даже самое большое поместье. Однако в целом товары и услуги производились и распределялись в соответствии с законом и обычаями, а не покупались по рыночной цене. Господствующим идеалом было следование традициям, а не прогресс.

–И что же вдруг изменилось?

– Следующий период экономической истории, примерно с середины XV века до середины XVIII, иногда называют «торговым капитализмом», или «меркантилизмом». Странствующие торговцы привозили из все более отдаленных мест все более экзотические товары, торговля процветала, рынки расширялись. Росли торговые города: Венеция, Флоренция, Брюгге. Торговцы становились влиятельными и (немного) более респектабельными. Также росли и национальные государства. Разрозненные политические образования Европы медленно превращались в более крупные структуры. Примечательно, что Англия обладала единым внутренним рынком, что, помимо прочего, помогло ей стать одной из первых великих промышленных держав. В то же время происходило разрушение поместной системы. По мере роста городов за еду все чаще платили деньгами. Постепенно старые феодальные повинности монетизировались. Там, где раньше платили натурой – работой, цыплятами или яйцами, – теперь требовались деньги. Все большему количеству людей платили за труд, и это стимулировало расширение рынка, на котором торговцы могли продавать свои товары. Наконец, произошли изменения и в религиозном климате.

–При чем тут религия? Разве она не противоречит экономике?

– Сегодня их полагают совершенно отдельными областями. Однако пришли мы к этому совсем недавно. Христианская мысль до Реформации презирала мирские заботы – хотя, конечно, неприлично огромное богатство церкви с таким подходом не вязалось. Земное существование считалось преходящим, а ценной – следующая, вечная жизнь. Следовательно, погоня за деньгами и имуществом – не более чем суета. Согласно Максу Веберу, все изменилось с приходом протестантизма⁷. Усердие и трудолюбие стали мерилом духовной ценности. Не менее важно и то, что богатство следовало не растрачивать на греховную роскошь, а копить и вкладывать.

–Значит, этих изменений хватило?

– Не совсем. Произошел еще один интеллектуальный сдвиг, который стоит нашего внимания. Отношение к конкуренции. Торговцы не только обладали собственной властью, но еще и поддерживали вмешательство государства для ограничения конкуренции. Они призывали к монополиям и ограничениям торговли везде, где возможно, и были категорически против импорта. Современный принцип невмешательства им бы не понравился.

–Вот и я говорю – в собачьи дела лучше не вмешиваться.

– Этот принцип в основе своей позволяет людям делать то, что им нравится. Он стал одной из самых влиятельных и спорных идей в экономике и подразумевает, что правительства должны воздерживаться от вмешательства в частные сделки, например посредством регулирования, субсидий или любых налогов, кроме самых минимальных. Термин впервые использовали в XVIII веке физиократы, группа радикальных французских мыслителей. Они верили, что единственным источником богатства является сельское хозяйство, однако больше всего на экономическую мысль повлияла их идея свободного обмена. Своими основными принципами они считали защиту частной собственности и свободу торговли. Их главным лозунгом было невмешательство – оставьте рынок в покое. Физиократы требовали от правительства выйти из экономической сферы и ограничиться охраной правопорядка и национальной обороной, что привело к конфликту с меркантилистами.

К концу XVIII века мир выглядел гораздо более узнаваемо – капиталистическим. Тем не менее даже в развитых странах вроде Франции все-таки возникали любопытные аномалии. В эту эпоху продавать приготовленную еду разрешалось только тем, кто имел королевскую хартию, – так круг торговцев ограничивался маленькой привилегированной группкой, которая могла устанавливать весьма высокие цены. Впрочем, хитрые французские рестораторы нашли способ обойти запрет. Мясные бульоны (и разные гарниры) стали продавать как «лечебные» или «тонизирующие» средства. Само французское слово «ресторан» происходит от слова «укрепляющий»! Итак, коммерция находит выход, и мы видим, как традиции и приказы заменяются «невидимой рукой рынка». А человек, придумавший этот термин, наш друг Адам Смит, дал первое авторитетное объяснение устройства нового мира.

–Кажется, наступило время для перерыва. Давай я быстро улажу свои дела, а потом пойдем домой? По дороге сможешь рассказать мне про старикашку Смита.

Я позволила Монти заняться делами и демократично оросить как величественный ясень, так и крохотный кустарник.

Часть вторая
Крупные фигуры

– Ты готов?

–Вполне!

– Тогда нам пора поговорить о крупных фигурах в экономической теории.

Монти угрожающе зарычал. Единственный его недостаток… Хорошо, не единственный, но один из немногих… Ох, ладно, у него много недостатков, и один из них в том, что Монти считает себя очень грозным и больше всего на свете любит рычать и огрызаться на любых крупных собак, которые попадаются на пути. Он никогда не вступает в драку, да и в силу почтенного возраста ему уже не хватает зубов, чтобы причинить кому-то вред. Однако Монти это не смущает, и при упоминании о чем-то очень крупном он ощетинился и приготовился лаять. Оглядевшись вокруг и не найдя достойных противников, он расслабился.

– Могу я продолжить?

–Да, пожалуйста.

– Я кратко расскажу о трех классиках экономической мысли, которые вместе заложили основы современной экономики: об Адаме Смите, Томасе Мальтусе и Давиде Рикардо. Адам Смит считается основоположником экономики. Он написал две великие книги: «Теория нравственных чувств» (1759) и «Богатство народов» (1776). Первая – об этике, а вторая, которая его и прославила, – о политической экономии.

–Что такое политическая экономия?

– Хороший вопрос. Многие часто используют этот термин, не понимая, что он означает. По мере своего развития экономика углубляла связи с математикой. Другими словами, она стала гораздо более абстрактной и, возможно, потеряла связь с реальностью. Политическая экономия, напротив, фокусируется на том, как экономические проблемы проявляются в реальном мире. Она рассматривает не только рынки сами по себе, но и то, как они взаимодействуют с правительством, законом и культурой.

В «Богатстве народов» Смит выясняет, как нации добиться процветания. Едва ли был более насущный вопрос в мире Смита, где маленькие дети работали по четырнадцать часов в день, беременных женщин использовали как вьючных животных, чтобы таскать тележки с углем, а банды голодающих бедняков бродили по городам и селам в поисках работы. Книга получилась внушительных размеров, однако в ней можно найти как минимум четыре ключевые идеи.

Первая идея: скрытым механизмом, который мог увеличить производительность, а значит, и богатство нации, былоразделение труда. Помнишь пример про булавочную фабрику?

–Нет…

– Ох, прости, ты тогда еще не присоединился к разговору. Вкратце перескажу: гораздо эффективнее разделить производство каких-нибудь булавок, или машин, или…

–Тостеров?

– …на множество небольших действий или заданий, каждое из которых выполняется разными людьми.

–Я понял, ты тоже, когда устаешь от уборки, начинаешь бродить по дому и говорить всем, чтобы навели порядок в другой части дома?

– Ну да, примерно так. Будет эффективнее, если я займусь кухней, Философ – ванной, Рози – своей спальней, а Гейб пропылесосит в прихожей. Хотя проще взять в качестве примера создание вещей. Всякий раз, когда большую работу разбивают на более мелкие отдельные задачи, производительность возрастает.

Вторая ключевая идея «Богатства народов» заключается в том, что такой способ самоорганизации обусловлен нашей естественной склонностью «к торговле, к обмену одного предмета на другой»⁸. Разделение труда и специализация (а значит, и рост благосостояния) возможны, только если существует какой-то способ обмена товарами, – следовательно, нужны рынки. Чем больше рынок, тем больше возможностей для специализации. И тут великий экономист приводит в пример тебя, Монти.

–Меня? Всегда знал, что я особенный.

– Не именно тебя, Монти, а вообще собак. Смит отмечает, что люди уникальны: «Никому не приходилось видеть, чтобы одна собака сознательно менялась костью с другой»⁹.

–Не смеши! Зачем мне отдавать свою кость другой собаке? Зато, когда я одарю тебя жалобным и преданным взглядом, ты мигом дашь мне кусочки бекона. Это считается?

– Что ж, Смит может тебе возразить. Он пишет, что животное, желая получить что-то от хозяина, всегда будет ластиться. Люди, как он справедливо отмечает, часто поступают так же. У каждого среди знакомых найдется парочка подхалимов. Смит указывает, что это ограниченный и ненадежный способ принудить людей к сотрудничеству, а для сложного общества, основанного на разделении труда, требуется система, с помощью которой можно осуществлять миллионы сделок.

Третья, несколько противоречивая, идея состоит в том, что система, основанная наличном интересе, с гораздо большей вероятностью даст результат. Когда мы усердно трудимся в погоне за собственными интересами, мы неосознанно и ненамеренно работаем на благо общества в целом. Здесь следует привести еще одно известное высказывание Смита: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»¹⁰.

Наконец, четвертая великая идея – невидимая рука рынка. Смит описывает, как рынок естественным образом регулирует сам себя, без управления извне. Если продавцы приносят на рынок меньше, чем хотят покупатели, в силу закона свободной конкуренции покупатели будут повышать цену. Если продавцы приносят на рынок больше, чем хотят покупатели, цена упадет. Цена становится результатом действия спроса и предложения. Кроме того, конкуренция служит своеобразным ограничителем. Если попытаешься назначить слишком большую плату за товары, то останешься без покупателей. Если будешь слишком мало платить работникам, то останешься и без них.

Смит также описывает, как рыночная цена будет в дальнейшем регулировать предложение. По мере изменения цены продавцы и производители естественным образом склонны уделять внимание изготовлению более дорогих товаров и отказываться от дешевых. Поскольку цена повышается из-за возникшего дефицита, такой механизм поможет регулировать спрос и предложение без вмешательства извне. Никакой чиновник не должен приказывать людям производить больше того или меньше этого – все решает рынок. Смит, вслед за физиократами, ясно дает понять, что главная задача правителя – установить верховенство закона и посторониться.

Вот так и выглядит свободная рыночная экономическая система, подпитываемая личными интересами и регулируемая невидимой рукой рынка.

–Итак, Адам Смит считал, что эгоизм – это хорошо, рынки – тоже хорошо, а правительство должно просто стоять в сторонке. Верно?

– Именно так карикатурно его идеи формулировали правые идеологи, однако все гораздо сложнее.

–Я знал, что ты это скажешь.

– Смит определенно не считал жадность достоинством и с презрением относился к жажде денег и власти. В «Теории нравственных чувств» есть прекрасный раздел, где он описывает человека, который всю свою жизнь проводит в неустанной погоне за богатством только для того, чтобы понять: он впустую растратил свою молодость. Гениальность Смита раскрывается в конце обличительной истории, когда он вдруг добавляет: «И хорошо, что сама природа обманывает нас в этом отношении: производимая ею в нас иллюзия возбуждает творческую деятельность человека и постоянно поддерживает ее»¹¹. Постыдный эгоизм, как ни парадоксально, побуждает нас «создавать науки и искусства, которые облагораживают и облегчают наше существование»¹². Порок одного человека может стать добродетелью для общества.

И уж точно Смит не считал рынки по умолчанию справедливыми. Говоря об оплате труда, он указывает на то, что в переговорах между землевладельцем и рабочим существует большой перевес сил. Рабочие бедны, а помещики богаты. В споре один может занять выжидательную позицию, другому нужно прямо сейчас кормить семью.

Это чрезвычайно важный пункт. Современные сторонники экономической теории невмешательства часто основывают ее моральную легитимность на идее о том, чтосвободный и честный обмен по определению является благом. Если бы сделка, заключенная добровольно, не улучшала положение обеих сторон, то она бы просто не состоялась. Логика кажется несокрушимой. Если обе стороны обмена не рассчитывают получить выгоду, зачем его совершать? Конечно, сторона с большей переговорной силой, скорее всего, выиграет, но, если другая сторона тоже получит выгоду, пусть и меньшую, – почему бы и нет? Однако Смит осознавал, что на дисбаланс сил и неравенство результатов нельзя закрывать глаза.

Смит также не считал, что правительства никогда не должны вмешиваться в работу рынков. Тем не менее государство, по его словам, должно обеспечивать социальные блага, такие как образование для простых людей, и подобные противоречия смущают его современных сторонников, рыночных фундаменталистов.

Адам Смит верил в способность рынка сделать нашу жизнь лучше, но не был слепым приверженцем политики невмешательства. Он не выступал против любого государственного влияния и не называл эгоизм добродетелью. В его объемных трудах можно найти и тезисы в поддержку невмешательства, и высказывания в пользу регуляции со стороны правительства.

Я так долго говорила о Смите отчасти потому, что его часто толкуют превратно. Однако он – не единственный важный мыслитель тех времен. Хочу быстро рассказать о Томасе Мальтусе (1766–1834) и Давиде Рикардо (1772–1823). Закончим, как раз когда подойдем к дому.

–Отлично. Только давай покороче.

– Адам Смит мыслил позитивно. Он смотрел на мир и видел возможности для улучшения. Его преемники Мальтус и, в меньшей степени, Рикардо были настроены более мрачно. Мальтус, священник, заметил, что он гораздо чаще крестит юных, чем отпевает стариков. И он увидел, сколько бедняков в его приходе. Он связал два наблюдения и написал о них «Опыт закона о народонаселении: как он влияет на будущее улучшение общества» (1798). В книге он пришел к удручающим выводам. Во-первых, население ограничено средствами к существованию. Как он выразился, «именно количество пищи регулирует численность человеческого вида». Во-вторых, население будет увеличиваться вместе с увеличением средств к существованию. Только вот темпы роста у них очень разные. Население растет в геометрической прогрессии, а его благосостояние – в арифметической (или линейной, как мы сказали бы сейчас).

–Подозрительно похоже на математику…

– Попробую упростить. Представь мужчину и женщину, счастливо женатых, живущих на ферме с полем, которое они возделывают. У нашей пары четверо здоровых детей. Эти четверо детей, если у них, в свою очередь, будет по четыре ребенка, произведут на свет шестнадцать детей. Если у каждого из шестнадцати детей родится еще по четыре, получится уже шестьдесят четыре. Население увеличилось с двух до шестидесяти четырех за четыре поколения. Это геометрическая прогрессия. Мальтус считал, что производство продуктов питания никогда не сможет угнаться за таким ростом, в лучшем случае увеличиваясь линейно. Чтобы прокормить первоначальных двух человек, требуется одно поле, и каждое новое поколение может возделывать еще одно поле. За четыре поколения мы переходим от одного поля к четырем, и если вначале один человек кормился за счет половины поля, то теперь каждому достанется всего лишь 6,25 % поля для выращивания картофеля или моркови. И это еще оптимистичный прогноз. Мальтус видел убывающую отдачу от каждого нового возделываемого поля. Лучшие земли всегда обрабатываются в первую очередь, а любые новые поля почти всегда будут менее урожайными, чем уже используемые. Это привело Мальтуса к третьему печальному заключению: если население не уменьшится из-за болезней или войн, неизбежно наступит голод.

–Что ж, тут я согласен. Ничто так не угнетает, как пустая миска…

– И это еще не самое худшее. Мальтус также утверждал, что попытки помочь бессмысленны. По его мнению, если улучшить жизнь людей, они будут заводить больше детей и неминуемо вернутся в прежнее отчаянное положение. Милосердие стало бы лишь замаскированной жестокостью.

–И он оказался прав?

– Если коротко – нет. Большая часть современного мира избежала предсказанной Мальтусом опасности. Общий уровень жизни не улучшается, если население страны растет быстрее, чем объем производства, и за два века, прошедшие с выхода в свет книги Мальтуса, время от времени случался ужасный голод, однако сейчас в мире не больше голодающих, чем в его время, несмотря на массовый рост населения. Свою роль сыграл контроль над рождаемостью (запретная тема во времена Мальтуса) и прогресс в сельскохозяйственной практике (например улучшенные удобрения), благодаря чему производство продуктов питания увеличилось так, как Мальтус не мог представить. Не менее важны экономические и политические изменения. В аграрной экономике дети – актив, каждая пара рук полезна. Все изменилось в индустриальной экономике, и теперь, чтобы преуспеть, нужно быть образованным. Это дорого, и количество детей в семьях естественным образом уменьшилось.

–Ну, не так уж все и мрачно…

– Мы почти дома, Монти, но успеем поговорить еще об одной видной фигуре до окончания прогулки. Идеи Мальтуса могут казаться мрачными, но их легко объяснить. С Давидом Рикардо сложнее, и все же давай попробуем. Рикардо и Мальтус были хорошими друзьями, хотя жили совершенно по-разному. Мальтусу всегда не хватало денег, и ему приходилось внимательно следить за своими тратами. Рикардо, напротив, разбогател благодаря бизнесу и ушел на пенсию в сорок два года, имея достаточно сбережений для безбедной жизни до конца дней. В центре внимания Рикардо находилась земля – источник всех богатств и всегда ограниченный ресурс. Адама Смита интересовал вопрос о том, как создается богатство. Рикардо сосредоточился на том, как распределить это богатство между тремя классами: рабочими, землевладельцами и капиталистами.

–Кто такие рабочие и землевладельцы, я понимаю. А капиталисты?

– Давай пока не будем усложнять и назовем их хозяевами заводов. Рикардо пришел к выводу, что разные классы, как правило, получают совершенно разные куски пирога. Неравномерное распределение богатства логически следовало (как он считал) из разработанной им теории ренты. По мнению Рикардо, земля имеет ценность только потому, что ее площадь ограничена и она разнообразна по качеству. Кроме того, как выяснил его приятель Мальтус, над нами по-прежнему довлеет рост населения. Как говорит Рикардо, если бы земля была подобна воздуху или воде, «если бы пространство ее было безгранично, а качество однородно, нельзя было бы ничего требовать за пользование ею»¹³.

–Хорошо, я понимаю: никто не станет платить за то, что есть у всех и везде. А при чем тут разница в качестве?

– Хороший вопрос. И снова Рикардо опирается на работы Мальтуса. По мере того как растущее население станет требовать все больше пропитания, придется обрабатывать не лучшие сельскохозяйственные угодья. Тогда стоимость их возрастет, потому что фермеры всегда предпочтут более плодородную землю менее плодородной и будут готовы доплатить за эту разницу. Рента вырастет из-за разницы в качестве почвы, поскольку земли в мире никогда не бывает достаточно.

Участь рабочего, по Рикардо, всегда печальна. Если бы оплата труда росла, то повышался бы уровень жизни и росло население. Однако это неизбежно приведет к тому, что на одно и то же количество работы будет приходиться все больше исполнителей и плата за труд снова упадет. Как будто у рабочего на шее не столько цепь, сколько резиновый шнур. Его можно растянуть до определенного предела, но рано или поздно человека снова отшвырнет назад.

Предприимчивый класс – те самые капиталисты – хотя и подталкивает общество в сторону прогресса, будет ограничен конкуренцией: рост населения неизбежно приведет к росту цен на продукты питания, поскольку необходимо возделывать все менее плодородные земли. Значит, нужно все больше платить рабочим, чтобы обеспечить их все более дорогое (хотя и не более богатое) пропитание. А оплата труда изымается из прибыли капиталистов.

–Ты уж прости, но, узнав о том, что рабочие будут голодать, я не испытываю сочувствия к владельцам заводов.

– Справедливо. Впрочем, Рикардо считает и капиталиста, и рабочего в конечном счете проигравшими. Победителем становится класс помещиков, старая аристократия с ее почти чистой монополией на владение землей. Владельцы дефицитного и необходимого ресурса, они могли просто сидеть сложа руки и собирать постоянно растущую ренту, как толстый паук в середине паутины, высасывающий сок из любой мухи, которая попадет в его сеть. Нужно отдать должное Рикардо: несмотря на то, что он сам был крупным землевладельцем, он смог посмотреть на проблему беспристрастно.

–Неужели все экономисты такие несчастные? Можно пару веселых историй, пожалуйста?

– Ну, Рикардо прославился своей способностью видеть логику в сложной, запутанной системе. Однако позже выяснилось, что его предсказания ошибочны, как и выводы Мальтуса. Индустриализация не только затормозила рост населения, но и чрезвычайно увеличила нашу способность выращивать продовольствие на имеющейся земле. Итак, у истории счастливый конец. Или, скорее, не случилось того ужаса, который нам предрекал Рикардо, и все хорошее в мире досталось не только землевладельцам.

–Ты весьма критично настроена по отношению к Мальтусу и Рикардо. Выходит, ты мне зачем-то рассказала о двух провальных теориях.

– В общем, так и есть. Адам Смит по-прежнему «в строю», в отличие от Мальтуса и Рикардо, – это не означает, что их работы не стоят внимания и не имеют никакого веса, однако на факультетах экономики не так много мальтузианцев или рикардианцев. Возможно, они наиболее интересны тем, что рационально подходили к изучению экономики и общества, ключевую роль в котором она играет, и пытались найти законы как для объяснения чрезвычайно сложных процессов, так и для предсказания будущего. На них повлияла ньютоновская научная революция, и оба хотели стать Ньютонами в экономике. Интересно, что их неудачная попытка описать борьбу за выживание в человеческом обществе оказала огромное влияние на науку. Чарлз Дарвин вернулся из кругосветного путешествия на корабле «Бигль» в 1836 году и вскоре начал работать над теорией о том, как один вид может превращаться в другой. Ему отчаянно не хватало представления о силах, которые управляют процессом трансформации. Затем в 1838 году он прочитал «Опыт» Мальтуса и увидел именно такую силу – слишком много ртов и слишком мало пищи. Неустанная борьба за существование в сочетании со случайными изменениями в популяции приводит к тому, что любое небольшое преимущество позволяет индивидууму выжить и передать это преимущество следующему поколению. Таким образом, идеи Мальтуса, возможно, не заложили основу экономики, зато отразились в эволюционной биологии.

Смотри, Монти, мы почти дома. Давай проверим, внимательно ли ты меня слушал. Что такое экономика?

–Ох, ты не говорила, что будет контрольная… Рынки. Они как-то влияют. И деньги… И нужно делать и продавать вещи. А еще… Что-то еще…

– Неплохо. А вот красивое определение от другого великого экономиста, Роберта Хайлбронера (1919–2005): «Экономика – это исследование того, как работает общество, управляемое рынком».

–Проще простого! А что дальше?

– Еще немного истории. Адам Смит, Мальтус и Рикардо – очень разные мыслители, но, как указывает Хайлбронер, все трое считали рабочих пассивными жертвами. В их трудах нет и намека на то, что кому-то может прийти в голову бороться за перемены. Во время следующей прогулки мы поговорим о промышленной революции и о том, что о ней думал Карл Маркс и другие.

Вот мы и на своей улице. Какое облегчение! Говорить на ходу – тяжелый труд.

–Уж мне ли не знать!

– Ты заслужил печенье. А я – чашку чая.

Прогулка третья

Часть первая
Промышленная революция

Поговорим о промышленной революции и небывалом росте производительности. Почему мы производим электричество в 500 000 раз лучше, чем наши предки? Также мы посмотрим на темную сторону промышленной революции: человеческие потери и семилетние дети, работающие по пятнадцать часов в день. Во второй части мы посетим могилу Карла Маркса и узнаем, почему он считал революцию не только желательной, но и неизбежной. Наконец, мы обсудим, как экономика перешла от моральной философии к науке.

Новый день – следующая прогулка. Светит солнце, и уже хорошо!

–Какие интеллектуальные удовольствия ты приготовила для меня сегодня?– спросил Монти, пока я пыталась прицепить поводок к ошейнику.

– Две основные темы: промышленная революция и Карл Маркс. Было бы неплохо навестить его, здесь недалеко.

–Что?

– Маркс похоронен на Хайгейтском кладбище. Надо сесть на автобус…

–Я люблю автобусы!

Чистая правда. Несмотря на свой возраст, Монти все еще приходит в восторг от видов из окна и разных запахов и любит, когда вокруг него суетятся старушки, которые находят Монти неотразимым. Конечно, разговор мы смогли начать, только когда вышли из автобуса. По негласному правилу на публике можно говорить со своим псом только о том, какой он хороший или непослушный мальчик, или командовать «апорт» (хотя Монти не склонен выполнять команды), а вот обсуждать средства производства считается… несколько эксцентричным. В конце концов мы остались одни на окраине кладбища, и наш диалог прерывали только редкие встречи с бегунами.

– Начнем с промышленной революции, которая со скрипом началась примерно в середине XVIII века, и экономика, основанная на сельском хозяйстве и торговле, стала превращаться в экономику, в которой доминирует промышленное производство. От лошадиной тяги к лошадиной силе.

–А?

– Сейчас объясню. Промышленная революция привела к беспрецедентному росту производительности, и в конечном счете мы достигли уровня жизни, какого мир никогда не видел. Но также она привела к значительной деградации и нищете, поскольку городская беднота часто жила и работала в ужасных условиях.

Промышленная революция и вызванные ею демографические изменения – вот почему мрачные предсказания Мальтуса не сбылись. Представь график, отображающий уровень жизни с 1000 года по сегодняшний день. Получится длинная пологая линия с внезапным подъемом на конце – похоже на очертания хоккейной клюшки. На самом деле, мне эта аналогия никогда не нравилась, для меня она звучит слишком по-американски. Видимо, график сравнивают с хоккейной клюшкой, потому что у нее есть такая штучка на конце, как бы она ни называлась. А я всегда представляла мертвого клоуна.

–Кого?!

– Ну, клоуна. У него ботинки с длинными носами… Он лежит на спине, ботинки торчат… Ладно, пусть не мертвого. Он просто спит. А линия более-менее ровная, с резким подъемом в конце. Понятно?

–Конечно. Только клоунов больше не убивай.

– Хорошо. Начиная с 1000 года уровень жизни оставался неизменным на протяжении семисот лет. Затем в Великобритании, примерно с 1750 года, начались изменения. Производительность резко возросла, возможности коммуникации (скорость и легкость, с которой информация передается по всему миру) взлетели до небес. Сегодня уровень жизни в Великобритании примерно в двадцать пять раз выше, чем триста лет назад.

–И как же так вышло?

– Благодаря волне новых идей, новых открытий и новых методов, которые позволили создавать больше вещей с меньшими усилиями. Важные прорывы были сделаны прежде всего в текстильной промышленности: механический челнок для ткацкого станка Джона Кея (1733) и прялка «Дженни» Джеймса Харгривса (1764) ускорили производство тканей. С конца 1770-х годов Джеймс Уатт создавал паровые двигатели, которые приводили в действие ткацкие станки и водяные насосы, предохранявшие угольные шахты от затопления. Каждое из нововведений было ценным и само по себе, но вместе они привели к колоссальным изменениям. Еще один блестящий пример – освещение.

–Я оценил игру слов!

– На протяжении большей части нашей истории ночь освещалась только луной, звездами и мерцанием костра. Первый прорыв – масляные лампы. Затем появились свечи, сделанные из животного жира или, у зажиточных людей, из пчелиного воска, – последние горели чище и не пахли. Значительный прогресс наступил, когда в XIX веке появилось газовое освещение. Однако самым большим скачком вперед стало электрическое освещение, вошедшее в нашу жизнь в последней четверти XIX века.

Каждый этап делал освещение немного эффективнее, хотя оно оставалось недоступным для многих простых рабочих. Час с зажженными свечами в 1800 году стоил обычному рабочему пятидесяти часов труда. Разумеется, они в основном предпочитали сидеть в темноте. К 1880 году эта цифра сократилась до трех часов работы за один световой час – но для многих даже это было слишком дорого. Теперь, как думаешь, сколько обычный человек (в развитом мире) работает, чтобы позволить себе один час электрического света?

–Терпеть не могу такие вопросы. Скажи сама.

– Одну секунду.

–Безусловно, это здорово. Но если электричество так дешево, почему Философ вечно недоволен, когда кто-то не выключает свет?

– Он любит ворчать. Еще он заботится об экологии. Но поворчать – это святое.

То же самое произошло и во многих других областях. Только подумай, как мало времени теперь уходит на отправку информации. В 1860 году, когда Авраам Линкольн был избран президентом США, потребовалось почти восемь дней, чтобы новости дошли из Вашингтона до Калифорнии. Или можно вспомнить, насколько проще стало перевозить вещи с места на место – в конце концов, это и есть торговля. Изобретение контейнерных перевозок невероятно удешевило перемещение товаров из пункта А в пункт Б, даже если А – это Китай, а Б – Перу.

–Хорошо, я вроде бы понимаю, что случилось, но мне интересно – как так вышло? Откуда вдруг промышленная революция, я имею в виду. Мир до нее существовал тысячи лет – почему все изменилось?

– В конечном счете повлияли разделение труда и новые изобретения. И то и другое зависит от рынков. Когда люди и фабрики обретают специализацию, им нужен какой-то способ обмена производимыми товарами. Вернемся к булавочной фабрике Адама Смита: специализация, как мы уже знаем, повышает производительность. Тем не менее огромное увеличение производительности бессмысленно, если в итоге остаются непроданные излишки (кому нужны 4800 булавок в день?). А распродать товар возможно только при наличии рынков. Учитель или медсестра могут заниматься своим делом только в том случае, если существуют системы, обеспечивающие их материальными благами: едой, одеждой, транспортом до работы. И бокалом вина, чтобы расслабиться после возвращения домой.

–Ах, вот как ты это называешь.

– Теоретическиможно делать все то же самое с помощью команд сверху. Правительство могло бы приказать мне быть учителем, а другим людям – шахтерами или строителями. Можно было бы контролировать, какие овощи выращивают фермеры и какую одежду шьют на текстильных производствах. Однако история уже научила нас тому, что такие методы не очень эффективны. С другой стороны, можно создать систему, при которой вещи обмениваются через семьи и сообщества посредством подарков и сделок. В определенной мере это присутствует в нашей жизни – скажем, когда родители доверяют уход за детьми родственникам и знакомым и делают им что-то хорошее взамен. Но специализация дает свои плоды и способствует сотрудничеству в глобальном масштабе только в том случае, если развиваются рынки и фирмы. Люди, которые сделали мой телефон, ничего не знают обо мне и работали не ради меня. Никакой чиновник не принял решение, что мне нужен именно этот телефон. Те, кто его собрал, занимаются такой работой потому, что они лучше меня делают телефоны. Я же пользуюсь телефоном, потому что заплатила за него, а значит, те самые люди смогут в свою очередь тоже покупать товары, которые им нужны.

–Ладно, я понял, зачем нужен обмен при разделении труда, но как от обмена зависят изобретения?

– Никто не будет вкладывать средства и усилия в разработку чего-то нового только для личного использования. Изобретателям нужны рынки – чтобы вознаграждать их труд и предоставлять все необходимое для жизни. Но инновации и обмен – не единственная движущая сила огромного роста производительности и последовавшего за ним процветания. Еще повлиял так называемый демографический переход. Помнишь Мальтуса?

–Чем больше людей, тем больше страданий и голода, так?

– Да, его. Увеличить производительность – хорошо, только общий уровень жизни не улучшится, если население страны будет расти быстрее, чем объем производства. А на ранних стадиях промышленной революции численность населения резко возросла. В Англии 1810 года женщина детородного возраста могла иметь пять-шесть детей. Но к концу XIX века рождаемость упала, и к 1930 году у каждой женщины в среднем было по двое детей. С тех пор произошло несколько скачков рождаемости, но в наши дни детей в семье в среднем меньше двух.

–Почему? Растить детей дорого, но тогда напрашивается вывод: чем люди богаче, тем больше должно быть потомства.

– Объяснений много. На ферме детям всегда найдется занятие: кормить цыплят, прогонять ворон с поля. В городской среде дети уже не так полезны. По мере того как улучшаются условия жизни, родители все меньше беспокоятся о том, что дети могут умереть от болезней и голода, поэтому рождаемость снижается. Все выше ценится образование, как следствие – воспитание ребенка становится еще дороже. Кроме того, статус женщин тоже меняется, их все больше ценят как работников, и у них меньше времени остается на воспитание детей.

–И это ведь хорошо, правда?

– В целом да. Однако возникают новые задачи. Меньше детей – значит, меньше будущих работников. Люди живут дольше, и о стариках нужно заботиться. В настоящее время почти во всех развитых странах уровень рождаемости упал значительно ниже уровня воспроизводства. Эти проблемы, безусловно, нельзя назвать неразрешимыми, но потребуется некоторая изобретательность, и решение, вероятно, будет связано с миграцией населения из развивающихся стран в развитые. Я по-прежнему убеждена, что рынок будет ключом к решению, поскольку он позволяет создать рабочие места для тех, кто готов работать. Об этом мы поговорим позже, когда речь пойдет о глобализации.

–Итак, можем ли мы без твоих обычных оговорок назвать промышленную революцию благом?

– Можем. Хотя на увеличение доходов у простых людей потребовалось время. В течение двух-трех поколений ситуация не улучшалась, а для некоторых, возможно, значительно усугубилась. Переходный период стал для многих жестоким испытанием. Историк экономики Арнольд Тойнби (1852–1883) подсчитал, что в 1840 году заработная плата рабочего составляла восемь шиллингов в неделю, – на шесть шиллингов меньше, чем необходимо на удовлетворение самых важных жизненных потребностей. Разницу обычно компенсировали, отправляя на работу жену и детей. К 1870 году условия труда стали улучшаться. Заработная плата подскочила настолько, что могла покрыть и даже превысить затраты на питание и проживание. Количество рабочих часов, пусть и медленно, тоже начало сокращаться. Увы, эффект ни в коем случае не был равномерным. Появление паровых ткацких станков, о которых мы говорили, довело до нищеты ткачей, работавших вручную. В конце концов, однако, цель была достигнута.

Мы уже довольно долго бродили по кладбищу, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться памятником или мрачно-готическим мавзолеем. Монти, похоже, начал уставать.

–Нельзя ли и нам поскорее достичь цели?

– Можно. Сейчас мы повернем назад, но по дороге увидим одну из самых известных в мире могил.

Часть вторая
Маркс и революция, которой не было

В начале нашей прогулки я описала промышленную революцию как переход от сельского хозяйства к промышленному производству, и здесь нужно добавить, что для участвовавших в ней людей это означало переход от поля к фабрике. Условия труда на фабриках были тяжелыми, а работникам приходилось долго осваиваться в новых условиях. Многие яростно сопротивлялись изменениям – ломали машины, сжигали ненавистные фабрики и мастерские.

Впрочем, в трущобах, где жили люди, было еще хуже, чем на фабриках. Средняя продолжительность жизни в Манчестере в начале XIX века составляла семнадцать лет. Нищета достигла невообразимых масштабов. В отчете об условиях в Глазго в 1839 году описывались узкие улочки, вьющиеся вокруг вонючих навозных куч, голые комнаты, в которых ютились пятнадцать, а то и двадцать человек, и далеко не все из них могли позволить себе одежду. Историки утверждают, что нищета в городе была не более жестокой, чем раньше в деревне, просто она стала более заметной. Общественность проявляла к беднякам все больше сочувствия. Благодаря этому, а также профсоюзам и другим массовым движениям политики начали принимать законы, ограничивающие рабочее время и детский труд. Оба фактора уменьшили предложение рабочей силы, что, в свою очередь, привело к росту заработной платы. Постепенно развивалось и избирательное право, хотя мужчины старше двадцати одного года получили возможность голосовать только в 1918 году (а женщины – в 1928-м).

Однако многим поэтапных реформ было недостаточно – они хотели революции. Авторы «Манифеста Коммунистической партии» (1848) провозглашали: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Как раз в это время мы подошли к могиле Маркса (1818–1883) и увидели его величественный бюст, установленный высоко на мраморном постаменте.

– Вот он, Монти. Ну, хотя бы памятник ему. Не совсем экономист, скорее философ, вот только его идеи повлияли на XX век сильнее, чем мысли любого другого экономиста. От его имени порой творились величайшие преступления, хотя трагическая ирония в том, что экономическая философия Маркса основана на вере в лучшие человеческие черты и на самых благих намерениях. В то же время рыночная система, которая принимает как должное людские жадность и эгоизм, привела к гораздо более позитивным результатам. Видишь, что написано на постаменте?

–Нет, я собака. Я не умею читать.

– Да, точно. Ты такой смышленый, что я все время забываю. Здесь цитата Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»¹⁴. И в изменениях он как раз очень преуспел. На протяжении большей части XX века по крайней мере четверо из каждых десяти человек в нашем мире жили при правительствах, которые считали себя марксистскими. На прошлой прогулке мы говорили об Адаме Смите, Мальтусе и Рикардо – все они по-своему заботились о бедственном положении рабочего человека. Однако, даже несмотря на итоги Великой французской революции, они не допускали и мысли о том, что страдающие классы могут дать отпор. Что ж, Маркс собирался это изменить¹⁵.

–Хорошо, расскажи мне подробнее. Когда он жил?

– Маркс родился в Германии в 1818 году, но большую часть своей жизни провел в изгнании в Англии. Двумя его самыми известными работами были «Манифест Коммунистической партии» (1848), написанный вместе с давним другом и соавтором Фридрихом Энгельсом, и «Капитал» (1867–1894). Маркс поставил под сомнение экономическую «науку», которая, как он утверждал, лишь предполагает наличие таких понятий, как частная собственность и система конкурентных рынков, а не подвергает их сомнению. Он видел в капиталистической системе конфликт, присущий ей по природе, – конфликт, неизбежно ведущий к революции. С точки зрения Маркса, современное общество делилось по классовому признаку, каждый класс определялся его отношением к средствам производства. Класс капиталистов владел фабриками, мельницами, рудниками и кузницами. Рабочий владел только своим трудом. Капиталисты этот труд покупали. Богатство их, в свою очередь, возникало из разницы между оплатой наемного труда и стоимостью того, что производят рабочие. Давай представим, что я владелец фабрики по производству цепей для наказания непослушных собак.

–А ты подкручиваешь воображаемые усы?

– Вероятно.

–Значит, ты превратилась в Злого Капиталиста, да?

– Попробую призвать на помощь Философа – это больше его область, чем моя. Итак, попробуем добавить конкретики. Естественно, я хочу получить приличную прибыль от продажи цепей. Я так или иначе несу издержки на материалы. Я мало что могу с этим поделать – разве что поощрять политиков, представляющих мой класс, к расширению Империи, чтобы мы получили доступ к резине, железу и прочим ресурсам. Помимо материалов, другие затраты – заработная плата тех, кто трудится в моих мастерских. Чем меньше я им плачу, тем больше моя прибыль. А еще я применю один метод, идею которого Маркс позаимствовал у Смита и Рикардо. Стоимость материалов для цепи составляет 1 фунт стерлингов. Мой рабочий делает десять цепей в час, так что мне пришлось потратить 10 фунтов на материалы. Допустим, я щедрая и люблю простоту в расчетах, так что плачу работнику 10 фунтов в час. Цепи я продаю по 10 фунтов за штуку. Итак, за час я заплатила 20 фунтов и заработала 100 фунтов. Значит, прибыль составила 80 фунтов стерлингов.

–Неплохо.

– Есть подводные камни. Маркс – сложный мыслитель, чьи работы охватывают историю, философию и психологию, а также экономику, так что наш пример очень упрощенный. Можно запросто провести целую серию прогулок на тему «Как натаскать вашу собаку по марксизму». Однако мы должны обсудить гораздо больше тем. Даже тот, кто ни в малейшей степени не считает себя марксистом, может понять, насколько ценны труды Маркса, показывающие реальность капитализма в XIX веке. В своих работах он подробно описывал ужасы, происходящие на фабриках, а сами описания по большей части брал из правительственных публикаций. Самая впечатляющая часть «Капитала» – описание «рабочего дня», которое ярко демонстрирует цену суровых условий труда не только для взрослых, но и маленьких детей.

Маркс утверждал, что капитализм порабощает рабочих. Единственным существенным различием между капитализмом и рабовладельческим обществом он называл способ извлечения прибавочной стоимости из рабочего. Рабочие считались свободными людьми, но на самом деле вынуждены были принять условия, предлагаемые капиталистом, или умереть с голоду. Другого выбора им не оставалось. Не потому, что капиталисты жестоки или жадны (хотя некоторые такими и были), а потому, что законы конкуренции сковывают капиталистов не меньше, чем рабочих.

–Хм… Что ж, убедительно. Думаю, я мог бы стать марксистом… Или… знаешь кем? Гавксистом!

– Ну и шуточки у тебя.

–Так Маркс придумал выход из плена страданий и эксплуатации?

– Он отверг идею постепенных реформ и не считал, что участь рабочих можно облегчить за счет высокой заработной платы или постепенного улучшения условий, которые, по его мнению, будут «не чем иным, как чуть более щедрой подачкой рабам». Он предлагал радикальное преобразование, начиная с общего владения землей и средствами производства. Маркс считал, что по иронии судьбы капитализм облегчит переход к новой формации: богатства уже сосредоточены в руках немногих, поэтому рабочему классу нужно лишь забрать все у тех, кто на рабочих и нажился. Впрочем, Маркс почти не пишет о том, как мог бы выглядеть коммунизм на практике. Однако он ясно дает понять: частная собственность унизительна, а цель всей нашей истории – освобождение человечества. По его мнению, если заменить частную собственность на общественную и по-новому организовать средства производства, то жадность и зависть исчезнут. А так как индивидуальные интересы тогда приравнялись бы к интересам общества, люди добровольно сотрудничали бы друг с другом, и отпала бы необходимость в государстве, каким мы его знаем.

–Не слишком ли оптимистично?

– Возможно. Неспособность Маркса даже набросать новую форму общества создала большие проблемы для его последователей. Если мы больше не будем использовать рынки, как выполнять сложную работу? Кто будет чистить канализацию, добывать уголь или собирать мусор? Получится ли заменить чрезвычайно сложную сеть торговли, благодаря которой мы получаем еду, одежду и другие предметы первой необходимости, какой-то спонтанной организацией местных жителей без принуждения, без денежных стимулов, без иерархии?

Тем не менее Маркс блестяще разбирался в аспектах безжалостной капиталистической системы, в том числе в худших. Он продемонстрировал, что «свободный труд» гораздо менее свободен, чем кажется; что частная собственность и рынки – это не естественный порядок вещей, а созданная людьми система и что мы должны задаться вопросом: кто в итоге выигрывает, а кто проигрывает?

–Почему же не произошла революция, предсказанная Марксом?

– Она произошла – хоть и не там и не тогда, когда он предполагал. Маркс считал, что революция наиболее вероятна в развитом капиталистическом обществе, где капитализм находится в упадке и требует перемен, но также и там, где рабочие достигнут определенной степени просвещения и осознания собственной силы. А на самом деле революция случилась сначала в наименее развитой части Европы. Есть много предположений, почему так произошло. Сыграл свою роль колониализм: западные экономики эксплуатировали развивающиеся страны, поэтому могли позволить себе немного лучше относиться к наемным работникам в пределах собственных государств. Конкуренция во многих отраслях, особенно в тех, где на рынках доминирует несколько крупных фирм, оказалась менее жестока, чем ожидал Маркс, – крупные фирмы могут использовать свою власть, чтобы лучше платить работникам. Возможно, наиболее важным фактором стало то, что государство, которое Маркс отвергал как представителя интересов только правящего класса, все чаще проводило реформы, дающие больше прав рабочим. Таким образом капиталистические демократии смогли найти стабильный компромисс между прибылью и благосостоянием¹⁶. Следовательно, никакой революции и никакого берета Че Гевары для Философа.

–Мы закончили с Марксом и революцией?

– Да, остался лишь еще один нюанс. Маркс твердо верил, что его система научна, что он открывает законы человеческой истории, которые позволят предсказать будущее мира. На самом деле наиболее актуальная часть его работ – ранние гуманистические сочинения, в которых он не искал научных законов, а с осуждением описывал несправедливость и жестокость капиталистического государства и его деспотического правительства. Другие экономисты – возможно, с большим успехом – тоже пытались поставить этот вопрос на научную основу. Ключевой фигурой здесь стал Альфред Маршалл (1842–1924), один из основателей школы неоклассической экономики. Его цель состояла в том, чтобы привить экономике любовь к точным цифрам; использовать чистый, яркий свет математики, чтобы пробиться сквозь густой мрак экономической деятельности человека.

–Ну вот, а ты говорила, что экономика – это про людей, принимающих решения. Судя по моему опыту, наукой там и не пахнет. Сколько раз ты отправляла Философа за хлебом и молоком, а он возвращался с пивом и чипсами? Ни малейшего проблеска «чистого, яркого света математики».

– Маршалл признавал, что не существует экономических законов таких же точных, как в физике и химии. Экономика изучает человеческое поведение, а мы никогда не можем точно предсказать поступки людей. Тем не менее он утверждал, что нам следует, по крайней мере, стараться подходить к экономическим вопросам с максимальной строгостью. С этой целью экономическая наука служит для «составления предельно продуманных оценок тенденций человеческого поведения или предварительных его законов»¹⁷¹⁸.

–Значит, вы не можете точно предсказать поведение людей, поэтому пытаетесь хотя бы сделать оценки того, как люди будут себя вести с большей или меньшей вероятностью?

– Верно. Маршалл приводил в пример приливы. Мы знаем, что прилив и отлив случаются дважды в день. Что в новолуние и полнолуние будут сильные приливы. Мы можем заранее рассчитать, когда прилив будет самым высоким и где примерно достигнет максимума. Однако никто не в силах предсказать с точностью до дюйма, как высоко вода поднимется на Брайтон-Бич в определенный час в определенный день. Вот чего Маршалл ожидал от экономистов – установить законы или формулировки, которые позволят с какой-то вероятностью прогнозировать поступки людей в различных ситуациях.

Маршалл радикально изменил изучение экономики. Его «Принципы экономической науки» (1890) в течение многих лет были образцовым учебником для первокурсников. Книга, полная диаграмм и уравнений, производит впечатление научной строгости. Именно Маршалл придумал всем известный график спроса и предложения. А кроме того, он ввел ключевые принципы маржинализма и эластичности, о которых мы побеседуем позже.

Тем не менее Маршалл не хотел, чтобы идеи утонули в цифрах, и очень старался сделать свою книгу понятной для неспециалиста (или даже собаки). Он остроумно резюмировал свой подход в шести пунктах:

1. Используй математику как средство записи, а не как двигатель исследования.

2. Держись за нее до конца.

3. Изложи простыми словами.

4. Затем проиллюстрируй примерами из реальной жизни.

5. Убери всю математику.

6. Если не получается п. 4, пропусти п. 3. Я так часто делаю¹⁹.

–И в итоге он преуспел? Является ли экономика наукой?

– Экономика изучает человеческое поведение, а люди, как и сказал Маршалл, непостоянны и непредсказуемы. Они не следуют простым законам, как падающие яблоки. Значит, есть основания утверждать, что экономика научна, и вместе с тем можно сделать вывод, что научной она не может быть никогда. Несомненно, время от времени экономисты сыплют градом уравнений, которые больше напускают тумана, чем проливают свет. Для этого торжественного надевания белого лабораторного халата даже появился термин – «зависть к физике»²⁰. Впрочем, я поддерживаю убеждение Маршалла в том, что расчеты не бесполезны и что трудности в поиске объективных законов стоят затраченных усилий. Как выразился Оруэлл, лучше полбуханки хлеба, чем ничего, а то, что мы не все понимаем, не означает, что мы не понимаем ничего.

Я посмотрела на Монти. Он едва держался на своих маленьких лапках. Я нагнулась и подхватила его на руки.

– Поедем-ка домой на этом автобусе. На сегодня истории достаточно. Дальше мы сосредоточимся на том, как сейчас на практике используют экономику, как она влияет на нашу жизнь и как числа, столь любимые Маршаллом, помогают понять силы, формирующие наше общество.

Прогулка четвертая

Рынки: кто отвечает за снабжение Лондона хлебом?

Поговорим о пользе рынков. Как экономисты создают упрощенную модель (хорошего) рынка. Когда в работе рынков появляются сбои (пузыри, биткойн, паника с туалетной бумагой). Как рынки уравновешивают спрос и предложение. Когда результаты работы рынков считаются хорошими. И в каких случаях все может пойти наперекосяк.

На этот раз было решено не идти в парк, а прогуляться по улочкам Вест-Хэмпстеда. Когда мы только сюда переехали, почти тридцать лет назад, главная улица представляла собой череду полезных, хоть и довольно старомодных магазинчиков: мясной, рыбный, бакалейный и даже небольшой музыкальный. Теперь здесь одни кафе и секонд-хенды, не считая пары маникюрных салонов и парикмахерской для разнообразия. Зато появился книжный магазин, так что мы должны благодарить судьбу за небольшие подарки. К тому же тут все равно очень красиво, особенно под яркими лучами солнца. Интересный факт: до появления метро этот район назывался Вест-Энд, и главная улица до сих пор называется Вест-Энд-лейн. Когда была построена станция новой линии Метропо́литен, стало ясно, что многие пассажиры будут путать этот Вест-Энд с тем, где сосредоточены лондонские театры, и название изменили на Вест-Хэмпстед.

– Ладно, Монти, – заговорила я, когда он начал с интересом и тревогой поглядывать на черные мешки с мусором, лежащие у дороги, – думаю, мы наконец готовы побеседовать о свеженькой и хрустящей современной экономике. Но прежде давай быстро подведем итоги. Мы обсудили три основных способа, которыми общество решает экономические проблемы: традиции, командное управление и рынки. Еще мы говорили о том, как развитие рыночной системы, при которой возможна специализация труда и товарный обмен, привело к огромному росту производительности и инновациям. И во время прошлой прогулки речь шла о промышленной революции, приведшей к небывалому ранее скачку уровня жизни (вспомни мертвого клоуна). Тем не менее, как писал Маркс, эти приобретения стоили дорого, а оплачивались исключительно бедняками. Темная сторона промышленной революции породила коммунизм, который в конечном итоге оказался неудачным экономическим экспериментом. Однако реакцией на него стало, кроме прочего, «изобретение» экономики как науки о рынках. Мы с тобой видели, как экономика перешла от моральной философии (Адам Смит) к более формализованной науке о том, как работают рынки (Маршалл).

–Что же будет сегодня?(Монти наконец отвлекся от блаженного вдыхания мусорных ароматов.)

– В качестве аперитива – разговор о том, как экономисты моделируют рыночное поведение, а затем основное блюдо – мы выясним, как объединенные силы спроса и предложения определяют цену и количество товара.

–Ты уже не в первый раз упоминаешь какое-то моделирование. Я так понимаю, речь не о фигурках персонажей из игр, которые собирал Габриэль…

– Экономисты под моделированием имеют в виду упрощение реальности, устранение отвлекающих факторов, чтобы оставить только значимое ядро. Иногда упрощают все до того, что кажется, будто теряется связь с действительностью. Однако отсутствие реализма не обязательно плохо. То, что происходит в экономике, чрезвычайно запутанно и сложно и является результатом миллионов действий и взаимодействий. Чтобы хотя бы начать понимать общую картину, нужно каким-то образом все упростить. Можешь считать экономические модели картой лондонского метро. Реальность – сотни километров извилистых путей – упрощена, чтобы дать тебе лишь необходимую информацию: количество остановок между станциями и примерное направление.

–Понял. Наверное…

– Теперь давай представим: экономист пытается узнать, как работает рынок в отношении определенного товара или продукта. Скажем, это…

–Милые песики вроде меня?

– Хорошо. Желая исследовать рынок милых песиков, экономисты строят гипотетическую модель того, что они называют рынком совершенной конкуренции. Она демонстрирует поведение рынка, на котором свободной конкуренции ничто не мешает. Они также предполагают, что все товары, которые продаются и покупаются, одинаковы. Итак, в нашем примере все собаки будут такими же милыми и симпатичными, как ты.

–Это же невозможно!

– Не забывай, мы лишь строим гипотезу. Еще экономисты предполагают, что есть много покупателей и много продавцов и что ни один из них не настолько влиятелен, чтобы в одиночку определять спрос и предложение. В рамках модели люди действуют рационально и выбирают то, что принесет наибольшую выгоду. Также будем считать, что внешних эффектов нет.

–В каком смысле?

– Я имею в виду отсутствие положительного или отрицательного влияния на людей, которые не участвуют в обмене. Не волнуйся, мы чуть позже разберемся во всех деталях. Наконец, последнее допущение – покупатели и продавцы отчетливо понимают, что они получат и сколько это стоит.

–Не много ли предположений? Я слышал, как ты говорила Гейбу и Рози, что надо не предполагать, а предлагать и располагать.

– Такое количество предположений, кажется, уводит нас далеко от реальности. Однако на расстоянии мы обретаем перспективу и ясность. Помнишь про карту метро? Если бы на ней изображалась реальность в виде сотен извилистых беспорядочных линий, ориентироваться стало бы куда сложнее.

–Хорошо, пусть так. И что же говорит нам упрощенная модель совершенного конкурентного рынка милых песиков?

– Сначала давай взглянем на рынок с точки зрения покупателя или, как говорят экономисты, со стороны спроса. Центральная идея экономики состоит в том, что люди реагируют на финансовые стимулы. Если цена упадет, покупатели захотят приобрести больше. По мере того как милые щенки дешевеют, люди больше склонны их покупать.

С точки зрения продавца или со стороны предложения логично, что по мере роста цены желание продавать увеличивается. Получая за щенка сто фунтов, я, скорее всего, не захочу работать на износ, чтобы доставить его на рынок. А вот за тысячу я буду лезть из кожи вон.

–Пока никаких откровений я не услышал.

– Нет, но я лишь сделала вступление. Сейчас перейду к важному выводу – надеюсь, ты ничего не пропустишь.

–Я весь внимание!

– Итак, барабанная дробь: экономика предсказывает, что цена товара – в данном случае милого маленького щенка – склонна устанавливаться в точке, где спрос равен предложению. Это называется равновесием.

–Не уверен, что это достойно барабанной дроби. Объяснишь подробнее?

– Да уж, на некоторых трудно произвести впечатление. В общем, тенденция говорит о том, что существует динамическая связь между объемом спроса, объемом предложения и ценой. Если спрос на щенков возрастет, на то же самое количество щенков станет больше покупателей и, при прочих равных условиях, цена вырастет. Так и случилось во время пандемии. Многие застряли дома и решили, что им нужны собаки-компаньоны, спрос резко вырос, а цена на желанных щенков увеличилась более чем в два раза.

–Меня не радует идея наживы за счет моих собратьев. Можно не травить мне душу и взять другой пример?

– Хорошо, давай возьмем вместо щенков корм для собак. Представь, что по какой-то причине цена на корм временно превысила точку равновесия, в которой спрос равен предложению. При такой высокой цене продавцов больше, чем покупателей. Тогда на рынке будет избыток собачьего корма, склады переполнятся. В конце концов продавцы начнут устанавливать цены ниже, чем у конкурентов, лишь бы избавиться от избытка пачек и банок. Цена будет падать до тех пор, пока, как ты уже наверняка догадался, не достигнет равновесия, при котором объем спроса равен объему предложения.

А теперь представь обратное. Цена находится ниже точки, в которой объем спроса равен объему предложения. Корм стоит дешево, поэтому владельцы собак спешат им запастись. Теперь слишком много людей набрасываются на слишком маленькие запасы товара. Возникнет нехватка, и продавцы начнут…

–Повышать цены.

– До каких пор?

–Пока не достигнут точки равновесия.

– Отлично! Теперь ты настоящий экономист. Главная прелесть в том, что система регулируется сама собой. Если цены растут, увеличивая прибыль, то со временем продавцы начнут производить больше этого товара. Если цены упадут, то продавцам будет выгоднее переключиться на другие товары. Это и есть модель естественной саморегулирующейся системы спроса и предложения Адама Смита, знакомая любому первокурснику с экономического факультета.

Еще важно заметить, что экономисты описывают такие рынки как эффективные. Если рынки эффективны, покупателям не приходится стоять в очереди за желанной вещью, а у продавцов не возникает излишков, лежащих на полках. Тем не менее мы не ожидаем, что результат будет всегда справедливым, а экономисты, разумеется, не считают неприемлемым или невозможным какое-либо вмешательство.

Описанный нами принцип часто называют законом спроса и предложения, хотя на самом деле это два отдельных закона: закон спроса, который гласит, что при более высоких ценах покупатели будут приобретать меньше экономических благ; и закон предложения, который гласит, что при более высоких ценах продавцы будут предлагать больше экономических благ.

Адам Смит, как известно, боролся с немного непонятной на первый взгляд идеей, согласно которой цена возникает не из действительной стоимости вещи, а из взаимодействия спроса и предложения. Он приводил в пример бриллианты. Почему мы так высоко ценим бриллианты, а не воду? Здравый смысл подсказывает обратную логику. Вода необходима для жизни, а драгоценные камни – лишь красивые побрякушки. Если очень упростить, то ответ заключается в том, что есть много людей, готовых платить большие деньги за бриллианты, а предложение очень ограниченно. Напротив, вода жизненно необходима, однако предложение (на данный момент) намного превышает спрос и вода чрезвычайно дешева. Для экономиста цена товара является функцией спроса на него (сколько мы готовы заплатить) и его предложения (насколько широким и по какой цене оно может быть). Здесь стоит подчеркнуть, что экономика не занимается моральной стороной вопроса. Для экономистов действительная стоимость товара не имеет значения. Цена товара – это его меновая стоимость.

–А у меня есть шанс получить ошейник с бриллиантами?

– Не слишком ли вычурно для тебя, старичок?

–Кто сказал, что он для меня? Недалеко от нас поселилась семья с пекинесом…

– Ты про Пенелопу?

–Возможно. Я не расслышал, как ее зовут…

– Вряд ли бриллиантовые ожерелья – или ошейники – будут хорошим примером. Давай возьмем что-нибудь другое. Посмотрим, как работают два разных рынка такси. Лондон славится черными кебами. Они безопасны, удобны, и водители знают весь Лондон так же хорошо, как ты знаешь фонарные столбы на нашей улице. Однако стоимость поездки не гибкая. Есть установленный тариф, и платить в любом случае приходится по нему. Это пример рынка, который мало похож на модель совершенной конкуренции. Черные кебы стоят чуть больше в выходные, праздничные дни и по вечерам, а в остальном цена фиксированная. Значит, часто бывает нехватка машин, а иногда поймать черное такси почти невозможно. До пандемии COVID-19 поймать машину, выйдя из паба поздно ночью, было равносильно выигрышу в лотерею. А в другое время такси со скучающими водителями стояли вдоль улиц рядами, потому что их оказывалось намного больше, чем пассажиров.

А вот Uber устроен совершенно по-другому. В приложении действует сложный алгоритм, который позволяет повышать стоимость поездки в случае нехватки водителей. Цель их ценообразования – найти «равновесную» цену, которая связывает спрос пассажиров с предложением водителей. Такой принцип прекрасно работает. Одним из последствий становятся большие скачки цен. Когда спрос на такси растет, растут и цены. Это (редкий) пример реального рынка, очень похожего на гипотетическую модель совершенной конкуренции.

–Кажется, Философ говорил про Uber что-то плохое – вроде бы там эксплуатировали работников…

– Верно подметил, Монти. Философ на этот раз не ошибался. Uber и в самом деле есть за что критиковать. Пассажиры могли бы дешевле добираться из паба домой, а для водителей картина менее радужная. Долгое время в Uber утверждали, что водители работают не по найму. Компания таким образом минимизировала налоги, зато водители не получали отпускных выплат, больничных или пенсий²¹. Однако я повторю: предлагая модель совершенной конкуренции, экономисты вовсе не утверждают, что именно так должны выглядеть все рынки. Вполне возможно, в каких-то случаях схема окажется вообще не жизнеспособной. Они только задаются вопросом: помогает ли эта модель понять что-нибудь о силах спроса и предложения, лежащих в основе экономики?

–Хм… Кажется, я понимаю. И все же вы, люди, существа непостоянные, разве вы не требуете перемен постоянно? Помнишь, как Философ сел на какую-то странную диету и месяц питался одними кукурузными хлопьями? И когда вы оба устраиваете «сухой январь», полагаю, тем самым наносите удар по винным магазинам в Вест-Хэмпстеде.

– Да ты нахал! Если спрос (или предложение) изменится, то мы увидим – на рынке с гибкими ценами – изменение цены и количества. Весной 2020 года, во время пандемии COVID-19, наблюдалось множество примеров. Внезапно по какой-то причине люди решили запасаться туалетной бумагой.

–Неужели они думали, что во время апокалипсиса главной проблемой станет грязный зад?

– Да, история с туалетной бумагой вышла странная. Однако пандемия вызвала неожиданный рост спроса на различные товары. На маски для лица, гель для рук, лекарства, продукты длительного хранения и даже собак. В некоторых случаях продавцы значительно подняли цены. Людям это не понравилось, и власти иногда вмешивались, чтобы предотвратить «взвинчивание цен». В Нью-Йорке оштрафовали магазины, завысившие цены на дезинфицирующие и моющие средства для рук. В других случаях цены не менялись, а товара попросту не хватало, и многие магазины ввели карточную систему. Обе эти реакции (повышение цен или нормирование, чтобы справиться с нехваткой) в точности демонстрируют работу упрощенной модели рынка.

И последний термин, с которым я хочу тебя познакомить, – эластичность. Помнишь, с чего мы начали? Мы ожидаем, что товар с высокой ценой люди будут покупать меньше, а дешевый товар – больше. Вопрос в том, насколько покупатели чувствительны к изменениям цен. Чтобы описать эту чувствительность к цене, Маршалл придумал термин «эластичность». Мы называем спрос эластичным, когда он очень чувствителен к изменениям цены, и неэластичным, когда спрос мало реагирует на изменения цены. Мы еще поговорим об этом во время следующей прогулки, которая будет посвящена тому, как люди реагируют на стимулы, а пока просто запомни, что эластичность – это норма: если цена растет, спрос падает.

–Ладно, запомнил – вроде бы. Рынки хитро устроены. Цена чаще всего устанавливается в точке, где спрос равен предложению. Вслед за спросом или предложением меняются и цены или доступность товара, а эластичность покажет, насколько изменится цена. Всегда ли рынки так работают?

– Все, что мы обсуждали раньше, касается, так сказать, хорошего рынка. Однако, как и в случае с собаками, детьми и философами, не все рынки работают хорошо. В частности, рынки активов могут быть… странными.

–Активов?

– Это вещи, которые мы покупаем не для потребления, как мороженое, а для того, чтобы сохранить или перепродать, или же в качестве инвестиции.

–Понятно. Как кость, которую я не грызу, а закапываю.

– Вроде того. Если ты покупаешь вещь для собственного использования, то рост цен, как правило, снижает спрос. С другой стороны, если покупаешь что-то в качестве актива, ситуация иная. Если ты решишь, что высокая цена сегодня сигнализирует о еще большем повышении цены завтра, это может стать самосбывающимся пророчеством, и ты окажешься в пузыре. По крайней мере, на время. Но в конце концов пузырь лопнет.

–Пузырь? Кому не угодили мыльные пузыри?

– Пузырь – это когда рынок сходит с ума не из-за действительно ценного товара, а потому, что покупатели поддаются ажиотажу и отчаянно пытаются запрыгнуть в последний вагон поезда.

–Теперь вагоны? Я уже запутался в метафорах…

– Хорошо, приведу пару примеров. Первым пузырем в истории стало повальное увлечение тюльпанами в Голландии в начале XVII века. Некоторые редкие тюльпаны продавались дороже особняка в Амстердаме²². Совсем недавно, в конце 1990-х, мы наблюдали так называемый пузырь доткомов, когда акции технологических компаний резко выросли в цене, а затем в 2000 году почти так же внезапно рухнули. Такова суть пузыря – рано или поздно он лопается. Еще один пример – пузырь на рынке жилья в США в 2007 году: экспоненциальный рост, за которым последовал резкий обвал. Многие думают, что следующим пузырем будет биткойн (хотя сейчас хватает и других виртуальных валют). Роберт Джеймс Шиллер, лауреат Нобелевской премии по экономике, прославившийся предсказанием новых пузырей, считает биткойн не более чем примером коллективной иррациональности. Шиллер сравнивает пузыри с массовым психозом и утверждает, что их, как и психическое заболевание, лучше всего определять по списку симптомов. Его контрольный список для пузыря включает в себя такие этапы:

• цены стремительно растут;

• люди делятся доводами, оправдывая повышение цен;

• люди рассказывают друг другу о том, сколько они зарабатывают;

• люди завидуют тем, кто оказался «в деле», и жалеют о том, что не сделали этого сами.

–Ничего себе! Еще недавно ты говорила, что благодаря рынкам мы все такие богатые, рассказывала об идеальных рынках и все такое. А потом вдруг – пузыри. Я, конечно, собака, и деньги в моей жизни не играют большой роли, но история про тюльпаны совсем уж невероятная. Рынки все-таки великие мудрецы или идиоты?

– Иногда рынки работают хорошо, иногда плохо. Хитрость в том, чтобы понять, как именно они работают, и улучшить экономическую систему. Однако на рынках активов бывают периоды массового заблуждения.

–Значит, иногда рынок сходит с ума. Разве не напрашивается вывод, что лучше придумать какую-то другую систему? Что-то разумное и рациональное?

– Главный альтернативный вариант уже опробован – централизованное планирование.

–О, мы же его обсуждали на второй прогулке, да?

– Верно.

–Я как раз думал о нем. Разве не будет лучше назначить кого-то умного и ответственного за планирование такой важной штуки, как экономика?

– В некотором смысле звучит заманчиво. На первый взгляд рынки кажутся очень анархичным способом организации. И не очевидно, почему система, основанная на том, что каждый пытается заключить выгодную для себя сделку, удачнее централизованного планирования. Есть хорошая история о советском чиновнике, посетившем Лондон в 1960-х годах. Он спросил: «Кто отвечает за снабжение Лондона хлебом?» Ему, конечно, ответили, что никто не отвечает.

Должно ли это нас беспокоить? В общем, нет. С хлебом в Лондоне проблем нет. Во время пандемии был период, когда система действительно дала сбой, и в дело вмешалось правительство. Однако магазины довольно быстро наладили поставки. Думаю, на примерах будет понятнее.

Едва ли существует страна, которая использует рынки меньше, чем Северная Корея. И поскольку Северная Корея отделилась в 1945 году от Южной, у нас перед глазами есть образец, с которым ее можно сравнивать. До Второй мировой войны оба региона были схожи по экономическому развитию. Но к 2017 году ВВП на душу населения составлял около 32 000 долларов США в Южной Корее и менее 2000 долларов США в Северной Корее. (Насчет ВВП не волнуйся, мы подробно о нем поговорим на другой прогулке… А пока просто считай его критерием для оценки благосостояния.) Хотя деньги – еще не вся экономика, ВВП, по крайней мере до определенного уровня, соотносится с качеством жизни.

Еще можно вспомнить про Восточную и Западную Германию. После Второй мировой войны Германия разделилась на две различные экономические системы: капитализм в Западной и централизованное управление в Восточной. Раньше в двух странах был примерно одинаковый уровень жизни и общий язык, культура и капиталистическая экономика. Снова естественным образом получился эксперимент по сравнению централизованного планирования с экономикой, которая гораздо больше использовала рынки. В 1989 году, когда пала Берлинская стена, ВВП Восточной Германии на душу населения составлял менее половины ВВП Западной Германии.

–Хорошо, допустим, что ты права и свободные рынки ведут к более быстрому экономическому росту, чем плановая экономика. Как это объяснить?

– Одним из самых известных поборников свободного рынка был австрийский экономист Фридрих Хайек. Я его уже упоминала. Как правило, люди утверждают, что плановая экономика не работает из-за проблем с мотивацией. Зачем напрягаться, если все в любом случае получают примерно одинаково на закрытие основных потребностей? Хайек указал на менее очевидную проблему командной экономики. Он утверждал, что цена – это сигнал, сообщающий, насколько товар редок. По мнению Хайека, именно эта информация теряется в централизованной системе. Он приводит в пример мелкого предпринимателя, размышляющего, использовать ли ему олово на своей фабрике. Предположим, по какой-то причине олова не хватает. Предпринимателю не нужно знать, почему возникла нехватка; ему достаточно знать, что олово немного подорожало и что он сэкономит деньги, если найдет материал на замену. И это маленькое решение быстро распространится по всей экономической системе, влияя не только на то, как люди используют олово, но и на то, как люди используют его заменитель или заменитель заменителя.

Даже если забыть об эффективности рынков, есть еще и моральный аспект. Рынки – это свобода. Экономисты вроде Хайека и Милтона Фридмана ценили то, что рынки дают людям возможность добровольно сотрудничать, а не диктуют голосом государственного бюрократа, как они могут или не могут действовать²³. Свободные рынки сокращают область нашей жизни, подчиненную политической власти.

–Что ж, звучит очень красиво. А если у человека попросту не хватает денег, чтобы купить товар на рынке? Не такая уж это и свобода, я думаю.

– Ты хорошо подметил. Адам Смит прекрасно осознавал: разница в переговорной силе между землевладельцами и рабочими означает, что одна сторона получит больше выгоды от любой сделки. Такой обширной (и важной) теме мы в свое время уделим особое внимание. Давай пока остановимся на рынках.

–Буду ждать с нетерпением. Судя по твоим словам, рынки – это сплошь бабочки и цветочки. Неужели они всегда лучше других вариантов?

– Полное избавление от рынков сказалось бы весьма скверно (даже Северной Корее не удалось это сделать), хотя и они не идеальны. Во многих сферах жизни рынки не используются по уважительным причинам. Большинство взаимодействий между членами семьи и друзьями не связаны с рынком. Габриэлю и Рози не нужно покупать родительские услуги у нас с Философом. В некоторых случаях рынки вообще запрещены – например, когда дело касается незаконного оборота наркотиков и торговли человеческими органами. Наконец, даже самые ярые сторонники свободного рынка признают, что правительство играет очень важную роль в установлении системы правил, без которых рынки не могли бы существовать.

Рынки подходят не для всех ситуаций, здесь играют роль два фактора: вопрос справедливости и вопрос о том, удовлетворяются ли допущения, которые мы делали при моделировании рынка. О справедливости и неравенстве мы поговорим на другой прогулке. А вот если сделанные ранее предположения не совпадают с реальностью, то рынки будут работать хуже. Итак, Монти, ты можешь вспомнить, какие были допущения для совершенно конкурентного рынка?

–Да, без сомнений. Я внимательно слушал. Итак, первое предположение… Э-э… извини, но я все забыл.

– Не волнуйся. Мы уже почти у дома, давай посидим пять минут на этой скамейке, и я повторю основные пункты. Мы условились исходить из того, что люди сами определяют, в чем для них бо́льшая выгода. Всегда ли это так? Если люди не в состоянии делать «правильный» выбор в отношении покупок, то рынки не могут увеличить их благосостояние. Мы должны задаться главным вопросом: если не доверять людям принимать важные решения относительно своей жизни, то кому вообще это доверять? Я бы ответила так: даже если люди не всегда делают правильный выбор, альтернатива – выбранная чиновниками – может оказаться еще хуже. Как бы рационально ни действовало правительство, насаждая, к примеру, здоровое питание, следует ли принуждать человека делать то, чего он не хочет, пусть и для его же блага?

Еще одно предположение заключалось в том, что отдельные покупатели и продавцы малы по сравнению с размером рынка. И это важно, потому что ни один покупатель или продавец не может напрямую повлиять на рыночную цену. Однако в реальности часто бывает иначе. Одна из крайностей – монополия, когда одна компания полностью доминирует на рынке и может устанавливать любые цены, какие захочет. Например, уже упоминавшийся Uber обвиняют в использовании очень агрессивной тактики для вытеснения конкурентов с рынка. Еще одна компания, выбирающая жесткие методы, – Amazon. На заре интернета два школьных друга, Марк Лор и Винит Бхарара, создали сайт, через который продавали подгузники и другие детские товары молодым родителям, вечно страдающим от нехватки времени. Компании Amazon понравилась их бизнес-идея, и основателям поступило предложение купить у них сайт. Но они хотели остаться независимыми и продавать бизнес отказались. Затем Amazon снизила у себя цены на подгузники на 30 %. Каждый раз, когда менялись цены на Diapers.com, Amazon отвечала тем же. Крупная компания может позволить себе терять большие суммы денег в течение длительного времени. Победитель был определен еще до начала игры. В результате мучительных переговоров Amazon в конце концов купила Diapers.com²⁴.

–Как подло!

– Также я говорила, что идеальный рынок предполагает отсутствие внешних эффектов.

–Напомни мне, что за внешние эффекты?

– Это когда чья-то коммерческая или промышленная деятельность оказывает влияние на третьи стороны, но не отражается на рыночной цене. Классический пример – загрязнение природы. Думаю, ему мы посвятим отдельную прогулку. (См. восьмую прогулку.)

Последним нашим допущением была идеальная информированность: покупатели и продавцы знают цену и качество товара. Рынок, как правило, не дает должного эффекта, если информация недостоверна. Опять же, об этом поговорим позже. (См. девятую прогулку.)

Как видишь, Монти, все пункты можно подвергнуть сомнению. Вероятно, в реальном мире нет ни одного рынка, похожего на модель совершенной конкуренции из учебника. Впрочем, модель создается не ради реализма. Смысл ее в том, чтобы помочь нам изучить силы спроса и предложения, сосредоточить наше внимание на том, где рынки работают хорошо, где могут возникнуть проблемы и как их решить.

Бывает и более глубокая критика рынков. Есть мнение, что сами рынки нас развращают. Майкл Сэндел утверждает, что рынки плохи, поскольку из-за них люди воспринимают себя как отдельное «явление», в отрыве от остального общества, и не думают о последствиях своих действий. Экономика, построенная по принципу невмешательства, рассматривает каждого из нас как экономическую единицу, которая стремится только к достижению выгоды, – иными словами, как своего рода эгоистичного робота.

Кроме того, мы должны задать себе вопрос, является ли материальное богатство единственным мерилом благосостояния. Любовь, дружба, семья – все важнейшие части наших жизней трудно вписать в паутину коммерческих операций, из которой состоит рынок.

Тем не менее сейчас ключевая для нас идея заключается в том, что материальное богатство хоть и не полностью определяет нашу жизнь, но значительно влияет на многие другие вещи, которые мы ценим. Трудно быть счастливым, когда единственным источником тепла и света ночью становится костер из высушенного навоза, а ведь так по сей день живут миллионы людей во всем мире. И если рынки могут это исправить, то наш долг – изучить их и выгоды, которые они потенциально могут принести.

–Подожди, костры из навоза? Ты поэтому всегда берешь на прогулку пакетик?

– Нет, но Философу ничего не говори, иначе он точно попробует так сэкономить на электричестве.