Kitobni o'qish: «Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2»

Валерий Кузьмич Перевозчиков

© Перевозчиков В. К., наследники, 2023

© ООО «Агентство Алгоритм», 2023

От издательства

Высоцкий категорически отказывался отвечать на вопросы о личной жизни. «Я не люблю… когда чужой мои читает письма, заглядывая мне через плечо…» Но такая уж судьба великого человека, особенно судьба посмертная, – быть рассмотренным под микроскопом потомками до последнего «лоскутка души».

Правда редко бывает деликатной, а люди обязаны щадить чувства родных и близких. Но надо говорить всё. Необходимо с максимально возможной точностью зафиксировать воспоминания всех людей, которые общались, работали, дружили или хотя бы видели Высоцкого. Проходит время, и остаётся одна голая правда. Но если мы не скажем всего сейчас, то правда может оказаться неполной. Чем больше мы узнаем правды – пусть самой горькой, – тем скорее поймём, что никакая правда не может бросить тень на личность Высоцкого…

В 1988 году в издательстве «Московский рабочий» вышла книга «Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого». В ней журналист Валерий Перевозчиков впервые собрал интервью и беседы с людьми, близко знавшими Высоцкого, где каждый из рассказчиков (а их несколько десятков) делился описанием наиболее запомнившихся и интересных для него событий.

В 1992 году была издана вторая книга с таким же названием (М.: Петит, 1992). Точнее, «книга третья»… Дело в том, что вторая книга готовилась к производству в том же году в издательстве «Россия молодая», однако напечатана так и не была. Но ещё до того, как было принято решение об её издании, Валерий, не будучи уверенным, что книгу возьмут в печать, передал в журнал «Вагант» бо́льшую часть её материала для публикации, которая и была осуществлена тогда же в «Библиотеке Ваганта» в виде четырёх небольших брошюр (№№ 6–9, 1992), озаглавленных «Страницы будущей книги».

Подзаголовок оказался пророческим: «страницы» так и остались страницами – сама книга, в том виде, в котором её задумал автор в свет так и не вышла. Отдельные её материалы впоследствии были включены в книгу Перевозчикова «Правда смертного часа» (М.: Вагриус 2006), фрагменты некоторых интервью использованы им для подготовки других сборников…

Непосредственно у нас в издательстве «Алгоритм» выходила книга Перевозчикова «Владимир Высоцкий: только самые близкие». Планировали издать ещё одну: Валерий хотел подробно осветить пребывание Высоцкого на Кавказе, собирал материал, присылал для ознакомления. В последнем письме писал мне: «Взгляни, что получается… Но это пока черновой вариант – ошибки, повторы, – буду править и дополнять! Удачи, здоровья!» К сожалению, самому автору здоровья не хватило – работу над новым произведением он закончить не успел.

Издательство посчитало целесообразным и необходимым в год 85-летия Высоцкого опубликовать наконец материалы второй книги «Живая жизнь» в виде полноценного издания, восстановить тем самым неизвестные штрихи к его биографии и отдать дань памяти Валерия Кузьмича Перевозчикова – первого биографа Владимира Высоцкого.

Сборник дополнен также не опубликованными в книгах интервью В. Перевозчикова, печатавшимися в разные годы в журнале «В поисках Высоцкого» (издание Пятигорского государственного университета), главным редактором которого он являлся.

Борис Акимов

Благодарю за помощь в подборе иллюстраций:

Сергея Жильцова, Татьяну Зайцеву, Игоря Рахманова, Светлану Сидорину, Викторию Чичерину, а также Галину Юрову – наследницу фотографа Александра Стернина, материалы из архива которого были использованы в этой книге.

Стоял тот дом, всем жителям знакомый

Предисловие

Стендаль сказал, что биографию великого человека «придётся заново переписывать каждые пятьдесят лет». Со дня смерти Владимира Высоцкого прошло немногим более десяти лет – биографии ещё нет, идёт накопление материалов. За эти десять лет многое изменилось в нашей жизни, даже человеческий воздух стал другим.

Меняются и воспоминания о Высоцком. Заканчиваются публикации определённого и довольно ограниченного круга людей, становятся известными другие имена. Имена, как правило, менее известные, но люди зачастую более осведомлённые.

Содержание и стиль воспоминаний тоже изменяются. Разумеется, «у памяти – хороший вкус». И это её благородное несовершенство вначале оправдывало и вполне понятную восторженность, и вполне определённую недоговорённость. Тем более, что времена были не самые искренние. Теперь и времена совсем другие, и судьба Высоцкого состоялась. В ней нет ничего случайного и незначительного. Важно всё.

Однажды Высоцкий сказал об обработке своих песен профессиональными композиторами: – получается не совсем то, что он хотел выразить. Главное, «затушёвывается трагизм». «Смерть Высоцкого – это человеческая жертва», – сказал в июле 1980 года Иван Никитович Денисюк (первый советский номограф, по его чертежам был сделан макет к спектаклю Театра на Таганке «Пристегните ремни».) Неужели жизнь человека масштаба Высоцкого – это трагическая трата и отдача?

На наших глазах «сошли с дистанции» достаточно крупные поэты. Им не повезло – они умели экономить силы. Теперь живут в уюте воспоминаний о самих себе. Но «с точки зрения вечности» этот комфорт относителен.

Обыкновенные люди живут от жизни, а Высоцкий жил от смерти. Его трагический реализм не только в трагических стихах, но и в другой цене времени. «Время не есть некая данность, оно созидается» (Илья Пригожин, лауреат Нобелевской премии). Поэтому возможно, что время – категория творимая, творимая человеком. Можно предположить, что самая честная единица времени – это прожитая человеческая жизнь.

Давно известно, что не из каждой жизни получается судьба, и что «нельзя стать великим малой ценой». Высоцкий расплатился главным – своей жизнью.

«Человеческая судьба, оплачивающая своим жизненным трагизмом творческий акт, служит гарантией нешуточности обращённого к людям слова» (С. С. Аверинцев). Может быть, именно в этом глубинная причина интереса не только к творчеству Высоцкого, но и к его жизни и судьбе. «Нам важно знать, каким был человек, который состоялся несмотря ни на что, который один сумел поднять глыбу молчания» (А. Битов).

Вспоминая о других, нельзя не говорить о себе. Рассказывая о себе, трудно сохранить беспристрастность. Конечно, воспоминание не исповедь – исповедь предполагает покаяние, – но людям свойственно естественное чувство вины перед ушедшими. Мы поняли и приняли тяжеловесную истину Достоевского: «все виноваты перед всеми». «Только почему моя вина всех очевиднее и тяжелее?» (Ю. Гордеев).

Марина Влади первой задала вопрос: «Почему Володя умер в 42 года»? Физическую причину она знала заранее, но хотела выяснить все факты и обстоятельства. Истина редко бывает деликатной, кроме того, мы обязаны щадить чувства родных и близких. И всё же необходимо с максимальной точностью зафиксировать воспоминания всех людей, которые встречались, общались или хотя бы видели Высоцкого на концертах, спектаклях, потому что в «непредсказуемом потом» будут рассматриваться самые мелкие косвенные факты, будут выдвигаться самые невероятные версии…

Что же касается людей, которые «отказываются помнить», то неужели они прожили жизнь, которой не было?! В конце концов «все пройдёт – останется только правда».

Время идёт, множатся издания стихов и песен Владимира Высоцкого. Но удивительным образом Высоцкий в большей мере присутствует в нашей жизни, а не в литературе. А что может быть лучше для поэта?! Для русского поэта.

Виктор Борисович Шкловский в своей последней книге успел написать о Высоцком, о его странных песнях… Что они поются так, что человеку «нужно вырасти и душевно переодеться».

Силу воздействия живого слова измерить трудно. Но можно предположить, что подлинный шедевр отличается от талантливой вещи наличием некоего энергетического поля. Вот тогда произведение искусства может стать личным происшествием, тогда оно способно вмешаться в человеческую судьбу.

«Смерть поэта расставляет окончательные точки и ударения в его стихах» (Поль Валери), но, разумеется, не в его жизни. Это дело времени и людей. Можно ещё раз напомнить об ответственности современников, ответственности, главным образом, перед будущим.

Что касается позиции автора, то она в следующих словах Н. Н. Бахтина: «Биография дарственна: я получаю её от других и для других».

Спасибо всем.

Валерий Перевозчиков,

апрель 1990 года.

Михаил Яковлевич Яковлев

Ну, что вам рассказать о нашем доме…

Однажды я шёл по проспекту Мира: от Рижской до самой Колхозной площади… И вдруг поймал себя на мысли – а я ведь старше всех этих домов. Весь проспект был построен на моей памяти… А когда меня в школе спрашивали: «Где живёшь?» и я отвечал: «В большом доме», – то все знали, что это трёхэтажный дом на Первой Мещанской у Рижского вокзала. Тот самый дом, где родился Володя Высоцкий.

Сошлюсь на Нину Максимовну, она вспоминает:

«Буквально на второй день после рождения Володи от Миши Яковлева в роддом пришла открытка такого содержания:

«Мы, соседи, поздравляем Вас с рождением нового гражданина СССР! И всем миром решили назвать Вашего сына – Олегом.

Олег – предводитель Киевского государства.»

Когда я пришла с ребёнком домой, соседские дети с любопытством рассматривали своего Алика… А узнав, что мальчика назвали Володей, обиделись…».

А мы, коридорная мелюзга, не просто обиделись – мы «бойкотировали» комнату Высоцких. Наверное, недели две никто из нас не заходил к ним. А почему Олег? Потому что тогда все пацаны нашего двора бредили подвигами киевского князя Олега.

Так что Володю я знал с самых первых дней его жизни. И с самых первых дней к нему был повышенный интерес всех наших соседей. Ведь он был самым последним ребёнком из тех, кто родился перед войной в нашем коридоре.

Володя был очень симпатичным и общительным мальчиком, его любили искренне и по-настоящему.

Соседка Высоцких Нина Михайлова с подругами была яростной поклонницей Ляли Чёрной. Они собирали все её фотографии, ходили на все концерты и спектакли. Потом они как-то познакомились с Лялей Чёрной, и она стала проводить девчонок на свои выступления. Видя совершенно безграничную любовь этих детей, она даже согласилась прийти к ним в гости. И вот Ляля Чёрная пришла к нам в дом и обалдела, увидев всё это, всю нашу бедность. Кто-то попросил её спеть, она ответила: «С удовольствием!» Но в комнату Михайловых набилось столько народу, что ей пришлось выйти в коридор. Конечно, высыпали все жильцы, поднялись люди со второго, а потом и с первого этажа. И был потрясающий импровизированный концерт Ляли Чёрной в нашем коридоре! Дружба эта длилась долгие годы…

Ещё одна соседка – тётя Варя. Воспоминания, которые тогда нам были неинтересны, ей они были безумно приятны. Просто потому, что это была её жизнь. И когда мы переезжали в новый дом, ну, кто мог перевезти тётю Варю? – конечно, мы – соседи… И на долю каждого из наших мальчишек и девчонок досталось по две иконы, и мы шли по улице с этими иконами. А прохожие просто обалдевали:

– Это что – крестный ход?!

А мы отвечали:

– Нет, это тётя Варя переезжает в новый дом!

Трёхэтажный дом № 126 («Дом Абрикосова» – по имени его первого домовладельца) состоял из основной части, фасад которой выходил на Первую Мещанскую улицу, и пристроенного к ней сзади флигеля.

Июль 1937 г.

Ну а в старом – комнаты Высоцких, Михайловых, Климовых и наша – это фасадная часть – выходили на Первую Мещанскую. А дом – бывшие меблированные комнаты «Наталис» – был старинный, толщина стен около метра. И каждый вечер, подложив под себя подушки, мы ложились на подоконники и смотрели на улицу. Это было самое любимое развлечение!

– Смотри, вот идёт дядя Петя из тридцать четвёртой. Ага – под мухой! А это к тёте Клаве идёт поклонник! Да нет – не к ней…

Это было очень увлекательное занятие и один из немногих источников информации. Телевизоров ещё не было, репродукторы-диффузоры работали несколько часов в день… У Высоцких и у нас было по два окна, и иногда к нам приходили соседи, окна которых выходили во двор. И самое забавное, что мы ещё и переговаривались! Высунув голову, мы обсуждали, а к кому именно пошёл этот незнакомый человек? А некоторым было не лень выбежать на лестницу и удостовериться: нет, этот гражданин пошёл не к тёте Клаве!

Климовы… Сам Климов работал милиционером, а его жена – тётя Галя – воспитывала трёх дочек. С ними я учился в одной школе. И вот рано утром тётя Галя выстраивала нас в один ряд и каждого крестила:

– Чтобы тебя сегодня не спросили! Чтоб у тебя не было двоек!

Я просил:

– Тёть Галь, перекрести меня два раза…

У Климовых очень интересно обедали… Тётя Галя своим пронзительным, как сирена, голосом кричала на весь коридор:

– Девки! Обедать!

Со стола снималась скатерть, на клеёнку ставилась большая железная миска с супом. Все ели деревянными ложками. И первую ложку первым должен был зачерпнуть глава семьи. А если кто-то вылазил, то тут же получал ложкой по лбу! Мне это так понравилось – из большой железной тарелки, да ещё деревянной ложкой! Прихожу домой:

– Я теперь буду есть только деревянной ложкой и только из железной миски.

В общем, жили одной семьёй, общими для всех радостями и заботами. И выручали друг друга во всем… Забыл купить хлеба? – Зашёл к Высоцким! Кончился сахар? – Попросил у Климовых! Нет соли? – Пожалуйста! А ещё – все комнаты практически не запирались. Во-первых, никто ничего и никого не боялся, а во-вторых, просто нечего было воровать… Можно так сказать, что у нас был не общий коридор, а общая квартира.

И в этой квартире мою маму, Гисю Моисеевну Яковлеву, называли «Валерьянка». Знаете, почему? Жили у нас люди достаточно простые – дворники, шофёры, милиционеры, – конечно, выпивали. И частенько были скандалы, выясняли отношения с битьём посуды и даже рукоприкладством. И всегда звали на помощь маму. Она закуривала папиросу, брала с собой несколько штук и шла в «район конфликта» в бой! Не знаю, откуда у неё брались и храбрость, и смелость (на улицах она очень боялась пьяных), а главное – такт и подход к людям. Но минут через сорок мама приходила домой, возбуждённая, с красными щеками. Папа или я спрашивали:

– Ну, что – помирила?

– Конечно!

Она всегда находила какую-то логику во взаимоотношениях, находила нужные слова. И конечно, маму за это уважали.

Нина Максимовна Серёгина (Высоцкая)

Семён Владимирович Высоцкий, 1947 г.

Вообще, у мамы – где бы мы не жили – врагов не было. Она всегда была настроена на помощь, иногда даже в ущерб себе… Папа ушёл в московское ополчение в августе 1941 года, хотя у него была бронь. И погиб в октябре под Вязьмой. А пошёл в ополчение ещё и потому, что семье сохранялся его оклад, чтобы нам было хорошо…

И в семье Высоцких были погибшие, воевали два брата Высоцких: Семён Владимирович и Алексей Владимирович… Володя просто обожал своего дядю Алёшу, гордился своей тётей Александрой Ивановной. Это Володя рассказывал мне прекрасную и трагическую историю их любви. Ведь во время войны Алексей Владимирович и Александра Ивановна считали друг друга погибшими. Я помню, как они приходили в гости на Первую Мещанскую. Их дочь Ирена была ещё совсем маленькой, и как ловко одной рукой пеленала её Александра Ивановна…

Вообще, семью Высоцких я знал довольно хорошо. Должен сказать, что Нина Максимовна очень много дала Володе. Тогда она работала в «Интуристе» переводчицей с немецкого, приносила зарубежные журналы, которые в то время никто нигде не видел, да и не мог видеть. Из этих журналов вырезались фотографии звёзд кино: Рудольфо Валентино, Вальтер Слезак, Дуглас Фербенкс и Мэри Пикфорд – их портреты я впервые увидел у Нины Максимовны… И гитара была у них в комнате. Кажется, на ней играла сестра Нины Максимовны – Рая.

И однажды в нашем доме появился Семён Владимирович, он учился в одном техникуме с Володей – братом Нины Максимовны. Красивый, обаятельный молодой человек, очень контактный. А мама моя славилась ещё и тем, что гениально готовила украинский борщ, который очень полюбил Семён Владимирович. Он мог вернуться домой очень поздно и, не заходя к себе, постучаться в нашу комнату:

– Гися! (они с мамой были «на ты») У тебя сегодня – борщ?

– Борщ…

– Тогда грей!

Мама вставала, разжигала керосинку, грела борщ. Я же говорю, что жили одной семьёй.

Я уверен, что своим умением общаться с самыми разными людьми Володя обязан отцу. Потому что в Семёне Владимировиче, по моему мнению, пропал блестящий актёр. Как он умел «вести стол», как он рассказывал анекдоты!

Семён Владимирович работал на телефонной станции и сумел себе и нам поставить телефоны. Конечно, это был праздник! Но праздник очень быстро кончился…

– Гися Моисеевна, сестра заболела. Можно позвонить?

– Конечно.

Только болезнью сестры разговор ограничиться, разумеется, не мог…

– Ну, а как там невестка? А тётя Лида приезжала из деревни? Там все нормально?

Соседка чувствовала некоторое неудобство и в качестве благодарности начинала пересказывать весь разговор. Но и противоположные ситуации тоже имели место. Звонок:

– Гися Моисеевна, Вы очень добрая женщина. Позовите Валю со второго этажа…

В общем, мы были в курсе всех дел нашего дома. Примерно то же самое происходило у Высоцких. Правда, в несколько меньших размерах, потому что они уходили на работу…

Помню Сергея Серёгина, брата Нины Максимовны, знаменитого лётчика-испытателя. Он был репрессирован в сталинские времени. Хорошо помню Николая, двоюродного брата Володи Высоцкого… И вот однажды Николай появляется у нас, появляется после сталинских лагерей. И попал он туда ни за что, кажется, с голоду украл буханку хлеба… В лагере заболел туберкулёзом… Я помню, как он уезжал из Москвы – здоровый, ухоженный ребёнок, – а вернулся, по существу, инвалидом.

И вот мы втроём – Володя, Коля и я – иногда сидели до утра: Коля рассказывал нам про лагерную жизнь, пел какие-то тюремные песни… Я глубоко уверен, что это оказало влияние на первые песни Высоцкого – так называемые «блатные». Да ещё общение с Толей Утевским, который брал его «на операции». Однажды Вовка прибежал бледный.

– Мы с Толяном были на задержании. Вдруг – стрельба! Чуть не убили…

Ну, может быть, Володя и преувеличил немного… Но Толя Утевский действительно, был ему как старший брат. И когда Утевский женился на известной певице – Наталье Разинкиной, – Вовке это жутко льстило. Я помню, как он гордился, когда ему после концерта доверяли нести её чемоданчик…

Утевский – да, но прежде всего Коля. Ведь он прожил у нас на кухне полгода (это уже в новом доме). Представьте, человек с туберкулёзом лёгких живёт на общей кухне, и никто слова не говорит. Одна семья… И я думаю, что влияние личности Николая на Володю ещё недостаточно оценено.

«Дом Абрикосова» и строящиеся на этом месте сталинские многоэтажники. 1951 г.

К этому времени ту часть старого дома, где мы жили, уже сломали. А началось это так: вся Первая Мещанская была застроена одноэтажными домами, их снесли и начали возводить восьмиэтажный «сталинский» дом. Сломали и фасадную часть нашего дома. Я хорошо это помню. Иду в метро, а в это время ломают переднюю стену. И вдруг я вижу свою комнату, вижу место, где висела картина, там обои другого цвета… Ломали не один день… Ужасное состояние, я даже не думал, что это может так на меня подействовать. Но когда каждый кусок штукатурки связан с твоим прошлым…

А новый дом строился сразу с двух сторон. Новую фасадную часть от Рижского вокзала, которая прекрасно сохранилась до сих пор, действительно, строили пленные немцы… Мы к ним привыкли, все с ними здоровались. Помню, как Нина Максимовна иногда подкармливала этих немцев… И все мы очень удивлялись, как здорово они работают.

В старом доме у Высоцких и у нас были самые большие комнаты, но к этому времени прописано было по два человека в каждой. А у всех остальных комнаты были маленькие, а народу жило много. В общем, им давали двух-трёхкомнатные квартиры… В результате все очень быстро выехали, а в отсечённой части дома остались только Нина Максимовна с Володей и я с мамой… Почему мы не выезжали? Потому, что нам предложили по одной комнате, а в новом доме однокомнатных квартир не было. А потом вышло постановление Моссовета о предоставлении такой же жилплощади с удобствами, но в любом районе Москвы. И один знакомый юрист подсказал, что нас могут задвинуть куда-нибудь очень далеко, на самую окраину, в такую же коридорную систему. Поэтому мы держались…

Постепенно – свято место пусто не бывает – у нас организовалась «малина»: рядом – Рижский вокзал и Рижский рынок, там шпаны хватало. Причём, они запирали входные двери! Мы с мамой приезжали поздно, вынуждены были стучать. «Кто? – Свои!» Нас они пропускали. И мы видели, как прямо на лестнице сидели ребята и девушки, тут же водка, закуска. И на ночь мы стали запирать двери. Высоцкие, кажется, засовывали топор. Уже тогда отключили газ, радио, телефон, оставили только воду…

Вот так мы жили несколько недель, и все-таки мы добились уникального решения! Настаивая на том, что мы почти родственники, мы получили на две семьи трёхкомнатную квартиру в нашем же новом доме. Беспрецедентный случай – нам «в порядке исключения» выписали ордера не на квартиры, а на метраж! У нас даже был выбор, и мы выбрали трёхкомнатную квартиру на четвёртом этаже с окнами на проспект Мира.

Квартира по тем временам была фантастической – коридор с альковом, – двенадцать метров! У нас была комната для мусоропровода! Добавьте лепнину и двухстворчатые стеклянные двери, в общем, из грязи да в князи! Но была и некая сложность – одна комната, первая, была изолированная, а две другие – вторая и третья – смежно-изолированные. Мы решили тянуть жребий. И Высоцким повезло больше: Нина Максимовна «вытянула» первую комнату и половину третьей.

И вот в этой общей комнате и жили после свадьбы Володя Высоцкий и Иза Жукова. Поставили ширму, за ней стояла кровать – семейное гнездо. Я рано утром уходил на работу и будил Володю. Он открывал глаза:

– О, друх! (Он меня так называл – «друх») О, друх! Привет!

Никогда не было – вот разбудил, не дал поспать. У Володи был очень мягкий характер, я никогда не видел его в плохом настроении…

Появилось телевидение, начинался наш КВН… Точнее, мы – Аксельрод, Муратов и я – «рожали» этот самый «Клуб весёлых и находчивых». На ходу надо было придумать правила игры – новые конкурсы, которые потом становились традиционными. «Разминка» или «Гимнастика ума», «Домашнее задание», «Конкурс капитанов» – всё это придумывалось там, в нашей квартире. И всё это было на глазах Володи.

И конечно, в нашем доме бывали весьма интересные люди. Приходил Олег Табаков, с которым мы вместе делали киновикторину «Игра без дублей». Бывал Олег Стриженов, мы вместе с ним учились в театрально-техническом училище: Олег на бутафорском, а я на механическом отделении. Заходили Валя Леонтьева и Света Жильцова, которые вели передачи. Но главную роль играли, конечно, Алик Аксельрод – великолепный врач и прекрасный режиссёр, и Сергей Муратов – профессиональный журналист, теперь – известный кинокритик, преподаватель факультета журналистики МГУ.

Однажды получилось так, что мы с Аликом Аксельродом к утру должны были закончить сценарий очередного КВН (Серёжа Муратов был в Болгарии). И надо же такому случиться, у меня дико болели зубы. Я курил сигарету за сигаретой… И вот именно тогда мы придумали конкурс «Будем зубастыми!»

Отцы-основатели КВН Михаил Яковлев, Альберт Аксельрод, Сергей Муратов. Вместе с ними в студии редактор Елена Гальперина. 1961 г.

На сцене стояли два стоматологических кресла – самых настоящих! – их даже проверяли у микрофона. Потом выходил Алик с Наташей Защипиной – тогда они вели КВН – и говорил:

– Самых смелых милости просим!

Причём, чтобы не было никаких претензий, свою смелость надо было зарегистрировать у нотариуса. И нашлись два смелых человека, по одному из каждой команды, которые сели в эти кресла. А мы специально «держали паузу», нагнетали атмосферу… И наконец два ассистента выносили две гигантские зубные щётки и объявляли конкурс. На ручках этих щёток с помощью бормашин надо было выгравировать ‘Будем зубастыми!», у кого получится лучше и быстрее, тот и победил…

Ну, а в ту ночь, когда мы придумывали этот конкурс, меня мучили зубы, и мне казалось, что никотин хоть немного заглушает боль. Примерно к двум часам ночи у меня кончились сигареты. И Володя, который всё время был с нами, исчез… А через полчаса появился снова с пачкой сигарет. Оказывается, он увидел, что у меня кончились сигареты, и сбегал на Рижский вокзал. Вот такой он был человек. При том, что именно в это время ему жилось очень несладко.

Бывал в нашей квартире и Андрюша Донатов… Я с ним познакомился в Ташкенте, в эвакуации. Мы с ним были записаны сразу в три секции Дворца пионеров. Сразу в три, потому что в каждой давали по пятьдесят граммов хлеба… А потом, спустя много лет, мы с ним совершенно случайно столкнулись на телевидении – Андрей работал ответственным редактором самой популярной тогда передачи «Журнал искусств». Собственно, с этой встречи я и начал сотрудничать на телевидении…

А потом было время, когда Андрей жил в нашей квартире, у него был ремонт. А в это время в Ленинграде запускался фильм «713-й просит посадку», сценарий которого написали Андрей Донатов и Алексей Леонтьев… Мы сидим с Андреем, заходит Нина Максимовна:

– Ребята, ну помогите Володе. Может быть, есть хоть небольшая роль?

Андрей тут же позвонил режиссёру. Оказалось, есть эпизод. Надо было сыграть роль американского морского пехотинца, который защищает кинозвезду. Это была первая роль Володи в кино…

Примерно в 1963 или 1964 году мы с Высоцкими разменялись, наши встречи с Володей стали нечастыми, но всегда дружескими. А когда появилась Марина Влади, я и сам старался держаться подальше, зачем примазываться… Однажды Нина Максимовна пришла к моей тёте – одно время мы жили у неё – и рассказала:

– Представьте, возвращаюсь после работы усталая, вымотанная. Падаю на стул, вытягиваю руки и ноги. И вдруг Марина – кинозвезда с мировым именем! – стягивает с меня сапоги. Меня это тронуло до слёз.

Михаил Яковлев и Владимир Высоцкий на ВДНХ. 1959 г. Фото Давида Половинчина.

И вот Марина Влади написала книгу, которая мне очень не понравилась. Мало того, что она неуважительно говорит о Нине Максимовне, она просто несправедлива по отношению к Люсе Абрамовой. И как можно так писать о Семёне Владимировиче, человеке уважаемом и заслуженном… Она утверждает, что Володя запил в тринадцать лет, – это чушь! Я говорю об этом, как очевидец.

Виделись мы редко… Да и честно говоря, я Володю иногда недооценивал: «большое видится на расстоянии»… Расскажу вам такой случай. Однажды на заводе, где я работал, поднялся шум:

– У нас Высоцкий будет выступать! У нас – Высоцкий!

Такой ажиотаж! А я даже не пошёл на его концерт. Ну, кто для меня был Вовка Высоцкий – сосед, который на двенадцать лет моложе меня. Я ещё раз скажу, что тогда я не видел в Володе большого поэта, это моя вина и мой грех…

Встречи? Однажды иду по Таганке со своей знакомой, иду к Павелецкому вокзалу… И вдруг сзади кто-то меня обнимает:

– Друх! Привет! Ты «Гамлета» видел? Хочешь?

– С удовольствием.

Заходим в театр – народу! Но Володю узнают, уступают дорогу. Он протискивается к окошку главного администратора:

– Я очень редко обращаюсь к вам… Мне очень нужно два билета на сегодня.

Женщина посмотрела-посмотрела, нашла два билета: один в шестом ряду, второй в одиннадцатом:

– Возьмёте?

А я как интеллигентный молодой человек спрашиваю у своей знакомой:

– Ну, что, идём?

– В разных рядах? Я не пойду…

Так я и не попал на «Гамлета».

А «Балладу о детстве» я впервые услышал спустя несколько дней после смерти мамы – Гиси Моисеевны Яковлевой. Володя позвонил:

– Приезжай, я написал новую песню…

После работы я поехал к нему. Помянули маму… Володя поставил кассету, а потом говорит:

– Забирай кассету.

– Да, ты что. Не возьму. Всё равно не смогу её слушать…

Потом я не мог себе простить, что не взял кассету, потому что в первом варианте был ещё один куплет про маму. И, конечно, всей своей жизнью мама заслужила эту песню, эту вечную память…

А когда я вспомнил, что во времена КВН Володя иногда меня спрашивал:

– Друх, а как у тебя это получается?

Я вспомнил об этом и тоже спросил:

– Володя, а как у тебя это получается?

И ещё один «перевёртыш»… В период расцвета КВН, когда мы где-нибудь появлялись с мамой, то все говорили:

– Вот Миша Яковлев – один из авторов КВН, а это его мама – Гися Моисеевна.

А потом, когда мамы не стало, и я приходил к Нине Максимовне, где собирались Володины родные и друзья, то меня представляли так:

– А это – Миша Яковлев – наш сосед, сын Гиси Моисеевны.

И наша последняя встреча… Я помню разговор: он очень переживал, что у него не было ни одного «афишного» концерта.

– Друх! Вот ты – член Союза журналистов, а я ни в каком творческом союзе не состою. Уйду из театра – и я никто. Тунеядец…

Володя был в детстве – и остался навсегда! – удивительно добрым человеком. Я даже немного горжусь, что никогда не обращался к Володе с просьбами. Хотя однажды, уже во время его колоссальной популярности, он сказал мне:

– Друх! Может быть, тебе что-нибудь надо? Я теперь всё могу!

Когда Володя записал свою первую пластинку во Франции, то позвонил мне:

– Немедленно приезжай! Привёз десять авторских пластинок.

Я приехал, он торжественно вручил мне пластинку с такой надписью:

«Вечному другу и вечному соседу – Мише Яковлеву».

Июнь-сентябрь 1989 г.

Леонид Евсеевич Эгинбург

– Леонид Евсеевич, Вы учились с Высоцким в одной школе, входили в одну дружескую компанию, а как она сложилась?

– Дело в том, что Аркаша Свидерский, Яша Безродный и я учились в другом, параллельном классе, а вместе с Володей – Гарик Кохановский и Володя Акимов. Володя учился в 8 «б», а мы – в 8 «г», и вот с восьмого класса началась наша дружба, образовался этот наш кружок. Про всех ребят я буду говорить без отчеств, потому что это моё детство.

Что нас сблизило тогда? Конечно, не разговоры об искусстве. Мне кажется, что все ребята, которых я назвал, были чуть взрослее всех остальных. Я-то точно был взрослее всех, потому что был «второгодником». Мою мать по ложному обвинению посадили в тюрьму, и одно время я не учился, а целыми днями просиживал в прокуратуре – добивался её освобождения.

– Давайте вернёмся к самому началу: с какого момента и каким вы помните Высоцкого?

– Я помню Высоцкого с 53-го года, то есть с восьмого класса. С этого момента начались какие-то отношения. Может быть, всё началось с канадского хоккея. Как мне кажется, мы первыми среди школьников Москвы начали играть в канадский хоккей, во всяком случае, мы так считали. И вот где-то Гарик Кохановский достал настоящие «канады». Это была такая радость – что-то невероятное! И никаких щитков, никаких шлемов тогда не было. У меня были обыкновенные «гаги», и я стоял на воротах, стоял в первый и последний раз… Потому что Гарик Кохановский так «заехал» мне шайбой по ноге, что я по сей день это помню. Так что вначале сроднились мы на почве чистого интереса к спорту. Гарик Кохановский в хоккее очень преуспевал, ещё в одном параллельном классе учился будущий олимпийский чемпион – Игорь Деконский… Мне кажется, что и Высоцкий был с нами, но были ли у него коньки, я не помню, ведь тогда коньки были не у всех, их достать было невозможно. Когда отец мне купил «канады» – это был миг полного счастья и полного тщеславия! У Лёвки – «канады»!

Как вам, наверное, известно, мы учились в мужской школе, а рядом была 187-я женская школа. Мне кажется, что у Володи тоже были коньки, потому что я помню наши походы на каток и знакомства с девчонками из соседней школы. Появились какие-то знакомства на катке, – это всё было в 8–9 классах. Тогда мы пришли к нашему любимому завучу Михаилу Петровичу и добивались совместного вечера. У нас был вечер, но были одни мальчики, были их родители, и мальчики со сцены декламировали стихи и пели песни. И вдруг Михаил Петрович устраивает нам совместный с девочками вечер в актовом зале 187-й школы, и Володя – это я отчётливо помню – читал басню Крылова…

– Но она была переделана…

– Да, да – в шутливой, даже пошловатой форме. Это не с точки зрения искусства, а с точки зрения оценки прошлого. Я хорошо помню этот вечер – это наиболее яркая страница нашего детства, по крайней мере, из моих воспоминаний. Это не был сексуальный интерес, но подсознательно мы тянулись к этому, потому что ни у кого не было тогда девочки, с которой бы он встречался, по крайней мере, у меня точно не было. И после этого вечера мы стали ходить к кому-то из девочек домой слушать Лещенко и Козина, пить сухое вино и в темноте есть торт и детские пирожные, которые были маленькие и очень дешёвые.

Я очень хорошо помню, что на Трубной площади, в одном из старых домов жила Вера Козлова, которая казалась мне очень недоступной, хотя она была нашей ровесницей. Была ещё такая Тартаковская, очень красивая девочка. И мы впервые с этими девочками поехали на природу. Мы взяли с собой сухое вино, еду, и я даже помню это место – это было в Кратово, на берегу озера. Когда мы стали думать, куда поехать на этот пикник, я сказал:

– Давайте поедем в Кратово – там прекрасное озеро… Это линия школьная – 8–9 класс, хоккей, совместные вечера, походы на каток… Да, года два заливали дорожки сада «Эрмитаж».

– Ну, сад «Эрмитаж» – это целая эпопея…

– А вы, наверное, знаете это не только от меня. Там недалеко жил Володя Акимов, у него была своя комната, он в те годы был художником, и по тем временам нам казалось, что – очень серьёзным. Я позже стал профессиональным художником. Не помню, какие у него тогда были полотна, но помню, что они были необычные. Это десятый класс, а может быть, и после школы. Это компания Володи Акимова, которая собиралась у него дома.

– То есть, вы продолжали общаться и после окончания школы?

– Да, когда я в 59-м году пришёл из армии, все функционировало, компания жила.

– Но началось это в 8–9 классах – встречи у Акимова в его громадной комнате?

– Да, это был целый мир, и мне казалось, что другого мира просто не существует. Это были встречи в его огромной комнате, которая существует до сих пор. Практически это не были отдельные встречи – это было ежедневное времяпрепровождение… Мы слушали музыку. Я не помню, какого склада была музыка, но джазом для нас были Утесов и Цфасман, Эдди Рознер, – ведь мы же ходили в «Эрмитаж» на их концерты. Более того, не каждый мог купить билет – просто не было денег, так что мы сидели в оркестровой яме, слушали у входа. Сад был великолепный, – это был остаток дореволюционной Москвы.

Большой Каретный переулок, 15. Дом 1900 года постройки, в котором бывал весь цвет Москвы. Тут, в квартире его отца, прошли юношеские годы Владимира Высоцкого. Здесь же проживали Левон Кочарян вместе с женой Инной Александровной (в кв. № 11), а также школьный товарищ Высоцкого – Володя Акимов.

А ещё мы прогуливали школу, сбегали на «Тарзана»… У пленных немцев, которые строили Петровку 38, мы оставляли портфели, потому что с портфелями не пускали в кино. А чуть помладше – мы сбегали в уголок Дурова и часами простаивали у говорящего ворона. На вопрос: «Как тебя зовут?» – он отвечал: «Воронок». «А как ласково тебя зовут?» – «Воронуша».

У Гороховера мы играли в карты. И сам факт, что в карты мы играли на деньги, увеличивал к ним интерес. Играть без денег казалось неинтересно. Правда, Гороховер, как мне по сей день кажется, был взрослее нас по развитию, несмотря на то, что был младше на класс – он раньше нас прикоснулся к порочным, что ли, сторонам жизни. Не в том смысле, что это плохо, а просто он больше соприкоснулся с реальной жизнью, столкнулся с её негативными сторонами.

Нам никогда не было скучно. У нас была масса интересов, не знаю – высоких ли, но уж не низких – точно. Была живая жизнь.

– О чём вы говорили, о чём спорили, чем жили?

– Вы помните, может быть, был такой процесс врачей. Лидия Тимашук, Герой Советского Союза, открыла преступную группу врачей, которые якобы хотели уничтожить всё… У меня мать была «враг народа», но некоторые преподаватели в душе были против гонения, и среди них – очаровательная Вера Александровна Дудовская, преподаватель французского языка. Так вот, я знаю, что Вера Александровна нескольких парней из нашего класса водила к себе домой обедать. Но она не говорила: «Пойдёмте ко мне обедать», – а предлагала:

– Пойдёмте у меня что-то посмотрим…

А потом:

– Ребята, давайте попьём чаю.

А чай с бутербродами – нормальная еда для мальчишки… Так что находились люди, которые хотели нас оградить, защитить.

— А были контакты с дворовыми компаниями: с Малюшенкой, с Лиховым переулком?

– Значит, была Малюшенка, Крапивинский переулок… У меня эта страница осталась как бы неперевёрнутой. Но я знал, что существуют какие-то кланы, существует какая-то вражда или, будем считать, мелкая рознь. Думаю, что Акимов, Гарик Кохановский и Володя соприкасались с ними теснее. А Петровка 26 была наша, там жили будущие конькобежцы и хоккеисты – чемпионы мира, а поскольку Деконский учился в нашем классе, его окружение было нашим окружением. И когда на каток приходил со своей шайкой Олег Домницер – предводитель лиховской шпаны, то он очень чётко знал, кто принадлежит к клану Петровки 26, и его дружки нас не трогали.

А «трогали»– что это значит? Петровка 26 – это был очень популярный каток в центре Москвы, каток «Динамо». Вдоль его освещённого забора обычно выстраивалась очередь за билетами. Билет стоил 2 рубля 50 копеек. Команда Домницера раскупала с утра все билеты. Выстраивалась очередь и… ждали, когда кто-нибудь уйдёт с катка: уйдут 5 человек, продадут 5 билетов в кассе. А чтобы долго не стоять, домницерские мальчишки продавали эти билеты желающим по 5, по 10 рублей в субботу и воскресенье.

А на катке играет музыка. Это тогда для нас!.. Мне казалось, что я окунаюсь в какую-то сказочную атмосферу – музыка, свет и ещё Игорь Владимирович Ильинский катается на фигурных коньках посредине, мы в одном дворе с ним жили. Каток – это огромная страница жизни.

А ещё эти ребята из домницеровской компании высматривали в очереди людей, одетых подороже, побогаче, и… У них точно была мафия, потому что их контролёры пропускали безо всякого – они фланировали то на лёд, то со льда. Короче, делали так: заходили на каток без коньков, подходили к тому забору, через который всё видно, – глухой забор был примерно по плечи, а выше торчали головы в зимних шапках – выбирали себе жертву и сдирали шапку.

Одноклассники у витрины магазина «Бакалея» на ул. Горького: Леонид Эгинбург, Владимир Акимов, Игорь Кохановский, Владимир Малюкин и Владимир Высоцкий. Москва, 1 мая 1955 г. Фото Аркадия Свидерского

Один раз пострадал и я. Мне отец купил шапку за 10, кажется, рублей – это было что-то фантастическое! Для меня это был праздник! И у меня стянули эту шапку. Я подошёл к Домницеру – он стоял, как адмирал Нельсон, и руководил действиями своих подчинённых, – я говорю:

– Олег, что такое?! У меня только что один из твоих шкетов стянул шапку!

Через десять минут нашли этого человека, вернули мне шапку. Я никуда не ходил жаловаться не потому, что я такой хороший, а потому, что знал отношения. И, видимо, чувствовал защиту: рядом Деконский, Кохановский, Акимов – он же их всех знает, и против не попрёт.

Что ещё связано с Домницером?.. Я помню, была такая ситуация: у нас в классе был отличник – Алик Трофимов, сын полковника КГБ. Он тоже жил на Большом Каретном. В общем, он нас пригласил к себе на день рождения. Это был 9 или 10 класс, точно сейчас вспомнить не могу. Алик Трофимов пригласил кучу мальчишек – одни мальчишки. Мы играли в пуговицы. Вы знаете эту игру? О, это была роскошная игра! У Алика, у него одного был громадный стол – полированный, с бортами, и мы пуговицами играли в футбол. Играли один на один – в бортах были сделаны ворота. У каждого было по 5 больших пуговиц и одна маленькая, которая изображала мяч. Нужно было нажатием на край большой пуговицы сделать так, чтобы эта большая пуговица стукнула по мячику, и чтобы он влетел в ворота. Довольно часто мы там собирались.

Алик нас пригласил, мальчишки пришли. Кто был? Володя Высоцкий был точно. Короче говоря, к нему пришло человек восемь мальчишек… Отец дежурил, а мать специально, чтобы дать мальчишкам отдохнуть, создать атмосферу, ушла. На столе стояли лимонад и оранжад, бутерброды с любительской колбасой, пирожные и отдельно стояли чашки для чая.

Мать уходит – гуляйте и всё такое. И тут кто-то раз – и вынул из кармана бутылочку сухого вина. В какой-то момент пришёл Домницер, притащил настоящую водку:

– Кто пить будет? Никто не будет? Ну, ладно…

Короче говоря, пили-пили-пили, а на следующий день Алик Трофимов красный прибегает в школу – исчез из письменного стола отцовский пистолет.

Началось расследование: вызывали каждого, кто там был. Все мальчишки промолчали, никто ни разу не назвал фамилию Олега, хотя все поняли, что пистолет взял он. В общем, каким-то образом раскрутили это дело, никто ни одной фамилии не назвал, но обвинили Домницера. Как это раскручивалось, я уже не помню, но точно знаю, что через короткое время после этого происшествия Домницера около школы сбил трофейный «Студебеккер». А следом шла машина – она вторично его переехала. У него была травма, практически не совместимая с жизнью: была изувечена черепная коробка, но его спасли и выходили для того, чтобы судить за кражу оружия.

— Это была случайность, этот «Студебеккер»?

– Думаю, что нет. Думаю, что это была акция, и думаю, что эта трагическая конфликтная ситуация послужила толчком для написания «Где твой чёрный пистолет?».

– А что ещё запомнилось вам из школьных лет?

– Как мы снимались в кино… 1955 год. Юрий Павлович Егоров, знаете такого режиссёра? – снимает фильм «Они были первыми». Этот фильм был недавно по телевизору, и я с гордостью показывал моей жене, что «вон мы мелькаем». Это эпизод, которого никто не помнит. А я помню. Есть документы, есть ведомости, по которым мы получали деньги. Мы едем чёрт-те куда от центра – киностудия им. Горького, где я, по иронии судьбы, потом проработал 20 лет почти. Мы прочли где-то в газете объявление:

«Молодёжь в возрасте от 16 до 20 лет приглашается на массовые съёмки кинофильма «Они были первыми». Приезжать к такому-то часу, адрес 4-й Сельскохозяйственный проезд, – это раньше он так назывался, – теперь это ул. Эйзенштейна – киностудия им. Горького».

Мы приехали на проходную. Точно помню, кто был: Гарик, Володя Высоцкий, Володя Акимов, Аркаша Свидерский и Игорь Герасимов – точно знаю, что пять человек. Нам выписывают пропуска, мы проходим и снимаемся. Восемь часов в жаре, с намазанными лицами торчали за спиной Ленина, которого играл Штраух. Это была заключительная сцена этого фильма, где Ленин на III съезде ВЛКСМ провозгласил свой лозунг: «Учиться, учиться и учиться!». А за Лениным – панорама участников этого съезда – комсомольцев, и последние три минуты камера всё время приближается, таким образом приближаются лица – и мы там стоим! По телевизору было видно, можно было отличить и Акимова, и Высоцкого, и Гарика, и меня. 20 лет назад мне это очень польстило.

– Но все ходили, смотрели фильм?

– Я – да. Я гордился, я всем рассказывал. Мне кажется, что это не запечатлелось у большинства участников этого случая, но у меня запечатлелась на всю жизнь вот эта сцена. Я помню, что мы даже получали деньги по ведомости – три рубля – спустя неделю или две. Но дело не в деньгах – сам факт, что мы были ещё раз на киностудии. Вот такой эпизод. Это был 1955 год.¹

– А после окончания школы вы встречались с Высоцким?

– Я в 59-м году вернулся из армии, у нас уже разделилась компания, потому что пока я был в армии, Володя уже стал профессиональным актёром. Я искал себя: работал санитаром в морге, готовился поступать в медицинский… Но в конце концов я пошёл на студию Горького, где долгое время работал художником. А Володя уже распределён к Равенских, и мы с ним редко видимся:

– Вовка, ну как дела?

– Да какие дела – 70 рублей!

Не шикарно, жизнь не шикарная. У меня уже потекла какая-то своя заваруха – жизнь, закрутка… Ещё я помню эпизод по кинематографу, у нас на студии Горького – Шукшин делал фильм «Живёт такой парень». Володя тоже был приглашён в эту картину и снимался там и ездил с Василием Макаровичем на Алтай.

– Точно?

– Как «точно», когда он в кадре! Как это «точно»? Володя же в кадре – знаменитая сцена «В клубе»! Я это совершенно чётко знаю… О Василии Макаровиче рассказывать, наверное, не надо – вы всё знаете. И вот они едут на Алтай, на съёмки – это Оловянный рудник! – поселение зековское. Володя потом отлично рассказывал, как там за водкой женщины ходят. Тогда он эту сцену увидел и мне её рассказал, у меня было такое впечатление, что я пережил это.

Фотопроба Высоцкого на роль Пашки Колокольникова в к/ф «Живёт такой парень». 1963 г.

Женщина заходит в магазин, где продают железо-скобяные изделия, водку, макароны, бычки в томате – ну всё в одном помещении. И из магазина она выходит и вот так держит подол: она несёт водку: не в чем нести после работы – и она так по посёлку идёт и несёт водку в подоле.

А другая сцена – это во время съёмок в клубе, где Володя снимался. Играла музыка, местные парни и девушки танцевали. Один из осветителей пригласил местную девушку потанцевать. К нему подошли двое местных и на очень высоких тонах стали говорить, то есть затевалась драка. И в это время подошёл Володя и своим голосом, – более того, он взял обоих за руки:

– Вы чего там?

И парни мгновенно отошли. Это не со слов Володи – это со слов осветителя, который там был… Просто приходил этот человек, которому Володя помог, – и рассказал всё это, всё про картину «Живёт такой парень».²

Больше кинематографические пути наши не соприкасались, а соприкоснулись мы один раз у Геры Фрадкина, когда Володя уже был с Мариной. Какой это был год?.. Наверное, это начало, потому что они ещё не были мужем и женой.

Но мы уже не перекрещивались так тесно. Это всё, что я могу сказать о Володе по хронологии встреч.

Потом были встречи мельком – в Сочи, в «Спутнике» – он был с Мариной: они уже были мужем и женой. Не помню, какой это был год… Где-то 72–73–74… Потом были случайные встречи в Доме кино.

– Как дела?

– Всё нормально!

Что у нас ещё могло выпасть из разговора, о чём я не рассказал?.. Я не хочу вам ничего говорить о его творческой жизни на Таганке – эти страницы на виду у всех. Для меня дороже то, с чего мы начинали. То, с чего он начинал, в чём он рос и как он рос. А росли мы, по-моему, очень достойно. И не каждый школьный класс давал такое количество имён, да и не каждая школа в целом, я думаю, давала такой выпуск.

Март 1988 г.

Юрий Борисович Гладков

– Юрий Борисович, когда вы попали на Большой Каретный?

– В 1961 году я поступил в юридический институт и учился там вместе с Лёвой Кочаряном. Мы учились в одной группе и, как говорится, сидели за одной партой, и через Лёву я познакомился со всеми остальными – с Утевским, с Макаровым, с Туманишвили… И на дне рождения Утевского я впервые увидел Володю Высоцкого; скорее всего, это было в 1955 или 56-м году. Я хорошо помню, что Володя пришёл с гитарой и спел шуточные куплеты, посвящённые Утевскому.

После третьего курса института я ушёл работать в уголовный розыск (это было в 1955 году), а Лёва закончил институт и должен был тоже работать в милиции. Но Сергей Апполинарьевич Герасимов взял его ассистентом на «Тихий Дон», и вся дальнейшая жизнь Кочаряна была связана с кино. Потом Лёва женился на Жене Крижевской, а она жила в этом же самом доме на Большом Каретном. Вот в этой квартире и существовала наша компания. Вообще ребят было много, но постепенно сформировалось такое ядро, которое Артур Макаров называл «первой сборной».

– А каким вам запомнился Высоцкий?

– Это был совсем молодой парнишка, симпатичный и очень живой. По-моему, он уже учился в школе-студии МХАТ… С Володей мы тогда довольно много разговаривали. Понимаете, у меня так сложилась судьба, что я с 13 до 15 лет был на фронте – воспитанником, или, как говорят, «сыном полка». Потом некоторое время я учился в мореходном училище, учился и в цирковом… И только после этого поступил в юридический институт. Ребята, конечно, об этом знали, а вот Володе я рассказывал о своей жизни.

В то послевоенное время мы не сразу определились… Во всяком случае, многие из нас. Кочарян некоторое время учился в училище гражданской авиации, потом в институте востоковедения. У Артура Макарова вообще очень сложная судьба… Поэтому много разговоров было о жизни, которую мы знали к этому времени достаточно серьёзно.

– А где вы тогда работали?

– Вначале – «на территории», в 62-м отделении милиции на Тишинском рынке, а перед уходом в коллегию адвокатов – на Рижском вокзале. Насчёт «громких» дел я особенно похвастаться не могу, но дела были всякие… Ребята многие знали, и Володя – тоже. А было одно дело, в котором ребята участвовали. Мне надо было задержать такого Лапчева Женю – он скрывался. И мы его задержали вместе с Левой Кочаряном. Взяли в Электрическом переулке, прямо на улице. Был там такой знаменитый дом.

– Первые песни Высоцкого – уличные, дворовые. Как вы думаете, почему они были именно такими?

– Я не думаю, что они были именно такими потому только, что Толя Утевский и я работали в уголовном розыске. Хотя в первых Володиных песнях всё из наших разговоров, из нашего быта, из нашей жизни.

Во-первых, тогда была мода – многие пели такие песни. А ещё этот уголовный мир в нашей стране обладал какой-то притягательностью. Помню, что Володя этим интересовался. Я ему рассказывал про одну женщину, которую хорошо знал, про женщину из этого мира. Рассказывал, как она ездила в Магадан, на Колыму – прошла по тюрьмам… Володя интересовался языком, особым языком этого мира, и что могли, мы ему рассказывали.

– Вы помните сам процесс записи первых песен?

– Первым его стал записывать Лёва Кочарян. У него был старенький магнитофон «Днепр». Лёва подкладывал под микрофон книги, усаживал Володю, и они начинали записывать. Лёва делал всё, чтобы лучше получалось. И Володя тоже очень серьёзно готовился… В общем, это всегда был очень серьёзный процесс, почти как в студии.

– А вы видели Высоцкого работающим, то есть, когда он писал ручкой по белому листу бумаги?

– Нет. За исключением, пожалуй, одного случая… Я заехал за ним, Володя жил тогда у своей мамы, где-то на Профсоюзной. Я приехал, Володя мне открыл и говорит:

– Извини, мне надо дописать…

Беловой автограф песни «Большой Каретный»

И вот он при мне стал что-то писать, дописывал прямо на ходу. Я помню, что он был очень весёлый:

– Ну всё, ну сейчас…

Но это было уже позже.

– А что вам запомнилось с самых ранних лет?

– Запомнился такой случай. В 60-м году лежал я в госпитале, на Петровке. На последнем этаже поликлиники МВД было такое отделение… Это, очевидно, сентябрь или октябрь. Моё заболевание связано было с печенью, и жена приносила мне очень много винограда. А ребята приходили совершенно голодные и съедали весь этот виноград. Володя наелся винограда и пел для меня, правда, не в палате, а на балконе. Сбежались люди и слушали Володю.

– Ваше отношение к первым песням Высоцкого?

– Может быть, это не очень скромно, но я Володю оценил чуть ли не одним из самых первых. Я не только его ценил, но и отстаивал… Однажды мы собрались у Артура Макарова – он тогда жил на Звёздном – и сидели на кухне… Я помню, что Артур и Андрей Тарковский Володю немного зажимали, а я всегда говорил:

– Да у него все хорошо, не надо лучше! Уже! У, здорово!

Артур и Андрей говорили:

– Вот ты всегда споришь. А ведь Володя мог бы куда более серьёзные вещи писать!

Левон Кочерян на съёмках к/ф «Один шанс из тысячи». 1968 г.

И мне кажется, что уже тогда Володя был крупной личностью. Если бы он не состоялся как поэт и певец – хотя этого просто не могло быть, – то он мог бы стать крупным артистом типа Райкина или Казакова, хотя несколько в другом жанре… Уже тогда Володя так здорово работал со словом, так талантливо рассказывал, мог подать самые простые вещи так, что мы все лежали. И мне тогда казалось, что он всё равно станет известным и знаменитым.

– Мне уже говорили, что два человека сразу же оценили первые песни Высоцкого, а кто был второй?

– Кочарян, конечно, Лёва.

– А вы как-то соприкасались с фильмом Кочаряна «Один шанс из тысячи»?

– Что значит соприкасался? При мне писался сценарий. Артур писал его сам, но сценарий дорабатывался, нарабатывался в разговорах. Многие что-то предлагали, особенно Лёва. И всем нам это было очень интересно. Это был первый самостоятельный фильм Кочаряна, поэтому Лёва очень серьёзно относился к этой работе. Лёва предложил мне сняться в фильме в роли немца, а я сказал, что в роли немца сниматься не буду. Принципиально. Но, вообще говоря, я был очень занят в то время. Они все уехали в Одессу, а я остался в Москве.

– В конце 60-х годов в вашей компании уже не было единства?

– Да, у нас произошла такая размолвка… Вначале между Артуром и Лёвой – какая-то меркантильная история… Я остался на стороне Артура, хотя с Лёвой не порывал. А вскоре Лёва заболел, заболел очень серьёзно и знал об этом. Он несколько раз лежал в больнице. Однажды мы приехали к нему с Андреем Тарковским. Лёвка лежал зелёный: он тогда принимал какую-то химию, и цвет лица у него был жёлто-зелёный. Мы были настроены очень решительно: расцеловали, встряхнули – и Лёва немного взбодрился… А потом, в последние дни, он уже никого не хотел видеть.

– Вы, наверное, знаете, что у Высоцкого было какое-то чувство вины перед Кочаряном?

– Чувство вины было… И было, наверное, у всех, и у меня в том числе. Лёва умер, ушёл, а нас рядом не было. Наверное, от этого… Ведь Лёва абсолютно для всех нас был человеком эпохальным. Он очень много значил для каждого из нас, и как-то не верилось, что он может так рано уйти.

– Но Высоцкий ещё до смерти Кочаряна отходил от вашей компании?

– Да, он уже стал более самостоятельным, он был весь в делах. У него пошли спектакли, концерты, и общения стало меньше – просто не хватало времени.

Примерно в это время у нас с ним был один очень интересный случай; театр гастролировал где-то в Прибалтике, кажется, в Риге. И там вдруг возникли какие-то преступления, связанные с изнасилованием, и почему-то дали словесный портрет, похожий на Высоцкого. Не знаю, что там конкретно произошло, но Володя очутился в Москве, пришёл ко мне и вот здесь, в этой комнате, жил два дня. Скорее всего, он просто уехал оттуда, потому что его могли задержать. Задержать и предъявить потерпевшим. А знаете – люди в таких случаях могут и ошибиться сгоряча. И когда Володя пришёл ко мне посоветоваться, я сказал:

– Сиди здесь и никуда не выходи!

А в это время мы вместе с Борисом Скориным наводили справки. В конце концов, мы узнали, что к Володе это никакого отношения не имеет… Вот был такой случай, когда Володя пришёл ко мне за помощью как к знающему человеку. Скорее всего, это было самое начало 70-х годов.

Вольдемар Бруйе (сын Марины Влади) и Владимир Высоцкий рядом с одной из своих BMW – 2500v SST. Москва, Малая Грузинская ул. Август 1975 г.

В это же время была ещё одна встреча. В нашей компании я был одним из первых автомобилистов. С 1955 года у меня был старый «Москвич», за рулём которого побывали многие наши ребята. Володя на машине не ездил, но знал о моем увлечении автомобилями.

И вот однажды, когда у Володи уже был «БМВ», мы встретились прямо на улице. К этому времени мы виделись уже очень редко, буквально два-три раза в год, совпадали в каких-то компаниях. У него давно уже была своя жизнь…

И вот мы с женой едем в «Жигулях», и вдруг сзади нам мигает «БМВ». Я остановился – выходит Володя. Я ему и говорю:

– Ну, у тебя и аппарат, черт возьми! Ничего себе!

– Аппарат как аппарат…

– А здорово бегает?

– А ты садись, попробуй!

И мы на этом «БМВ» мотанули по Бородинскому мосту, развернулись, поехали по набережной в сторону Воробьёвки. И я на этом кусочке сумел получить километров 170! Она, наверное, может и больше.

– Ну как?

– Вообще – ничего… Только у тебя что-то там постукивает.

– Да, я знаю, что-то с коробкой передач…

Вот так он вспомнил, что я ценитель всех этих автомобильных дел.

– А позже вы встречались?

– Да, однажды Володя пел в нашей юридической консультации. Это было в 1972 году. Наши адвокаты просто с ума сошли, когда он спел «Охоту на волков». Вот тогда я в полной мере ощутил величину его славы…

– Кто и как организовал этот концерт?

– Было это так… Заведующая нашей консультацией, Лидия Максимовна Каменева (к сожалению, её уже нет в живых), узнала, что я имею отношение к Высоцкому:

– Юра, ты не мог бы сделать так, чтобы Высоцкий пришёл к нам и попел?

И Володя пришёл… Это было на Фрунзенской набережной, наша консультация и теперь в том же месте… Мы устроили какой-то вечер – тогда ещё было можно с вином, – были самые простые закуски, и Володя просто пел… Поел с нами винегрета и пил только лимонад. А потом многие на него набросились:

– Как бы с вами договориться… А вы не могли бы поехать туда…

Володя ответил:

– Только через Юру.

Да! Он тогда сказал, что начал писать песню «Сегодня в гостях у адвокатов», и прямо там, за столом, начал что-то записывать. Это хорошо помнят все, кто там был, но насколько я знаю, Володя такой песни не написал.

– А как вы узнали про смерть Высоцкого?

– Так получилось, что я в этот день уезжал за границу. Да, это было 25 июля: у нас с женой были визы – мы на своей машине уезжали в Чехословакию. Дело в том, что я заканчивал войну в Чехословакии, в Праге, и решил съездить туда, взглянуть…

Так вот: была виза, и нужно было пересечь границу в точно определённое время. Шла Олимпиада, и все было очень строго. И вдруг позвонил Артур – жуткая совершенно вещь: умер Володя. Но мы должны были уехать – поэтому я не попрощался с Володей. Вот такая история…

И уже после его смерти со мной произошла немного странная история, связанная с Володей… Однажды я приехал в Первую тюрьму, в «Матросскую Тишину». Приехал встретиться с одним своим подзащитным – горели сроки, нужно было срочно подать жалобу. Это была пятница – приёмный день, но мне сказали:

– Сегодня приёма нет, у нас карантин. Иди в кабинет к начальнику тюрьмы…

Вижу, у него на стене висит портрет Высоцкого – такая расхожая фотография, с гитарой, честно говоря, она мне никогда не нравилась. И вот начался разговор, который у нас не получился. Откровенно говоря, я разозлился и просто «послал» этого начальника тюрьмы.

И тут он мне говорит:

– Ах, ты так?! Ну, я тебя проучу! – и к секретарю: – Давай сюда кого-нибудь из персонала! Сейчас мы этого адвоката оформим, будет знать, как здесь ругаться!

Я не выдержал:

– И у тебя, гадина, ещё портрет Высоцкого!

– А ты чего о Высоцком знаешь?

– Я-то знаю, а вот ты ничего не знаешь!

– Ну-ка, погоди чуть-чуть, – сказал он секретарю, – и оказалось, что этот начальник тюрьмы работал в МУРе и даже встречался с Володей. И когда он узнал, что я люблю Высоцкого, и даже имел к нему какое-то отношение, он моментально стал другим человеком:

– Ну, хорошо… Извини, что так получилось.

Он мне выделил специальную камеру, где я и поговорил с моим подзащитным.

– И последний вопрос, который я задаю всем: главная черта характера Высоцкого?

– Знаете, бывают такие люди, которые принимаются целиком, во всём, абсолютно. Вот Володя был именно такой парень. Я не помню никаких его поступков, которые могли кого-нибудь задеть, обидеть… Не то, чтобы его надо было защищать, он очень точно входил и выходил – в любой ситуации.

А главное, по-моему, в нём было чувство справедливости. Он хотел, чтобы всё было по-справедливому, и искренне и честно говорил об этом в своих песнях.

Декабрь 1988 г.

Михаил Иосифович Туманишвили

— Ваша первая встреча с Высоцким – когда и как это было?

– В 1960 году я уходил из Театра Пушкина, но поехал на свои последние гастроли с этим театром в Ригу. А Володя именно в это время был принят в театр и тоже поехал в Ригу. Вот тогда я и познакомился с ним. Но это было ни к чему не обязывающее общение, я из театра уходил и близких отношений ни с кем завязывать не хотел. В следующий раз я увидел Володю у Лёвы Кочаряна…

— Расскажите немного о Кочаряне.

– Кочарян работал в кино, я в театре – и друг о друге мы ничего не знали. Но после Театра Пушкина мы с Валей Куликом – моим другом по Вахтанговской студии – перешли в Театр киноактера. Валя снимался на Мосфильме, где-то познакомился, а потом и подружился с Лёвой Кочаряном. Кроме того, Валя знал, что наши отцы – Иосиф Туманов и Сурен Кочарян – были очень дружны, и счёл своим долгом познакомить и подружить сыновей.

Я тогда жил на Арбате, в Кривоарбатском переулке. Мы с мамой занимали большую комнату в коммунальной квартире. И вот однажды Валя Кулик притащил ко мне Лёвушку Кочаряна, а с Лёвой, по-моему, был тогда Толя Утевский. Вот таким образом мы и познакомились… В том прекрасном возрасте любые встречи превращались в не менее прекрасные застолья – и мы быстро сошлись.

А потом я стал бывать у Лёвы Кочаряна… И вот в этом доме на Большом Каретном я познакомился уже со всей компанией: и с Артуром Макаровым, и с Юрой Гладковым, и с Володей Высоцким. А потом – с Аркашей Свидерским, Володей Акимовым, Гариком Кохановским, – но это было уже позже. А основной состав нашей компании – это Лёва, Толя, Артур, Юра, Володя и Олег Савосин.

— Какой это год?

– Я вам могу сказать… Это был конец 1960 или самое начало 1961. В это время мы с Володей Высоцким как-то очень подружились. Правда, ближе всех мне был Лёва Кочарян. Но с Володей мы сблизились настолько, что после смерти моей мамы, он просто жил у меня. Временами, но жил… И когда ему – в силу каких-то обстоятельств – нужно было побыть одному, он приходил прямо ко мне. Да и женился он на моих глазах…

— А каким образом?

– Обстоятельства были такие… Мы были уже очень дружны, скорее всего, это конец 1961 года… В Москву приехала с Ленфильма Анна Львовна Тубеншляк – второй режиссёр картины «713-й просит посадку». И она пригласила меня пробоваться в этот фильм; в этой же картине пробовался и Володя. Кстати, позже я выяснил, что мы претендовали на одну роль. И на эту роль морского пехотинца был утверждён Володя. А когда Тубеншляк приехала забирать его в Ленинград на съёмки, я пошёл их провожать. И в окне вагона я увидел очень красивую девушку… (А в это время ни одну симпатичную девушку мы оставить без внимания просто не могли.) Я – Володе: «Ты эту девушку потом обязательно привези к нам». А Тубеншляк говорит: «Это наша актриса – Люся Абрамова. Она тоже снимается в «713-м». И Володя отвечает: «Обязательно привезу». А сам женился на ней! – там же, в Ленинграде!

Людмила Абрамова в роли Эвы Пристли на съемках х/ф «713-й просит посадку». Ленинград, сентябрь 1961 года. Первый советский фильм-катастрофа, снятый режиссёром Григорием Никулиным на киностудии «Ленфильм». Премьера состоялась 3 апреля 1962 г.

А потом были наши набеги на родильный дом, в котором рождались Володины сыновья. Мы набирали в «Арагви» какие-то кушанья – сациви, шашлыки, лаваши и буквально прорывались в этот родильный дом. Чуть ли не в родильное отделение… Остановить нас было невозможно – это была какая-то стихия.

— Высоцкого утвердили на роль, а вас нет – это не повлияло на ваши отношения?

– Ну что вы! Я был счастлив, что Володя попал на эту картину… Это было то удивительное и прекрасное время, когда каждый совершенно искренне радовался за товарища, который получил пусть даже твою роль. А сейчас это даже понять практически невозможно… Вы понимаете, в нашей компании были такие отношения, что любой успех твоего друга воспринимался как большой праздник для тебя лично! С тех пор многое изменилось – мы поскучнели, постарели, стали жёстче, – а тогда это было совершенно нормально.

— Большой Каретный – что вам особенно запомнилось из того замечательного времени?

– Мне запомнилось ощущение непрерывного, постоянного творчества. Да, был в наличии весь привычный антураж: застолье, тосты – но мы собирались не для этого. Собирались поговорить, поспорить… Многие из нас недавно закончили театральные институты, многие уже начинали работать в кино, было много друзей и знакомых в театрах и на студиях. Первые фильмы, первые роли, первые книги… А ещё собирались, чтобы послушать первые Володины песни.

Причём, на Большом Каретном бывали совершенно разные люди – от высоких интеллектуалов до настоящих блатных. А между ними – жокеи, биллиардисты, работники торговли – и вообще кто угодно. В общем, крутилась такая громадная команда, в которой могли встретиться люди совершенно разные по своим симпатиям и антипатиям. И всё это объединял, конечно, Лёва – он был человеком громадной эрудиции и сильного концентрирующего начала.

И вообще, это был родной дом, куда мы могли прийти когда угодно и с кем угодно. И мне всегда было жалко жену Лёвы – Инну Кочарян. Ведь на её плечах лежали заботы о всей нашей банде. Дом был абсолютно открытым – с утра до вечера. Ей было, конечно, очень трудно – всех нас и накормить, и приютить, и со всеми справиться. Ведь были времена, когда мы встречались там почти ежедневно.

Иногда мы ходили в ВТО, рестораны тогда были гораздо дешевле и доступнее. Зарабатывали мы тогда мало, но на всё хватало. И никогда не считали деньги… Не было расчётов – сегодня ты платишь, а завтра я. Всё, что было, несли в этот дом. Жили, повторяю, как одна семья.

Причём людям, которые собирались у Лёвы Кочаряна, всегда было интересно друг с другом. Может быть, в другом доме они не сказали бы между собой двух слов. Но на Большом Каретном была такая атмосфера, что люди раскрывались. Это всем нам очень многое давало.

— И как раз в это время – самые первые песни Высоцкого…

– Первые Володины песни были чисто блатными. Хотя скорее даже не блатными, не хулиганскими, а озорными. Озорные песни на заданную – блатную тему! Ведь всегда существует такой приблатнённый мир с «романтикой», которая пленяет воображение очень молодых людей. И в этом мире якобы есть законы дружбы и кодекс чести… Хотя это существовало, может быть, только в нашем воображении. Но признаюсь, тогда всё это на нас действовало.

— А запомнились вам какие-то конкретные случаи, связанные с первыми песнями Высоцкого?

– Об одном уже рассказал Артур Макаров. Да, я вполне мог сказать, что не могу бить человека по лицу – сказывалось моё интеллигентское воспитание. А вот ещё случай… Это было у меня на Арбате… 1964 год, зима. Я уже был женат. И вдруг глубокой ночью я проснулся. Мне показалось, что чем-то кинули в окно – мы жили тогда на третьем этаже. Я подошёл к окну, оно было большое, трёхстворчатое – с подоконником. Напротив – фонари, падал пушистый снег, и вся улица была засыпана. Абсолютная тишина. И под этим фонарём стояла машина, рядом фигурка в шапке-ушанке, тоже засыпанная снегом. Это был Володя, немного пьяненький.

– Вовка, ты что?

– Мишаня, я лёгоньким снежочком бросил в стёклышко, чтобы не разбить тебе окно. Я из Ленинграда приехал. У тебя нет пятёрочки?

У меня тогда ночевал один из братьев Савосиных и ещё кто-то. У нас на всех была одна пятёрка – до зарплаты. Естественно, она перешла к Володе. Он моментально купил бутылку водки – у таксистов в то время была такая цена – и поднялся к нам…

Потом он заставил нас всех лечь спать и сел за стол. До утра он сидел за этим столом и писал. И утром он нам спел две песни, одну я прекрасно помню – это песня про китайцев, про Великую китайскую стену, а вот какая была вторая – забыл.

— И тогда же было написано четверостишие, посвящённое вам:

 
Туманная туманность Андромеды,
Туманов Мишка тоже весь в тумане.
Но несмотря на горести и беды,
Всегда имеет пять рублей в кармане…
 

– Да, а связано это ещё вот с чем… У нас была такая приятельница – Галя Ушакова. Она работала главным администратором кинотеатра «Арс» на Арбате. Галя – человек доброжелательный и компанейский – очень полюбила всю нашу компанию. И однажды она мне говорит.

– Миша, у тебя в комнате надо сделать ремонт!

– Галка, ремонт сделать, конечно, хорошо – но где взять деньги?

– Я тебе дам художника из нашего кинотеатра, он хотя бы стены покрасит.

– Ну, хорошо.

Мы все куда-то уехали, а когда я через несколько дней вернулся домой, то не узнал свою комнату. Все стены были выкрашены в разные цвета. Одна была чёрной, вторая – темно-вишнёвой, третья – темно-зелёной. И на этих стенах маслом были изображены какие-то химические структуры, кристаллы, соединения – нечто фантастическое. Очень похоже на детскую комнату при отделении милиции. Художник почему-то решил именно так расписать мою комнату. Но смотреть на это долго было невозможно, вполне можно было «трёкнуться». И тогда Володя написал:

 
У меня с нервишками
что-то неустроено.
Надо стенки Мишкины
поклеи́ть обоями!
 

— А когда и как вы вместе с Высоцким попали в длительную гастрольную поездку по Сибири?

– Состоялась эта поездка таким образом… Это был ноябрь 1963 года. У меня в доме были какие-то сложности, и у Володи тоже что-то не клеилось дома – он был какой-то бесприютный и неприкаянный. Тогда я ещё работал в Театре киноактёра, и мы очень часто собирались у нас, на улице Воровского. В театре был дешёвый буфет, биллиардная, и у нас там было много друзей-приятелей.

Владимир Высоцкий и Виталий Войтенко (крайний слева). Новокузнецкий драматический театр, 7 февраля 1973 г. Фото В. Богачёва

Как-то мы с Володей сидели в этом буфете и о чём-то разговаривали. Скорее всего, грустили по поводу наших «поломанных» жизней. И к нам подошёл какой-то человек – как впоследствии выяснилось, его звали Виктор Войтенко³, который и предложил нам поехать в концертную поездку. Мы с Володей переглянулись:

– А откуда вы нас знаете?

– И почему вы уверены, что мы умеем что-то делать на эстраде?

– Ну, мне сказали, что вы – молодые талантливые актёры…

Я спрашиваю: «Володя, ты как?». Он отвечает: «А я готов». И мы согласились. То есть, авантюрное начало в нас тогда было очень сильным. Войтенко сказал, что он сегодня выезжает в Томск – там у него бригада артистов – и из Томска вышлет нам билеты. В этой бригаде работали Леонид Чубаров и Зинаида Кириенко, а мы должны были приехать им на смену. И Володя, и я, хотя и согласились, но отнеслись к этому не очень серьёзно. «Конечно, поедем!» – но через неделю об этом забыли. И очень удивились, когда по почте пришли билеты и телеграмма: «Выезжайте».

Я помню, что мы вылетели под самый Новый год – 25 или 26 декабря. И в Томск мы летели – добирались! – трое суток. Всё время – нелётная погода, везде – снегопады и метели. И мы садились на всех аэродромах, на каких только это было возможно. Я уже не помню названий городов, но сам полёт я запомнил хорошо. Перед этим я побывал в Италии, и у меня сохранились какие-то итальянские сувенирные цацки: брелочки, ручки… Кроме того, у меня было 30 рублей, и у Володи – трёшник. Но всё это мы просадили ещё перед отлётом в ресторане аэропорта Внуково. Мы же думали, что прилетим в Томск и станем обеспеченными людьми. Так вот, эти трое суток Володя дарил стюардессам итальянские сувениры, а они нас подкармливали в гостиницах, в которые нас определили ночевать. А потом, кажется, в Новосибирске, мы познакомились с каким-то военным, он летел в отпуск из Германии и вёз с собой 10-литровую канистру спирта. Конечно, от этих 10 литров ничего не осталось… И военный полетел дальше – куда-то на Дальний Восток – уже без канистры. В общем, мы прилетели в Томск небритые, заросшие и совершенно потерянные для искусства!

На фото слева направо: Владимир Высоцкий, Идея Ивановна Шеметова, Алексей Архипович Чубаров, с гитарой – Михаил Туманишвили; сидит – Владимир Ильич Шереметов. Томск, гостиница «Сибирь». 29 декабря 1963 г. Фото Ю. Рыкуна

Наш Войтенко долго нас отмачивал, отпаривал, отмывал, а потом заставил что-то быстро приготовить для эстрады – и уже на следующий день мы выступали. Я читал какие-то стихи, которые помнил ещё по Вахтанговскому. А Володя – какую-то смешную прозу. По-моему, что-то из Шолохова, про деда Щукаря. Позже мы с ним вдвоём приготовили рассказ Чапека «Глазами поэта», а Войтенко в местном кинопрокате за две бутылки водки устроил нам отрывки из фильмов, в которых мы играли. Так появились ролики. И знаете, потом мы довольно хорошо стали работать. Даже вошли во вкус – придумывали прямо на ходу какие-то хохмы, веселили друг друга со страшной силой! Мы сами получали удовольствие, и я думаю, зрители тоже.

Да, вспомнил одну важную вещь… К нам неожиданно приехал директор Калмыцкой филармонии, ведь именно от этой филармонии мы и выступали. Наша группа задолжала филармонии некую сумму. Директор был суровый такой мужчина, он прошёл всю войну, причём в штрафных батальонах. А к тому времени уже были написаны и «Штрафные батальоны», и «Мне этот бой не забыть нипочём». И Володя за столом их спел. Я тогда впервые увидел, как взрослый сильный человек может «сломаться» на Володиных песнях. Он просто сидел и плакал… Такой здоровый, мощный мужик – крепкий, кряжистый, вот фамилию, к сожалению, я уже не помню… Этот человек простил все долги нашему Войтенко. Он сказал: «Ребята, работайте, как хотите! Вы – чудные парни!». Может быть, он пошёл на какое-то служебное нарушение, но тогда он был совершенно растроган и потрясён…

— А как складывается маршрут вашей поездки?

– Мы были в Томске, потом в Колпашево – городе ссыльных, потом Бийск, Барнаул, Горноалтайск, Белокуриха, Джезказган, Караганда, Чимкент, Темиртау, Мангышлак, Гурьев… В это время мы Володю немножечко одели, обули, и он стал готовиться к поступлению на Таганку… От нас он уехал в новом пальто и в новой шапке поступать к Любимову – и поступил.

— И до какого времени продолжались ваше дружеские отношения?

– Володя начал потихоньку от нас отходить, когда появилась Марина. Он, наверное, опасался приводить её в нашу вольницу. Володя больше стал бывать у Всеволода Абдулова – там дом был более строгий. И мы все воспринимали это как небольшое, но всё же предательство нашей общности… Так что мы с Володей были близки примерно до 68 года.

А потом заболел Лёва. Когда он попал в больницу, мы не просто приходили и навещали его – мы его похищали. То домой, то в шашлычную… Лёва всё время спрашивал: «А где Володя?». А Володя в больницу так и не пришёл… Лёва это жутко переживал. Очень он переживал, когда Артур Макаров и Андрей Тарковский предложили ему другого режиссёра на фильм «Один шанс из тысячи». А Володя всё не приходил и не приходил – я думаю, поэтому он и не пришёл на похороны. В этом тоже, как мы тогда считали, был элемент предательства.

И мы не общались с Володей до 73 года, причём, вообще не встречались. На концерты мы его не ходили. Я, например, не был ни на одном концерте Высоцкого… И вот однажды совершенно случайно мы встретились – и встретились очень тепло. Он приехал ко мне на дачу во Внуково отмечать день рождения моей трёхлетней дочери.

Афиша концерта-встречи артистов кино с участием Михаила Туманишвили и Владимира Высоцкого

И в последний раз я видел Володю летом 1979 года. Эта встреча была уже на Малой Грузинской. Я попросил его написать песню в один мой фильм.

– Конечно! О чём разговор… Выпить? Мне нельзя. Выпью рюмку – какой-то красный туман в глазах.

Но он был какой-то неестественно весёлый. Я, конечно, ничего не знал о его болезни.

— Как вы думаете, почему Высоцкий во многих последних концертах вспоминал Большой Каретный?

– Я думаю, это была ностальгия по тому времени, ностальгия по юности… Ведь мы жили тогда практически одной, дружной семьёй. И у меня, например, ближе людей, чем друзья с Большого Каретного, не было. И быть не может.

Ноябрь 1988 г.

Эдуард Валентинович Борисов

С Володей Высоцким мы познакомились на Большом Каретном. Я тогда дружил с Артуром Макаровым, он меня и привёл в знаменитую квартиру Кочаряна. Поднимаемся по лестнице, заходим – большая комната, огромный диван… У нас с собой, естественно, было: ставим на стол, открываем бутылки… Но Артур говорит:

– Нет, без Вовки не пойдёт.

– А кто это?

– Да один гениальный мальчик.

«Гениальный мальчик»… – это меня тогда удивило. Мы все были тогда молоды, все что-то делали, все пробовали себя. И, в общем, были сдержаны в оценках друг друга. И вдруг – гениальный мальчик!?

Артур набирает один номер, второй, третий… В конце концов, Высоцкого нашли. Приехал небольшого роста крепкий парень. Выпили, Володя взял гитару. Всем присутствующим песни, наверное, были давно известны, но я-то их слышал впервые! Хорошо помню, что он спел тогда «Большой Каретный».

Вот с этого вечера и начались наши встречи: разные компании, разные люди, разные события… Однажды звоню Юре Гладкову, он работал тогда в отделении милиции у трёх вокзалов. А у него ЧП: два классных вора «взяли» дипломатическую почту у китайского дипкурьера. Работали «на пару» – он и она. Женщина выманила курьера из купе, а мужчина увёл два кожаных баула. Он-то думал, что там вещи. Шум был невероятный!

Компания была большая и самая разнообразная: люди появлялись и исчезали… Был основной состав или, как говорил Артур Макаров, «первая сборная». Была и вторая сборная – это ребята помладше. Приходил Василий Макарович Шукшин… В прошлые годы я был чемпионом страны по боксу, участвовал в Мельбурнской олимпиаде… Запомнил, что однажды Шукшин сказал мне:

– Эдик, вот если я тебя со всей силы ударю, неужели ты устоишь?!

Квартиры в Москве у него тогда не было, и иногда Василий Макарович оставался ночевать на Большом Каретном. А однажды нам пришлось ночевать там вместе.

Вечер Шукшина в Доме журналистов… Естественно, Большой Каретный представлен в полном составе. Я немного опоздал, стою сбоку у двери. Василий Макарович говорит о Толстом и о толстовстве… Тогда мне это казалось таким далёким и неинтересным. Стою, рассматриваю зал. В первом ряду вижу Высоцкого. Меня просто поразило, что он буквально впитывал каждое слово Шукшина. Это я очень хорошо запомнил.

С Лёвой Кочаряном мы подружились… Помню, как он провожал меня в Сибирь, я уезжал туда работать. Сидели, сидели у меня. Смотрим на часы – ну всё, опоздали! Лёва уже на ходу заталкивает мои вещи в вагон. В Сибири я прожил два года. Там познакомился и подружился с Сашей Вампиловым. Знаете, какая у него была любимая шутка? Саня говорил, что свататься лучше всего ездить на тракторе! Естественно, его спрашивали – почему? Он отвечал так:

– Во-первых, солидно. А во-вторых, надёжный задний ход!

На Большом Каретном я «специализировался» на боксёрских байках… При мне тренировался легендарный, великий боксёр Николай Королёв. И один из первых секретарей обкома якобы приглашает Королёва жить и защищать цвета его области.

– Если переедет к нам – сделаем всё. Пусть составит список.

И Королёв пишет: квартира, финская мебель, машина, скаковая лошадь, жокейская форма… Длинный список. Этот секретарь читал-читал…

– Да, но где же боксёрские перчатки?!

1956 год. Последний бой Королёва, этому я был свидетелем… Великому Королёву тогда было у же за сорок, но он решил бороться за право выступать на Первой Всесоюзной спартакиаде. Соперник – молодой парень Лёва Мухин. Они выходят на ринг, и вдруг Лёва проводит удар! И сам Королёв оказывается на полу! Медленно он становится на одно колено… Зубами медленно развязывает шнуровку… Смотрит на боксерские туфли, на пол… Крепко выругался – «так перетак»!

– Ну вот. Не могли канифоли насыпать!

Он рвался на ринг, очень хотел закончить ярко. Но после этого боя ушёл навсегда.

Беловой автограф песни «Про сентиментального боксёра»

Рассказывал я и про свои зарубежные поездки – тогда это было большой редкостью. На текущие расходы нам выдавали чисто символическое количество валюты, купить на эти деньги что-нибудь было практически невозможно. Владимира Енгибаряна помните? Так вот, у нас с ним в Риме был свободный день. А Володя говорит:

– Я тут в телефонной книге нашёл один очень богатый армянский магазин. Давай поедем, – хозяин за значок с Араратом нас обует и оденет. Это точно!

Денег на такси, естественно, нет, долго шли по раскалённому Риму. Идём, идём, блеснуло стекло. Подходим – шикарная вывеска «Казарян». На приставной лестнице стоит человек и драит эти буквы. Спрашиваем:

– Где хозяин?

Он так презрительно, сверху вниз, посмотрел на нас:

– В Нью-Йорке…

Оказалось, что у этого Казаряна была целая сеть магазинов по всему свету.

Вообще в этой компании было много блестящих рассказчиков – особенно, конечно, Володя… Я не был другом Высоцкого, просто мы встречались в этой большой компании. Это общение всем нам очень много давало, хотя тогда мы этого не понимали. А вот теперь…

Я приезжал, уезжал. А про Высоцкого доходили невероятные вещи. Что наш «Вовка-Шванц», и Марина Влади. Что у него машина загранмарки… Учтите, что в начале семидесятых годов это было большой редкостью.

Однажды я спрашиваю у Артура Макарова:

– Артур, а ребята бывают на Володиных концертах?

И Артур гордо ответил:

– Нет!

И я это понял. Володя был наш, но Володя тех лет… И мы берегли свой образ, мы не хотели становиться поклонниками Высоцкого. Мы знали больше – нормальное человеческое общение…

Последний раз я встретил Володю в тот день, когда Артура приняли Союз кинематографистов. Мы решили обмыть это дело у Юры Гладкова, у него тогда была квартира у гостиницы «Украина». Артур сказал, что должен подъехать Володя… Когда все собрались, Артур «предъявил» удостоверение, мы его поздравили. Володя говорит:

– Нет-нет… Я за рулём не пью.

Стали прощаться, Володя спрашивает:

– Эдик, тебе куда? Давай подвезу до центра.

Выходим, стоит «Пежо»! Володя ехал, напевал… Казалось, что все светофоры стояли по стойке «смирно»! Подъезжаем к «Метрополю», там тогда была колонка с высокооктановым бензином, Володя заправился, попинал шины…

– Ну, пока!

Вот теперь я вспоминаю об этом – святое было время! Всем нам повезло, что в нашей жизни был Большой Каретный!

Май 1988 г.