Kitobni o'qish: «Забери мою смерть»

Пролог. Человек, что старше истории

Эриду, Месопотамия, 1973 год до н.э.

На закате цивилизаций, когда боги стали покидать священные места, а жрецы приносили жертвы без веры, на свет явился человек завидного ума. Он стал одним из первых, кто захотел быть равным богам. Да, многие цари мнили себя посланниками небес и исполнителями воли высших сил на земле, но никто из них не смел и подумать о том, чтобы получить хотя бы крупицу настоящей власти. Власти над материей, над энергией, над самой жизнью. Они были слишком скромны и глупы. В отличие от него.

Эаннатум родился на стыке эпох. С самого детства он впитывал в себя знания об окружающем мире, о быте и культурных ценностях разных народов, и, конечно, о человеке и его судьбе. По ничтожно маленьким крохам он собирал сведения обо всем на свете, чтобы найти то, чего желал больше всего — истину. Он стал верховным жрецом, поднялся по лестнице богопоклонников на самый верх, принялся изучать ритуалы не с точки зрения веры, но с точки зрения учений. И добился небывалых успехов.

Умнейший из живущих мог стать первым человеком среди шумеров и вавилонян, привести цивилизацию к небывалому развитию, даже покорить весь известный мир, но его интересовало другое. Он понимал, что главный враг человека — время. Слишком ничтожны познания людского рода. Слишком мелочны их желания. А Эаннатум родился слишком рано. Он опередил свое время на десятки, если не сотни поколений. Именно поэтому он не стал использовать полученные знания на благо своих родных и соседей. Нет. Вместо этого он обратился к тому, кого боялись больше самой смерти. К богу всего зла и разрушений. К властителю над огнем и прогнившими душами, которые он пытал в бесконечности боли и страданий. Тогда его называли Ханби. Самый приземленный из всех богов. Тот, кто не страдает от гордыни и всегда готов отозваться на зов, лишь бы плата оказалась достойной.

Верховный жрец предоставил такую плату. Он вознес на алтарь своих отца и мать, своих братьев и сестер, жену и даже собственного ребенка, ставшего разочарованием — дитя не унаследовало свободы мысли своего родителя. Он пожертвовал всё, что имел ради встречи с тем, чье имя боялись даже произнести. И Ханби ответил. Воплотившись в прекрасную деву, он спустился на залитый кровью алтарь, чтобы узнать чего хочет Эаннатум. Время. Всё, чего просил жрец — дать ему время.

— Ты получишь всё время этого мира, — сказала нагая девица, сидящая на жертвенном камне.

Нога, закинутая на ногу, бронзовая кожа, блестящая на солнце, высокая грудь, манящая к себе алчный взор, и черные волосы, что спадали на смуглые плечи — всё это могло обмануть любого мужчину, но только не его. Жрец знал, что перед ним в образе прекрасной девы с черными, как ночь, глазами сидит сам повелитель скорби.

— Что же ты хочешь взамен? — вопросил Эаннатум.

— Ничего, что имело бы для тебя ценность, — отвечал Ханби сладкозвучным девичьим голоском. — Для начала я заберу твою старость. Без нее ты перестанешь увядать, а значит время перестанет тебя пугать.

— Это дар, а не цена, — проговорил жрец, — скажи мне, чего хочешь ты на самом деле?

Наклонив голову с легкой улыбкой, Ханби перекинул одну ногу на другую, а затем провел пальцами по алтарю, собирая еще не впитавшуюся в камень кровь. Девушка облизала пальцы и закрыла глаза, словно испытала настоящее блаженство.

— Совсем юный, — прозвенел высокий голос аватара бога, — а главное любимый. Всеми. Даже тобой.

Лицо Эаннатума скривилось в отвращении.

— Он был мне не дороже плешивой собаки с рынка.

— Можешь обманывать себя сколько хочешь, меня же обмануть не выйдет.

Принесший своих родных в жертву, мужчина ничего не отвечал. Лишь выжидающе смотрел в лицо воплощению Ханби, ожидая ответа. И тот продолжил:

— Впрочем, это совсем не важно. Ты хочешь знать, что я попрошу взамен. Что ж, наклонись ко мне, — лукавая улыбка снова пробежала по прекрасному девичьему лицу. — Да не трясись ты так, я тебя не съем.

Эаннатум только теперь заметил, что его колени и локти пробирает дрожь. Чему удивляться, как ни крути, а перед ним самый настоящий бог. Да, бог зла и разрушений, мучитель людских душ, враг святых покровителей и всего человечества, но всё же бог. Пересилив себя верховный жрец наклонился к девушке. Она положила изящную ладонь ему на затылок, притянула его поближе и что-то прошептала на ухо.

Звонкий смех разнесся по всему открытому храму, когда девица увидела лик умнейшего из людей. Она назвала свою цену. И цена эта была так велика, что Эаннатум едва не потерял рассудок от услышанного. По его же собственным воспоминаниям, в этот момент его лицо выглядело на столько глупо, что рассмеялась бы даже ворона. И всё же верховный жрец проявил нечеловеческую волю. Не просто так он четыре десятилетия собирал знания по крупицам. Не для того он заплатил столь высокую цену, чтобы стать посмешищем. Пусть даже для бога.

— Согласен, — тихо, но твердо произнес он.

Ханби тотчас перестал смеяться, и в стенах храма под открытым небом воцарилась тишина. Его женское воплощение с любопытством рассматривало стоявшего перед ним жреца.

Мужчина сглотнул, но взгляд не отвел.

— Я согласен на твои условия, — повторил Эаннатум.

Девушка встала с холодного окровавленного камня и обвила руками шею мужчины.

— Тогда закрепим наш договор.

С этими словами она впилась в его губы и потянула на себя. Срывая церемониальную тунику, нагая девица повалила жреца на алтарь, и их тела переплелись в процессе порочного соглашения. Пакт был заключен.

Санкт-Петербург, наши дни

Человек, забывший свой точный возраст от того, что живет слишком долго, стоял на углу двух больших улиц и наблюдал за прохожими. Сотни незнакомых лиц мелькали в разные стороны. Кто-то шел на обед, кто-то праздно гулял, а кто-то торопился к метро, чтобы успеть на самолет, о чем недвусмысленно намекал чемодан тянущийся следом за своим владельцем. Обычная суета обычных людей, ничего интересного. Человек уже начал уставать от наблюдений, когда его взгляд, наконец, зацепился за нечто стоящее.

Невысокая светловолосая девушка с зелеными глазами и округлым, отчего-то сильно уставшим лицом вышла из здания, построенного в стиле барокко, и неспешно направилась в сторону реки. Он знал ее. Он уже видел ее очень давно, но она почти не изменилась. Другая прическа, очки на носу, какие-то украшения, но это всё равно была она. Та, кто получил дар о котором он не смел и мечтать.

Очень давно он смог купить себе нескончаемое время, но Ханби обманул его. Да, мужчина перестал стареть, он продолжал жить и заниматься своим трудом, время стало невластно над ним, и всё же он оставался смертен. Воины, катастрофы, эпидемии, озлобленные люди лишившиеся рассудка, всё это могло оборвать его жизнь в любой момент. Однажды он понял, что занят только тем, что всячески пытается себя обезопасить. Защититься от смерти, которая все время стоит у него за плечом. И хоть ему удавалось продолжать жить уже много веков, тот, кого некогда звали Эаннатум, знал, что рано или поздно Ханби надоест довольствоваться теми жалкими подачками, которые преподносит ему мужчина, и лукавый бог заберет свое. Другое дело эта девушка.

Он лично видел, как она была объята пламенем, но не сгорела. Видел, как смерть отворачивается от нее, чтобы забрать другого. Случайного зеваку, вредного соседа, добродушную торговку, да кого угодно, но только не ее. И это не было простым колдовством. Нет. Ведьма обладала настоящим даром. Истинное, подлинное бессмертие. Без договоров, без жертв, без чудовищно высокой цены выплачиваемой каждое полнолуние. Стоило ей получить смертельный приговор, как он сразу переходил на кого-то другого. И всего-то? Человек, забывший свое первое имя, готов был отдать всё, что угодно за этот дар. А она называет его проклятием. Неблагодарная.

«Не волнуйся, девочка, — думал он провожая взглядом удаляющуюся женскую фигуру, — скоро я избавлю тебя от этого проклятия. И ты сможешь спокойно умереть. А если для этого нужно будет утопить весь этот город в крови… Что ж. Пусть будет так».

Глава 1. Имя, что тяжелее слова

Санкт-Петербург, наши дни

Зеркальная поверхность черной глади воды отражала на себе тусклые огни в небе, свет зданий ночного города и фонари, освещавшие Тучков мост. Эта ночь выдалась на редкость тихой и спокойной. Ни ветра, что волновал бы городскую речку, ни шумных компаний, нарушающих покой улиц, ни уличных музыкантов, чьи выступления закончились еще пять часов назад. Лишь изредка проезжающие таксисты развозили своих пассажиров по домам.

Скоро эту безмерную идиллию нарушил топот двух бегущих по брусчатке людей. Впереди, сильно запыхавшись, но сохраняя невероятно высокую скорость, бежал худощавый парень с бледным лицом. На каждом шагу из его рта выходил густой пар, хотя ночь была довольно теплой. Он постоянно оглядывался, словно опасаясь, что его вот-вот кто-то догонит. И действительно, через несколько секунд на мост забежала молодая особа в короткой кожаной куртке и с зонтом-тростью в руке. Завязанные в хвост светлые волосы, острые скулы, квадратные очки, через которые виднелись глаза цвета лесной хвои — совершенно обычная с виду девушка, если не считать взгляда. Ее глаза буквально светились в темноте. Точно праздничные огни, они то тускнели, превращаясь во вполне обычные, то загорались ярче — полярное сияние, манящее вперед. Она медленно, но уверенно нагоняла парня, который то и дело ускорял ход, чтобы оторваться от своей преследовательницы.

— I lawr,¹ — произнесла она, вытянув руку, когда расстояние между ней и убегавшим немного сократилось.

Ничего не произошло. Девушка нахмурилась и прибавила скорости. Но парень и не думал замедляться, наоборот, он продолжал наращивать темп бега до такой степени, что дома, деревья и переулки вокруг стали размываться. Они давно оставили мост позади и теперь бежали вдоль проспекта.

«Вторая линия, четвертая линия, восьмая линия, — отмечала про себя девушка, — сейчас свернет».

Черноволосый парень с белым лицом словно услышал приказ в голове и, резко затормозив, свернул во двор одного из домов. Девушка последовала за ним, увидела, как он скрылся в арке, и ухмыльнулась. Пробежав сквозь ту же самую арку, она легко перемахнула через ограду, пробежала по улице, затем вдоль набережной и остановилась у небольшого мостика. Незнакомка с зонтом прикрыла глаза и напрягла слух. Она услышала ровно то, что хотела — частый топот быстрых ног. Звук быстро нарастал. Мгновенье, и худощавая фигура показалась на мосту.

— I lawr! — снова произнесла девушка, выкидывая вперед правую руку.

На этот раз всё получилось. Невидимая волна энергии сбила молодого брюнета с ног, и тот повалился вперед, цепляясь за ограждения моста. Девушка рванула к нему, но он изловчился встать и с нечеловеческой ловкостью перемахнул через перила, чтобы спрыгнуть с моста.

— Чтоб тебя, — ругнулась девушка, — сколько ты еще будешь бегать?

Только что спрыгнувший беглец стоял на тропинке возле реки, а девушка смотрела на него с высоты четырех метров. Он улыбнулся, и в свете ночных огней блеснули короткие клыки.

— Что? Съела? — улыбался парень, тяжело дыша. — Хрен ты меня здесь достанешь!

Показав неприличный жест своей преследовательнице, ушедший от погони и довольный собой молодой человек развернулся и быстрым шагом направился по тропинке. Как вскоре выяснилось, тропинка вела в небольшой сквер на набережной. Следующие пять минут бледнолицый брюнет двигался между деревьев, пока не уперся в каменную кладку. Сквер был подтоплен, и дорога дальше оказалась перекрыта. Чтобы выбраться из этого тупика, нужно было либо пересечь реку, либо возвращаться назад. Скривившись от собственных мыслей, он посмотрел на черную воду и, понадеявшись, что безустанная преследовательница сдалась, медленно побрел в обратном направлении.

— Rhewi,² — прозвучал из-за деревьев женский голос. Брюнет встал неподвижно, скованный невидимой силой. — ar pengliniau!

Неспособный сопротивляться силе произнесенных слов, юный незнакомец опустился на колени. Из-за большого дерева спокойно вышла та самая девушка, что гналась за ним последние полчаса.

— Мерзкая ведьма, — прошипел парень.

— Серьезно? — подняла она брови. — Оригинальнее ничего придумать не мог?

— Убери «слово», дай мне подняться на ноги, и я превращу тебя в решето. Ты будешь молить о смерти. Анна Вальдман, — парень сплюнул на землю и оскалился в презрительной улыбке.

— О, так ты меня знаешь? Надо же какая честь. А я вот без понятия, кто ты.

— Я Матвей — твой ноч…

— Да мне плевать, — перебила его Анна, — я не сказала, что хочу знакомиться. Мне достаточно знать, что ты такое. Обычный монстр, украдкой проникающий к маленьким девочкам и выпивающий их досуха.

— И что? Тебе-то какое дело? Ты сама убила больше людей, чем вся моя семья вместе взятая.

Ведьма дернула носом, но ничего не ответила. Вместо этого она провела рукой снизу вверх, и ее глаза снова блеснули ядовитым пламенем.

— Rhyddid³, — процедила она.

Смирно стоящий на коленях Матвей на мгновение обмяк, но поняв, что снова может двигаться, резко поднялся на ноги.

— И правда сняла? Дура что ли? — засмеялся бывший пленник.

Всего за секунду его лицо исказилось — стало более вытянутым, глаза налились кровью, а мелкие клыки во рту резко удлинились. Вместе с этим на руках выросли черные когти. Он бросился на девушку. Взмах. Лезвия пальцев почти достигли ее лица, но кисть чудовища внезапно отлетела в сторону и упала в реку. Вампир взвыл от боли и отскочил на несколько шагов назад. Прижимая дымящуюся культю к груди, он смерил ее озлобленным взглядом.

Анна держала в руке длинный японский меч, которым на самом деле оказался ее бутафорский зонт. Она ловко развернулась на месте, когда Матвей снова попытался напасть, сделала еще один взмах, и в этот раз отсекла ему ногу. Монстр повалился на землю и застонал.

— Не надо, — заскулил бледнолицый, — я уйду из города. Найду другое место. Зачем тебе это всё? Ты ведь от нас почти не отличаешься?

Девушка молча проткнула вампиру грудь. Он тут же застонал от боли и начал плеваться кровью. Но она не спешила вынимать лезвие. Нет. Она провернула его. Затем еще раз. Еще. И еще. Она нарочно не убивала Матвея, заставляя его мучиться перед смертью.

— Хватит! Прошу, хватит! Умоляю те…

Он не смог договорить — лезвие отсекло ему челюсть, а следующим резким движением ведьма отрубила монстру голову.

— Вздумал равнять меня с такой мразью, как ты? — скривилась Анна.

Еще какое-то время она с отвращением смотрела на мертвое тело вампира, после чего убрала катану в чехол-зонт, развернулась и пошла в обратную сторону. По дороге девушка позвонила по телефону.

— Привет, Гош! Тут тело убрать надо. Да, да-да, кровосос. А? Ну как сказать, в общем и целом. Ну почти, Гош. Рука вроде в реку упала. Да в смысле? Это ж Питер, кому не пофиг. Ага. На «Ваське» возле… Я так тебе даже не объясню, давай лучше координаты скину. Ладно, хорошо. Давай. И тебе.

Анна зашла домой, когда на улице уже светало. Часы на руке показывали 4:18. Да, мало того, что ей сегодня пришлось побегать, так еще и ловить эту тварь пришлось в нескольких километрах от дома. Полностью вымотанная погоней, она поставила смертоносный зонт в углу комнаты, сложила очки на комод рядом с часами, скинула косуху на кресло и, не раздеваясь, упала на кровать, мечтая о крепком, безмятежном сне.

Девушка почти сразу провалилась в страну Морфея и была уверена, что начала смотреть какой-то приятный сон, когда телефон на прикроватной тумбочке назойливо завибрировал. 4:31.

— Я уже отзвонилась Гоше, спокойной ночи, — сонным голосом произнесла Анна и уже собралась отключиться, но звонкий женский голос заставил ее продолжить разговор.

— Да стой ты, я не за этим звоню!

— Ну чего?

— Ты уже дома?

— Только зашла.

— Супер, тогда ты сможешь быстро до офиса добраться.

— Саш, ты нормальная? Я пол ночи гонялась за клятым вампирюгой, а до этого почти неделю его выслеживала, дай поспать нормально.

— Знаю, знаю, но думаешь, я б стала тебе просто так в четыре утра звонить? — затараторила Саша.

— Ты-то? А солнце до сих пор встает по утрам?

— Ну да, — тупо ответила девушка на той стороне.

— Вот тебе и ответ.

— Тьфу ты, острячка. Короче, собирайся, бери такси и давай ко мне.

— Зачем? — Анна села на кровать, чтобы не уснуть во время разговора. Она уже поняла, что напарница просто так от нее не отстанет.

— Дело есть. И нет, это не какой-то там кровосися, — резко вставила Саша, парируя потенциальное возражение. — Дело в ковене. Появилась инфа про Анастасию.

Сон как рукой сняло. Услышав последние слова, ведьма неосознанно подскочила на ноги. Глаза метнулись в сторону меча и блеснули снопом зеленых искр.

— Не шутишь?

— Какие тут шутки. В общем, собирайся, как приедешь, всё расскажу. Но честное слово, инфа просто бомба.

— Ладно, скоро буду.

Сбросив вызов, светловолосая девушка некоторое время смотрела на светящийся экран телефона. Она не искала на нем что-то конкретное, просто погрузилась в раздумья. Экран потух. В едва различимом отражении черного прямоугольника она увидела свое лицо, которое не менялось уже несколько сотен лет. Нахлынули воспоминания. Ей показалось, что она простояла так целый час, размышляя о своей природе, о том, как она стала такой и кто в этом виноват. В реальности время шло иначе, уже спустя десять минут после звонка Анна спускалась по лестнице старой малоэтажки, чтобы отправиться за новой информацией, которая, быть может, расставит всё на свои места и поставит точку в ее многовековой истории.

Глава 2. Карнарвон

Северный Уэльс, XIV век

В первую ночь второго месяца весны, когда многие из местных жителей отмечали Белтейн — праздник прихода тепла и солнца, чей дефицит особенно остро ощущается в этих промозглых краях, среди каменных стен «Орлиной башни» раздался детский плач. На свет появилась новая душа. Старая повитуха Энн растеклась в довольной ухмылке, принимая дитя на руки. Она внимательно осмотрела новорожденного, оповестила родителей, что у них родилась дочь и с нежностью, присущей любой матери, передала девочку в руки только что разродившейся Гвен. Так появилась Мария — последняя наследница древнейшего из валлийских родов.

Говорят, ночь Белтейна — это ночь истощения грани между мирами. Ночь, когда духи танцуют с живыми, а живые встречают давно ушедших. В это темное время, освещаемое лишь пламенем праздничных костров, силы природы сплетаются с душами людей, и тем, кому повезло родиться в эту ночь, судьба дарует величайший из возможных даров — свободу. Рожденные под тенью Белтейна сами куют свою судьбу. Только такие люди могут повлиять на ход истории, только они имеют власть над своей жизнью, и лишь свободные от судьбы счастливчики вольны выбирать, когда им покинуть этот бренный мир.

Но даже у старых богов бывают промашки.

Мария провела детство в том же месте, где и родилась — в замке Карнарвон. Этот исполин, сложенный из тесаного камня, расположился на самом краю скалистого берега Ибернийского океана, который ныне зовется Ирландским морем. Именно в стенах этого гиганта девочка училась ходить и говорить; во дворе Карнарвона она впервые упала с пони и больше никогда не предпринимала попыток подружиться с этим ретивым созданием; здесь она впитывала историю своего рода, а затем рода чужого; и здесь же встретила свою первую любовь.

С малых лет Марии ее бабушка Эйри, которую окрестные звали просто «старая Энн», приходила по вечерам к своей внучке, усаживалась на шаткую табуретку возле кровати, брала в руки костяные спицы и, пока сухие мозолистые руки были заняты сотворением нового чепца, пары перчаток или чулок, рассказывала истории своего племени. По ее словам, она слышала эти истории от своей бабки, та — от своей бабки, а та, в свою очередь, от своей, и так до самого дня основания кельтских народов.

Среди этих историй были откровенные сказки, вроде той, где Гвион Бах отведал трех капель из котла Керидвен и был проглочен ею, чтобы возродиться величайшим бардом; такие пугающие мифы, как явление Гвиллги — черного пса с горящими глазами, вой которого сулит скорую смерть, или поверье о Банши, чей плач по ночам означает, что кто-то из слышавших его не доживет до рассвета; и захватывающие воображение юной аристократки легенды, призванные не запутать дитя, но предостеречь. Одной из таких легенд была история о котле Аннуна, что варил мертвых и возвращал их живыми, но требовал за это столь непомерную плату, что не каждому доставало сил ее потянуть.

Может, оттого что старая Энн рассказывала ее чаще других, а может, по каким-то иным причинам, но лучше всего девочке запомнилась повесть о Блодейведд — женщине, сотворенной из цветов дуба, ракитника и таволги, что предала мужа и была обращена в сову, навсегда ставшую чужой среди других птиц.

— Сегодня я поведаю тебе о Блодейведд, annwyl⁴, — начинала рассказчица своим скрипучим голосом. — Жил да был на свете герой. Звали его Ллеу. Храбрый, статный, красивый, всё было при нем. Да только одна беда: родная мать, злая колдунья, наложила на него заклятье. «Не будет у тебя жены из рода человеческого, что ныне ходит по земле», — сказала она. Не по злобе сказала — из гордыни. Не хотела, чтобы сын себе жену абы какую нашел.

Загрустил Ллеу. Какой прок от подвигов, если разделить победу не с кем? Но дядька его — великий маг Гвидион — был не из тех, кто трудностей пугается и от колдовства таится. «Нет женщины из ныне живущих? — сказал он с улыбкой. — Значит, мы сделаем новую».

И пошли они в луга да леса. Гвидион и учитель его Мат. Собрали они цветы дуба — чтобы верность в душе была. Собрали цветы ракитника — для гордости упрямой. Собрали цветы таволги — для красоты девичьей. Принесли всё это в замок, разложили на столе, прочли заклинания, старые, как сама земля, и из цветов, запахов и магии сотворили деву.

Ох, до чего ж прекрасна она была! Ни одна королева не сравнилась бы с ней. Волосы — как лепестки таволги под луной. Кожа — белая, что дубовые соцветия. А глаза… глаза были пустыми. Ведь не умеют цветы смотреть — они лишь радуют своей красотой.

Назвали ее Блодейведд — рожденная из цветов. Отдали Ллеу в жены, и зажили они счастливо: замок, слуги, пиры. Муж любил ее, на руках носил, цены красавице не знал. Но, знаешь, annwyl, — Эйри наклонилась к самой кровати, понизив голос, — не спрашивали у цветов, чего хотят они. Никто не спросил Блодейведд, хочет ли она быть женой. Ее просто создали, дали ей имя, дали мужа. Но никто не дал ей выбора.

Однажды в соседний замок приехал мужчина по имени Гронв. Молодой, горячий, словно пламя, яркий, будто свет трех сотен свечей. Не знал он ни магии, ни обычаев, но близко был знаком с железом и лаской женской. Встретилась с ним Блодейведд и тотчас услышала, как сердце застучало. Впервые в жизни она чего-то захотела. Сама выбрала. Сама потянулась. Не к мужу, что был силой назначен, а к тому, кто по душе пришелся.

Грех ли это? Для нас-то, конечно, да. Но разве цветок виноват, что поворачивается к солнцу?

Гронву девица тоже в сердце запала. И стали они встречаться тайком, пока свет дневной их не видит, да глаза людские закрыты. Но хотели они большего. Свободы желали. Мужем и женой перед народом мечтали стать. А для того решили избавиться от Ллеу.

Да не так-то просто героя жизни лишить. Его мать-колдунья и о том позаботилась: ни днем, ни ночью, ни в доме, ни вне дома, ни пешим, ни на коне Ллеу убить нельзя. Лишь хитростью выведала Блодейведд у мужа его тайну. «Есть один способ, — сказал ей Ллеу, лёжа на белых простынях и не чуя беды. — На закате, когда уже не день, но еще не ночь. Под крышей из ветвей, чтобы не в доме и не под открытым небом. Стоя одной ногой на краю котла, а другой на спине козла — чтобы не пешим и не конным. Лишь тогда придет моя погибель».

Обрадовалась дева цветов новым знаниям, поспешила их любимому своему рассказать, и вместе они всё придумали. Блодейведд вскоре затеянное исполнила, заманила мужа в ловушку, и стоило тому ногу на козла поставить, как пронзило его копье, что Гронв из кустов метнул. Раненый герой обратился в орла и улетел помирать. А заговорщики заняли замок, сыграли пышное венчание и стали править вместе, будто так оно и должно быть. Но недолго длилось их правление.

Великий маг Гвидион не простил предательства своего творения. Нашел он орла, в степи увядающего, обратился к силам древним и вернул того к жизни да обличию человеческому. А затем собрал все силы и нагрянул к Блодейведд. «Ты создана из цветов, — сказал ей Гвидион. — Но в тебе нет ни верности дуба, ни гордости ракитника, ни чистоты таволги. Ты предала мужа, принесла смерть в его дом. Отныне ты будешь не женщиной и не цветком. Но станешь ты совой — птицей, которую возненавидит весь род пернатый. Лишь ночь ты будешь видеть и прятаться от света. Но разума и памяти я тебя не лишу. Ты будешь помнить, кем была. Будешь помнить вкус свободы, которую у тебя отняли».

И свершилась великая магия: тело ее съежилось, руки стали крыльями, а прекрасное лицо вытянулось в клюв. Полетела она прочь — подальше от людей, от света, от всего, что о прежней жизни напоминало.

С тех пор совы в темноте живут, а днем прячутся в дуплах. Если увидит кто сову при свете, другие птицы набрасываются на нее и гонят прочь. Не потому что сова — зло. А потому что она напоминает о той, что пошла против своих создателей. И о том, что бывает с теми, кто супротив высшей воли выступает.

Но время нещадно. По мере взросления Мария всё меньше внимания уделяла старым сказаниям своих предков и всё больше увлекалась современными искусствами и науками. Ее тяге к знаниям потворствовали богобоязненный отец и брат Августин. Последний прибыл в Карнарвон, когда девочке исполнилось девять. А спустя год он с охотой принял ее под свое крыло и вместе с остальными детьми стал обучать юное дарование чтению, письму, священному латинскому языку и основам богословия. С подачи Гвендолин брат Августин довольно много времени уделил тому, чтобы обучить Марию староанглийскому наречию. Сама она не видела в этом большой пользы, но ей нравилось проводить время с проповедником, поэтому девочка с удовольствием посещала его дополнительные занятия и с прилежным упорством постигала еще один новый язык. К тому же давался он ей очень легко. Впрочем, как и латынь.

Когда Мария из усердной, активной девочки превратилась в красивую и утонченную пятнадцатилетнюю деву, в замок прибыл рыцарь по имени Витольд Вальдман. По стечению обстоятельств он поселился рядом с семьей девушки и быстро подружился с ее родителями. Особенно с отцом. Дилан, отрекшийся от своего имени и взявший в крещении имя Давид, был просто в восторге от нового гостя. Германский рыцарь, призванный английской короной для укрепления власти на северных землях Уэльса, исповедующий христианство, имеющий выдающиеся навыки и перспективы на будущее — разве может найтись компания лучше?

Каждый вечер, когда Витольд был не в походе, Давид с огромной радостью принимал его у себя на ужине. Он с интересом расспрашивал у рыцаря обо всём на свете. Однако крайне высокий интерес валлийский аристократ проявлял к душевным предпочтениям Вальдмана. Была ли у него жена? Думал он уже о семье? Нравятся ли ему худосочные или дамы в теле? Мария очень быстро раскусила намерения отца и вскоре ее догадки подтвердились.

Рыцарь-баннерет счел за честь принять предложение о женитьбе. Оно и понятно, ведь сам Витольд был младшим сыном своего отца и лишь четвертым в очереди на место лорда замка Ахберг, а с такой партией, как Мария, он смог бы навсегда остаться в крепких стенах Карнарвона. Даже несмотря на то, что он терпеть не мог здешние ветра и непрекращающиеся дожди, о чем однажды и рассказал своей жене. Но жизнь распорядилась по-своему.

Спустя два года постоянных походов и успешных кампаний Витольд Вальдман получил королевскую патентную грамоту на признание его заслуг перед английской короной и казначейский вексель, обеспечивающий выплату огромного выкупа в золотых ноблях. Этого с лихвой хватило для того, чтобы германскому рыцарю вернуться к родному Боденскому озеру в сопровождении молодой супруги и обустроить там собственный дом. Так он и поступил. Вскоре после приезда Витольд выкупил у одного разорившегося после чумы графа вполне приличную крепость возле Фридрихсхафена, где успешно обосновался вместе с Марией.

Для девушки всё произошло слишком быстро. На протяжении пятнадцати лет она растет, взрослеет, познает мир и письмо, общается с разными людьми, а потом, точно взбешенные скакуны без упряжи, пробегают какие-то два года и вот она уже Мария Вальдман — хозяйка собственного замка, в котором ей предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. Вероятно поэтому проводы из родового гнезда так сильно смазались в ее памяти.

Вот ее обнимает Освин — младший из братьев, с которым они часто играли в «Слепой капюшон⁵»; тут к ней с серьезным лицом подходит второй брат Роланд, который скоро вернется к своей службе пажом в поместье Глинлифон; а это старший — Эдмунд. Он уже совсем взрослый мужчина, обучается военному делу, носит меч на поясе, поэтому нежно целует сестру в щеки согласно этикету и провожает с легкой улыбкой. Сразу после него подходит Давид. Сложно забыть его счастливое лицо. Казалось, что даже солнце выглянуло из-за облаков в тот момент, когда просияла его отеческая улыбка. Этот искренне верующий человек был абсолютно уверен, что подарил дочери самую добрую участь из всех, что могли случиться. Но даже при его едва сдерживаемой радости, Давид соблюдает церемонию и прощается с дочерью как подобает, после чего идет к Витольду, чтобы дать ему последние напутствия.

Последней с дочерью прощается Гвендолин. Ей совершенно плевать на этикет, поэтому из глаз льются слезы. Разумеется, она понимает, что так будет лучше для всех, и всё же ее сердце знает, как сильно ей будет не хватать своей единственной дочери, которую она, скорее всего, больше никогда не увидит. Ее заботливый муж помогает ей успокоиться и отпустить дочь в путь к новой, лучшей жизни.