Kitobni o'qish: «В прошлой жизни Я был Котом»

Глава 1

Я не помню смерти. Зато помню рождение — в той, другой жизни. Не человеческое рождение с криком и светом, а другое: мгновение, когда мир впервые пришёл в фокус.

Это было похоже на проявление фотографии в кислом растворе. Сначала — ничего. Потом — пятна. Потом — расплывчатые очертания, которые вдруг складываются в картинку.

Я лежал на боку. Подо мной был картон — мокрый, пахнущий прелыми листьями и чем-то горьким, похожим на мазут. Вокруг было темно, но не совсем — сквозь щели коробки пробивался мутный городской свет. Я попытался поднять голову, но мышцы не слушались: они были слишком слабыми, слишком новыми. Вместо этого я издал звук.

Писк.

Я не знал тогда, что это называется «писк». Я просто почувствовал, как внутри, в том месте, где у человека находится диафрагма, что-то сжалось, вытолкнуло воздух — и наружу вырвался тонкий, жалобный звук. Звук, который означал: «Я здесь. Мне страшно. Я голоден».

Никто не пришёл.

Я лежал в темноте и слушал. Дождь капал с жестяного козырька. Где-то далеко лаяла собака. Мимо проехала машина, и её фары на секунду осветили мою коробку — я увидел свои лапы. Маленькие, розовые, с прозрачными коготками. Нелепые.

«Это я», — подумал я. У меня не было слов для этой мысли. Было только ощущение: граница между «я» и «не я» проходит прямо здесь, по коже. И всё, что за пределами моей шерсти, — холодное, чужое, опасное.Я забился в угол коробки и затих.Прошло несколько часов. Или минут. Я не умел измерять время. Я только чувствовал, как голод становится всё острее, как из фонового неудобства превращается в нечто, занимающее всё пространство сознания. Голод пах. Он пах кислым молоком — там, где-то далеко, за стеной коробки, был мир, в котором была еда. Но у меня не было сил до него добраться.

А потом пришли шаги.

Я узнал их, даже не понимая, что такое «узнал». Два ритма. Один — лёгкий, быстрый, с шарканьем подошвы об асфальт. Второй — тяжелее, размереннее, увереннее.

— Мам, там кто-то пищит.

Голос. Высокий, детский, нежный. Я не понимал слов, но понимал интонацию. В ней было что-то, что заставило моё сердце — маленькое, бешено колотящееся — замедлиться на долю секунды.

— Ой, божечки, да это же котёнок… Бросили, что ли?

Второй голос. Ниже, но не менее теплый.

Потом крышка коробки отодвинулась. Свет ударил в глаза — я зажмурился и сжался ещё сильнее. Но свет не был враждебным. Он был просто светом.

Руки, которые меня подняли из коробки были чем-то особенным, от них пахло мамой, наверное, я тогда не знал, вернее не понимал как пахнет мама.

Это трудно объяснить человеку, который всегда был человеком. Быть взятым на руки — не когда тебя берут, потому что ты маленький и тебя надо перенести, а когда тебя берут, потому что ты нуждаешься в тепле, а у того, кто берёт, этого тепла в избытке. И оно перетекает в тебя, как вода из одного сосуда в другой.

Я перестал пищать. Я просто лежал на ладони — большой, тёплой, пахнущей шерстью и шоколадом, — и чувствовал, как вибрация её пульса передаётся через пальцы, через мои рёбра, прямо в то место, где у меня было сердце.

— Заберём его, мам. Ну пожалуйста.

— А папа что скажет?

— А папа не узнает до вечера, а вечером он уже не сможет сказать «нет», потому что полюбит.

Я не понял ни слова. Но я понял всё.

Так начиналась моя кошачья жизнь. Двадцать лет. Почти две трети моей памяти — не хронология, а коллекция ощущений. Тёплые руки. Блюдце молока. Подоконник, на котором я лежал и смотрел на воробьёв. Женский смех. Детский плач. Запах пирогов с яблоками. Запах дождя. Запах страха — когда я болел, когда меня везли к ветеринару, когда я чувствовал, что что-то не так, но не мог объяснить что.

А потом — двадцать лет спустя — я лежал на том же самом коврике, у той же самой батареи, и знал, что умираю. Не потому, что болел. Просто время кончилось.

Я закрыл глаза и приготовился к переходу. Я знал, что кошек ждёт кошачий Бог. Поле мятных трав. Молоко из серебряных мисок. Все мыши, которых ты когда-то не догнал — теперь они будут бежать медленно, специально для тебя.

Но вместо этого…

Что-то крутанулось.

Представьте себе колесо обозрения, которое внезапно срывается с оси и летит вниз, вращаясь с бешеной скоростью. Представьте, что вы внутри одной из кабинок, и вас швыряет из стороны в сторону, а мир за окном смазывается в цветную полосу.

А потом — тишина.

Я открыл глаза. Вокруг была белая комната, яркий свет, люди в масках. Кто-то держал меня вверх ногами и шлёпал по спине.

Я закричал.

Но это был не кошачий крик. Это был крик новорождённого человека.

Меня звали Александр. И я помнил всё.

Глава 2

Первые годы моей человеческой жизни были кошмаром, туманом — но не в том смысле, который вы подумали. Я не мучился от жестокости или бедности. Мои родители были обычными, даже хорошими людьми. Мама — библиотекарь, папа — инженер на заводе. Они хотели ребёнка, ждали его, радовались. Я слышал их голоса ещё до рождения — приглушённые, тёплые, сквозь стенку живота.

Проблема была не в них. Проблема была во мне.

Я видел лица родителей, слышал их голоса, но не узнавал их. Я узнавал их по запаху — мама пахла молоком и ванилью, папа — машинным маслом и табаком. Я мог определить, кто из них вошёл в комнату, ещё до того, как открывалась дверь. Я слышал их шаги за квартал, знал, когда они устали, когда они злятся, когда они грустят — по дыханию, по запаху пота, по тому, как они ставили ключи на тумбочку.

Я помнил.

Родители думали, что я особенный. Они говорили соседям: «Наш Саша такой наблюдательный, он всегда знает, кто идёт!» Они не знали, что это не наблюдательность. Это память. Память о том, как я, будучи котом, за минуту до прихода хозяев вставал с подоконника, потягивался и бежал к двери, потому что слышал их шаги за сто метров.

Не так, как вы думаете. Не хронологию. Не «в 1985 году меня подобрали у мусорных баков». Я помнил ощущения — плотные, почти материальные. Запах шерстяного пледа. Чувство, когда тебя гладят за ухом. Страх грозы — не абстрактный «я боюсь грома», а конкретное, мышечное сжатие, желание забиться в самый тёмный угол и замереть.

Проблема была в том, что я не мог объяснить это родителям.

— Мам, — спросил я однажды в три года, — а почему у людей нет усов?

— У некоторых есть, — ответила она, думая, что я шучу. — Папа, например, бреется каждое утро.

— Нет, я не про такие усы. Я про длинные, которые чувствуют ветер.

Мама посмотрела на меня странно. Потом погладила по голове и сказала: «Ты у меня фантазёр».

Я замолчал. Понял, что мои вопросы — неправильные. Они вызывают у мамы не ответ, а беспокойство. В её глазах появлялась тень — быстрая, как пробежавшая мышь. Я не хотел, чтобы она смотрела на меня так.

Через год я совершил ещё одну ошибку.

Мы сидели на кухне. За окном шёл дождь — крупный, тёплый, летний. Капли стучали по подоконнику, по жестяному козырьку, по листьям старой берёзы. Я смотрел на дождь и вдруг понял — я знаю этот звук. Я слышал его сотни раз, когда лежал на подоконнике и смотрел, как вода заливает двор.

— Мам, — спросил я, — а почему у людей нет хвостов?

Она улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда я говорил странные вещи.

— Потому что мы не кошки, Сашенька.

— А я был кошкой. Раньше. До того, как стал Сашенькой.

Ложка выпала из её рук. Звякнула о тарелку и покатилась по столу, оставляя за собой молочный след. Мама смотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное. Её глаза расширились, лицо побледнело, руки задрожали.

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Никто. Я помню.

Она отвела меня к врачу. Психиатру с добрыми глазами и холодными пальцами. Мы сидели в кабинете. За окном шёл снег — хлопья падали медленно, кружились в воздухе, ложились на подоконник. Я смотрел на них и думал о том, как в прошлой жизни я любил снег — сидеть у окна и смотреть, как белые мухи засыпают сад.

— Как тебя зовут? — спросил доктор.

— Саша.

— Сколько тебе лет?

— Четыре.

— Ты любишь животных?

— Да. Особенно кошек.

— Почему?

— Потому что я был кошкой.

Доктор делал пометки в блокноте. Его рука скользила по бумаге — шшш, шшш. Мама сидела в углу и плакала — тихо, невесомо, как снег за окном.

— У вашего сына лёгкая форма расстройства аутистического спектра, — сказал он маме, когда я замолчал. Он будет жить нормальной жизнью. Но у него может быть богатое воображение. Иногда — слишком богатое.

Я не стал спорить. Я уже понял: никто не поверит. Никто не поверит, что я помню дом с зелёной крышей, яблоню во дворе, старый ковёр и женщину, которая гладила меня за ухом и называла Батошей.

Я замолчал. Навсегда. С тех пор я говорил только по делу. Только когда спрашивали. Только когда нельзя было молчать.

Я стал отшельником в собственном теле.

К пяти годам я уже чётко разделял мир на две части: то, что можно говорить, и то, что нельзя. Можно: «Я хочу есть», «Мне холодно», «Почему трава зелёная?» (хотя на самом деле мне было всё равно, почему трава зелёная — я видел её в кошачьей гамме, серо-жёлтой). Нельзя: «Мне снился дом с яблоней», «Я помню, как пахнет твоя шуба изнутри», «Почему люди не сворачиваются клубком, когда засыпают?»

Я стал говорить всё меньше.

Мне пришлось научится молчать.

В школе это заметили сразу. Учителя жаловались родителям: «Ваш мальчик странный. Он не играет с другими детьми. Он смотрит в одну точку. Иногда он начинает раскачиваться на стуле — просто так, без причины».

Причина была. Я раскачивался, потому что моё тело требовало ритма. Когда я был котом, я часами мог сидеть неподвижно, следя за мухой, — но когда я волновался, я начинал бить хвостом. У меня не было хвоста. Поэтому я раскачивался.