Kitobni o'qish: «В ночи»

Глава

В ночи

Содержание

Часть первая. 2

Часть вторая 12

Часть третья 21

Часть четвертая 29

Часть первая.

-1-

Ранней весной 1873 года в графство Мидлшир въехала карета. Вернулись хозяева поместья Торнхилл, пустовавшего до этого пятнадцать лет. Эти годы семья провела во Франции, где у графини жила большая часть родственников.

Граф Торнхилл смотрел в окно на проплывающие мимо поля и не узнавал их. Пятнадцать лет – достаточный срок, чтобы даже родная земля стала чужой.

Напротив него сидела жена. Она тоже смотрела в окно, но на свою сторону, и за всю дорогу они почти не переговаривались. Граф чувствовал, что между ними повисло что-то невыносимое, без имени. Не ссора. Не обида. Что-то более тягучее и вязкое, как смола.

Он ждал подходящего момента, чтобы спросить. Может быть, если он спросит, она вспомнит и перестанет делать то, что делала по ночам. И когда карета замедлила ход на въезде в знакомую деревню, решился.

– Где Агнет? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Почему она не с нами?

Графиня не повернула головы.

– В карете со слугами. Думаю, ей там будет лучше.

– Но Агнет уже почти двадцать. Она достаточно взрослая, чтобы...

– Агнет еще недостаточно взрослая.

Теперь она посмотрела на него. Граф знал этот взгляд. В ее глазах всегда было то, что заставляло его замолкать. Она была красивой женщиной, хотя ей и было уже почти сорок: длинные черные волосы, уложенные сейчас в модную прическу, карие глаза, правильные черты лица. Совершенно не англичанка, скорее, в ней было что-то испанское. Любой, кто смотрел на нее, обязательно задерживал взгляд. Однако... Порой в глазах графини проскальзывало что-то отталкивающее. Какая-то насмешка или вызов, прямо как сейчас. В такие моменты ее не следовало злить. Граф, конечно, знал это, потому и промолчал.

Агнет назвали в честь французской бабушки. Она была очень похожа на мать. Тот же разрез глаз, та же испанская порода в лице. В детстве их часто путали на портретах – дочь выглядела уменьшенной копией матери, за исключением волос – в отличие от графини, ее дочь была светловолосой. Граф иногда ловил себя на мысли, что смотрит на жену, а видит дочь. Или наоборот. Сейчас эта мысль показалась ему неуютной, и он отогнал ее.

Он отвел взгляд к окну. И вдруг вспомнил, как в детстве Агнет наотрез отказалась ехать в Лондон на рождественскую ярмарку. Ей было, кажется, шесть лет. Она сложила руки на груди и заявила: «Я не хочу смотреть на чужих людей. У нас дома лучше». Она была упряма уже тогда. Граф улыбнулся этому воспоминанию.

– Ты улыбаешься, – заметила графиня.

– Ничего. Вспомнил кое-что.

Он взглянул на жену. Она снова отвернулась к окну, и в профиль ее лицо казалось отчужденным, почти каменным. Когда-то он считал ее самой красивой женщиной в Англии. Сейчас он уже не был в этом так уверен. Ее черты как будто изменились, заострились после того,как... Но ему не хотелось это вспоминать.

Граф потер переносицу. В висках стучало. Дорога вымотала его больше, чем он ожидал. В карете пахло кожей и лошадьми, но ему вдруг почудился другой запах – резкий, химический. Он помотал головой. Наверное, просто усталость.

Вдалеке показались очертания поместья.

– Мы почти приехали, – сказала графиня.

В ее голосе не было радости. Граф снова взглянул на нее, пытаясь уловить хоть что-то, но ее лицо оставалось непроницаемым.

Карета свернула на подъездную аллею. Граф почувствовал, как внутри поднимается тупая, необъяснимая тревога. Ему захотелось сказать кучеру: «Разворачивайся. Мы не должны здесь быть».

Но он не сказал.

Он никогда не говорил того, что действительно хотел.

-2-

Карета свернула на подъездную аллею. Граф узнал старые липы – они разрослись, стали выше, но все так же склонялись над дорогой, смыкаясь в зеленый тоннель. В конце тоннеля показался дом. Возле него уже стояла другая карета, со слугами. Каким-то образом им удалось обогнать экипаж графа и графини.

Поместье выглядело тщательно подготовленным к встрече хозяев. Окна были вымыты, дверь распахнута настежь, на ступенях выстроилась прислуга. Смит, управляющий, стоял впереди всех, выпрямившись и стараясь выглядеть спокойным. Граф заметил, как Смит нервно теребит край сюртука, и подумал, что у управляющего наверняка есть причины для беспокойства. Но сейчас его это не заботило.

Карета остановилась. Лакей открыл дверцу.

Граф вышел первым и обернулся, чтобы подать руку жене. Графиня приняла его руку, но не оперлась на нее – просто коснулась и тут же отпустила, ступая на землю самостоятельно. Она окинула взглядом дом, слуг, небо – равнодушно, как будто все это ее не касалось.

– Милорд, миледи, – дворецкий низко поклонился. – Добро пожаловать домой.

Графиня не ответила. Она прошла мимо него, даже не взглянув, и скрылась в дверях.

– Милорд, – Смит подошел ближе, понижая голос. – Ваши комнаты готовы. Багаж сейчас внесут. Экономка распорядилась подать обед через час.

– Благодарю, Смит.

Граф двинулся к дверям. По пути он заметил, что слуги расступаются перед ним, но никто не смотрит в сторону двери, за которой только что скрылась графиня. Горничная, молодая девушка с веснушчатым лицом, отвела взгляд, когда граф проходил мимо. Лакей замер, глядя себе под ноги.

Он вошел в холл. Внутри пахло воском и старым деревом – запах, который он помнил с детства. Все было на своих местах: лестница с дубовыми перилами, портреты предков на стенах, старые часы в углу. Только теперь это казалось не домом, а декорацией. Чужой декорацией, в которой ему предстояло жить.

Но одна вещь все же изменилась. В доме не было зеркал.

Граф поднялся на второй этаж. В коридоре он столкнулся с экономкой, миссис Бейкер. Она была старой женщиной, которая помнила его еще мальчиком. Она поклонилась, но, когда выпрямилась, он заметил, что ее глаза смотрят куда-то мимо его плеча – на закрытую дверь спальни графини.

– Миссис Бейкер, – сказал граф. – Вы давно здесь служите.

– Тридцать два года, милорд.

– И вы помните мою жену, когда она только приехала в этот дом.

– Помню, милорд. – Экономка помолчала, потом добавила, не поднимая глаз: – Миледи сильно изменилась.

Граф кивнул. Затем, помедлив, спросил:

– Миссис Бейкер, почему в доме нет зеркал?

– Слуги боятся, милорд, – сказала экономка. – Говорят, раньше в них призраки являлись, вот и убрали. Но если ваша светлость желают...

Граф отмахнулся. Может быть, слуги правы.

– Не стоит, оставьте всё, как есть.

Она еще раз поклонилась и быстро пошла по коридору, не оглядываясь.

Граф остался один. Он подошел к двери спальни графини, поднял руку, чтобы постучать, но так и не коснулся дерева. Весь последний год у них были отдельные комнаты и он не спорил с этим.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Он развернулся и пошел в свой кабинет.

Через час, когда лакей подал обед, графиня не спустилась. Граф пообедал один, в пустой столовой, слушая, как тишину раскалывает стук его собственной вилки о фарфор.

Когда он проходил мимо комнаты Агнет, дверь была заперта. Из-за двери – тишина.

Он не постучал. Он понимал, что сейчас это делать бессмысленно

-3-

Граф проснулся от того, что в спальне графини скрипнула кровать.

Стены в старом доме были тонкими – он слышал каждый вздох, каждый шелест простыни, каждый шаг. Он привык к этому за последний год. Привык просыпаться от тишины, которая была громче любого звука.

В комнате было темно, луна только начинала пробиваться сквозь тяжелые портьеры. Он лежал неподвижно и слушал. В соседней комнате было тихо – слишком тихо. Она ждала.

Граф не открывал глаз. Не поворачивал головы. Он знал, что сейчас произойдет. Она притворялась спящей, как притворялась каждую ночь. И он притворялся, что не замечает.

Потом кровать скрипнула снова. Ее босые ступни коснулись пола. Граф слышал каждое движение – сквозь тонкую стену, сквозь тишину, сквозь собственное тяжелое дыхание. Она стояла у своей кровати несколько секунд, потом двинулась к двери. Шаги были мягкими, почти бесшумными – шаги человека, который не хотел, чтобы его слышали. Дверь в коридор открылась. Скрипнула. Закрылась.

Граф открыл глаза.

В груди поднималось что-то тяжелое, знакомое – то, что он научился подавлять за последние месяцы. Он не должен был вставать. Не должен был идти за ней. Он знал, что увидит. Он знал, что не сможет это остановить.

Может быть, если я не буду мешать, она успокоится сама, – подумал он. – Может быть, это пройдет.

Он знал, что не пройдет.

Из коридора донеслись шаги.

Потом скрипнула дверь в комнату Агнет. Через несколько минут она скрипнула снова. Шаги прошли обратно – но теперь они были другими. Легче. Моложе. Это были шаги не его жены.

Они удалялись к лестнице, потом вниз, потом к выходу из дома.

Граф лежал неподвижно, пока тишина не сомкнулась над ним снова.

И когда он уже был готов уснуть, он вдруг увидел.

В дверях спальни, в полосе лунного света, мелькнуло что-то белое. Фигура – только силуэт, расплывчатый, полупрозрачный. Она стояла (или висела?) почти неподвижно, чуть колыхаясь в такт сквозняку. Фигура напоминала человека,но было в ней что-то.. не то. Не из этого мира.

Граф обмер. Он вжался в подушку и натянул одеяло выше, закрыв им глаза. Он не хотел этого видеть. Не только потому, что призрак был иррациональным, потусторонним и не укладывался в картину мира графа. Слуги что-то говорили про призраков и это не было новостью. Больше всего пугало то, что призрак показался ему знакомым. Он уже видел эту фигуру, это белое одеяние. В глубине души он знал, чей это призрак, но не хотел вспоминать.

Фигура колыхнулась, будто устало опустила плечи, и исчезла.

Граф перевернулся на бок и закрыл глаза. Он не спал до утра и не сводил глаз с того места, где только что исчез непрошенный гость. Слушал, как дом дышит – скрипы, вздохи, шаги, которых не должно было быть.

-4-

Граф спустился к завтраку позже обычного. Он не спал почти всю ночь после появления призрака и чувствовал, как тяжесть разливается по телу – в плечах, в шее, за глазами. Слуги расставили тарелки, наполнили чашки, но он не притронулся к еде. Он ждал.

Графиня появилась через полчаса.

Она вошла в столовую плавно, как ни в чем не бывало. На ней было утреннее платье из бледно-голубого шелка, волосы уложены в простую прическу. Она улыбнулась мужу – коротко, рассеянно – и села напротив.

– Ты рано, – сказала она.

– Я не спал.

– Опять кошмары?

Граф не ответил. Только подумал: «Не кошмары – ты».

Он смотрел на жену и в который раз поймал себя на мысли, что не узнает ее. Не лицо – лицо было тем же. Но что-то в ней изменилось. Она двигалась иначе – легче, почти по-девичьи. Когда она поправляла волосы, жест был чужим. И голос – голос стал ниже, тише, чем он помнил.

«Она устала», – подумал граф. – «Дорога вымотала ее».

Но он знал, что дело не в дороге.

Он перевел взгляд на ее руки. На указательном пальце правой руки заметил тонкую царапину – свежую, еще не зажившую. Ветка? Шиповник? Он не хотел знать.

– Агнет сегодня завтракает в своей комнате, – сказала графиня, поправляя салфетку на коленях. – Она устала с дороги.

– Я хотел бы ее видеть.

– Позже.

– Я хочу видеть свою дочь, – сказал граф. В его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал. Жесткость. Почти вызов.

Графиня посмотрела на него тем самым взглядом – насмешливым, предупреждающим. Граф знал этот взгляд. Раньше он всегда отступал. Но сейчас он смотрел на ее лицо, на чужую пластику движений, на непривычный жест, которым она взяла вилку, и не отвел глаз.

– Хорошо, – сказала графиня после долгой паузы. – Я передам ей. Она спустится к обеду.

Граф кивнул.

Завтрак прошел в тишине, нарушаемой только позвякиванием прибора графини да редкими звуками с улицы. Затем она поднялась из-за стола.

Граф смотрел, как жена выходит из столовой, и думал о том, что прошлой ночью он слышал шаги. Сначала тяжелые – когда она шла в комнату Агнет. Потом легкие – когда оттуда выходила сама Агнет.

Он остался один за столом.

Чай остыл. Еда стояла нетронутой.

Он сидел и смотрел на пустой стул напротив, где еще минуту назад сидела его жена. И думал о том, сколько еще ночей он сможет притворяться, что ничего не замечает.

-5-

После завтрака граф поднялся к себе в кабинет.

Бумаги на столе лежали нетронутыми. Счета и письма,которыми раньше занимался Смит. Он смотрел на них, но не видел. В голове всё еще звучал голос жены – спокойный, чужой, с новыми интонациями.

Он подошел к окну.

Сад был залит утренним светом. Деревья только начинали распускать почки, и сквозь голые ветви было видно всё – и старую скамью у пруда, и дорожку, усыпанную гравием, и фигуру в светлом платье, которая медленно шла по аллее.

Она была одна.

Граф узнал это платье. Жена носила его часто. Сейчас оно висело на ней мешком – она похудела. Или платье было чужим. Он не мог понять.

Она шла легко, почти не касаясь земли. Руки сложены за спиной, голова чуть наклонена. Она смотрела под ноги, на гравий, на опавшие ветки – куда угодно, только не в сторону дома.

Граф стоял у окна, отодвинув штору ровно настолько, чтобы его не было видно. Он смотрел на нее и думал о том, что когда-то, много лет назад, он точно так же наблюдал за ней в саду их поместья во Франции. Тогда она была другой. Смеялась громко, бегала по дорожкам босиком, срывала цветы. Он любил смотреть на нее.

Сейчас он тоже смотрел. Но в груди была не любовь. Была тяжесть, которую он не мог вытолкнуть.

Она остановилась у скамьи, провела рукой по спинке – и пошла дальше, в тень старых лип. Через несколько секунд ее светлое платье мелькнуло в последний раз и исчезло за деревьями.

Граф стоял у окна еще долго. Смотрел на пустую скамью, на гравийную дорожку, на небо, которое стало серым – будто набежавшая туча закрыла солнце.

Он взял со стола чашку, которую держал в руках еще час назад, и сделал глоток. Чай давно остыл. На вкус он был горьковатым, слышались травы – ромашка, мелисса, что-то еще. Граф поморщился и поставил чашку на блюдце. Миссис Бейкер сегодня переборщила с заваркой.

В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

-6-

К обеду графиня не спустилась. Вместо нее в столовую вошла Агнет.

Граф поднял голову и замер. Он не видел до с момента приезда.

Она была в простом сером платье с высоким воротником, светлые волосы зачесаны гладко и уложены в пучок на затылке – строже, чем он помнил. Она остановилась в дверях, как будто не решаясь войти, и посмотрела на отца. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, под карими глазами залегли тени.

– Папа, – сказала она тихо.

– Агнет.

Она прошла к столу и села напротив – на то самое место, где утром сидела графиня. Движения у нее были плавные, почти такие же, как у матери. Граф заметил это и тут же отогнал мысль. Он рассматривал ее изучающе.

– Ты хорошо доехала? – спросил он.

– Да. Я устала, но все хорошо.

– Ты вчера не выходила к ужину.

– Я была очень уставшей. Мама сказала, что я могу не спускаться.

Граф кивнул.

Агнет опустила глаза и начала резать мясо на тарелке. Граф заметил, как ее пальцы дрожат – совсем чуть-чуть.

– Ты дрожишь, – сказал он.

– Просто холодно. В доме сыро после зимы.

Граф хотел спросить еще о чем-то, но не знал, о чем. Между ними повисла тишина – тяжелая, неловкая. Раньше они разговаривали легко, без этих пауз. Раньше она смеялась за обедом, рассказывала о своих книгах, спорила с матерью. Сейчас она сидела молча, не поднимая глаз, и казалась чужой.

– Агнет, – сказал он. – Ты счастлива?

Она подняла взгляд. В ее глазах блеснуло что-то – он не понял, что именно. Боль? Удивление? Испуг?

– Да, папа, – сказала она. – Я счастлива.

Но голос был пустым. И граф это услышал.

Она доела быстро, извинилась и вышла из-за стола. Граф смотрел ей вслед и думал о том, что она двигалась так же, как сегодня утром графиня. Та же легкая походка. Те же чужие жесты.

Он остался один за столом.

-7-

Прошло две недели. Или три – граф перестал считать.

Каждое утро было одинаковым. Он спускался к завтраку, жена сидела напротив, они обменивались пустыми фразами, и он смотрел на ее руки, на лицо, на жесты – и каждый раз находил что-то новое, что не узнавал. Она двигалась иначе. Говорила иначе. Иногда ему казалось, что он сидит напротив совершенно незнакомой женщины. И при этом до боли знакомой.

По вечерам они ужинали вдвоем. Агнет не спускалась. Графиня говорила, что она устала или нездорова, и граф не спорил. Он заметил, что Агнет никогда не появлялась за столом в те дни, когда графиня была особенно спокойна. И наоборот. Возможно, это было просто совпадение.

Со стороны складывалось впечатление, что между матерью и дочерью не все гладко.

Но дело было не в этом. Он знал, в чем.

А по ночам все повторялось. Граф просыпался от тишины. Слышал, как жена встает, идет в комнату Агнет. Слышал, как дверь скрипит. Потом – шаги. Сначала тяжелые. Потом легкие. Потом – тишина до утра.

Он не вставал. Не следил. Не проверял.

Иногда он видел призрака. И уже не боялся – просто смотрел. Призрак что-то воскрешал в его памяти, что-то плохое, тяжелое, то, что граф не хотел вспоминать. И когда уже практически вспоминал, закрывал глаза и шептал: «Уходи». Призрак устало опускал плечи и растворялся.

Редкие ночи были другими. Иногда – раз в три-четыре дня, иногда – реже, графиня не вставала. Она лежала в своей спальне, дышала ровно, и граф лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое спокойствие. В такие ночи он позволял себе поверить, что всё кончилось. Что она очнулась. Что они смогут жить дальше.

Но на следующее утро она снова смотрела на него чужими глазами. И следующей ночью шаги повторялись.

Граф перестал спрашивать про Агнет. Он понял, что ответ не имеет значения.

Однажды после завтрака он позвал миссис Бейкер.

– Чем вы натираете полы? – спросил граф. – В коридоре странный запах. Это какие-то травы?

Миссис Бейкер растерялась.

– Милорд, мы используем тот же воск, что и всегда. Могу распорядиться проветрить.

– Распорядитесь. И скажите, чтобы сменили воск. Это невыносимо.

Экономка задержалась в дверях кабинета.

– Милорд, – сказала она, не поднимая глаз. – Простите за дерзость… но леди выходит по ночам.

Граф замер.

– Что Вы сказали?

– Мы слышим шаги. В коридоре. Потом дверь хлопает. Леди уходит в сад.

– Вы видели ее лицо?

– Нет, милорд. Темно. Но это была она. Кто же еще.

Она поклонилась и вышла.

Запах не исчез. Он приходил по ночам, когда граф лежал без сна, – резкий, чужой, не из этого дома. Граф ворочался, натягивал одеяло на лицо, но запах пробивался сквозь ткань. Ему казалось, что он слышал его еще в карете, по дороге в Англию. Тогда он списал на усталость.

Теперь он не знал, на что списать.

Он лежал в темноте, слушал шаги в коридоре – сначала тяжелые, потом легкие – и вдыхал этот запах, который не могли убрать никакие слуги.

Он думал о том, что Агнет уже несколько дней не выходит из своей комнаты. Или выходит, но он ее не видит.

О том, что делает по ночам жена.

О том, что уже две недели – или три, или больше – ничего не меняется. И что он ничего не делает.

Знал, что должен что-то сделать. Знал это каждую ночь. И не делал ничего.

-8-

Это случилось на третью неделю.

Граф лежал в темноте и слушал, как жена встает, идет в комнату Агнет. Слышал, как дверь скрипит. Потом – шаги. Сначала тяжелые. Потом легкие.

Потом – тишина.

Он лежал, сжимая край простыни, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он больше не мог сопротивляться. Гнев. Отчаяние. Он знал, что однажды должен будет что-то сделать, и вот теперь этот момент настал.

Он встал.

Оделся быстро, не зажигая свечи. Вышел в коридор. Прошел мимо комнаты Агнет – дверь была приоткрыта, внутри темно. Граф не заглянул. И так знал, что увидит там.

Внизу, у черного хода, он заметил следы на полу – влажные, приставшие к каменным плитам. Он вышел в сад. Луна висела низко, заливая траву молочным светом. Вдалеке, у опушки леса, мелькнуло что-то светлое. Платье Агнет.

Граф пошел за ней.

Он держался на расстоянии, прятался за стволами деревьев, старался не шуметь. Она шла легко, почти не касаясь земли, и он думал о том, что в последний раз видел эту походку много лет назад.

Он отогнал эту мысль.

Она вышла на поляну. Там уже кто-то ждал. Молодой человек – граф не разглядел лица, только силуэт, высокий, стройный.

Граф спрятался за толстым дубом. Луна светила ярко, и он видел их обоих – ее светлое платье, его темный силуэт. Они стояли на поляне, почти вплотную друг к другу.

– Ты сегодня грустная, – сказал мужчина.

– Просто устала. Плохо сплю в этом доме.

Она отвернулась и сделала несколько шагов по траве. Он пошел за ней. Они двигались медленно, почти не глядя друг на друга.

– Твоя мать... она знает?

Агнет помолчала.Остановилась, подняла лицо к луне.

– Знает. С того момента, как ты написал мне первое письмо во Францию два года назад.

Мужчина улыбнулся. Он сорвал травинку и покрутил ее в пальцах.

– Я не мог не написать. Я же с детства в тебя влюблен. И когда вы уехали, я очень страдал. И решил: как только мы вырастем, я разыщу тебя и женюсь. Найти адрес оказалось несложно, мне помог ваш управляющий.

Агнет улыбнулась и снова замолчала. Она наклонилась, сорвала полевой цветок, и вдела в петлицу его сюртука. Он поймал ее ладонь и задержал на мгновение.

– Мама одобряет, – сказала она наконец, глядя ему в глаза. – Она сама меня отправила.

– А отец?

– Отец... – она запнулась. – Он еще не знает. Но я ему скажу. Скоро.

Она отняла руку и пошла вперед, к скамье у края поляны. Он сел рядом, нежно приобнял ее за плечи.

Граф сжал кулаки. Он знал, что она не скажет. Не потому, что боялась. А потому, что не могла.

– Я хочу поговорить с ним, – сказал жених. – Как честный человек. Попросить твоей руки.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что он... – она снова запнулась. – Он не поймет. Дай мне время.

Жених взял ее за руку. Она не отнимала. Они сидели молча, глядя на луну.

– Агнет, я люблю тебя. Я готов ждать. Но я должен знать, что ты не передумаешь.

– Не передумаю.

Она подняла голову, и граф увидел ее лицо – освещенное луной, бледное, чужое. Она улыбнулась – той улыбкой, которую он не узнавал. Несколько недель назад он спросил ее,счастлива ли она и ответ был: «Да,счастлива», но тогда в ней не было счастья. А сейчас было во всем – в ее взгляде на жениха, движениях, в этой улыбке.

– Я выйду за тебя, Артур – сказала она. – Как только отец даст согласие.

Граф стиснул зубы. «Отец не даст согласия», – подумал он. – «Никогда».

Жених обнял ее. Она положила голову ему на плечо, и они замолчали. Тишина стояла такая, что граф слышал, как бьется его собственное сердце.