Kitobni o'qish: «Юмор правителей России от Керенского до Путина»

© Замостьянов А.А., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Самый серьёзный юмор

Можно ли руководить такой страной, как Советский Союз или Россия, не обладая чувством юмора? На этот вопрос нет и не может быть единственного исчерпывающего ответа. Но пока что в нашей стране правили только остроумные люди. Среди них попадались и настоящие весельчаки, и сторонники саркастического взгляда на мир, но, по-видимому, скучным в президиумах и на престолах не место.

Говорят, что без чувства юмора, без остроумных шуток просто невозможно выжить в долгих экспедициях. На Севере, в космосе… Засохнуть можно от скуки и непонимания, если не оживлять существование острым словом, намеком, комической ситуацией, которые мы, как правило, создаем сами.

XX век был временем анекдотов, главным образом – политических. В Советском Союзе они были особенно популярны – ведь запретный плод всегда сладок. Любили эти хохмы и наши вожди. Как правило, того же Брежнева нисколько не смущали анекдоты «про Леонида Ильича», он ими интересовался. Знал, что его передразнивают, что подчас вышучивают его старческую немощь. И не обижался. Прекрасно понимал суть человеческих слабостей – и легко их прощал. Он ведь и сам по молодости, будучи коммунистом, преданным идее, вполне мог улыбнуться анекдоту про Сталина. Хотя в то время к юмору относились куда строже. «Кто у вас в этой камере? – Те, кто рассказывали политические анекдоты! – А в этой? – Те, кто их слушали!», – это, конечно, преувеличение, но возникло оно не на пустом месте.

Крупный политик должен уметь мыслить и говорить афористично, а значит – остроумно. Конечно, иногда эту работу за них делают советники, помощники, референты, но главное – кто вошёл в историю как автор того или иного крылатого выражения.

Политики шутят всерьёз – и, разумеется, каждый на свой лад. Подчас за их репризами стоят решения, которые оказывают влияние на судьбы миллионов людей.

Эти книга посвящена чувству юмора правителей нашей страны от одного Владимира до другого, от Ленина до Путина.

По этим кратким очеркам мы замечаем, как менялся стиль жизни. И видим, что многое оставалось неизменным. Ничто так не показывает атмосферу времени, как юмор.

Политическая жизнь в последние годы всё в большей степени развивается по законам шоу. А иногда и клоунады. Иначе просто невозможно запомниться и утвердиться в умах граждан. Но мы поведём речь о неслучайных людях на вершине советского и российского управленческого Олимпа. Все они возглавляли нашу страну, задавали тон для миллионов людей, становились законодателями мод. Их шутки повторяли эпигоны и остряки, тиражируя политический юмор. А иногда за юмор наших вождей приходилось краснеть, но чаще они показывали, что достигли «высшей власти» не зря. Юмор как индикатор политического профессионализма – это ещё одна грань проблемы.

Эта книга – как нам кажется, убедительный рассказ о необходимости чувства юмора в политике. Впервые под одной обложкой собраны подлинные истории и байки, в которых проявилось умение острить, свойственное первым лицам России в XX–XXI вв. Да, они умели и умеют шутить, наши политические лидеры!

Великий пересмешник. Ильич шутит…

С чего начать? Пожалуй, с двух цитат, вполне классических:

 
Он был как выпад на рапире.
Гонясь за высказанным вслед,
Он гнул свое, пиджак топыря
И пяля передки штиблет.
Слова могли быть о мазуте,
Но корпуса его изгиб
Дышал полетом голой сути,
Прорвавшей глупый слой лузги.
И эта голая картавость
Отчитывалась вслух во всем,
Что кровью былей начерталось:
Он был их звуковым лицом.
 
 
Когда он обращался к фактам,
То знал, что, полоща им рот
Его голосовым экстрактом,
Сквозь них история орет.
И вот хоть и без панибратства,
Но и вольней, чем перед кем,
Всегда готовый к ней придраться,
Лишь с ней он был накоротке.
Столетий завистью завистлив,
Ревнив их ревностью одной,
Он управлял теченьем мыслей
И только потому – страной.
 

Это Борис Пастернак. Разумеется о Ленине.

А это – Сергей Есенин:

 
Для нас условен стал герой,
Мы любим тех, что в черных масках,
А он с сопливой детворой
Зимой катался на салазках.
И не носил он тех волос,
Что льют успех на женщин томных.
Он с лысиною, как поднос,
Глядел скромней из самых скромных.
Застенчивый, простой и милый,
Он вроде сфинкса предо мной.
Я не пойму, какою силой
Сумел потрясть он шар земной?
Но он потряс…
 

Пастернак и Есенин точно уловили его природу: постоянный спор, пренебрежение к предрассудкам… Всё это невозможно, если отключить мощно работавший постоянный режим юмора. Да, всё сметавший на своём пути ленинский юмор – это великая страница в истории политической публицистики, да и вообще – в истории. А Есенину даже удалось написать о Ленине одновременно и почтительно, и развязно, что вполне соответствовало стилю Владимира Ильича. Этот стиль улавливали! И панибратское «Ильич», которое к нему прикрепилось – это не пропагандистский ход и не случайное прозвище. Вы заметили, что по отчеству называют обычно юморных людей?

Ни одного из правителей России так не обожествляли и с таким исступлением не демонизировали, как Владимира Ильича Ульянова-Ленина. О нём столь часто пишут и думают экзальтированно, что для других эмоций уже и местечка не остается. Но именно к Ленину такое отношение не идет. Как норковое манто к разношенным лаптям. Он был настолько проще и сложнее этих схем, как и его заразительный смех. Стремясь к кардинальному переустройству мира, которое, собственно, и называется революцией, он презирал старые понятия о славе и регалиях, считая их отчасти буржуазным, отчасти феодальным пережитком. Но последователи, соратники, создатели ленинского культа воспевали его по старым канонам. Как воспевали Петра или даже Владимира Святого. И создавали этот культ не вполне единомышленники, а политики, вступившие в беспощадное сражение за ленинское наследство, ставшие врагами. Это и Иосиф Сталин, и Лев Троцкий, и Карл Радек, и Николай Бухарин, и Владимир Бонч-Бруевич, и, конечно, Надежда Крупская. И – десятки писателей (в особенности – детских), кинематографистов, художников. Ленинский миф обволакивал советского человека с дошкольного детства. Это были настоящие истории о рождественском дедушке – кстати, талантливо написанные… На излете советской власти их часто пародировали – и представительство Ильича в нашей смеховой культуре стало заметным. Но юмор Ленина, его отношение к жизни не вписывается в эту идиллическую картинку.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин) правил «как мог страною и людьми» не так уж долго – учитывая болезни, не более четырех лет. Но в Советском Союзе он играл ту же (и даже, быть может, более весомую) роль, что Пётр Великий – в Российской империи до второй половины XIX века. И, как и в случае с Петром, миф о великом правителе оказался влиятельнее и весомее, чем сама его судьба и деятельность. Миф этот начали слагать еще при жизни вождя. Да, его именно так и называли – вождём. Кстати, он с детства любил повести об индейцах и, если верить воспоминаниям родственников, играл в свободолюбивых американских аборигенов.

Вся биография Ульянова-Ленина была разложена на всем известные легенды – от «Мы пойдём другим путём» до траурного поезда на Павелецком вокзале. Миф о великом вожде, больше того – о полубоге, сколотили создатели ленинианы: писатели, художники, кинематографисты… Но это – где-то в фантастической реальности, а в подлинном прошедшем было примерно так, как заметил скульптор Клэр Шеридан: «Ленин то смеялся, то хмурился, казался задумчивым и печальным, грустным и насмешливым, все подряд».

Он был в высшей степени частным человеком, думающим и дерзновенным интеллигентов конца XIX века, которого перепахал Чернышевский, удобрил Тургенев, всполошил Надсон, восхитил Тютчев… Он ни на йоту не был плакатным вождем. Хотя и подавлял однопартийцев волей и разумом. Ленин верил в отмирание государства и относился к его помпезным принадлежностям только как к печальной необходимости. Так, он заставил кремлевского часового читать на посту: так будет больше пользы. Это, конечно, своеобразный театр.

Ленин привык, что во многих газетах его высмеивали нещадно

Об Ульянове-Ленине написаны десятки томов воспоминаний. Еще больше исследований, в том числе разоблачительных. Есть среди них и произведения явно юмористического жанра – как «Моя маленькая лениниана» Венедикта Ерофеева. Правда, автор поэмы «Москва-Петушки» в основном вышучивал Ильича, вырывая из контекста отрывочные высказывания. Если бы Ленина не обожествляли – это не имело бы смысла. Хотя порой Ерофеев выискивал в ленинском наследии и крупицы настоящего юмора. Например – из письма, о брате Дмитрии, угодившем в тюрьму: «А Митя? Во-первых, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди, нет. А там, по-моему, это необходимо. А во-вторых, занимается ли он гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту знаю и скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался на сон грядущий гимнастикой. Разомнешься, бывало, так, что согреешься даже. Могу порекомендовать ему и довольно удобный гимнастический прием (хотя и смехотворный) – 50 земных поклонов». Это характерный ленинский юмор – с антиклерикальным оттенком.

Или – вот такой, явно иронический, приказ: «Тов. Цурюпа! Не захватите ли в Германию Елену Федоровну Размирович? Крыленко очень обеспокоен ее болезнью. Здесь вылечиться трудно, а немцы выправят. По-моему, надо бы ее арестовать и по этапу выслать в германский санаторий. Привет! Ленин».

Опытный спорщик

Семья Ульяновых была степенная, в доме царила немецкая дисциплина. Но отец приучал сына Володю к спорам и шуткам: «Илья Николаевич больше всего любил пикироваться с Володей. Он, шутя, ругал гимназию, гимназическое преподавание, очень остро высмеивал преподавателей. Володя всегда удачно парировал отцовские удары и, в свою очередь, начинал издеваться над народной школой, иногда умея задеть отца за живое. Никто из них при этом, разумеется, серьезно не сердился, и жили они очень дружно». Отец хотел воспитать их него крепкого спорщика. С тех пор Ленин полюбил дружеские «поддевки», нередко провоцировал споры. Считали такую пикировку своеобразной гимнастикой ума.

Был он угрюм или общителен? По-разному случалось. Многое зависело от внутреннего графика «работы». Из детства – ленинское выражение, которым он обеспечивал себе тишину и покой для размышлений и писаний: «Осчастливьте своим неприсутствием!» Это юмор в стиле чеховских героев.

Шалил он нечасто, но достаточно артистично. Сестра товарища Ленина, Анна Ульянова-Елизарова вспоминала такой выразительный эпизод из детства брата. «Маленький братишка Митя, в возрасте трех-пяти лет, был очень жалостливый и не мог никак допеть без слез «Козлика». Его старались приучить, уговаривали. Но только он наберется храбрости и старается пропеть, не моргнув глазом, все грустные места, как Володя поворачивается к нему и с особым ударением, делая страшное лицо, поет:

 
Напали на коз-лика се-рые вол-ки…
 

Митя крепится изо всех сил.

Но шалун Володя не унимается и, сделав страшное лицо, продолжает:

 
Оста-а-вили ба-бушке ро-ожки да но-ожки…
 

Малыш не выдерживает и заливается в три ручья».

Есть и другой похожий мемуар.

Однажды дети – Ульяновы и их гости – читали вечером «Вия» Гоголя. Владимир заметил, что один из слушателей опасливо отодвигается подальше от темного окна. И обратился к нему замогильным голосом: «Посмотри в окно. Вглядевшись, увидишь освещенную свечами церковь, посередине фоб, у гроба бурсака Хому Брута… Взгляни, какое у него испуганное лицо… Вот начинает носиться по воздуху гроб, чуть не задевая его…» «Клиент» был образцово напуган.

Потом Ульянова «перепахал» не слишком веселый Чернышевский и, наконец, классики марксизма. Главным острословом среди марксистов был и остается Фридрих Энгельс – жизнелюб, мысливший афористически. Ленин брал на вооружение многие его крылатые выражения – например, боролся с врагами с помощью такой риторической комбинации: «Здесь каждое слово – ночной горшок, и притом не пустой».

Но Ильич иногда выпускал в мир и собственные колкости.

– Не мудрствуй лукаво, не важничай коммунизмом, не прикрывай великими словами халатности, безделья, обломовщины, отсталости.

– Были бы трупы, а черви всегда найдутся.

И так далее. А без таких фраз хорошим спорщиком не станешь.

После одной из первых студенческих революционных историй пристав сказал потомственному дворянину Ульянову:

– Ну что вы бунтуете, молодой человек, – ведь стена! Ответ, однако, получился совершенно неожиданный.

– Стена, да гнилая – ткни, и развалится!

Безусловно, это реприза и недурная. Даже, если легендарная. Впрочем, очень похоже на подлинного Ульянова.

Однажды в эмиграции, в европейской сутолоке, Ульянову пришлось провожать подругу детства Надежды Крупской – Ариадну Тыркову-Вильямс – писательницу, сторонницу кадетской партии:

«Дорогой он стал дразнить меня моим либерализмом, моей буржуазностью. Я в долгу не осталась, напала на марксистов за их непонимание человеческой природы, за их аракчеевское желание загнать всех в казарму. Ленин был зубастый спорщик и не давал мне спуску, тем более что мои слова его задевали, злили. Его улыбка – он улыбался, не разжимая губ, только монгольские глаза слегка щурились – становилась все язвительнее. В глазах замелькало острое, недоброе выражение… Я еще задорнее стала дразнить Надиного мужа, не подозревая в нем будущего самодержца всея России. А он, когда трамвай уже показался, неожиданно дернул головой и, глядя мне прямо в глаза, с кривой усмешкой сказал: – Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать.

Я засмеялась. Тогда это звучало как нелепая шутка.

– Нет. Я вам в руки не дамся.

– Это мы посмотрим».

Такие милые издевательские шутки – они из детства, они как настойка домашнего производства.

В Париже Ленин познакомился с популярным французским шансонье Гастоном Монтегюсом. «Рабочие встречали его бешеными аплодисментами, – вспоминала Крупская, – а он, в рабочей куртке, повязав шею платком, как это делали французские рабочие, пел им песни на злобу дня, высмеивал буржуазию, пел о тяжелой рабочей доле и рабочей солидарности».

Они познакомились, однажды заговорились до утра.

Репертуар Монтегюса Ленин знал наизусть и частенько напевал его. Но особенно запомнилась песенка о том, как «депутат ездит собирать голоса в деревню, выпивает вместе с крестьянами, разводит им всякие турусы на колесах, и подвыпившие крестьяне выбирают его и подпевают: «Правильно, парень, говоришь!»» А затем, заполучив нужные ему голоса и 15 тысяч франков депутатского жалования, этот же «народный избранник» преспокойно предает в парламенте интересы избравшего его народа. Поэтому, возвращаясь с предвыборных собраний, Владимир Ильич частенько иронически «мурлыкал монтегюсовскую песенку: «Верно, парень, говоришь!»»

В эмиграции они развлекались, как могли. В Италии его учили ловить рыбу «с пальца» – с помощью выражения «дринь-дринь». В конце концов, он и сам полюбил это итальянское присловье – и местные дети так его и прозвали – синьор Дринь-Дринь. Ленин давно уже уехал, а итальянские дети всё спрашивали Горького:

– Как живет синьор Дринь-Дринь? Царь не схватит его, нет?

Большевик Сергей Багоцкий вспоминал, что дни приезда гостей были для Ленина «настоящим праздником, он оживлялся, молодел, много шутил и смеялся… Он горел желанием приобщиться к непосредственной активной работе, и это хоть в виде суррогата ему давали приезды с мест товарищей, привозивших с собой воздух активной борьбы». Эти мемуары касаются жизни Ульянова в Польше – сравнительно размеренной, но внутренне напряженной, тревожной. Но главное, конечно – «много шутил и смеялся».

Кстати, и Надежда Крупская – в особенности в молодые годы – была не чужда иронии. Да и ее мемуары – столь прямолинейные и пресноватые на первый взгляд – написаны с недурным чувством юмора. На втором плане. А иначе они бы и не ужились. А он потчевал ее (да и её милейшую родительницу) старыми проверенными шутками: «Какое самое большое наказание за двоеженство? – Две тещи».

О, рассмейтесь, смехачи!

Из некоторых воспоминаний о Ленине складывается образ эдакого фанатика, преданного своей политической звезде и мало о чем думающего, кроме борьбы за социалистическую революцию. Это угрюмая личность, способная к острому сарказму, но далекая от добродушного юмора.

В подтверждение этой схемы обычно приводят случай, по-видимому, достоверный, известный в разных пересказал – о прогулке Ленина в Альпах вместе с одной соратницей: «Ландшафт беспредельный, нестерпимо ярко сияет снег… я настраиваюсь на высокий стиль… уже готова декламировать Шекспира, Байрона. Смотрю на Владимира Ильича – он сидит, крепко задумавшись. И вдруг выпаливает: «А все-таки здорово гадят нам меньшевики!»

Конечно, жизнь его была подчинена политике и революции. Но ведь не отказался он от прогулки в Альпы! И в России любил бродить по лесам. И воспоминания о Волге всегда вызывали в нем ностальгию. А в этой истории про реплику о меньшевиках явно сказался и юмор Ленина. Ведь опытный революционер отлично понимал, что его спутница на фоне горной красоты ждала от него не такой реплики…

Роботом он не был – и Есенин во многом прав в своем определении Ленина: «Застенчивый, простой и милый, он вроде сфинкса предо мной. Я не пойму, какою силой сумел потрясть он шар земной». Милый – это, конечно, кому как. Но простота и естественность были ему свойственны. По крайней мере, природу и музыку он любил – и, например, Бетховеном восхищался вполне квалифицированно.

«Ничего не знаю лучше «Apassionata», готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!.. Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми», – это одно из самых известных ленинских признаний.

Рассказ о любви вождя к бетховенской «Апассионате» однажды даже экранизировали… Ленин беседует с Горьким, они ведут добродушный, хотя и принципиальный, спор, и тут в квартиру заходит известный пианист Исайя Добровейн – и начинает играть Бетховена. Ленин наслаждается и произносит тираду, которую мы уже знаем…

Но основой его неуемного характера, а также политического стиля, был, конечно же, юмор. Недаром в кино и на сцене Ленина чаще всего играли комики, характерные актеры!

А Александр Куприн, который Ленина, скажем, несколько демонизировал, после разговора с ним дал ему такую характеристику: «Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок – давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах». Эту искушенность в поддевках и пикировках писатель уловил очень точно.

Ульянов создавал в партии смеховую, игровую атмосферу, которая сочеталась с железной дисциплиной. Очень важный сплав! Смех сопутствовал большевикам всегда – на заседаниях, на съездах, на митингах. Тон задавал вождь.

Один из лучших словесных портретов Ленина принадлежит Максиму Горькому – отнюдь не юмористу и не апологету иронического отношения к жизни. Он толковал:

«Никогда я не встречал человека, который умел бы так заразительно смеяться, как смеялся Владимир Ильич. Было даже странно видеть, что такой суровый реалист, человек, который так хорошо видит, глубоко чувствует неизбежность великих социальных трагедий, непримиримый, непоколебимый в своей ненависти к миру капитализма, может смеяться по-детски, до слез, захлебываясь смехом. Большое, крепкое душевное здоровье нужно было иметь, чтобы так смеяться…» Ленин говорил Горькому – как будто хотел обратить его в свою веру: «Это – хорошо, что вы можете относиться к неудачам юмористически. Юмор – прекрасное, здоровое качество».

Правда, в 1919 году тот же Горький как-то раз с раздражением говорил Корнею Чуковскому о Ленине: «Хохочет. Этот человек всегда хохочет». Но обыкновенно ленинская смешливость его все-таки умиляла.

Вторила Горькому и женщина, которая знала товарища Ульянова лучше других – Надежда Константиновна Крупская: «Улыбался очень часто… Ух, как умел хохотать. До слез. Отбрасывался назад при хохоте…» Как часто этот прием отрабатывали актеры, загримированные под вождя мирового пролетариата…

И Анатолий Луначарский – человек неглупый, с писательским взглядом – отмечал в Ильиче именно склонность к комикованию: «Улыбка на его лице появлялась чаще, чем у любого другого… Работали в Совнаркоме споро, работали бодро, работали с шутками. Ленин добродушно принимался хохотать, когда ловил кого-нибудь на курьезном противоречии, а за ним смеялся и весь длинный стол крупнейших революционеров и новых людей нашего времени – над шутками самого ли председателя, который очень любил сострить, или кого-либо из докладчиков. Но сейчас же после этого бурного смеха наступала вновь та же бодрая серьезность и так же быстро-быстро текла река докладов, обмена мнений, решений».

Ленин в пылу дискуссии. Рисунок Юрия Арцыбушева

Наркомпрос так объяснял эту черту своего товарища по партии: «В смехе Ильича было много беззаветно-детского, а беззаветность смеха – это его победоносность, это показывает наличие и в натуре и в сознании привычки чувствовать себя силою…»

Ильича! Это очень важно, что чаще всего его называли по отчеству. И это надолго вошло в мифологию. Тут можно разглядеть только игру в рабоче-крестьянскую демократию. Ульянова (в зрелые годы) трудно представить в цилиндре. Только кепка, рабочая кепка простого покроя! Так и с Ильичом. Конечно, подобным образом называли уважаемых рабочих. И степенные крестьяне часто окликали друг друга по отчествам. Имен, фамилий, псевдонимов у него было – море. Даже специалисты по Ленину сходу не назовут все имена этого активнейшего политика и литератора. Образение «Ильич» порождало шутливую, карнавальную атмосферу вокруг строгого партийного вождя.

«Если Владимир Ильич смеялся, то смеялся от души, до слез, невольно заражая своим смехом окружающих, а гаев его немедленно принимал также выразительные формы», – вспоминал Глеб Кржижановский, тесно сошедшийся с Лениным в ссылке и тоже не лишенный литературных способностей.

«Владимир Ильич – центр всеобщего веселья, – писал лучший врач из большевиков Николай Семашко. – Его юмор, жизнерадостность, клокочущая энергия проявляются и здесь; вокруг него стон стоит от смеха».

Владимир Бонч-Бруевич вспоминал декабрь 1903 года в Женеве. Товарищи Ленина тогда сидели, погруженные в дела, а в городе бурлил праздничный женевский карнавал. «Не до веселья было нам. На улицу даже не тянуло. Вдруг звонок. Входит Владимир Ильич, оживленный, веселый».

И что дальше? Старик затеял подлинный уличный бал.

– Что это мы все сидим за книгами, – задорно спросил он, – угрюмые, серьезные? Смотрите, какое веселье на улицах!.. Смех, шутки, пляски… Идемте гулять!.. Все важные вопросы отложим до завтра…

Как ещё бывало? Компания большевиков вышла на улицу, стала разбрасывать серпантин и конфетти. Ленин лихо заломил свою кепку на затылок. «Кое-кто принялся танцевать. Вдруг Владимир Ильич быстро, энергично схватив нас за руки, мгновенно образовал круг около нескольких девушек, одетых в маски, и мы запели, закружились, заплясали вокруг них. Те ответили песней и тоже стали танцевать. Круг наш увеличился, и в общем веселье мы неслись по улице гирляндой, окружая то одних, то других, увлекали всех на своем пути». Ленин был запевалой и заводилой в этой неистовой пляске. По обычаю карнавала большевики не выпускали девушек из круга, пока те не соглашались с ними поцеловаться… «Всю ночь мы так проканителились на улице, – писал большевик Мартын Лядов. – Как хохотал Ильич, заразительно весело, и мы все чувствовали себя точно дети».

Лев Троцкий писал: «Он был очень смешлив, особенно когда уставал. Это в нем была детская черта». Когда Ленин уже возглавлял правительство, Троцкий на заседаниях иногда отправлял ему деловые записочки, написанные в шутливом тоне. «Я с торжеством наблюдал, – вспоминал он, – как он забавно борется с приступом смеха, продолжая строго председательствовать. Его скулы выдавались тогда от напряжения еще более».

Троцкий вспоминал, что и после захвата власти, утомленный от бессонных ночей в Смольном, он, обессиленный, признался, что сейчас у него несколько кружится голова. После конспирации, после преследования – оказаться у власти… И… засмеялся, глядя на своего вечного противника-союзника. Засмеялся и Троцкий. Быть может, Лев Давидович придумал этот эпизод? Вполне возможно. Но фантазировал он все-таки в меру своего понимания Ленина, которого знал коротко. И смешливость его (как и юмор) упоминал не раз и не два. Актеры, которым вообще-то не стоит верить, все-таки не зря играли вождя смешливым и в известной степени потешным!

А в народе Ленина с Троцким в первые послевоенные годы воспринимали как неразлучную пару. Фольклор любит «тандемы». В ход пошли частушки и куплетцы о двух вождях революции:

 
Ленин Троцкому сказал:
Пойдем, Володя, на вокзал,
Купим лошадь карюю,
Прокатим пролетарию.
 

Но продолжим о ленинской смешливости.

«Всех поражала необыкновенная активность Ленина… Никогда не видел его на заседаниях хмурым или даже суровым. Такова уж была жизнерадостная натура Ленина», – говаривал опытный партиец Андрей Андреевич Андреев.

Кстати, Луначарский с его сентиментальностью и богоискательством не раз становился жертвой ленинского сарказма и даже вспыльчивости. Вождь на словах даже готов был его повесить. Правда, гневался он на него по большей части в дореволюционные времена, когда Луначарский пытался совместить идею революции с идеей Бога. Если верить меньшевику Георгию Соломону, который, между нами говоря, злобствовал, в то время Владимир Ильич рассуждал о своем будущем наркоме так: «Это, знаете, настоящий фигляр, не имеющий ничего общего с покойным братом Платоном. По своим убеждениям и литературно-художественным вкусам он мог бы сказать устами Репетилова: «Да, водевиль есть нечто, а прочее все гниль…» Да и в политике он типичный Репетилов: «Шумим, братец, шумим!» Не так давно его укусила муха богоискательства, конечно, так же фиглярно, как весь он фиглярен, то есть просто стал в новую позу. Но, знаете, как тонко посмеялся над ним по этому поводу Плеханов… Это было во время партийного съезда… Плеханов в кулуарах, конечно, вдруг подходит к нему какими-то кротко-монашескими мелкими шажками, останавливается около него, крестится на него и тоненьким дискантом пропел ему: «Святой отче Анатолий, моли Бога о нас!»… Скажу прямо – это совершенно грязный тип, кутила и выпивоха, и развратник, на Бога поглядывает, а по земле пошаривает, моральный альфонс, а впрочем, черт его знает, может быть, не только моральный».

Это – взрывы ленинского сарказма. И все-таки он считал Луначарского человеком необыкновенно одаренным – и доверил ему важнейший пост наркома Просвещения. Луначарский занялся ликвидацией безграмотности и спасением творческой и научной интеллигенции от голода и прочих неудобств Гражданской войны.

Русское слово

Смешливость мы установили. А умел ли Ильич шутить – экспромтом, по-энгельсовски? Бывало. Вскоре после Октября, когда большевики делили в левыми эсерами государственные посты, последние предложили на пост наркома по продовольствию Ивана Теодоровича – неглупого теоретика, автора дельных статей. Ленин пошутил: «Ну, надо кого-нибудь похуже, а то его всё равно через неделю в Мойке утопят».

Не будучи вертопрахом и гулякой, он немало повидал в революционных кругах. И потому, приметив разгульный нрав своих соратников, однажды пошутил, что даже расстрел был бы для Александры Коллонтай и Николая Дыбенко не столь суровым наказанием, как принуждение к пятилетней супружеской верности.

Первое качество остроумного человека – развитое чувство языка. Ленин, несомненно, обладал им – это сразу видно по его публицистике и переписке. Он писал торопливо, но знал толк в поговорках, фразеологизмах, шутках, дразнилках. Корней Чуковский восхищался (конечно, Лениным в те годы восхищались все) тем, как Владимир Ильич перевел на русский французскую поговорку «На войне, как на войне». Ленин писал насобицу: «Война, так по-военному!». Хорошо построена и настояна на просторечии и такая фраза: «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский!».

И Ленин как будто вторил Чуковскому (которого, скорее всего, не слишком любил – как и Надежда Константиновна, как и Лев Давыдович): «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты, или недостатки, или пробелы?.. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности?».

Ленин, пожалуй, как никто из наших политиков, умел ругаться. Изобретательно, иногда грязновато. Он умел обижать. Но ни в коем случае нельзя воспринимать его цветистую брань слишком всерьёз. Если Ленин кипятился: «Расстрелять! Дерьмо! Расстрелять десять раз!» – это означало только то, что он кипятился. Трагических последствий, всяческих расправ после этого никогда не было. Тех людей, которые Ленина знали, никогда не бросало в дрожь от его угроз. Быть может, поэтому соратники, которых он честил на все корки, подчас умилялись Ильичу. Уж такой темперамент! С этими замашками связано одно из самых известных высказываний Владимира Ильича.

Тут целая история!

Горький написал ему строгую депешу: «Владимир Ильич! Я становлюсь на их сторону и предпочитаю арест и тюремное заключение участию – хотя бы и молчаливому – в истреблении лучших, ценнейших сил русского народа. Для меня стало ясно, что “красные” такие же враги народа, как и “белые”. Лично я, разумеется, предпочитаю быть уничтоженным “белыми”, но “красные” тоже не товарищи мне».

Прочитав письмо, Ленин рассмеялся и сказал: “Горький как был ребенком в политике, так и остался… Ну, как его здоровье?.. Передайте ему привет”

И все-таки он ответил не только приветом. Он сочинил Горькому настоящий манифест с модными и в наше время антиинтеллигенскими мотивами:

«Интеллектуальные силы» народа смешивать с «силами» буржуазных интеллигентов неправильно. За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г., брошюру «Война, отечество и человечество». Короленко ведь лучший из «околокадетских», почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне – дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах «против» войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.

Нет. Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров (вроде Красной Горки) и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и «околокадетов» открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно.

«Интеллектуальным силам», желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт. Мы их бережем».

Сказано, между прочим, не только цветисто, но и дельно. И таких писем, густо пропитанных сарказмом и иронией, он написал сотни.

А того же Троцкого в годы расхождений Ленин прозвал Балалайкиным – по имени героя романа Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия» и Иудушкой – с намеком на другого щедринского героя, Иудушку Головлева. В среде нелегалов было принято награждать друг друга прозвищами. Ленин, как правило, использовал для этого свои впечатления от художественной литературы. Знал он ее, что бы ни говорили ниспровергатели, недурно. И чаще всего черпал клички из не самых хрестоматийных двух последних романов Тургенева – «Дым» и «Новь». Особенно ненавидел демагога-либерала Ворошилова (в наше время мало кто помнит этого второстепенного героя «Дыма»). Часто называл оппонентов «проклятыми Ворошиловыми» – и никакого отношения к будущему маршалу, Клименту Ефремовичу Ворошилову эти всплески ленинского темперамента не имели. Некоторые его литературные суждения прямолинейны, но ярки. О стихах Маяковского, например, он говорил: «Штукарство, тарабарщина, на которую наклеено слово «революция».

Временному большевику Николаю Валентинову (Вольскому), который оставил о нем далеко не дифирамбические воспоминания, Ленин дал кличку с более изобретательной подливой: «Библейский Самсон потерял силу, когда остригли его волосы. У вас силу и мускулы остригла голодовка, по аналогии даю вам имя – «Самсонов».

Но больше всего он любил крепкое словцо. Грубое. Впрочем, без матерщины. Кроме своих любимых синонимов слова «дерьмо», он пересыпал свои рассуждения другими солеными словечками: языкоблудствовать, распутничать языком, кастрировать, публичный дом, общедоступная сводница, выкидыш, недоносок, ублюдок, труположство… Тут – же проститутки, «публичные мужчины»…

Он учил товарищей пользительному политическому цинизму. Учил в своем эмоциональном стиле. «Партия не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем полезен, что он мерзавец… У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится». Это из воспоминаний революционера Владимира Войтинского.

Самоирония

Он был «человек дела» и марксист до мозга костей. И вряд ли у такого политика в последние годы жизни находилось время для розыгрышей и скетчей. Но был ли неумолимый вождь революции способен к самоиронии? Как говаривал другой наш государственный лидер – Михаил Горбачев – «вопрос, товарищи, не праздный».

Тут, конечно, впору вспомнить, как большевики отмечали новый 1918 год. Предсовнаркома произнес примерно такой тост: «Желаю всем нам в новом году совершить меньше ошибок, чем мы совершили в предыдущем». А предыдущий год – это 1917-й, год октябрьского взлёта и партии, и лично Ленина… Это, конечно, самая настоящая самоирония. Луначарский вспоминал – возможно, идеализируя своего вождя: «Иногда он говорил про себя: наделал я глупостей. И если бывали случаи, когда он неохотно передавал кому-нибудь какое-нибудь дело, то это не потому, что он хотел выдвинуться, но он боялся, что другой сделает не так, как следует. Он знал, что у него плечи дюжие и если нести какую-нибудь тяжесть, ему нужно покряхтеть больше других. Это был распорядок сотрудничества».

Но продолжим о самоиронии и практицизме. Замечательное предисловие написал Владимир Ульянов к книге юмориста Аркадия Аверченко «Дюжина ножей в спину революции». Накануне Февральской революции, наверное, у нас не было более злого публициста, чем популярнейший Аверченко. Кстати, он был одним из любимых писателей Николая II. Но в годы Второй Мировой бранил монарха нещадно. Однако и Октябрь ему – февралисту по духу – резко не приглянулся. В конце 1918 года писатель, как тогда говорили, примкнул к белогвардейцам. При этом в Советской России его книги еще долго продолжали выходить. Он писал самые едкие пасквили на советскую власть – даже, не особенно зная её.

«Русский ты столбовой дворянин, а с башкирами все якшаешься, с китайцами. И друга себе нашел – Троцкого – совсем он тебе не пара. Я, конечно, Володя, не хочу сплетничать, но знаю, что он подбивает тебя на всякие глупости, а ты слушаешь. Если хочешь иметь мой дружеский совет – выгони Троцкого» – писал Аверченко в открытом письме Ленину.

А потом в Париже вышла книга рассказов Аверченко «Дюжина ножей в спину революции» – крайне злая книжка. И Ленин не только прочитал ее, но и рекомендовал к публикации и даже написал рецензию на своего недруга. Ее стоит привести полностью – нечасто главы государства так красноречиво отзывались о сатирических сборниках:

«Это – книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца Аркадия Аверченко: «Дюжина ножей в спину революции». Париж, 1921. Интересно наблюдать, как до кипения дошедшая ненависть вызвала и замечательно сильные и замечательно слабые места этой высокоталантливой книжки. Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете.

Зато большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, пережил, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов. Огнем пышущая ненависть делает рассказы Аверченко иногда – и большей частью – яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, например, «Трава, примятая сапогами», о психологии детей, переживших и переживающих гражданскую войну».

Действительно, Аверченко в своих антибольшевистских рассказах, в первую очередь, страдал по утраченному комфорту. А для ленинской аудитории такие откровения, право, скорее разоблачали сатирика, чем революционеров. А ленинский отзыв на крамольную книжку надолго вошёл в литературные пересуды.

Легендой стал и разговор Ленина с Гербертом Уэллсом, в котором политик перефантастил великого фантаста. А Уэллс не замедлил написать о нем весьма колоритно: «Я ожидал встретить марксистского начетчика, с которым мне придется вступить в схватку, но ничего подобного не произошло. Мне говорили, что Ленин любит поучать людей, но он, безусловно, не занимался этим во время нашей беседы. Когда описывают Ленина, уделяют много внимания его смеху, будто бы приятному вначале, но затем принимающему оттенок цинизма; я не слышал такого смеха… У Ленина приятное смугловатое лицо с быстро меняющимся выражением, живая улыбка; слушая собеседника, он щурит один глаз (возможно, эта привычка вызвана каким-то дефектом зрения). Он не очень похож на свои фотографии, потому что он один из тех людей, у которых смена выражения гораздо существеннее, чем самые черты лица; во время разговора он слегка жестикулировал, протягивая руки над лежавшими на его столе бумагами; говорил быстро, с увлечением, совершенно откровенно и прямо, как разговаривают настоящие ученые». Уэллс пожелал увидеть в Ленина одного из своих героев – «сумасшедшего профессора», не чуждого, между прочим, шутке и самоиронии.

Конечно, нельзя забыть и такую тираду Ленина: «Но у нас дело всерьез не берут. А к суду за волокиту привлекали? Где у нас приговоры народных судов за то, что рабочий или крестьянин, вынужденный четыре или пять раз прийти в учреждение, наконец, получает нечто формально правильное, а по сути издевательство? Ведь вы же коммунисты, почему же вы не организуете ловушки этим господам бюрократам и потом не потащите их в народный суд и в тюрьму за эту волокиту?» Формально правильное, а по сути издевательство – это вошло в поговорку.

Но кто же удержится?

Когда Владимир Ульянов стал вождем победившей революции (не будем ернически называть ее переворотом: страну и мир она изменила кардинально), ему было 47 лет. Но к тому времени его давно уже уважительно называли Стариком. Впрочем, второй вождь Октября – Лев Троцкий – был моложе не 9 лет, но и он носил такое же прозвище.

Старикам полагается отмечать юбилеи. 22 апреля 1920 года Владимиру Ильичу, которого уже куда чаще называли Лениным, чем Ульяновым, исполнилось 50 лет. Сравнительно недавно он обращался к советским работникам с такой тирадой: «С большим неудовольствием замечаю, что мою личность начинают возвеличивать. Это досадно и вредно. Все мы знаем, что не в личности дело. Мне самому было бы неудобно воспретить такого рода явление. В этом тоже было бы что-то смешное претензионное. Но вам следует исподволь наложить тормоз на всю эту историю». Сказано строго. Но какой там тормоз!

50-летие Ильича превратилось во всесоюзный праздник. Без карнавалов, конечно, но с лекциями и семинарами по всей Советской России (напомню, Советского Союза в апреле 1920 года еще не существовало).

28 апреля на «Ленинском вечере» в московском Доме печати Владимир Маяковский гремел:

 
Я знаю —
не герои
низвергают революций лаву.
Сказка о героях —
интеллигентская чушь!
Но кто ж
удержится,
чтоб славу
нашему не воспеть Ильичу?
 

И далее:

 
И это —
60 не стихов вееру
обмахивать юбиляра уют. —
Я
в Ленине
мира веру
славлю
и веру мою.
 

Если вдуматься, риторический оборот вполне лукавый – совсем как у дипломатов. Мол, вообще-то мы не любим юбилейных славословий, но на этот раз, так и быть, сделаем исключение: слишком велик повод.

И это важный сигнал! Чтобы славить Ленина как славили императоров – необходимы были оговорки. Маяковский создал канон ленинского культа. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! – эта строка-лозунг украшала не только хрестоматии, но и фасады домов.

Повторим, сам Владимир Ильич Маяковского не принимал. Его поэтический вкус сформировался в 1890-е – и не на декадентах, на «некрасовцах». Вдобавок он любил и понимал Пушкина и Тютчева, а странную дисгармоническую манеру футуристов считал штукарством, не более. И никто не мог ему доказать, что революционному времени должны соответствовать революционные стихи. Ленин удостоит похвалы лишь одно стихотворение Маяковского, в котором, конечно, не было апологии вождя – «Прозаседавшиеся». Злую сатиру на советскую бюрократию. Ленин и сам честил их в письмах «сволочами». Вот такой удар по нерадивым работникам Ленин считал полезным, а «хвалу» – вряд ли. А Маяковский без юмора, без издёвки над противниками вообще непредставим. И в этом он – прямая родня Ленину.

Добавим, что сам Владимир Ильич (так было и так считалось) не любил пышных ритуалов, а славословиям предпочитал раскаленные споры и развязный сарказм. Предположу, что в глубине души он с брезгливостью понимал, что для удержания власти придется опираться не только на трезвые аргументы и факты, но и на ажиотаж вокруг вождей, на героизацию революционеров, первым из которых, как ни крути, был он сам. Именно поэтому прижизненный культ личности Владимира Ленина, вопреки марксистскому отношению к роли личности в истории, всё-таки состоялся. И вряд ли он состоялся бы без благословения (вероятно, вынужденного) «виновника торжества».

Создавалось нечто вроде религиозного культа, в центре которого водрузили фигуру «Ильича», «дедушки Ленина», «самого человечного человека». Полное оформление культа случилось уже после смерти Ленина, который все-таки одергивал товарищей. В поэме «Владимир Ильич Ленин» Маяковский достиг вершин этого религиозного исступления (а, может быть, просветления?). Тут и проповедь, и исповедь. Сильно! Но не вполне по-марксистски.

Но вернемся к тому, прижизненному, юбилею.

Одним из последних на торжественном заседании выступал Иосиф Сталин. Он лучше многих знал, какие комплименты не противны Владимиру Ильичу.

Сталин начал так: «После произнесенных речей и воспоминаний мне остается мало что сказать. Я хотел бы только отметить одну черту, о которой никто еще не говорил, это – скромность товарища Ленина и его мужество признать свои ошибки». И дальше в суховатом политическом стиле, совсем не похожем на кавказские тосты, он рассказал, как Ленин в 1905 и в сентябре 1917 года оказывался не прав и признавал это… И – никаких сантиментов, которые, видимо, раздражали Ленина. Впрочем, Ленин этого выступления, возможно, и не слыхал. Он явился на собственное чествование к самому финалу и выступил с речью о важности партийного строительства, о том, что историю творят массы… То есть, постарался превратить юбилей в антиюбилей (в советской творческой среде это слово станет модным намного позже, в 1970-е).

Как только Ленин ослаб – Сталин заговорил более велеречиво и уже называл Ильича «горным орлом». Не уступали ему в красноречии Троцкий, Зиновьев, Радек. «Ленин – квинтэссенция рабочей русской революции. Он, можно сказать, олицетворение ее коллективного ума и ее смысла», – так объяснял последний смысл этой пропаганды.

Они сделают ставку на пышный ленинский культ, превратят Мавзолей во всесоюзную святыню. Но в 1920 он отбросил в сторону свое семинаристское прошлое – и выглядел архирациональным политиком – во вкусе Старика.

Человек, портрет и памятник

Прощание с Лениным превратилось во всенародный траур. В лютый мороз люди шли в Горки, шли к Красной площади. Не по разнарядке. Они видели в нем пророка новой веры, нового образа жизни. Недаром в народе так легко укоренилось понятие «лампочка Ильича» – его связывали с духом света, в этом есть что-то заветное, коренное, по словам поэта Бориса Клюева, «игуменский окрик в декретах». И в то же время – ультрасовременное. Ведь это электрификация! Оказалось, что дистиллированный рационализм – штука неустойчивая. Любой системе необходимы святыни. И Ленина стали культивировать, черпая из его действительно великого и действительно крайне противоречивого наследия, которое подчас объединяло непримиримых. Ведь Лениным можно было оправдать почти любой выкрутас! Самому Владимиру Ульянову – любителю Тютчева и Надсона, Чернышевского и Тургенева – это было не по душе. Но кто спрашивает ушедших?

Поэт Полетаев в 1924 году писал:

 
Портретов Ленина не видно:
Похожих не было и нет.
Века уж дорисуют, видно,
Недорисованный портрет.
 

Насчет похожих он, возможно, прав, но вообще-то первая строчка этого стихотворения с середины 1920-х воспринималась как абсурд. В чем-в чем, а в портретах Ленина у нас недостатка не было никогда, вплоть до последних десятилетий, когда они после очередной реставрации куда-то подевались из кремлевских залов… А стихотворение Полетаева – славное, раздумчивое.

Первый памятник (а это не то, что портрет!) Ленину появился в Ногинске, а точнее – в текстильном поселке Глухове, в день смерти Владимира Ильича. Рабочие хотели открыть скульптуру вождя, но получили известие из Горок – и оказалось, что открывают не скульптуру, а памятник. Он скромный, как это и подобало 1924-му году.

А потом пошли памятники на все вкусы… И многие из них создавались как раз к юбилеям. Почти каждый город начинался с улицы Ленина и с памятника основателю советского государства. Статуи Ильича непременно стояли и во дворах крупных предприятий. Канон создавали выдающиеся скульпторы – Сергей Меркуров, Матвей Манизер, Иван Шадр. Но их лениниану редко воспринимали как искусство. До сих пор самым высоким в мире памятником историческому деятелю остается волгоградский Ленин скульптора Евгения Вучетича. Но к памятникам Ильичу слишком привыкли, они казались естественной частью пейзажа: вот он поднял руку, вот сжал кепку, а вот кепка покоится на голове… Всё привычно, хрестоматийно. Точно так же примелькались и стихи о Ленине. Их воспринимали как часть ритуала, зачастую – особенно не вчитываясь. А зря. Ведь для поэтов Ленин стал неким заменителем мистической силы, пронизывающей мир и «дающей мыслям ход, как мельничным крылам» (Есенин). Ведь «Ленин прост, как материя, как материя сложен» (Вознесенский). Словом, сказывалась тоска по чуду и по гению в мире материализма и коллективизма, который сам этот гений и создал. Противоречие? Остаётся утешаться, что не простое, а диалектическое.

 
Когда за письменным столом
вы бережно берёте
его живой и вечный том
в багряном переплёте —
и жизнь ясна, и мысль чиста,
не тронутая тленьем.
С гравюры первого листа
вас будто видит Ленин.
И чудится: он знает всё,
что было в эти годы, —
и зарева горящих сёл,
и взорванные своды,
и Севастополь, и Донбасс,
и вьюгу в Сталинграде,
и кажется – он видел вас
у Ковпака в отряде …
 

Это Семён Кирсанов. Обожествление? Не без этого. Конечно, поэт объяснил бы, что всесильна вечная идея, которую олицетворяет Ленин. Всесилен Ленин, воспитавший миллионы продолжателей – а не сам собой. Отсюда евтушенковское «Шёл к Ленину Ленин». И исходное есенинское: «Скажи, кто такое Ленин?» Я тихо ответил: «Он – вы». Ленин, получается, вездесущ. Недаром Демьян Бедный предлагал ввести в словарь слово и понятие «Ленин-Сталин» – верно, припоминая об индийский «двойных» божественных культах (таких, как Харихара – воплощение Вишну и Шивы в одном лице).

Столетие с размахом

Про 1970 год так и говорили – «юбилейный». Так говорили заранее – и за год, и за два года до наступления 1970-го. И пояснений это не требовало. Всем было и так ясно, чей юбилей. Между прочим, в те времена мало кто сомневался, кто был, есть и будет величайшим человеком в истории. Все мы были внучатами Ильича, несмотря на неминуемые уроки взрослого цинизма. Все газеты и журналы, все театры страны, писатели и художники обязаны были так или иначе откликнуться на юбилей вождя. Чем же запомнились те торжества? Во-первых, завершилось научное издание пятого, самого полного собрания сочинений Ленина – в 55 томах.

Во-вторых, город Ульяновск (а точнее – его историческая часть) окончательно превратился в огромный ленинский мемориал под открытым небом. В-третьих, вопреки мольбам Андрея Вознесенского «Уберите Ленина с денег!», юбилейный рубль «100 лет со дня рождения В.И. Ленина» выпустили рекордным тиражом – около 100 млн экземпляров.

Именно тогда – быть может, впервые после революционных лет – появились едкие анекдоты о Ленине. То было время расцвета этого фольклорного жанра. И нельзя сказать, что Ленин затмил Брежнева, Чапаева, поручика Ржевского и армянское радио. И все-таки люди острили – в основном о том, что ленинские празднества проводились с перебором. Придумали и водку «Ленин в Разливе», и трехспальную кровать «Ленин с нами».

Самое причудливое и сочинение сложил в честь юбиляра Евгений Евтушенко. Поэма называлась «Казанский университет». Поэт постарался уйти от самых расхожих ленинских клише: там нет вождя на броневике, нет лысоватого оратора, крепко сжимающего в руке партийную кепку. Евтушенко, главным образом, рисует картину России примерно времен 1870–1877 годов, когда Володя Ульянов родился и поступил в университет. Он показывает истоки революции, ее глобальный освободительный смысл. Прежде всего – от той неволи, которую символизируют слова Константина Победоносцева, вынесенные в эпиграф: «Русскому народу образование не нужно, ибо оно научает логически мыслить». Финал получился боевитый:

 
Тряситесь от страха,
все морды планеты.
Вы душите правду,
но вам вопреки
тот юноша —
вечно семнадцатилетний,
поднявший тогда
и на вас кулаки!
 

Ни Ленинской, ни Государственной премии за эту поэму Евтушенко не получил. Да и Нобелевскую тоже. Зато сколько чтецов взяли на вооружение самые колоритные отрывки из этой огромной поэмы!

Но, если судить по тиражам и переизданиям, главным литературным событием 1970 года стала книга Марии Прилежаевой «Жизнь Ленина» – вершина детской ленинианы. Писала она, в соответствии с фамилией, прилежно и основательно. Это была не только детская книжка, но и настоящий роман, в котором жизнь заглавного героя прослеживается от первых до последних дней и часов.

Наконец, это был детектив – для смышленых дошкольников и ребят младшего школьного возраста! Такой приключенческий боевик про подпольщиков, что не оторвешься. Да и материалы для политинформаций Прилежаева умела оранжировать и сервировать так, что скучно не было. И молодого революционера Ванеева, умиравшего от туберкулеза, и Ленина, когда в него попали «три подлые пули», действительно было жалко до слез.

Книга эта с тех пор переиздавалась многократно, ее дарили первоклассникам, которые становились октябрятами.

Дедушка Ленин

Писать к юбилею, по заказу, непросто. Поэтому, кроме Прилежаевой и нескольких поэтических строчек (стихотворцы всегда недурно писали о Ленине), вспомнить из 1970 года нечего. В прозе традиции ленинианы вообще поддерживались лишь ритуально. Если не считать всё той же детской литературы, в которой замечательно проявили себя и Михаил Зощенко, и Владимир Бонч-Бруевич, и замечательная Зоя Воскресенская. У каждого из них имелся узнаваемый конек – как у хорошего строителя. У Воскресенской – это уют (и трагедия!) семейной саги. Рассказы о «секретной комнате», в духе английской детской литературы.

Зощенко иронизировал – не над Лениным, конечно, над всей жизнью, которая окружает нас и окружала знаменитого вождя. Писал о приключениях вождя, который бросал курить, отказывался от гастрономических подарков в голодные дни и запросто ходил в парикмахерскую. Писал в привычном «коммунальном» стильке – и цензура не раздражалась. Бонч-Бруевич прикидывается хладнокровным мемуаристом, но оказывается недурным детским писателем. Все они превратили «дедушку Ленина» в одного из любимых детских героев. Да-да, друзья, не открещивайтесь, из любимых. «И только дедушка Ленин хороший был вождь» (Летов) – это ведь тоже отголосок той веры.

Да и к недавнему 150-летнему, юбилею Ленина, писателям и популяризаторам, читавшим в детстве Бонч-Бруевича и Прилежаеву, все-таки есть чем «отчитаться». Назову двух авторов, выпустивших в последние годы, пожалуй, лучшие биографические книги о Ленине. Это Лев Данилкин с его «Пантократором солнечных пылинок» и Владлен Логинов с трехтомным повествованием «Владимир Ленин. Как стать вождем», «Ленин в 1917 году. На грани возможного» и «Заветы Ильича. Сим победиши».

Это стоит читать. Как и Маяковского с Кирсановым.

Фольклорное послесловие

Разумеется, в ленинские времена уже вовсю ходили анекдоты о политиках – вполне разнузданные и злые. Обстановка Гражданской войны доброму юмору не способствовала. Анекдоты в современном понимании – из устного и неподцензурного народного творчества. Некоторые из них остроумны и достойны нашего запоминания. Вот, например, дали одному гражданину меблированную жилплощадь. Через неделю спрашивают: «Ну, как комната?» – «Да дам из мебель – только гвоздь в стену вбит, да два портрета – Ленина и Троцкого. Теперь не знаю, кого из них повесить, а кого к стенке поставить».

Гораздо позже появлялись, например, такие истории. Конкурс на лучший политический анекдот в честь ленинского юбилея.

3-я премия – 3 года общего режима.

2-я премия – 7 лет строгого режима плюс пять лет по ленинским местам.

1-я премия – встреча с юбиляром.

А этот анекдотец, на мой взгляд, недалек от реальности – и самому Владимиру Ильичу он понравился бы. Однажды Ленину прислали телеграмму из провинции: «Шкрабы голодают».

– Кто, кто? – не понял Ленин.

– Шкрабы, – сказали ему – это новое обозначение для школьных работников.

– Что за безобразие называть таким отвратительным словом учителя! – возмутился Владимир Ильич.

Через неделю пришла новая телеграмма: «Учителя голодают»

– Вот – совсем другое дело! – обрадовался Ленин.

Но это фольклорная сатира – куда же без неё?

Однажды в Горках, уже тяжко болея, он в шутку спросил старого приятеля, Кржижановского, какой, по его мнению, самый страшный порок? Кржижановский растерянно пробормотал, что на свете много страшных пороков. А Ленин с невеселой улыбкой ответил, что в их возрасте приходится убеждаться в том, что самое худшее – быть старше 55 лет от роду. Пока он мог говорить и писать – он шутил, иронизировал. Именно такой способ мысли характерен для основателя советского государства и коммунистической партии.

Ленинский смех ещё изучать и изучать – и его издёвки, и его дразнилки, и его иронию. И его умение ругаться, драться – письменно и в устных дискуссиях. И его понимание, что без смеха невозможно прожить и дня. Владимир Ильич – политик и публицист, фанатично преданный смеховой культуре. Она для него не менее важна, чем диктатура пролетариата. В ней – его стиль.

И смотрит с улыбкою Сталин…

Вождь Страны советов в своих шутках, в своём пристрастии к фольклору, к народному острому словцу проявился, быть может, ярче и точнее, нежели в любых других своих ипостасях.

Иосифа Сталина… Скажем больше – Иосифа Виссарионовича Сталина можно понять через любовь и через ненависть, через фанатизм со знаком «плюс» и с противоположным знаком, через марксизм и через историю великих империй. А можно приблизиться к Сталину через его юмор, через его иронию – то добродушную, то грозную – которой проникнуты все – без исключения – его выступления и статьи. Пожалуй, кроме большинства фронтовых. Сталин создал собственный стиль – как в одежде, как в политическом фехтовании, так и в острословии. Есть такая планета в русской истории – Острословие Сталина. Там всегда звучат его шутки, а за ними следуют взрывы хохота.

Сталина часто сравнивали с Иваном Грозным. Есть что-то общее в их артистической манере – то самоуничижительной, то запредельно горделивой. В чем-то он учился у своего кремлевского предшественника.

Юмор Сталина одних вдохновлял, других бросал в дрожь. Оппоненты считали, что, главным образом, это шутки «с позиций силы», когда диктатор играет с людьми, как кошка с мышкой. Видели в них цинизм, улыбку палача. Для сторонников вождя его юмор почти равнозначен сталинской мудрости. Есть, конечно, и срединное отношение, позволяющее без перекосов даже не оценить, а познать человека, с «сердцем и именем» которого связано несколько десятилетий нашей истории.

Конечно, советский художники предпочитали создавать на Сталина только сугубо дружеские шаржи

Сталин и ныне популярен. Собирателей шуток вождя немало – среди писателей, историков, философов… Вышло несколько книг, основанных на сталинском фольклоре, который черпают как из более-менее достоверных источников (приказы, сочинения и интервью самого Сталина, мемуары), так и из пересудов и слухов, в которых, впрочем, есть своя правда, подчас не менее мощная, в особенности – по влиянию на умы.

Отметим сразу: самые серьезные исследователи – включая очевидных критиков Сталина – отмечали его своеобразный юмор (как и литературный талант). Даже у Александра Солженицына и Дмитрия Волкогонова есть такие умозаключения.

Вспомнить все шутки Сталина – и достоверные, и легендарные – вряд ли возможно. Не исключено, что и в наше время рождаются новые шутки Сталина. Ведь он «раскручен» как поп-звезда. И, безусловно, остается светилом первой величины в череде правителей нашей страны, проявивших себя на ироническом поприще. Достаточно вспомнить, что Сталину явно приписывается: «Смерть одного человека – это трагедия, гибель миллионов – статистика», «Неважно, как проголосовали, важно – как подсчитали голоса», «Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы». Тут и стиль, и размах – не сталинские, ближе к какому-нибудь латиноамериканскому Сомосе.

А ведь долгие годы товарища Сталина не считали записным остряком. Особенно противники – такие, как Лев Троцкий – отказывавшие Иосифу Сталину не только в остроумии и чувстве иронии, но и вообще в интеллектуальных способностях. Для них (а заодно – и для ниспровергателей вождя, которые весьма активно действовали после XX и XXII съездов КПСС, а потом и в первые годы Перестройки) Сталин – пахан, урка, малокультурный грузин, дорвавшийся до власти только благодаря восточному коварству да умению вести подковерную борьбу. Бывает ли так? Навряд ли. По крайней мере, со Сталиным всё обстояло иначе.

Зато Ленин, называвший его «чудесным грузином», скорее всего, ценил юмор своего ученика.

Смех в зале

О, эти ремарки в стенограммах съездов и партийных конференций! Взаимоотношения со смеховой культурой были сокровенно важны для Сталина. Это не преувеличение. Вот Генрих Бёлль – немецкий писатель, драматически переживавший трагедию нацизма и, по чести, не любивший ни Сталина, ни Гитлера с либеральных позиций, не терпел, когда этих двух политических деятелей называли чуть ли не близнецами. И принципиальным отличием Сталина от Гитлера он считал его простоту, искреннюю склонность к юмору и к улыбке. Адольф не любил казаться смешным, Сталин этого нисколько не боялся. Гитлер хотел остаться в глазах арийцев исключительно в патетическом, торжественном контексте. Сталин – в куда более человечном, со смешками и шуточками.

В последние годы, в особенности – после Победы – постаревший Сталин стал склонен к более патетическому стилю. Но и тогда он не забывал о своей черноусой молодости и частенько шутил как в прежние года. Недаром в одной из всенародно известных песен «времен культа» пели: «И смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек». Знаменательная песня!

Юмор Сталина, как правило, немногословен. Не помпезен. Крайне редко – вульгарен. Его манеру хорошо подметил Демьян Бедный в стихотворении, которое в последние годы почти не публикуют:

 
Вошел я к Сталину этаким орлом.
Товарищ Сталин за столом.
– «Товарищу Сталину многая лета!»
(Пожал мне руку. Но никакого ответа.)
– «Вот Чемберлен… Не есть ли это окончание?..»
(Молчание.)
– «Пробуют наши нервы, похоже?..»
(Все то же.)
– «Опять пойдут новые Генуи, Гааги…»
(Перебирает бумаги.)
– «Мир, значит, на ладан дышит…»
(Что-то пишет).
– «Нам бы с Францией понежней немножко…»
(Посмотрел в окошко.)
– «Дескать, мы с тобой, с голубкой…»
(Задымил трубкой.)
– «А той порой, возможно, право…
Кто-нибудь причалит на советский причал».
(Прищурясь, посмотрел лукаво
И головою покачал.)
– «Английский рабочий – тоже не пешка…»
(Усмешка.)
– «И Персель слово не зря брякнул».
(Крякнул.)
– «Ваша речь о «троцкизме»… полторы полосы…»
(Погладил усы.)
– «Тоже «гирька»… на дискуссионные весы!»
(Посмотрел на часы.)
У Сталина времени мало, понятно,
Но меня за болтливость не стал он журить.
– «Заходите, – сказал, – так приятно…
Поговорить!»
 

Здесь и дружеский шарж, и уважение, и опаска, и понимание, что Сталин поймёт и эту шутку (хотя они с Демьяном далеко не всегда находили общий язык). И всё проникнуто иронией. Кстати, когда вождю не понравился антифашистский памфлет Демьяна «Борись или умирай» («Ад») он написал ему: «Новоявленному Данте, т. е. Конраду, то бишь… Демьяну Бедному. Басня или поэма «Борись или умирай», по-моему, художественно-посредственная штука. Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна. Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать… Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться перед Демьяном-Данте за вынужденную откровенность. С почтением. И. Сталин». А чаще всего Бедному доставалось за очернение дореволюционной действительности. Получается, что его и из партии выгнали фактически за насмешки над русскими богатырями и крещением Руси…

Шутки продолжались

О «раннем Сталине» вспоминал Молотов: «Помню, метель, снег валит, мы идем со Сталиным вдоль Манежа. Это еще охраны не было. Сталин в шубе, в валенках, в ушанке. Никто его не узнает. Вдруг какой-то нищий к нам прицепился: „Подайте, господа хорошие“. Сталин полез в карман, достал десятку, и дал её нищему. А нищий нам вслед: „У буржуи проклятые!“ Сталин потом смеялся: „Вот и пойми наш народ! Мало даёшь – плохо, много – тоже плохо!“».

Причем, они тогда уже были вождями, хотя и сравнительно молодыми! Переписку с соратниками Сталин в те годы тоже вел в ироническом стиле: «Молотштейну привет! Какого черта забрался в берлогу, как медведь, и молчишь? Как у тебя там, хорошо ли, плохо ли? Пиши…» (1929).

Официальное собрание сочинений Сталина изобилует ремарками: «оживление в зале», «веселое оживление», «смех», «общий хохот». Он строил свой риторический стиль на шутках, на репризах. Он умел выставить противника дураком. Вот, например, 1923 год, дискуссия о вхождении Грузии в Закавказскую Федеративную республику. Поликарп Мдивани выступал против… Сталин: «Мдивани изображает дело так, что… все-таки он победил. Я не знаю, что назвать тогда поражением. Впрочем, известно, что блаженной памяти Дон Кихот тоже считал себя победителем, когда его расшибло ветряными мельницами. Я думаю, у некоторых товарищей, работающих на некотором куске советской территории, называемом Грузией, там, в верхнем этаже, по-видимому, не все в порядке».

На одной из встреч с руководителями коммунистических партий из десятка стран Сталину задали вопрос с подковыркой: «Правильно ли утверждение, которое распространяется в Германии Рут Фишер и Масловым, о том, что теперешнее руководство Коминтерна и русской партии выдает рабочих контрреволюции?».

Он тут же выставил абсурдность этой темы, на ходу сочинив недурной фельетон: «Надо полагать, что правильно. Надо полагать, что Коминтерн и ВКП(б) выдают с головой рабочий класс СССР контрреволюционерам всех стран. Более того, я могу вам сообщить, что Коминтерн и ВКП(б) решили на днях вернуть в СССР всех изгнанных из нашей страны помещиков и капиталистов и возвратить им фабрики и заводы. И это не все. Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом. Наконец, у нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику насилование своих же собственных сестер. (Общий смех. Отдельные возгласы: «Кто мог задать такой вопрос?») Я вижу, что вы смеетесь. Возможно, что кто-либо из вас подумает, что я отношусь к вопросу несерьезно. Да, товарищи, нельзя серьезно отвечать на такие вопросы. Я думаю, что на такие вопросы можно отвечать лишь насмешкой».

Изюминкой каждого выступления Сталина были шутки, веселые издевки над оппонентами. Тут можно и нужно цитировать километрами. Одни ремарки чего стоят – вплоть до «гомерического хохота»: «Особенно смешные формы принимают у них (у правой оппозиции. – А.З.) эти черты человека в футляре при появлении трудностей, при появлении малейшей тучки на горизонте. Появилась у нас где-либо трудность, загвоздка – они уже в тревоге: как бы чего не вышло. Зашуршал где-либо таракан, не успев еще вылезти как следует из норы, – а они уже шарахаются назад, приходят в ужас и начинают вопить о катастрофе, о гибели Советской власти. (Общий хохот.)

Мы успокаиваем их и стараемся убедить, что тут нет ничего опасного, что это всего-навсего таракан, которого не следует бояться. Куда там! Они продолжают вопить свое: “Как так таракан? Это не таракан, а тысяча разъяренных зверей! Это не таракан, а пропасть, гибель Советской власти”[412]… И пошла писать губерния… Бухарин пишет по этому поводу тезисы и посылает их в ЦК, утверждая, что политика ЦК довела страну до гибели, что Советская власть наверняка погибнет, если не сейчас, то по крайней мере через месяц. Рыков присоединяется к тезисам Бухарина, оговариваясь, однако, что у него имеется серьезнейшее разногласие с Бухариным, состоящее в том, что Советская власть погибнет, по его мнению, не через месяц, а через месяц и два дня. (Общий смех.) Томский присоединяется к Бухарину и Рыкову, но протестует против того, что они не сумели обойтись без тезисов, то есть сумели обойтись без документа, за который придется потом отвечать: “Сколько раз я вам говорил – делайте что хотите, но не оставляйте документов, не оставляйте следов” (Гомерический хохот всего зала. Продолжительные аплодисменты.)».

Он понимал: для победы над оппозицией необходимы крылатые, афористичные лозунги. Например, такие: «Вы спрашиваете: какой уклон хуже? Нельзя так ставить вопрос. Оба они хуже, и первый, и второй уклоны».

Но главный лозунг Сталина середины 1930-х – «Жить стало лучше, жить стало веселее!». Именно «веселее». А точнее, как говорил Иосиф Виссарионович – «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живётся, работа спорится». Это было продолжение того шутливого стиля, который задавал Сталин стране:

 
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить!
 

Одним из любимых фильмов Сталина, наряду с «Чапаевым», была «Вольга-Волга» – довоенная кинокомедия Григория Александрова. Пересматривал он ее многократно. Кстати, он любил пересматривать и чаплинские комедии. Встретив как-то актера Игоря Ильинского, исполнившего в «Волге-Волге» отрицательную, но уморительно смешную роль Бывалова, Сталин сказал ему радушно: «Вы бюрократ и я бюрократ. Мы поймем друг друга».

А во время войны он подарил эту комедию американскому президенту.

Рузвельт посмотрел, поулыбался, но понял, что к фильму следует присмотреться.

Когда ему перевели его подробно – он заметил там такой комический куплет:

 
Америка России подарила пароход:
С носа пар, колёса сзади,
И ужасно, и ужасно,
И ужасно тихий ход!
 

Вот тут-то Рузвельт и воскликнул: «Всё ясно! Сталин упрекает нас за затяжку с открытием второго фронта!».

Не будем забывать: он был лидером первого в мире государства рабочих и крестьян. То есть – трудовых людей. И любил иногда общаться с народом в духе запорожцев с картины Репина. Так, чтобы все хохотали. Самый яркий (хотя далеко не единственный) пример в этом смысле – выступление Сталина 14 марта 1935 года на торжествах по поводу пуска московского метрополитена.

Это был радостный день – и Сталин постарался, чтобы он стал еще и по-настоящему весёлым.

Приведем начало его на удивление раскрепощенной речи: «Дело сводится к следующему: партия и правительство наградили за успешное строительство Московского метрополитена одних орденом Ленина, других – орденом Красной Звезды, третьих – орденом Трудового Красного Знамени, четвертых – грамотами Центрального Исполнительного Комитета Советов.