Kitobni o'qish: «Цена пророчества»

Глава 1. Ведьма во рву

Серый рассвет сочился сквозь узкие бойницы замка, словно вода сквозь треснувший кувшин. Рыцарь Эйдан стоял у окна, глядя на восток, где над Черными холмами поднималось багровое зарево — не рассветное, нет. Такое зарево бывает, когда горит небо.

Третью ночь подряд.

Он потер переносицу. Пальцы пахли пылью старых манускриптов, чернилами и воском — запах бессилия. Вчера он перерыл архив до последнего свитка, но нашел лишь то, что уже знал: Печать слабеет, пророчества туманны, а герои, которым положено спасать мир, то ли не родились, то ли передохли от чумы в позапрошлом году.

— Проклятие, — произнес он негромко.

Эхо разнесло слово по залу, отразив от каменных сводов. Словно сам замок был с ним согласен.

Замок Эрданмур — древняя твердыня, сложенная еще до того, как люди научились записывать свои имена. Стены его поросли мхом толщиной с ладонь, башни покосились, но держались — из чистого упрямства. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то еще, чему Эйдан так и не нашел названия за семь лет службы. Может, это был запах самого времени.

Он отвернулся от окна. На столе горела одинокая свеча, отбрасывая пляшущие тени на разбросанные свитки. Среди них лежал обломок меча — старого, зазубренного, со стертой гравировкой. Эйдан не помнил, откуда он взялся. Помнил только, что нашел его в первый день, когда приехал в Эрданмур, и с тех пор не выбрасывал. Суеверие, недостойное рыцаря. Но что-то в этом обломке было… неправильное. Или правильное. Он так и не решил.

Эйдан был рыцарем Печати — третьим по счету за последние десять лет. Первый сошел с ума, второй сбежал. Третий пока держался, но каждую ночь просыпался от одного и того же сна: трещина в небе, и из нее смотрит что-то, у чего нет глаз, но есть взгляд.

Он не считал себя избранным. Скорее — последним дураком, которому не хватило ума отказаться от назначения. Когда ему предложили этот пост, он был молод и верил, что служба у Печати — великая честь. Теперь он знал: это не честь. Это приговор. Но кто-то должен сидеть в этом замке. Кто-то должен смотреть на зарево над Черными холмами и делать вид, что еще есть надежда.

Надежды не было. Поэтому он искал ведьму.

Весть о ней принес мальчишка-пастух два дня назад. Оборванный, грязный, с безумными глазами, он ворвался в ворота и закричал, что во рву, у восточной стены, лежит женщина. «Старуха, — хрипел он, — старуха, но глаза у нее… глаза!» Что было с глазами, мальчишка объяснить не смог — только трясся и крестился.

Эйдан тогда не пошел. Мертвые бродяги у стен замка — не редкость в эти времена. Но сегодня, глядя на багровое небо, он вспомнил этот рассказ. И что-то шевельнулось в груди — не то предчувствие, не то отчаяние, принявшее форму надежды.

Он накинул плащ, взял факел и вышел.

Ров был сухой — воды в нем не было уже лет пятьдесят. На дне, среди битого камня и сухой травы, привалившись спиной к замшелой стене, сидела женщина.

Она была стара — так стара, что возраст перестал иметь значение. Морщинистое лицо напоминало кору древнего дуба, седые волосы спутались в неопрятный узел. Одежда — лохмотья, местами опаленные. На запястьях — следы веревок. На щиколотках — тоже.

Но глаза…

Глаза у нее были как у девчонки. Ясные, серые, спокойные. И смотрели они на Эйдана так, словно она ждала его с самого сотворения мира.

— Пришел-таки, — сказала она. Голос был хриплый, но не старческий. Скорее усталый. — А я уж думала, придется еще ночь здесь сидеть.

Эйдан остановился в нескольких шагах. Положил руку на рукоять меча — не то чтобы угрожая, скорее по привычке.

— Ты ведьма.

— А ты рыцарь. Что ж, мы представились. Может, поможешь старухе подняться?

Он не двинулся.

— Мне сказали, ты лежала без движения два дня.

— Лежала. Отдыхала. Те, кто тащил меня сюда, были не слишком вежливы. А дорога была дальняя. — Она усмехнулась, показав кривые, но удивительно белые зубы. — Не бойся, рыцарь. Я не кусаюсь. По крайней мере, без необходимости.

Эйдан помедлил, потом все же шагнул вперед и протянул руку. Ведьма ухватилась за нее цепко, как птица когтями, и легко, слишком легко для своего возраста, поднялась на ноги. Ростом она оказалась едва до его груди.

— Ну вот, — сказала она, отряхивая лохмотья. — А теперь, может, пригласишь меня внутрь? Разговор предстоит долгий. А у тебя, насколько я понимаю, очень, очень много вопросов.

— Каких вопросов? — спросил Эйдан, хотя уже чувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел.

Ведьма посмотрела на него — и вдруг стала серьезной. Исчезла усмешка, исчезло лукавство. Осталась только усталость, глубокая, как пересохший колодец.

— Вопросов о Печати, рыцарь. О трещине, которая растет с каждым днем. О том, что смотрит на тебя по ночам. — Она подняла голову к небу, туда, где догорало багровое зарево. — О том, почему небо горит, хотя солнце еще не встало.

Он привел ее в замок. Не потому что поверил. А потому что терять было нечего.

Они сидели в малом зале, у камина, который Эйдан разжег сам — слуг в замке не было, только старый конюх, который к полудню обычно напивался и засыпал на сеновале. Ведьма протянула к огню ноги, босые и покрытые шрамами, и блаженно зажмурилась.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо…

— Кто ты такая? — спросил Эйдан. Он стоял у стола, скрестив руки, и смотрел на нее сверху вниз.

— Имя не важно. Можешь звать меня Ворона. Так меня звали… давно.

— Почему ты была во рву?

— Потому что кое-кто не хотел, чтобы я дошла до этого замка. — Она открыла глаза. — Меня ждали, рыцарь. Точнее, не меня. А того, кто должен был тебя предупредить. Но я опередила. Всего на день. Или на два. Теперь они знают, что я здесь.

— Кто — они?

— Те, кто устал ждать и хочет открыть Печать.

Эйдан промолчал. Он думал. В голове роились обрывки пророчеств: «Когда небо истечет кровью на востоке, встанет тот, кто держит ключ…», «Не бойся тени за плечом…», «Печать падет от руки не врага, но стража…» Все это он читал так часто, что выучил наизусть. Но ни одно не давало ответа.

— Печать слабеет, — сказал он наконец. — Это я знаю и без тебя. Что мне нужно знать — как ее укрепить.

Ведьма покачала головой:

— Укрепить нельзя. Слишком поздно. Ее можно только… перековать. Заново. Но для этого нужны вещи, которых у тебя нет.

— Какие?

— Вот так сразу? — Она усмехнулась. — Я два дня пролежала во рву, рыцарь. Я голодна. Я замерзла. И я не в том настроении, чтобы раздавать знания бесплатно.

Эйдан сдержал раздражение. Обошел стол, сел напротив.

— Чего ты хочешь?

Ворона смерила его долгим, оценивающим взглядом. Таким, каким торгаши оценивают лошадь на ярмарке.

— Ты знаешь, что такое Клятва Печати? — спросила она.

— Знаю. Я ее давал.

— Дословно помнишь?

Он нахмурился:

— «Клянусь хранить Печать до последнего вздоха. Клянусь не открывать ее ни словом, ни делом, ни помыслом. Клянусь не поддаваться тем, кто зовет с той стороны…»

— «…и не вести переговоров с теми, кто служит Хаосу», — продолжила ведьма. — Последнюю часть часто опускают, не так ли? В современных редакциях.

Эйдан молчал.

— А ведь это важно, — Ворона наклонилась вперед, и огонь отразился в ее молодых глазах, сделав их на миг похожими на два раскаленных угля. — Очень важно. Потому что я, рыцарь, и есть та, кто служит Хаосу. Или, скажем так, служила. И любая помощь, которую я тебе окажу, будет нарушением твоей клятвы.

Тишина. Только дрова потрескивают в камине.

— Ты хочешь, чтобы я нарушил клятву, — произнес Эйдан медленно.

— Я хочу, чтобы ты понял цену. — Она откинулась на спинку кресла. — Информация, которая тебе нужна, не дается просто так. За нее нужно заплатить. И не золотом, не серебром. А чем-то, что действительно дорого. Твоей честью, например.

Эйдан встал. Подошел к окну. Зарево на востоке стало ярче — или ему показалось?

— Почему ты мне это говоришь? Почему просто не соврала? Сказала бы, что ты добрая отшельница, и я бы ничего не узнал.

Ворона тихо рассмеялась:

— Потому что клятва, рыцарь, работает не так. Она не зависит от того, знаешь ты или нет. Она зависит от того, что есть на самом деле. Если ты примешь мою помощь — ты нарушишь клятву, даже если будешь считать меня святой. Магия видит суть, а не слова.

— И что будет, если я нарушу клятву?

— А вот это хороший вопрос. — Ведьма посмотрела на свои ногти — длинные, желтые, потрескавшиеся. — Клятва Печати скреплена старыми богами, а они не прощают. Ты потеряешь все, что делает тебя рыцарем. Твоя рука забудет, как держать меч. Твое имя сотрется из памяти людей. Ты станешь изгоем, проклятым, тем, кому не подадут руки и не нальют воды. Это если кратко.

— А если я откажусь?

— Тогда уйдешь от меня ни с чем. И Печать падет. Может, не завтра. Может, через месяц. Но падет. — Она развела руками. — Выбор за тобой.

Эйдан смотрел на багровое небо. Трещина. Он не видел ее, но чувствовал — где-то там, далеко на востоке, в горах, которые называли Костяным Хребтом, древняя магия умирала, как догорающая свеча. И когда она умрет, в мир хлынет то, что нельзя будет остановить.

Он обернулся.

— Что именно ты знаешь?

Ворона улыбнулась. Улыбка была недобрая, но и не злорадная. Скорее — печальная.

— Я знаю, где найти Ключ. Один из тех, что нужны для перековки. Меч, который когда-то разбил Печать в первый раз. Его обломки разбросаны по миру, но я знаю, где лежит первый. Если соберешь все… есть шанс.

— Шанс?

— Шанс — это больше, чем у тебя сейчас.

Эйдан медленно вернулся к столу. Положил ладони на холодную столешницу. Перед ним лежал обломок старого меча — тот самый, который он нашел в свой первый день в Эрданмуре. Он смотрел на него и молчал.

— Я вижу, ты уже понял, — тихо сказала Ворона.

Он поднял на нее взгляд:

— Что?

— Что этот обломок — часть Ключа. Я чувствую его. Он пахнет старой кровью и пеплом. — Она наклонилась. — Ты семь лет сидел на ответе, рыцарь. Не зная об этом.

Эйдан взял обломок в руку. Металл был холодным. Или нет — он показался ему теплым. Как будто спал. Или ждал.

— Так что, — спросила ведьма, — будем торговаться?

Он молчал долго. В камине догорело полено и рассыпалось снопом искр. В тишине было слышно, как где-то на стенах замка кричит одинокая птица — ворон или ворона.

— Что ты хочешь, кроме моей клятвы? — спросил он наконец.

— Ничего. Только это. — Ворона подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то, похожее на сочувствие. — Ты должен понимать: нарушив клятву, ты отдаешь больше, чем честь. Ты отдаешь право быть похороненным в этом замке. Право называться стражем. Право… быть собой.

— А ты? Что получишь ты?

— Мне нужно, чтобы Печать устояла. — Она отвернулась к огню. — Я устала, рыцарь. Я служила Хаосу так долго, что забыла, с чего начинала. Но теперь… теперь я хочу, чтобы все это закончилось. Пусть даже ценой твоей проклятой души.

Он смотрел на нее. Ведьма, служившая Хаосу. Та, с кем ему запрещено даже разговаривать. И она была здесь, в его замке, перед его камином, и предлагала ему сделку.

Сделку, которая уничтожит его.

И, возможно, спасет мир.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Думай. — Ворона закрыла глаза. — Только не слишком долго. Время, знаешь ли, убывает.

Эйдан вышел на стену. Ветер с востока приносил запах гари — так пахнет, когда горит не только небо, но и что-то живое. Внизу, во дворе, старый конюх тащил ведро с водой, шатаясь с похмелья. На западе, над лесами, собирались тучи — черные, тяжелые, словно небесные мельницы, перемалывающие надвигающуюся бурю.

Он подумал о своей клятве. О словах, которые произносил десять лет назад, стоя на коленях перед алтарем Печати. Тогда они казались ему простыми и правильными. Хранить. Не открывать. Не вести переговоров. Что может быть легче?

Теперь он знал, какова цена простых слов.

Он вспомнил лицо второго стража Печати — рыцаря по имени Бран. Тот бежал спустя три года службы. Говорили, он ушел на север, в ледяные пустоши, и там то ли умер, то ли стал отшельником. Эйдан презирал его. Теперь понимал: бегство — это, возможно, было самым разумным из того, что сделал Бран.

Но сам он не побежит. Потому что кто-то должен смотреть на восток и видеть, как умирает небо.

Кто-то должен принимать решения.

Он вернулся в замок. Ворона сидела все так же, у камина. Не глядя на него, она произнесла:

— Решился?

— Да.

Она повернула голову. В ее молодых глазах плясал огонь.

— И?

Эйдан сел напротив. Огонь отбрасывал тени на его лицо, и он выглядел старше своих тридцати с небольшим лет. Таким старым, словно прожил сотню жизней — и все они привели его к этому моменту.

— Я согласен.

Ворона не улыбнулась. Только кивнула.

— Я знала, что ты согласишься. Ты из тех, кто выбирает мир, а не себя. — Она подняла руку, и воздух между ними задрожал. — Да будет так. Клятва нарушена. И да простят тебя старые боги, если им есть до этого дело.

Эйдан почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не боль. Скорее — пустота, внезапная и глубокая. Как будто часть его души вынули и положили на холодный каменный пол.

— Теперь слушай, — сказала Ворона. — И запоминай. Путь будет долгим, а карты у меня нет. Но я расскажу тебе, куда идти.

Она говорила до рассвета. Эйдан слушал, не перебивая. Зарево на востоке разгоралось все ярче.

Когда она закончила, он встал и начал собираться.

— Значит, я отправляюсь в путь, — сказал он, затягивая ремни. — А ты?

— А я останусь здесь. — Ведьма устроилась у камина, накрывшись его плащом. — Замок пуст, в замке тепло, а я только два дня пролежала в канаве. Мне нужен отдых.

— Ты уверена, что тебя не найдут?

— Найдут. — Она закрыла глаза. — Но не сразу. А я умею не только торговаться. Иди, рыцарь Эйдан. Иди и помни: ты больше не страж Печати. Ты — осквернитель клятвы. Но, возможно, именно таким тебя запомнят. Если повезет.

Эйдан вышел на рассвете. Небо над Черными холмами полыхало, и в этом свете его лицо казалось выкованным из меди.

На поясе висел меч, в седельной сумке лежал обломок Ключа. Впереди был долгий путь.

Сзади, в замке Эрданмур, осталась ведьма, которая знала больше, чем сказала.

А за спиной, там, где восток встречался с горизонтом, трещина в небе становилась все шире.

— --

Глава 2. Дорога на восток

К полудню Эйдан понял, что за ним следят.

Это началось не сразу. Сначала — тишина, слишком глубокая для леса, через который он ехал. Потом — ощущение взгляда между лопаток, липкое, как паутина. Он останавливался, прислушивался, всматривался в тень под деревьями. Никого. Но тишина оставалась — ни птиц, ни зверей, ни даже ветра в кронах.

Лес назывался Шрамовой чащей. Здесь, говорили, в древности шла великая битва, и земля до сих пор помнила кровь. Деревья здесь росли кривыми, с наростами, похожими на застывшие крики. Эйдан бывал тут раньше — в прошлом году, когда объезжал восточные дозоры. Тогда лес был обычным. Живым.

Теперь он казался мертвым.

Конь нервничал. Эйдан чувствовал, как дрожат его бока, как он то и дело косит глазом в сторону и прядает ушами. Животные чуют то, чего не видят люди. И сейчас конь чуял что-то очень, очень нехорошее.

— Тише, Гром, — произнес Эйдан, поглаживая его по шее. Слова вышли пустыми — сам он напрягся не меньше.

Ворона рассказала, куда идти. Ключ был разбит на три части — «три осколка, три могилы, три хранителя», как она выразилась. Первый осколок лежал в кургане под названием Молчащий Холм, что в трех днях пути к востоку от Эрданмура. Второй — где-то на севере, в горах, но точнее она не знала. Третий — потерян, и это слово она произнесла с особым, почти злорадным удовольствием. «Найдешь первый — узнаешь, где второй. Найдешь второй — возможно, поймешь, где третий. А может, и нет».

Эйдан не стал спрашивать, откуда она знает про первый осколок. Он слишком устал для новых разговоров. Да и какая разница, если клятва уже нарушена?

Он думал об этом всю дорогу. Нарушение клятвы не ощущалось как грех. Не жгло, не давило. Только пустота — ровная, глухая, как забытый колодец. И еще — странное чувство, будто он стал немного прозрачнее. Как будто мир видел его хуже, чем раньше. Или он хуже видел мир.

Дорога на восток шла через поля, которые когда-то были пашнями, а теперь заросли сорной травой по пояс. Где-то вдалеке темнели остовы сожженных деревень. Эйдан старался не смотреть туда, но взгляд сам возвращался. Черные стропила, обрушенные крыши, пустые дверные проемы, как распахнутые рты.

Сколько их было? Десять? Двадцать? Он не считал. За последние годы мир вокруг Эрданмура сжался, как шкура, брошенная у костра. Люди уходили на запад, за реку, под защиту городов. Оставались только те, кому некуда идти. Или те, кто не верил, что восток действительно погибает.

Он ехал и думал о том, что, возможно, они все были правы.

К вечеру он остановился у ручья. Вода была мутной, с привкусом пепла, но выбора не было. Эйдан напоил коня, потом напился сам. Сел на поваленное дерево, разломил краюху хлеба, которую взял с собой, и начал есть.

Тишина вокруг стала глубже.

Он поднял голову. Медленно, стараясь не делать резких движений, огляделся. Деревья стояли плотной стеной, их стволы серели в сумерках, как кости. Где-то вверху — шорох. Или не вверху. Или вообще не шорох.

— Выходи, — сказал Эйдан, не повышая голоса.

Ответа не было. Он положил хлеб на колено и взялся за меч. Не вытащил — просто положил ладонь на рукоять.

— Я знаю, что ты здесь. Хочешь говорить — говори. Хочешь убить — попробуй. Но прятаться до рассвета бессмысленно.

Ветка хрустнула. Из-за дальнего дерева, откуда Эйдан меньше всего ожидал, вышла фигура. Маленькая, сгорбленная, закутанная в плащ с капюшоном. Сначала он подумал — ребенок. Потом увидел, как фигура двигается, и понял: нет, не ребенок. Просто очень маленькая.

— Ты злой, — произнес голос. Тонкий, надтреснутый, неопределимого возраста. — Раньше рыцари были вежливее.

Эйдан не расслабился.

— Раньше рыцарям не приходилось ездить через мертвые леса в одиночку. Кто ты?

Фигура откинула капюшон. Под ним оказалось лицо — сморщенное, как печеное яблоко, с носом-крючком и выцветшими глазами. Женщина. Очень старая. И очень знакомая — но не та, что осталась в замке.

— Меня зовут Мара, — сказала старуха. — Я слышала, ты ищешь осколок Ключа.

Эйдан молчал. Мышцы напряглись сами собой. Ворона предупреждала: за ним будут охотиться. Но она не сказала, что кто-то будет предлагать помощь.

— Не бойся, — Мара усмехнулась беззубым ртом. — Я не служу Хаосу. Я служу… другому.

— Кому?

— Тому, кто тоже не хочет, чтобы Печать пала. Но у него свои методы.

Она подошла ближе, опираясь на кривую палку. Эйдан не двигался. Старуха села на землю напротив него, кряхтя, как рассохшееся дерево.

— Ты уже говорил с Вороной, — сказала она. — Я знаю. Она хорошая, но… с ней всегда дорого. Очень дорого.

— Ты следила за мной от самого замка?

— Можно сказать и так. — Мара пожала плечами. — А можно сказать, что я тебя ждала. Я знала, что ты придешь. Знала, каким путем поедешь. Знала, что остановишься у этого ручья. Я много чего знаю.

— И что ты хочешь?

Старуха наклонилась вперед. Ее глаза блеснули в сумерках, как два мокрых камешка.

— Тот же, что и у Вороны. Только моя цена — ниже. Мне не нужна твоя клятва. Мне нужно, чтобы ты сделал маленькое… одолжение. Совсем маленькое.

Эйдан ждал.

— По дороге к Молчащему Холму, — продолжила Мара, — есть деревня. Называется Тисовка. Маленькая, несколько дворов. Там живет человек. Или не живет — как посмотреть. Он болен, рыцарь. Болен тем, что приходит из-за трещины. Ему уже не помочь. Но он мучается. Очень мучается.

— Ты хочешь, чтобы я его убил.

Мара покачала головой:

— Я хочу, чтобы ты освободил его. Это не убийство. Это милосердие. — Она посмотрела на свои руки, покрытые пигментными пятнами. — Человек уже мертв, рыцарь. Просто его тело этого не знает. Оно ходит, говорит, ест. Но внутри — пустота. Гниль. Если ты пройдешь мимо, он будет мучиться еще долго. Пока не перестанет быть человеком окончательно.

Эйдан нахмурился:

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — просто сказала Мара. — И ты знаешь, что я говорю правду. Ты чувствовал это. То, что смотрит из-за края. Оно уже просачивается. Уже трогает людей. Этот человек — одна из первых жертв.

Эйдан подумал о мертвых деревнях, о черных остовках домов. Он думал, что люди бежали. Но что, если некоторые не смогли?

— Что ты получишь, если я это сделаю? — спросил он.

Мара улыбнулась. Улыбка получилась печальной.

— Удовлетворение, что ты способен на сострадание. И уверенность, что ты не станешь чудовищем раньше, чем нужно. Мне нужно, чтобы ты сохранил человечность, рыцарь. Пока ты ее не сохранил, ты пройдешь путь до конца.

— И в обмен на это…

— Я расскажу тебе, кто ждет тебя у Молчащего Холма. И как его одолеть. Без этого знания ты туда не дойдешь.

Эйдан молчал. Рука все еще лежала на рукояти меча. Он смотрел на старуху и пытался понять, кто она такая. Ведьма? Дух? Случайная сумасшедшая? Но что-то в ее словах отзывалось в нем, как струна, по которой провели смычком.

— Покажи, — сказал он наконец. — Деревня, человек. Если он действительно болен, я решу.

— Решишь, — согласилась Мара. — Потому что ты не из тех, кто отворачивается.

Она поднялась — легко, несмотря на возраст. И исчезла в лесу, не прощаясь.

Эйдан остался один. Сумерки сгустились, и тишина стала полной. Даже ручей, казалось, перестал журчать. Он сидел и смотрел на то место, где только что была Мара, и думал о том, что старух в его жизни стало слишком много.

Потом встал, поправил меч и повел коня в сторону тропы.

Тисовка нашлась к следующему вечеру.

Деревня выглядела мертвой — и одновременно не совсем. Дома стояли целые, с запертыми дверьми и закрытыми ставнями, но окна были темны, и ни одна собака не залаяла при появлении всадника. Только ветер гулял между постройками, поднимая пыль.

Эйдан спешился у околицы. Привязал коня к столбу, который когда-то был воротами, и пошел по улице. Осторожно, держась середины, чтобы видеть все сразу.

Первый дом — пустой. Он заглянул в окно: стол, лавка, очаг, на котором лежала нетронутая зола. Все на месте, как будто люди вышли ненадолго. Только пыль на мебели говорила, что здесь никого не было уже давно.

Второй дом — то же самое. Третий — с выбитой дверью. Он заглянул внутрь. На полу — следы. Босые ноги. И темные пятна, похожие на старую кровь.

Эйдан выпрямился и двинулся дальше.

В конце улицы стоял дом, из которого тянулся дым. Тонкая серая струйка поднималась к небу, и от нее пахло не дровами. Пахло так, как пахнет гнилое мясо на огне.

Он подошел. Постучал. Ответа не было. Постучал снова.

— Войдите, — произнес голос. Обычный, даже приветливый. — Дверь открыта.

Эйдан толкнул дверь и вошел.

В доме было темно — единственное окно завешено тканью. В углу сидел человек. Пожилой, худой, с всклокоченными волосами. Он смотрел на вошедшего спокойно, даже дружелюбно.

— Здравствуй, рыцарь, — сказал человек. — Давненько к нам никто не заглядывал. Хочешь поесть? У меня есть суп.

Эйдан посмотрел на него. Глаза человека были ясными. Совершенно ясными. И только под левым ухом — темное пятно, похожее на синяк. Но синяк двигался. Медленно, едва заметно, как будто что-то под кожей дышало.

— Я не голоден, — сказал Эйдан.

— Жаль, — человек покачал головой. — Суп хороший. Правда, мясо приходится долго варить. Оно стало… жилистое.

Он улыбнулся. Улыбка была мягкой и доброй. И только внутри этой улыбки, где-то глубоко в зрачках, Эйдан увидел то самое, о чем говорила Мара.

Пустоту.

— Как тебя зовут? — спросил рыцарь.

— Уже не помню, — человек нахмурился. — Кажется, начиналось на «С». Или на «В». Нет, не помню. Да и не важно. Имена — это для живых.

Он посмотрел на свои руки. Эйдан заметил, что ногти на пальцах почернели.

— Тебе больно? — спросил рыцарь.

— Нет. — Человек улыбнулся снова, но в глазах мелькнуло что-то. — Почти нет. Только иногда… когда оно ворочается. — Он коснулся пятна под ухом. — Оно растет. Я чувствую, как оно прорастает. Сначала было маленькое, как зернышко. Теперь… теперь я уже не знаю, где заканчиваюсь я, а где начинается оно.

Эйдан стоял неподвижно. Меч был у бедра. Обычный меч, сталь, кожаная рукоять. Ему столько раз приходилось убивать — в битвах, в стычках, в защите замка. Но это было другое.

— Ты знаешь, зачем я пришел? — спросил он.

Человек посмотрел ему в глаза. Долго, внимательно. Потом кивнул.

— Знаю. Я давно ждал. Каждую ночь просил, чтобы кто-нибудь пришел. Или чтобы оно закончилось само. Но никто не приходил. А оно не заканчивалось. — Он помолчал. — Можешь сделать это быстро?

Эйдан сглотнул. В горле встал комок — не от страха, а от чего-то другого. От чего-то, что он не мог назвать.

— Это не убийство, — произнес он, скорее себе, чем человеку. — Это милосердие.

— Называй, как хочешь, — человек улыбнулся. — Лишь бы быстрее.

Эйдан обнажил меч. Сталь тускло блеснула в полутьме. Человек смотрел на лезвие спокойно, почти с облегчением. А пятно под его ухом — Эйдан готов был поклясться — на миг замерло, как зверь перед прыжком.

— Спасибо, — сказал человек. — Не за себя. За то… за то, что оно не успеет выйти наружу.

Эйдан кивнул. Поднял меч.

Потом опустил.

Все закончилось быстро.

Эйдан вышел из дома. Вечерний воздух показался ему ледяным. Он стоял у двери, сжимая рукоять меча, и смотрел на темнеющее небо. На востоке, как всегда, полыхало зарево. Теперь оно казалось ему ближе.

— Ты сделал правильно, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Мара стояла у калитки, опираясь на свою палку. Лица ее не было видно в сумерках, только блестели глаза.

— Это было не убийство, — сказал Эйдан. В голосе его не было уверенности.

— Нет, — согласилась Мара. — Это был дар.

Она подошла ближе. Протянула руку и коснулась его ладони — той, что сжимала меч. Пальцы у нее были холодные, как речные камни.

— Ты сохранил себя, рыцарь. Пока. — Она убрала руку. — Теперь слушай, что ждет тебя у Молчащего Холма.

Она говорила недолго. Эйдан слушал молча, запечатлевая в памяти каждое слово. Хранитель. Тот, кто не умирал. Слабость, которой можно воспользоваться. И цена — потому что у всего есть цена.

— Ты не спросишь, откуда я знаю? — спросила Мара в конце.

— Нет.

— Хорошо. — Она усмехнулась. — Лишние вопросы лишены вкуса. Но один я задам сама: ты готов к тому, что будет дальше?

Эйдан подумал о пустоте в груди, о нарушенной клятве, о человеке в доме, который попросил, чтобы все закончилось быстро.

— Уже нет, — ответил он.

— Вот это правильный ответ. — Мара повернулась и пошла прочь, в сгущающиеся сумерки. — До встречи, рыцарь. Если доживешь.

Эйдан остался в деревне один. Он стоял, пока ночь не накрыла Тисовку целиком. Потом развернулся, вернулся к коню и поехал прочь.

За спиной, в доме с закрытой дверью, было тихо.

А на востоке, где лежал Молчащий Холм, небо полыхало все ярче — как будто сам мир раздувал угли, готовясь к тому, что должно было произойти.