Kitobni o'qish: «Тени у костра»
Сборник рассказов
На пороге сна
Открыв глаза, Милана почувствовала что-то странное. Словно все вокруг было не таким как всегда, хотя стоило ее взгляду окинуть комнату - она убедилась, что все стоит на своих местах. Девушка легко провела ладонью по льняной простыне, вышитой по краям красной нитью. Листья березы, солнца и небольшие кресты – символы плодородия и защиты.
Большая, тоже льняная подушка, набитая пером, источала нежный аромат сухих цветов василька – символа богини Лады.
Жрица медленно поднялась на ноги и направилась к небольшому алтарю в углу комнаты. Вот оно, первое несоответствие, которое показалось ей странным.
Пламя алых и белых свечей застыло в одном положении.
Сердце зашлось частым, глухим стуком, будто где-то вдали, за стеной, бабы испуганно бьют вальками по мокрому белью. Рука сама по себе потянулась к огоньку алой свечи, и кончики пальцев прошли сквозь него, ни обжигая, ни согревая.
Второе несоответствие, которое напугало Милану еще больше. Вокруг не было никаких звуков, столь привычных в храме богини Лады:
Шелест сухих трав полыни и зверобоя, шелест ветра за тонкими стенами, который, то ли жаловался, то ли напевал; и, конечно, тихое, почти неуловимое потрескивание свечей на алтаре Лады — его пламя казалось живым, дышащим, тянущимся кверху как тонкие пальцы, просящие благословения.
Сейчас было тихо.
Неестественно, неправильно тихо.
Милана осторожно взяла в руки алую ленту с алтаря – символ связи с богиней.
- Лада? – тихо прошептала она, но голос, казалось, утонул в этой тягучей и вязкой тишине.
Крепко сжимая ленту в руке, она подошла к единственному окну, затянутому бычьим пузырем. Свет солнца проникал сквозь его мутную пленку, но был не таким, как она привыкла видеть свет от Ярила. Словно кто-то протянул тончайший слой бересты, на котором нарисованы еле проступающие лучи. За окном виднелись силуэты деревни, в которой жила жрица. Что же сталось с ними, если одна ее комната стала такой?
Чтобы хоть немного успокоиться девушка прижалась лбом к косяку и почувствовала морозный холод. Это была новая странность, которая заставила Милану выбежать из храма. Она коснулась босыми ногами земли и холод тут же пронзил ее до самых костей, а в голове пронеслось одно лишь слово:
«Навь!»
Трава под ногами была жесткой и колючей. Она впивалась в ступни, словно желая задержать девушку, выпить из нее все тепло, но она продолжала идти вперед. Изо рта вырвалось облачко пара и замерло в воздухе, словно стремясь запечатлеть этот миг на холсте.
- Что происходит? – сорвалось с ее уст, а рука с алой лентой устремилась к самому сердцу девы в поисках защиты.
Взор устремился к небесам. Они были голубыми, ровными, без облаков, словно кто-то разлил синюю краску. Солнце было на своем месте, но каким-то… не таким, его заволокло бледным маревом, как будто кто-то размазал по небу куриный желток. Оно не слепило, не двигалось и не согревало.
«Нет, не навь…» Пронеслось вновь в голове у Миланы.
Она стремилась ущипнуть себя, но не могла пошевелиться и лишь некоторое время спустя, наваждение отпустило ее члены, позволив пойти вперед. Жрица прошла мимо колодца, у которого стояла, застывшая женщина с коромыслом, не издававшая ни звука, даже дыхания не было слышно. Ее глаза были открыты, но смотрели сквозь Милану, совершенно ее не замечая. Даже взмах руки не заметила перед своими глазами.
На заборах висели рубахи – сухие, не шевелящиеся, хотя ветерок должен с ними играть.
У крайнего дома Милана остановилась. Там, на скамейке, как всегда сидел старик – дед Евсей, который обычно, каждое утро чинил сети, как и в этот раз. Челнок в его руке был поднят вверх и в нем застыл блеск солнца. Сеть свисала с его коленей, как замерший водопад.
- Дедушка? – осторожно потормошила его юница, но он не ответил ей, даже не дрогнул от ее прикосновения.
К горлу начал подступать ком. Тело старого рыбака было теплым, живым, но совершенно не реагировало на ее потуги его пробудить. Он спал с открытыми очами. Нет, не так. Вся деревня уснула, а она единственная, кто продолжал бодрствовать.
«Нужно что-то делать…» подумала она и развернувшись, устремилась прочь, дальше, в чащу леса, к самому капищу богини Лады.
Там она упала у требника, где лежали подношения богине. Ее образ, выпиленный из березы, был украшен священными лентами и венком из березы и васильков.
- Матушка, что же это? Помоги… - взмолилась она, взяв уголек из требника и сжав его в своей ладони. – Что мне делать? Ты слышишь меня?
По щекам девушки потекли чистые слезы, застывая морозной коркой на румяных щеках. Но ее покровительница молчала. Даже ее деревянные глаза, казались пустыми. А уголек в руках обратился в пепел.
И тогда Милана услышала голос. Он пришел не извне, а словно звучал внутри нее.
«Ты уже знаешь, что делать. Ты просто боишься признать это».
Голос был ее собственным, но немного другим. Более старческим, более уставшим, более честным?
Милана резко обернулась. Никого…
Но стоило повернуть голову снова к образу Лады, она увидела рядом небольшое зеркало, которого только недавно не было. Что же это? Морок шутит с нею? Зеркало было круглое, в темной деревянной оправе.
Ноги сами собой повели ее к зеркалу. Внутри, вместо ее отражения был лес. Ночной, темный, с белыми стволами берез, а в ветвях – красные ленты. Много красных лент. Они вились между деревьями, как тонкие змеи, и на каждой были начертаны руны. Древние, почти забытые людьми. Они тянулись к ней, словно почуяли свежую кровь. Тепло живого человека.
«Иди к нам… прикоснись к нам…» - шептали они.
- Что это за место? – спрашивала она тихо, в надежде, что голос внутри нее ответит, но он молчал, и она догадалась сама - это был порог. Тот самый, о котором говаривали старики. Граница между сном и явью, между жизнью и смертью, между миром людей и миром мертвых. Граница, между Навью и Явью.
Говорят, что на пороге живут те, кто не ушел и не остался. Те, кто ждет и помнит… как и те, кто готов забрать тебя с собой.
Милана помотала головой.
- Я не пойду туда, - шептала она, но тело более не подчинялось ее воле.
Она не заметила, как шагнула в зеркало и очутилась не возле капища, а в том самом лесу. Кругом стояла глухая, непроглядная ночь, но березы расступились перед ней.
В нос ударил горький и в то же время сладостный запах сухих трав, сожженных в храме.
Милана сделала несколько шагов вперед, понимая, что пути назад больше нет. Позади – стелился густой серый туман, готовый поглотить любого кто осмелится войти в него.
Березы расступались перед ней, тихо шурша своей листвой, словно продолжая шептать:
«Сюда… сюда…»
Ленты нежно касались ее тела, вели ее к самому сердцу леса.
- Матушка? – робко позвала она свою покровительницу – Ладу…
И там, на поляне, она увидела ее.
Женщина стояла в центре, неподвижно как изваяние. Она была высокой, тонкой, в длинном белом платье, которое струилось вокруг нее, как речной туман. Волосы ее – чернее ночи, блестящие, словно политые смолой – ниспадали до пояса. В них не было ни седины, ни единого узелка. И ее глаза – темные, без зрачков, как два колодца в которых можно было утонуть.
- Ты пришла, - молвила она, голос ее был тихим, но Милана услышала его так четко, как если бы та стояла рядом.
- Кто ты? – спросила жрица. Голос дрогнул, но она собралась духом и постаралась унять страх.
- Ты знаешь, - ответила женщина. – Ты всегда знала. Ты просто не хотела произносить имя.
Милана сглотнула ком в горле. Холод пополз от женщины по земле. Тот самый, что жрица чувствовала только в самые темные зимние ночи, когда ветер выл за окнами, и казалось, что сам мир замерзает. Этот мороз обвил ноги девушки и поднялся до самых колен.
- Ты, Мара… - в голосе звучал испуг и благоговение – Морена. Ночная богиня.
- Да, - улыбнулась та. – И я пришла за тобой, жрица Лады. Но не для того, чтобы забрать тебя.
Богиня сделала шаг вперед, и Милана почувствовала, как воздух стал еще холоднее. Березы шевельнулись, зашептали, заскрипели, обступая жрицу и богиню ночи.
- Я пришла показать тебе то, что ты прячешь. – продолжала та.
- Но я н… - хотела запротестовать Милана, но Морена не дала ей этого сделать.
- То, в чем ты боишься признаться, даже самой себе. То, что Лада не может принять.
- Ты лжешь, - голос жрицы дрожал.
- Нет, - отвечала все так же спокойно Мара, остановившись совсем рядом со смертной. – Я никогда не лгу. Я – правда. Только правда, которая приходит в конце. Ты боишься меня, потому что я – то, что остается, когда свет гаснет. Но ты забываешь, что тьма тоже часть целого. Без нее нет света. Без меня… нет Лады.
Она протянула руку, на которой лежал маленький кусочек угля, теплый, почти светящийся в изнутри. Она узнала его. Она видела такие угли на капище во время обряда на капище богини Лады. Но здесь, уголек был живым. Он, казалось дышал, пульсировал… как… как сердце, что учащенно стало биться, уже не от страха, а от волнения.
- Возьми его, - сказала Мара. – Это часть тебя, которую ты отрезала от себя. Та, что боится темноты. Та, что сомневается. Та, что хочет сбежать. – И каждое слово Морены, словно гвоздь вколачивалось в самую душу девы. – Признай ее, и ты станешь целой.
Девушка не могла отвести взгляд от угля. Он был таким знакомым, как будто всегда лежал в ее груди, согревая и в то же время пугая.
Перед глазами встал образ того как она, много раз зажигала пламя в священном жертвеннике, как чувствовала его тепло, как успокаивалась от его пламени, бережно собирая несколько угольков в глиняную чашу, чтобы отнести к своему храмовому алтарю. Но никогда не задумывалась о том, что остается после того как огонь догорает. О том, что огонь умирает, оставляя после себя угли, которые еще помнят жар, а не пепел, до которого она доводила березовые поленья, словно сжигала часть самой себя.
- Это не только моя правда, - сказала Милана, и голос ее стал тверже. – Это правда – всех женщин, которые молят о помощи, но боятся попросить. Это правда – всех матерей, которые отдают последнее, но не говорят об этом. Это правда – всех жриц, которые не могут быть чистыми, как лик богини, но должны.
Мара не ответила, но в ее глазах мелькнуло, что-то похожее на одобрение.
- Ты уже начала понимать, - сказала она тихо, словно опасаясь спугнуть маленького зверька, что осмелился приблизиться к охотнику. – Это хорошо.
Милана, осторожно взяла уголек в руку, ощутив приятное тепло, что постепенно разливалось по окоченевшему телу. Она и не заметила, как сильно замерзла в этом месте. К ней, словно прикоснулся родной сердцу человек. Сжав в ладони этот чудесный дар богини, дева почувствовала, что он пульсирует в такт ее собственному сердцу, заставив прикрыть глаза. Тук-тук… тук-тук…
В тот же миг, лес изменился. Красные ленты на березах сорвались с ветвей, начав кружить вокруг Миланы, как стая птиц. Они обвивали ее, касались ее кожи, несли с собой запах дыма костра, пчелиного меда и сухих трав, рисуя древний узор.
- Открой глаза – попросила Мара.
И она открыла. Дева стояла в центре круга, сотканного из алых лент, на которых светились златом вышитые руны теплым, живым светом. А перед нею стояло то самое зеркало, что было на капище. Только на этот раз в нем отражалась она сама. Но не привычная ее взору, а та, что пряталась в самой ее глубине. Глаза отражения были темными, без света, но в них не было страха. Ее волосы развевались на ветру как у русалки. На левом плече лежала легкая тень. Не пугающая, а естественная, как будто она всегда там была, но Милана никогда ее не замечала.
- Я знала, - произнесла Милана, глядя на свое отражение. – Я знала, что ты существуешь. Я просто не хотела тебя встречать.
- Но ты встретила, - сказала тень. Ее голос был таким же, как у Мары - спокойным, принимающим. – И ты не сломалась…
Милана резко открыла глаза.
Она лежала в своей постели, в своей комнате. За окном пели птицы, пахло сухой полынью и чабрецом. Все было привычным, но в ней самой что-то изменилось. Она чувствовала покой в своем сердце. Жрица медленно села, почувствовав как, по руке скатился тот самый уголек из ее сна. Или то уже был другой? Внутри девушки, больше не было пустоты.
- Деревня! – ахнула она, выбегая на порог храма.
Деревня продолжала жить своей жизнью: Люди ходили, разговаривали, смеялись. Женщина с коромыслом уже несла воду домой, а дед Евсей сидел на своем привычном месте и чинил сети.
Милана перевела взгляд на березы, растущие у храма, на них развевались на ветру алые ленты.
Лучезарно улыбнувшись, Милана вернулась обратно в комнату и зажгла свечу. Перед статуэткой она положила маленький кусочек угля, который она так и держала в ладони.
- Спасибо, - прошептала она. – Спасибо, что показала мне правду. Теперь я готова. И в ответ она услышала шепот берез.
«Ступай, дочь моя. Ты стала собой».
Отражение луны
По реке медленно стелился туман, как живое существо, что подкрадывается к своей жертве. Медленно, принося с собой утреннюю прохладу, он обволакивал берега и был готов проникнуть в деревню, но Хмарник, местный защитник, твердо стоит на страже и не пропускает его вперед.
Прекрасная Дивия, богиня Луна, вышла из-за туч, словно слыша тихий шепот защитника, зовущего ее на помощь.
Юная жрица чувствовала это всем своим нутром и без страха в душе вышла вперед, навстречу неизвестности. Она видела эти образы, еле заметные в ночной мгле. От реки пахло влажным деревом и речной тиной.
«Не самый добрый знак…» Скажут люди, но жрица улавливала что-то еще. Необъяснимое, тревожное и в то же время, доброе? Нет, не так. Девушка была не в силах назвать своих чувств словами, поэтому она, молча, ждала, смотря тихое марево.
Ветер стих, будто прислушиваясь. Тени от деревьев стали длиннее, чем положено в этот час. Все замерло в ожидании того, что должно произойти.
И туман принес им.
Скачала, появилась резная голова дракона, с открытой пастью. Глаза этого чудовища, казалось, смотрели прямо на Милану, где бы она не стояла. Легкий страх заронился в ее душе, но она, чувствуя поддержку духов не сдвинулась с места. После показался борт корабля, обросший ракушками и зеленью, пахнущий морем. И наконец – люди.
Высокие, широкоплечие, с косами и бородами, увитыми кожаными ремешками. Их было десятка два, не более, но их присутствие вызывало тревогу. С чем они пришли? С добрыми вестями или войной?
Не часто человек выходит из тумана. Даже жрецы не заходят в самую глубь, опасаясь Нави, как и того, что они никогда более не вернутся домой. А эти…
Девушка, сжала амулет на груди, безмолвно прося защиты, и ступила вперед. К пришлым.
В деревне тем временем все сидели по своим домам, только старейшина вышел и другие жрецы.
Люди с корабля не выглядели как враги, но Милана почувствовала, как внутри нее трепещет что-то, подобно птице, готовой вырваться из груди. Не страх. Нет. Настороженность.
Первым на берег спустился по тонкому веслу высокий, с рыжей бородой, изрезанным шрамами лицом мужчина, представившимся Хальвданом.
Он говорил на ломаном, но понятном языке. Голос его был глухим, как удар волны о скалу.
- Я Хальвдан, сын Бьёрна. Я пришел с севера. Мы попали в шторм. Три дня нас били волны. Мы потеряли путь. Туман не отпускал нас.
Он замолчал, стараясь припомнить местный диалект. Во всем его виде читалась усталость, которую он не пытался скрыть.
- Мы не враги. Мы просим вас только об одном. Позвольте нам сойти на вашу землю. Починить драккар и дать отдохнуть людям. – и тут же добавил, махнув кому-то на корабле. – Мы заплатим. У нас есть железо и добротные шкуры.
Поразительно, как легко и свободно эти могучие люди сбегают по веслу на землю. Дерево было тонким, пружинило под их грузным весом, но ломалось. Словно они были птицами, а не воинами. Они принесли то, о чем говорил Хальвдан.
Старейшина молчал, смотря на пришлого, его людей и их потрепанный корабль. Он видел, что они не лгут, но он также видел, что они – чужаки.
Тишина затянулась. Хальвдан стоял неподвижно, не обращая внимания на то, как вода стекает по его лицу, впитываясь в песок.
Наконец старейшина поднял посох и коснулся им земли.
- Ты говоришь, что потерял путь, - молвил он. Голос был низким, рокочущим. – Но туман не приходит просто так. Он приходит, когда кто-то ищет то, что не должен найти. Что ты ищешь? И с какими помыслами?
Хальвдан не отвел взгляда.
- Мы не враги тебе, старейшина. Мы – купцы. Мы шли на юг, к Великому пути, с мехами и серебром, – но мужчина замолчал.
Из-за его плеча вышел человек, которого никто не заметил сразу. Он был ниже остальных, не носил при себе меча. Вместо него был странный предмет. Деревянный, вытянутый, с натянутыми струнами. Этот предмет явно был старым, местами потертым, но украшенным резьбой, изображающей змей, переплетающихся в вечном движении.
- Мое имя Эйвинд. Я – скальд. Мы искали не только торговли, но слышали старые песни о той, что крутится и поет. О той, что рождает золото. О той, что дает хлеб, когда его нет. Мы слышали о Сампо.
Он посмотрел старейшине прямо в глаза.
- Но так, же пришли за новыми песнями.
Снова воцарилось тягучее молчание, которое вновь нарушил глухой удар посоха о землю.
- Сампо, - сказал старейшина тихо, словно опасаясь, что его услышат злые духи. Но в его голосе было столько же уважения, сколько и осторожности. – ты пришел за тем, о чем даже мы не говорим вслух. Что не принадлежит ни людям, ни богам.
Старейшина сделал шаг вперед.
- Но я вижу, твои глаза не лгут. Ты не хочешь украсть. Ты хочешь увидеть. Это другое. И может быть, единственная причина, по которой вы все еще живы. – и на этом отстранился, продолжив уже громче.
- Вы можете остаться. Вы почините корабль. Вы отдохнете. И если судьба позволит, вы увидите то, что ищите. Но помни, сын Севера. Сампо – может оказаться не тем, что ты ожидаешь увидеть.
Милана слушала весь их разговор с холодным вниманием. Она не могла вот так просто поверить чужакам из-за моря, хотя старейшина говорит, что их глаза – зеркала их душ не лгут. И взгляды их со скальдом пересеклись, после того как тот поклонился старосте деревни и в них читалась мудрость прожитых зим. Мужчины разошлись, но скальд остался и подошел к жрице, что так заинтересовала его.
- Ты думаешь, что найдешь ее здесь, у моей реки? – спросила она прямо, не позволяя северянину начать разговор первым. – Ты пришел в мой дом, - голос ее становился холоднее. – Ты не знаешь нашей земли. Ты не знаешь наших теней.
Мужчина на миг задумался о ее речах.
- Висы ведут нас за собой.
Скандинавы разместились на берегу, подальше, чтобы не тревожить деревню. Они развели костёр, поставили котлы, достали сушёное мясо и хлеб. Они были уставшими, но не потерявшими достоинства. Милана смотрела, как они двигаются — уверенно, неторопливо, как люди, которые привыкли доверять себе и своему оружию. Но в их глазах была не только сила. Было что-то ещё — тоска, которую они не показывали друг другу.
Скальд разместился на берегу и положил свой инструмент на колени.
- Это Харпа – произнес он, приметив тень Миланы. Он провел руками по струнам, вызывая низкий, похожий на гул моря звук. Это звучало как приглашение.
Милана приблизилась, присев в небольшом отдалении от чудака. На расстоянии вытянутой руки.
— Ты — витки. Я чую это по тому, как ты смотришь на меня, на воду перед тобой, — сказал он, не поднимая глаз. — Но ты не похожа на тех провидиц, которых я встречал на севере. Они всегда говорят о судьбе как о чём-то неизбежном. А ты — ты говоришь о ней как о чём-то, что можно увидеть, но не назвать. — Потому что судьба не в том, что случится, — ответила Милана. — Она в том, как мы смотрим на то, что уже произошло. Вы, северяне, верите, что будущее уже написано. Мы верим, что оно отражается в прошлом. — Это странная мудрость, — сказал Эйвинд.
- Это мудрость наших предков и наших богов. – на что мужчина коротко кивнул.
Туман за этой время успел уйти, позволив луне отразиться в водной глади.
- Я пришёл с севера, где волк гонится за луной. Я не ищу исцеления. Я ищу песню, которую никто не пел.
- Ты говоришь о беге, мы говорим о стоянии. Ты поешь о волке, мы молчим о нем… - загадочно произнесла Милана.
Эйвинд поднял голову, взглянув на нее. В его глазах был не вызов, а скорее усталость от долгих споров с самим собой. Но о чем?
- Расскажи мне о своей луне. – попросила жрица. – Ты говоришь, что волк гонится за луной, а она убегает?
- Да, - кивнул скальд, а голос наполнился глубиной, как будто он был готов отворить дверь в свой дом. – На севере мы зовем ее Мани. Он брат Соль, солнца. Каждую ночь он мчится в своей колеснице по небу, а за ним гонится волк Хати. Мы знаем, что это не может длиться вечно. Когда наступит Роккр (сумерки, конец света), волк догонит его и проглотит. Такова судьба.
- И вы не пытаетесь остановить это? – искренне удивилась жрица.
- Мы не можем остановить то, что неизбежно, - покачал головой Эйвинд. – Мы можем только сделать так, чтобы наш путь имел значение. Каждая ночь – это подвиг, это песня. Даже если она будет последней. Ты не понимаешь этого, потому что твоя луна стоит на месте. Ты не знаешь, что такое бежать, зная, что тебя в любой момент могут догнать.
- Ты думаешь, я не ведаю страха? – в голосе девушки зазвучала твердость и сталь. – Ты считаешь, я не чувствую, как тени сгущаются вокруг мня каждую ночь? Я стою на пороге между мирами. Я вижу то, что ты даже не в силах молвить. Моя луна не бежит, потому что ей не нужно бежать. Она хранит тайны. Она защищает. И если ты не уважаешь это, ты не уважаешь меня.
- Мы не смеёмся над богами, — ответил Эйвинд, и в его голосе впервые появилась серьёзность. — Мы чтим своих и уважаем чужих. Но мы не боимся задавать вопросы. Если твоя Дивия или Лада — настоящая, она не побоится вопросов.
Милана в пылу совершенно не заметила того, что северянин знает ее богинь.
- Она не боится, но страшно мне. Потому что я знаю, что вопросы могут сломать тишину. А тишина - это всё, что у нас есть.
- Я уважаю тебя, - вздохнул северянин. – Но я не могу уважать страх, который ты называешь мудрость. Ты боишься, что если признаешь, что твоя луна может упасть, то мир рухнет. Но он не рухнет. Он просто изменится.
- А ты? Ты не боишься, если признаешь, что твоя луна может остановиться и исчезнет смысл?
- Я боюсь этого больше, чем ты думаешь. Но я не могу жить в страхе. Я могу только петь.
- Тогда пой, спой мне свою песню и я скажу тебе, что она значит.
Мужчина долго смотрел на отражение луны в реке в своих думах и вскоре коснулся струн, а звук идёт, будто из глубины веков, низкий, тягучий, как течение реки под луной.
Слушай, жрица, не как сказание о дальних землях, не как хвалу богам, что стоят высоко и незримо. Это песня о встрече — о том, как дрожит тишина, когда два мира встают друг перед другом, не пряча лица.
Луна твоя, Дивия, плывёт над полями, как ладья, в её свете — дыхание трав, шёпот корней и покой. Она — чаша, полная молока, оберег у порога, она шепчет: «Стой. Слушай. Будь здесь. Не торопись».
А мой месяц — как секира, что небо рассекла во мгле, он режет тьму, он зовёт за край, туда, где не видно дна. Он — голос ветра, что воет над фьордами в час ночной, он говорит: «Иди. Не стой. Пусть мир изменится вновь».
И вот мы стоим на берегу, где река делит два берега, где твой оберег и мой клинок смотрят друг на друга в упор. Мы не смеёмся над богами — мы чтим своих и чужих, но мы не боимся спросить: «А что, если небо падёт?»
Не падёт — оно просто станет иным, как река, что весной выходит из берегов. Страх — не мудрость, если он запирает дверь, а мудрость — в том, чтобы шагнуть и не потерять себя.
Я боюсь, что мой месяц замрёт и погаснет в вышине, что исчезнет смысл, если я признаю его хрупкость. Но ещё страшнее — не петь, не идти, не смотреть вперёд, позволить страху стать стеной между мной и миром.
Так пусть твоя Дивия хранит этот берег и твой покой, а мой месяц ведёт меня дальше, за край земли. Пусть они не спорят — они просто светят, каждый по-своему, и в их свете мы видим друг друга — ясно, без лжи.
Мы — не враги, мы — два голоса в одной тишине, два пути, что сошлись у воды, чтобы сказать: «Я здесь». И если вопросы ломают старую тишину — пусть ломается. Новая будет крепче, если мы её построим.
Эйвинд опустил руки, струны ещё долго дрожали, отзываясь эхом.
Милана еще долго молчала. В ее глазах не было гнева, как и примирения. Скорее уважение, смешанное с болью.
- Ты пел о том, что мы разные… - прошептала она наконец. – Но ты не пел о том, что мы можем понять друг друга. Ты пел о двух дорогах, которые встречаются и расходятся. Это честно скальд, но и горько.
Отблеск пыльной "лампы"
Эта история произошла далеко за морем, на Севере, где суровыми зимними вечерами бродят злые великаны, покрытые многовековыми льдами. Там, гигантский змей точит корни священного древа. Там же живут грозные воины, которых ты можешь спутать с диким зверьем. Именно там, мой дорогой слушатель, среди высоких деревьев, кроны которых смыкаются над тропами диких зверей, где холмы хранят древние тайны, стоит колодец.
Э, нет, подожди, не так быстро, мой юный друг! Ведь этот колодец не так прост как тебе может показаться. Его крышка заколочена толстыми досками, скрепленными листами железа. Вокруг этой самой крышки вьются, древние руны, которые не каждый в силах прочесть.
Поговаривают, что если подойти к нему в определенный день и в определенное время, ты услышишь тихий, усталый, как ветер, который дует из-под земли, голос.
«Кто ты?» – спрашивали те, кто осмеливался приблизиться.
«Я тот, кто был изгнан», – отвечал голос. – «Я тот, кто знал слишком много и сказал, слишком громко».
Хочешь узнать, чей же то голос? Так слушай внимательно.
Легенда гласит, что когда-то давно, жил дух по имени Храфн, который служил богам вестником и носил слова между мирами.
- Как вороны Одина! Мунин и Хугин?! – перебил своего деда малец, что был не с силах усидеть на одном месте.
- И да, и нет... Слушай, не отвлекайся. - ответил дед.
Храфн знал тайны богов, слышал их разговоры и споры, видел их слабости и однажды, он сказал людям то, что боги старались скрыть.
«Они смертны, как и вы. Они испытывают страх, так же как и вы, просто лучше прячут свои страхи»- сказал Храфн людям.
Боги разгневались...
Старик на мгновение замолчал, приметив, что его внук, снова стремится высказаться, но его братья быстро закрыли тому рот ладонями. А ведь старый воин догадывался о ком хотел сказать внук. О легендарном Локи и лишь кратко кивнул продолжив:
Боги разгневались на Храфна, но не могли убить его, так как считали себя бессмертными и убийство посланника только подтвердит его речи. Посему было решено заточить его. Долго думали боги: Как? Куда? Да, так, чтобы никто его не нашел.
Тогда взяли они его суть, свернули ее в тугой узел и сбросили в самый далёкий, всеми позабытый колодец. Сверху они наложили руны, которые не позволяли ему говорить с теми, кто не готов слушать.
Молвил тогда Один:
- Ты останешься в этом колодце до тех самых пор, пока кто-нибудь не откроет этот колодец по собственной воле. Не по принуждению, не по ошибке, а по свободному выбору. Только тогда ты сможешь выйти. Но только если тот кто открыл его заплатит цену.
Храфн не плакал, не сопротивлялся и не просил пощады. Он понимал, что боги поступают так лишь из страха. Он только спросил:
– Какую цену?
– Ту, которую он сам назовет. – загадочно ответил Всеотец, приказав, заколотить колодец.
Веками приходили люди к колодцу, но руны пугали их. Если им везло и кто-то приходил в определенный день в году, то могли слышать странный, тихий шепот, но не могли открыть крышку. Много толков пошло о том колодце по разным деревням.
И только самые отчаянные, которым нечего было терять, отправлялись на поиски удивительного места. А сняв доски, слышали о цене, но что за цена? Никто не ведал, отчего уходили ни с чем.
Так прошло еще много веков, пока к колодцу, в ночь, перед днем Мидсумар, что связан с богом Бальдром, сошедшим в нижний мир, пришли три путника. Они не знали друг друга, но одна легенда свела их в одном и том же месте у старого колодца.
Первого звали Харальд. Он был богат и его дом стоял на берегу фьорда. Его корабли бороздили моря, сундуки – полны серебра и меха. Но у него не было наследника. Он мечтал о продолжении рода, и о том, чтобы имя его осталось в Висах. Харальд пришел к колодцу с золотой чашей, украшенной рунами.
Второго звали Арн. Он был беден, а дом его - это хижина у скал. Одежда его была вся в заплатах. У него не было ничего, кроме старого серебряного кольца, которое носил еще его отец. Он хотел богатства. Не для себя, а для своей больной дочери, которой нужен был хороший лекарь и теплая одежда. Нужна была надежда.
Третьего звали Сигурд. Он был путешественником, дом его - просторное небо, семья уж давно почила, а денег он отродясь не видывал. Он жил в дороге, слушал ветер и говорил с тенями. На его шее висел кусочек обсидиана, найденный у моря. Он просто не знал чего он желает, но у него было чувство, что он должен быть здесь и сейчас.
Колодец стоял перед ними, заколоченный, старый, поросший мхом. Доски уж давно почернели от времени, железная пластина покрылась ржавчиной, но руны все еще были видны. Они светились в темноте тусклым светом, как будто что-то внутри колодца пыталось пробраться наружу.
– Ты тоже пришел за ответами? – спросил Харальд, глядя на Арна свысока.
- Я пришел за надеждой, – ответил Арн.
Сигурд молча, с напряженным вниманием наблюдал за колодцем.
Путешественник смотрел на колодец, словно чувствуя что-то. Необъяснимое. Харальд же тем временем продолжал:
– Мы должны открыть его. Легенда гласит, что тот кто откроет колодец, может пожелать все, что угодно.
– Легенда также говорит, что за желаемое нужно заплатить цену... – кивнул Арн.
– Цена – это плата за желаемое. – подытожил купец. – я готов заплатить.
Оба человека подошли к колодцу. Доски держались крепко, но Харальд принес с собой топор, которым не помедлил воспользоваться.
Он ударил первый раз по крышке и дерево треснуло под этим натиском. Второй удар, заставил металл сорваться со своего места. На третий удар – все, что осталось от крышки обрушилось в бездонное лоно колодца.
Изнутри пахнуло холодом, который пронзил до самых костей. Тьма внутри была столь густой, что ее можно было коснуться и почувствовать льды самого Ётунхейма. Путники смотрели в эту тьму и в ней стал появляться тусклый , едва заметный отблеск, как от старой пыльной свечи, забытой в погребе. Он не освещал, а скорее обозначал присутствие чего-то или кого-то живого.
– Ты открыл колодец... – раздался голос, в котором чувствовалась вековая мудрость, сила и усталость бытия. Он исходил из недр глубокого провала, но казалось, что он звучит прямо внутри каждого из присутствующих.
– Кто ты? – насторожился Харальд.
– Я тот, кого вы ищите, – слышался ответ. – Я Храфн, вестник богов. Я был заточен здесь за то, что сказал правду и теперь, я свободен.
Из мрака колодезного «ока» медленно поднялся свет. Он был тусклым, словно накрытый бычьим пузырем. В этом свете проступили очертания высокой, тонкой фигуры с длинными волосами, которые струились как дым. Лицо было бледным, глаза черными, словно дно колодца.
- Ты свободен, – осмелел Харальд. – тогда исполни мое желание.
– Я исполню, но ты должен назвать цену. За каждое желание нужно платить. Такова справедливость.
– Я отдам все, свое золото! – не стал даже раздумывать Харальд. – Я отдам тебе все, что у меня есть, если ты дашь мне сына!
– Ты уверен? – решил уточнить Храфн.
– Уверен!
– Тогда будь по-твоему, – кивнул дух, протягивая руку.
На краткий миг на кончиках пальцев вестника собрался яркий свет и погас. Харальд почувствовал как в нем, что-то изменилось, словно невидимая нить соединила его с этим местом.
– Ты получишь сына, но ты заплатил не золотом, а любовью. Ты никогда не сможешь полюбить его. Он вырастит, но ты никогда не познаешь отцовской гордости.
Харальд отшатнулся от духа как от огня. Лицо стало бледнее снега.
– Я просил о наследнике, я не просил о проклятии... – с трудом вымолвил Харальд.
– Ты получил наследника, – спокойно поведал дух. – Проклятье ты принес с собой.
Арн, видя, что случилось с мужчиной, все же решил попытать счастья, посчитав, что ему-то точно нечего терять.
Его руки била мелкая дрожь, когда он снимал со своего пальца отцовское кольцо.
– Я не могу дать тебе золото, – дрожь слышалась в голосе просящего. – У меня ничего нет, кроме этого кольца, оно принадлежало моему отцу, а до него его отцу. Это все, что у меня есть. Я отдаю его, чтобы моя дочь не хворала. Чтобы она могла жить. Чтобы я мог смотреть на нее без боли.
Храфн взял кольцо на мгновение кольцо блеснуло в его пальцах.
– Ты отдаешь память, ты отдаешь единственное, что у тебя есть. Ты не просишь о богатстве. Ты просишь о жизни. Но ты должен знать, что дочь твоя выживет. Она будет сильной и будет жить так долго, сколько отмерено ей сестрами – Урд, Верданди и Скульд. Но она никогда не будет твоей. Она уйдет далеко, туда, где ты не сможешь ее найти. Она будет жить, но ты потеряешь ее.
Арн замер. Такого решения он не мог себе представить. Нет, он не стал плакать, но его дыхание стало тяжелым.
– Я хочу, чтобы она была счастлива.
– Она будет счастлива, но не с тобой. – покачал головой Храфн.
Арн покорился судьбе и отошел от колодца. В его руках более не было кольца, но на сердце появилась тяжесть камня.
Они оба получили то, что просили, но он, Арн понял, что его желание было не о дочери, а о том, чтобы ее жизнь была связана с ним.
Последним приблизился Сигурд, которого до сего момента никто не замечал. Он говорил ровно, не плакал, не дрожал. Он просто стоял возле колодца и смотрел на духа.
– Я не знаю, чего я хочу. Я пришел ни за богатством, ни за жизнью, ни за любовью. Я пришел, потому что чувствовал, что должен быть здесь. Я пришел с тем, что есть у меня. – с этими словами мужчина снял камень со своей шеи. – Чтобы ты увидел его. Он передал камень из рук в руки. Тьма с легким шипением выползла из колодца и сгустилась вокруг духа и Сигурда.
- Ты даешь мне то, что не имеет цены. – сделал свой вердикт вестник богов. – Ты не просишь ничего, кроме правды. И правда будет дана тебе. Ты будешь видеть то, что другим не дано. Слышать то, что другие не смогут. Знать то, что другие никогда не узнают. Но ты заплатишь за это тем, что никогда не сможешь быть с другими. Ты будешь одинок в своем знании.
- Я знал это... – спокойно ответил путник.
Он отошел от колодца и на его лице не было страха, ни боли. Было только спокойствие.
Говорят, что колодец все еще стоит на том же самом месте. И по сей день, в ночь перед Мидсаммером к нему приходят люди. Одни приносят золото. Другие – кольца. Третьи – камни, найденные у моря. Но никто не догадывается, какую цену придется заплатить. Потому что колодец не дает желаемого. Он дает правду. А правда – это самое страшное, что можно получить. Иногда, в самые тихие вечера можно услышать, как доносится смех. Это Храфн. Он ждет следующего путника, который откроет колодец. Но теперь он знает: Тот, кто открывает крышку, всегда платит. И цена всегда выше, чем думает человек.
По ту сторону зеркала
Зеркало у ярла висело уже более трех поколений. Оно было старым, с потемневшей от времени амальгамой, в которой лица смотрящих отражались не сразу, а словно проступало через плотный туман. А ощущение оставляло такое, словно кто-то извне смотрел на человека.
Отец рассказывал, что это зеркало привез странный торговец, говоривший на языке, которого никто не понимал, и потому объяснялись языком жестов.
- Это зеркало показывает не то, что есть, а то, что может быть. Не смотри в него слишком много, если не готов увидеть себя настоящего. – вот что он сказал на самом деле, но разве люди слушают предостережения? Особенно, если этот человек истерзан душевными муками.
Отец отца Харальда понял слова торговца по своему уразумению.
«Это зеркало показывает не то, что есть, а то, что будет. Не смотри в него слишком долго, если не готов увидеть…».
Жена ярла умерла в ту зиму, когда снег лежал до самого апреля. Она была молода и красива, а умерла так внезапно, что он даже не успел попрощаться с нею.
Ее звали Сигрлинн, дочь Бьёрна Железного. Ее красота славилась далеко за пределами фьорда. Голос подобен журчанию горного ручейка, а смех – звону серебряных колокольчиков. Стоило ей пройтись по деревне, даже старые воины, видавшие смерть и битвы, оборачивались ей вслед, не в силах отвести взгляда.
Харальд души в ней не чаял, любил ее больше жизни, славы, больше всего на свете. Он любил ее так, как любят только те, кто боится потерять.
Поговаривают, что именно этот страх мужа и привел ее к гибели, ибо страх притягивает беду, как мед притягивает пчел. Чем сильнее страх, тем вернее беда.
Мужчина стоял перед зеркалом в ночь после похорон Сигрлинн. Лицо его было бледным, подобно снегу за окном. А глаза темны от пролитых в горе слез. Пусты, как старый колодец, в который давно никто не бросал монет на удачу.
Ветер выл в щелях стен, но Харальд не слышал его суровых предостережений. Не чувствовал холода в не натопленном доме, где гуляли снежинки, что ненароком залетали через разрыв оконной ткани. Он слушал тишину, ту образовавшуюся в груди пустоту. Она была настолько глубокой, что в ней утонули все звуки мира. Не было надежды, не было страха, ни даже отчаяния. Только пустота, которую никому уж было не заполнить.
Харальд провел рукой по зеркалу, приметив колебание, словно поверхность обратилось в воду и по нему прошлись круги. А его собственное отражение улыбнулось, странной улыбкой.
- Кто ты? – спросил ярл, не удивляясь и не отшатываясь. Голос звучал хрипло и бесцветно.
- Я тот, кого ты боишься увидеть, - ответило отражение. Голос его был подобен шепоту ветра в сухой траве, шелесту алых листьев, устилавших землю «кровавой» осени. – Я – дверь, которую ты ищешь. Если хочешь увидеть ЕЕ снова – шагни вперед.
- Она… жива? Там… - с трудом прошептал ярд, чувствуя, как в груди закипает, что-то горячее, почти забытое чувство надежды, которую он считал погибшей.
- Она там, - начало таинственно отражение. – Где ты ее оставил. Но ты должен знать, что за каждую дверь, которую ты откроешь, нужно платить. Ты готов заплатить?
- Я готов заплатить. Отдать все. Все, что у меня есть. Все мои корабли, все мое золото, всю мою славу. Я отдам все, только дай увидеть ее.
- Ты не понимаешь… - покачал головой двойник, в голосе которого слышалась печаль, которую Харальд не мог понять. – Ты заплатишь не золотом и не серебром. Ты заплатишь собой. Ты оставишь здесь часть себя. Да, ты вернешься, но ты не будешь прежним. Ты все еще готов?
- Я готов, - увереннее ответил мужчина.
- Тогда шагай. И не смей оглядываться, пока не придет время. И Харальд шагнул в зеркало.
Мир перевернулся с ног на голову, закружился. Ярл почувствовал, как его тело разрывается на части, как будто его тянули в разные стороны тысячи невидимых рук. Послышался шепот сотен голосов, говоривших на языках, которых он не ведал, но смысл которых, доходил до него. Крики, плач, смех, что переплетались в один огромный звук, разрывающий саму душу. Звук, что был тишиной и звуком всего мира. Ему казалось, что падает, но не вниз, а внутрь самого себя.
Все стихло так же резко как началось. Мужчина осмелился открыть глаза и перед взором открылся берег реки.
Вода была бурной, темной и холодной. Она неслась по камням, поднимая белую пену. Ее шум был подобен голосу тысячи воинов, идущих в битву, а ширина ее была такой, что противоположный берег казался просто тенью на горизонте. Харальд смотрел на реку и понимал, что это граница, а за нею Ётунхейм, мир великанов, мир, который не знает жалости и не признает законы людей.
«Неужели Сигрлинн здесь?» не мог поверить мужчина.
Ледяной ветер, словно лезвие ножа хлестал по лицу Харальда. Вода обожгла и покрыла тонким льдом, стоило ему коснуться ее. Холод проникал до самых костей, словно сама Хель коснулась до него.
Тогда же пришло ему осознание того, что это не просто река, а граница между жизнью и смертью. Между тем, что было, и тем, что могло бы быть?
- Ты пришел, - послышался женский, старческий голос, заставивший пришлого обернуться.
На берегу, у самой воды, сидела пожилая женщина. Высокая, что пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть ее испещренное, как кора старого дерева, морщинами лицо. Волосы ее белы, как снег. Она сидела на огромном валуне, держа в руках посох и смотрела на ярла, не моргая. В отличие от ее лика, глаза великанши были светлыми, молодыми, но в то же время прозрачными, словно лед. В них не было ни тепла, ни холода – только безграничное знание, которое тяжелее любого груза.
- Кто ты? – спросил Харальд дрогнувшим голосом.
- Я та, кто сидит у реки, - последовал ответ. – Я та, кто видит тех кто приходит, и тех, кто не возвращается. Меня называют Вёрд Ланда-Маэра. Я не помогаю, но я – закон. Те, кто хочет перейти, должны заплатить.
- Что я должен заплатить?
- Ты заплатил, - смотря на человека, произнесла женщина. – Ты вошел в зеркало, оставил свой дом и часть своей души. Теперь, у тебя есть дорога, что лежит впереди. Но помни. Здесь нет ничего, что ты ищешь. Ты увидишь только тени того, что ты потерял.
Холод прошел по спине Харальда, от осознания того, что обманулся, когда поверил собственному отражению, но все равно мысль о том, что его жена может оказаться здесь. Настоящая! Заставляла не отступать. Хотя пути к отступлению нет. Есть только путь вперед, как и сказала Вёрд Ланда-Маэра.
Она поднялась с валуна и оперлась на посох. Ее тень легла на землю, закрывая всю реку.
- Я провожу тебя, - произнесла она. – Но ты будешь идти один. Идем, я покажу тебе путь через железный лес.
Деревья здесь были не просто гигантскими, они были скрученными, как тела великанов, обращенных в камень, в самый неожиданный для них миг. Их ветви сплетались в темный, непроницаемый свод, сквозь который не пробивалось ни единого луча света. Ветви медленно шевелились, хотя здесь не было ветра и в этих движениях, казалось, слышались голоса древнее самого Мидгарда. Они шептали ему на языке, который он не понимал, но смысл полный тревоги медленно начинал дожить до него:
«Ты не должен был приходить, чужеземец. Ты не должен был переходить реку. Здесь нет места для людей».
Харальд шел и каждый его шаг, становился все тяжелее, словно с каждым продвижением вперед на него навешивают огромный камень. Но, то были не простые камни, это была тяжесть всех прожитых им зим.
Снег хрустел под ногами, впиваясь в подошвы сапог, в самые ступни ног, оставляя кровавый след. Нет, он не оглянется назад, не повернет, как старались свернуть с пути другие. Он не станет частью этого леса. Хотя желание обернуться было велико. Он шел вперед, а лес становился все гуще, а тени – длиннее. Ему, казалось, не было конца и края, пока впереди не появился просвет, и путники не вышли на открытое место.
Перед ними стояла огромная, сложенная из серого камня крепость. Ворота ее были распахнуты, приглашая каждого, кто осмелится переступить порог.
- Ступай, там тебя ждут. Я не пойду дальше. Это место не для меня. – произнесла Вёрд, разворачиваясь, показывая, что она более не станет ничего говорить.
- Кто ждет меня? – в груди Харальда поднимался страх и в то же время надежда. Может быть, там его жена?
Но Вёрд уже исчезла, оставив своего спутника перед воротами. Харальд стоял, глядя на голубоватый свет, который горел внутри. Холод медленно проникал в его сердце. В этом холоде была не смерть, а скорее леденящая душу тишина, которая ждала его. Он сделал шаг, а следом другой, войдя в крепость.
В центре зала на троне из цельного камня восседал огромных размеров воин, плечи которого качались пололка. Борода спускалась до самых колен. Его глаза были темными без зрачков, в которых отражался Харальд.
- Я знал, что ты придешь – голос его звучал гулко, отражаясь от голых стен. Мое имя Утгарда-Локи. Я не тот, кого ты ищешь, но я тот, кто может показать тебе правду. Ты ищешь ее, но ты не найдешь ее здесь. Ты ищешь ее, но она никогда не была здесь.
- Тогда, где же она? – голос ярла заметно дрожал.
- Она там, где ты ее оставил. – сказал правитель Утгарда. – Она умерла, сын Харальда, но ты все еще хочешь увидеть ее. Ты хочешь коснуться ее. Я могу показать тебе ее след, но ты должен быть готов е тому, что увидишь.
- Я готов! – сжимая кулаки, выступил вперед мужчина.
Утгарда-Локи щелкнул пальцами, заставляя куски льда взмыть в воздух, собираясь в единое полотно, что росло, становясь шире, а на нем появилось лицо, такое знакомое, родное, что улыбалось Харальду. Она была жива. Она была здесь! Ее волосы развевались на невидимом ветру.
- Протяни руку.
Но этой подсказки Харальду не требовалось, он уже тянулся к своей любимой всем естеством. Осколки льда разлетелись в стороны, открывая проход. Часть льдин вонзились в кожу ярла, но он этого совершенно не чувствовал. Он чувствовал мягкость щеки Сигрлинн под своей ладонью и тут, она исчезла. Трещина закрылась, и на ее месте осталась только пустота. Он почувствовал холод, который остался на кончиках пальцев, и этот холод был для него страшнее любой раны.
- Ты увидел ее, - спокойно продолжил правитель Утгарда. – Ты коснулся ее, но она не вернулась. Потому что, она никогда не была здесь. Ты видел только тень, которую создала твоя память. И ты будешь видеть ее всегда, но ты никогда не сможешь коснуться ее по-настоящему. Ты можешь остаться здесь и бродить по этой крепости вечно, глядя на тени. Но ты никогда не будешь с ней.
Харальд задумался над предложением великана и понимал, что этот мир не для него. Прав был железный лес.
- Я не хочу быть здесь. Я хочу уйти.
Утгарда-Локи кивнул:
- Ты свободен. Ты всегда был свободен. Ты просто не догадывался об этом.
Ярл стоял, молча, глядя на место, где недавно видел свою жену. Он чувствовал, как внутри него умирает надежда, которую он так долго носил в себе. Но вместе с ней рождалось что-то новое. Не легкость, а принятие. Оно было тяжелым как камень, но оно было настоящим.
- Ступай. – произнес правитель. - И не оглядывайся, пака не придет время.
Харольд развернулся и пошел обратно: через лес, через реку, через туман.
Он больше не искал Ее. Он знал, что ее нет. Но знал другое: ее след остался в нем, и этого было достаточно, чтобы идти дальше. По возвращении, Харальд закрыл зеркало тканью и больше никогда не смотрел в него.
Тени от костра
Ночь стояла холодной, как само дыхание мертвых. Ветер стих, но мороз оставался. Он проникал под кожу до самого сердца. Снег вокруг костра, медленно таял, обнажая черную, промерзшую землю, которая пахла пеплом и сухой травой. Но было в это запахе что-то еще, чего нельзя назвать, но можно почувствовать, когда знаешь, что время покидает тебя.
Свет от костра касался морщинистого лица Хельги, что наблюдала за пляской языков пламени, что оставляли причудливые тени на земле и на ней самой. В сухих и жестких руках с узловатыми пальцами она держала хворостину, готовая поддержать огонь, чувствуя, что, если она позволит ему угаснуть, то погибнет она сама и размышляла о том, зачем вообще жила?
Этот вопрос уже много зим гложет ее. Она посмотрела на свои руки, что еще помнили: тепло хлеба, холод стали и прикосновения тех, кого уже нет в этом мире. Ее, глаза: один небесно-голубой, а второй подернутый пленкой слепоты, видели многое. И голод и изобилие. Смерть и болезни. Но сейчас, на склоне лет, она старалась вспомнить всю свою жизнь.
Взгляд вернулся на пламя, которое лизало угли, все глубже проникая в свои думы. Она думала о том, что ее жизнь могла быть другой, могла уйти за море, как ее брат, но она решила остаться. Она могла бы стать скальдом? Она могла бы уйти в лес, стать ведуньей, но она боялась, что люди отвернутся от нее. Она могла бы выйти замуж за ярла, но он был стариком, и она любила другого. Она могла умереть в родах, как ее мать, но она выжила и осталась одна.
Она могла быть кем угодно, но она стала той, кто сейчас сидит в поле у костра, одна, в конце своей долго дороги и ждет того, что должно произойти. Это она чувствовала всем своим естеством.
Один из угольков треснул, вызывая, стайку искр, что взметнулись вверх, стремясь улететь к звездам, но что-то не позволило им этого сделать. Темная тень, что удержала искры в своей ладони и отделилась от непроглядной ночи, обретая форму. В ней угадывались очертания молодой женщины, высокой, с огненно-рыжими волосами, развевающимися на легком ветру. Искры обратились в меч, рукоять которого она сжала в своей ладони. На плечах висел плащ из грубой шерсти, пропахший солью и морем. Хельга узнала в ней себя, но другой. Ту, что ушла в море.
- Почему ты не пошла со мной? – спросила тень, а голос был как шепот волн.
- Я боялась… - дрогнувшим голосом призналась старуха.
- Чего ты боялась? Ты была сильной. Ты могла удержать весло, ты могла смотреть в лицо буре. Но ты не пошла.
- Я не умела грести, - прошептала еле слышно Хельга, не осмеливаясь поднять взгляда. – Я не знала, куда мне плыть. Я боялась, что умру в море, как мой отец. Боялась, что море приберет меня и никто не вспомнит моего имени.
- Ты бы умерла с мечом в руке, - сказала воительница. – Ты пала бы в бою, как он. Ты бы умерла, но о тебе пели бы скальды. А теперь ты умираешь здесь, у этого костра. Никто не споет о тебе.
- Может быть, это и есть моя судьба…
- Судьба – это не то, что ты выбираешь, - покачала головой тень. – Ты выбрала тишину. Ты выбрала страх. Ты выбрала одиночество. И теперь ты сидишь здесь, и сожалеешь о том, что не выбрала меня.
С этими словами тень растворилась, а искры опустились на землю, от которой отделилась другая.
Она была выше и шире в плечах, с венком из березовых листьев на голове. В ее руках была харпа, старая, потертая, с натянутыми струнами, которые легко светились как искры от огня. Это была она, но та, что выбрала путь скальда.
- Почему ты не запела? – спросила тень, а голос звучал подобно музыке, которую Хельга никогла не слышала, но всегда знала. Музыка ее души.
- Я не умела…
- Уметь не нужно, нужно захотеть. Ты хотела. Я знаю это. Ты пела, когда была одна, пела по ночам, когда никто не слышал. Ты пела о том, что видела, о том, что чувствовала. Но ты не решилась. Ты предпочла молчать.
- Я боялась, что люди будут насмехаться… - голос старухи стал тише, но тень слышала ее.
- Люди всегда смеются, но ты не должна была обращать внимания. Ты должна петь для себя. Ты должна петь для тех, кто ушел. Ты должна петь для того, чтобы твой голос остался в мире. Но ты предпочла тишину. И теперь твой голос никогда не зазвучит.
На том тень взорвалась тысячью искр, и не успели те опуститься, на ее месте появилась третья женщина в черном плаще, с глазами, которые горели как два угля. В ее руках была ветка березы, а на поясе висели сухие травы, связанные в пучки. То была она, что выбрала путь ведуньи, что живет одна в лесу, не ведая страха.
- Ты боялась меня? – спросила она без злобы. Скорее устало, словно боролась денно и нощно с темными духами.
- Боялась. – ответила Хельга.
Но ведунья покачала головой.
- Ты боялась себя. Ты боялась того, что можешь сделать. Ты боялась, что люди отвернутся от тебя. Ты боялась быть одна. Но ты всегда была одна, Хельга. Ты просто не хотела этого признавать.
- Я не хотела быть изгоем…
- Ты и так была изгоем, ты была одна среди людей. Ты была одна, когда они смеялись, одна, когда они плакали. Ты всегда была одна. Ты просто не хотела видеть этого.
- Что я должна была сделать?
- Ты должна была принять себя, ты должна была принять свою силу. Ты должна была принять свой страх. Но ты не приняла ничего. И теперь ты умираешь, не зная, кем ты могла бы быть.
В то же мгновение тень испарилась, а на ее месте появилась женщина в богатом платье, с короной из серебра на голове. Ее лик был красивым, но холодным как лед. Это снова была она, что могла стать женой ярла.
- Ты отвергла меня, ты отвергла власть, богатство, дом, который был бы полон слуг. Ты отвергла меня, потому что ты любила другого. Но он умер, Хельга. А я… Я жива. Я могла бы согреть тебя. Я могла бы дать тебе все, что ты хотела. Но ты не пошла ко мне.
- Я не хотела жить во лжи! – подняла, наконец, глаза Хельга.
- Ты предпочла жить одна, ты предпочла холод, голод, одиночество. Ты предпочла умерать у этого костра. Я же могла дать тебе все, но ты не пришла.
- Что мне было делать? – голос Хельги снова дрогнул.
- Ты должна была выбрать меня. Но ты не выбрала. И теперь ты сидишь здесь, одна, и думаешь о том, что могло бы быть. Но это уже не важно. Все, что важно – это здесь и сейчас.
Тень исчезла, а на ее месте появилась последняя.
Молодая, совсем девчушка, с ребенком на руках. Ее волосы были светлыми, как солнце, а глаза – теплыми, как летний день. Та, что стала матерью.
- Почему ты оставила нас? – спросила она, а голос ее был тихим, но в нем чувствовалась боль, которую невозможно заглушить.
- Я не хотела оставлять вас. Я хотела тебя. Всегда мечтала о тебе, но я боялась. Я боялась, что ты умрешь, как умерла моя мать. Я боялась, что умру, и ты останешься одна. Я боялась, что не смогу быть тобой и любить, так, как ты того заслуживаешь.
- Ты никогда не узнала, кем я могла бы стать. – прошептала тень. – Ты никогда не пробовала держать меня в своих руках. Ты никогда не знала, каково это - держать своего ребенка. Ты отказалась от меня, потому что боялась любви.
- Я не боялась любви, - по лицу Хельги заструились слезы. – Я боялась потери. Я боялась, что любовь уйдет, как уходят все. Я боялась, что я не смогу вынести этого снова!
- Но ты все равно потеряла. Ты потеряла свою любовь, даже не попробовав. Ты потеряла все, потому что ты боялась потерять что-то, но теперь ты теряешь себя.
Хельга почувствовала, как внутри нее разрывается что-то, что она держала в себе всю жизнь. Она закрыла глаза, а слезы текли по ее щеках. Она плакала о том, что не сделала, о том, кем она не стала, о том, что потеряла, даже не попытавшись сохранить. Или создать.
Но в этот раз тень той, что стала матерью, не исчезла. Она подошла ближе, села рядом с Хельгой и положила свободную руку ей на плечо.
- Ты не должна бояться, - постаралась успокоить девица. Ты сделала не самый лучший выбор, но он был твоим. Ты должна простить себя за то, что не стала той, кем могла стать.
- Я не могу… - замотала головой старуха, держась руками за седую голову.
- Ты можешь, ты уже это делаешь. Ты сидишь у этого костра и смотришь на меня. Это уже первый шаг. Ты не должна быть идеальной. Ты должна быть собой.
Хельга открыла глаза, а тень все еще была рядом, теплая, как живая, но в ее глазах не было ни упрека, ни жалости. Только покой.
- Как я могу принять это? – спросила Хельга.
- Ты должна сказать себе: Я жила так, как могла, я наделала ошибок. Я боялась. Я сомневалась. Но я жила. И это – моя жизнь. Она не идеальна. Но она моя.
Старуха глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри нее поднимается что-то новое – не легкость, а скорее принятие, тяжелое и холодное, как камень, который она носила в себе всю жизнь.
- Я жила так, как могла, - прошептала она и продолжила уже громче. – Я делала ошибки. Я боялась. Я сомневалась. Но я жила. И это - моя жизнь.
- Моя… жизнь… моя! – Хельга резко проснулась в холодном поту и тяжело дышала. Руки ее метнулись к лицу, что было молодым и красивым. Сон… то был сон, что ниспослали ей боги, даруя второй шанс.
Самая короткая ночь
Ночь не наступала, просто становилось немного темнее, чем денем, словно само мироздание задержало дыхание перед тем, что должно произойти. Солнце не уходило за горизонт, оно только касалось края земли, как уставший путник, который присел на камень, чтобы перевести дух.
Сигни стояла на холме, осматривая долину, где была ее деревушка. Там, у длинного дома, уже зажигали костры, люди собирались, смеялись и пели.
Дым поднимался к небесам, шел аромат мяса, свежеиспеченного хлеба.
Девушка чувствовала, что уже совсем скоро произойдет что-то очень важное. Она сделала глубокий вдох, представляя, как кто-то из ее предков, в прошлом стоял так же как она сейчас и наблюдал за всеми приготовлениями к празднику, вдыхал этот же аромат и понимал, что Мидсумар – это не просто праздник, а время, когда граница между мирами становится тоньше. Можно увидеть то, что скрыто от смертного люда или услышать тех, кто на этом свете уже многие зимы молчит.
Старшие шептались, что в день Мидсумар можно увидеть будущее, если посмотреть в воду, а духи предков навещают своих родных, подходя к кострам, чтобы согреться. Она не знала, верить ли этим толкам, но было что-то неуловимое, что витало в воздухе.Он становился все гуще, теплее, наполнялся голосами.
- Сигни! – окликнули ее снизу.
То был ее брат, Торбьёрн. Его голос ни с чьим не перепутаешь, он был громогласным, веселым, как всегда, но в нем слышалось волнение, которое он пытался тщетно скрыть.
- Иди сюда! Вечер начинается, полно стоять на холме, как скала! Ты пропустишь самое интересное!
Она улыбнулась брату, но задержалась еще немного на холме, в этом странном свете, который не был, ни днем, ни ночью. Еще одно мгновение, прежде чем она побежала вниз и почувствовала, как меняется трава. Чем ниже спускалась, тем мягче она казалась. Полы платья стали влажными от росы.
Она коснулась ладонью земли, ощутила тепло, и сердце ее наполнилось какой- то первобытной радостью. она радовалась этому дню вместе со всеми. Дню, когда свет побеждает тьму, хотя бы на несколько часов, когда Бальдр сходит в Хель.
Они с братом приблизились к длинному дому, стоящему на берегу фьорда. Его стены украшали ветками деревьев, крышу венчали полевыми цветами, которые сплели девушки еще на рассвете, когда туман еще стелился по земле.
Девушки работали, молча, но в их молчании звучала своя мелодия - в их руках, в их дыхании.
Сигни приблизилась к своему другу – Эйрику, который сидел у костра и держал в руках харпу. Он был старше ее на три зимы. Детьми они вместе бегали по берегу и собирали морские ракушки, теперь он был широкоплечим мужчиной, на которого засматривались многие девицы. Его взгляд был тверд, но в нем искрился все тот, же задорный свет, что она помнила в детстве. Этот свет не смогли погасить ни зимы, ни походы, ни даже смерть, которую он видел не раз.
Молодой человек перебирал струны, а они рождали тихую, как шепот мелодию. Она была прекрасна, словно пела его душа.
- Ты будешь петь сегодня? – спросила девушка, садясь рядом с ним на траву.
- Только, если ты будешь танцевать, - поддразнил он ее, не поднимая глаз от музыкального инструмента.
- Я не умею танцевать, - все так же продолжала она улыбаться другу.
- В эту ночь все умеют, - усмехнулся он в ответ, посмотрев в глаза девушки, – Даже те, кто думает, что не умеют.
Эйрик стал перебирать струны громче, мелодия была старой, грустной, но в ней чувствовалась радость, как в дожде, который закончившись, оставляет после себя свежесть.
Эта мелодия была как сам праздник Мидсумар. Светлая и темная одновременно, как свет, который не гаснет, но все равно оставляет место для тени.
Сигни посмотрела вокруг, на лица своих друзей, соседей и родных. Они смеялись, пели и танцевали, были живыми, настоящими и думали в этот миг, что они бессмертны и что эта ночь будет длиться вечно. Но Сигни понимала, что это не так. Корабли через несколько дней уйдут на юг, и многие из ее соплеменников не вернутся назад. Она понимала, что эта ночь может быть для многих последней. Эти мысли поселили печаль в ее сердце, но в нем не было страха. Страх остался в прошлом, в тех ночах и зимах, когда она лежала без сна и думала о том, что ждет ее впереди.
Переведя взгляд на огонь, она почувствовала благодарность за этот свет, за эту ночь, за то, что она здесь, рядом с теми, кто ей дорог и любим.
Девушка встала, подошла к столу, где лежали венки. Их было так много, и они были такими разными: из ветвей деревьев, из полевых цветов, ковыля, васильков. Каждый венок был особенным, и каждый сплетен со своим смыслом и пожеланием. Наверное , это была последняя возможность загадать желание, последний шанс сказать то, что не было сказано. Последний миг, когда снова все вернется на круги своя.
Она выбрала самый простой. Ей не хотелось много цветов. Ее венок должен быть чистым, как свет, который не уходит. Она поднесла его к лицу, вдыхая аромат. Береза пахла свежестью, а васильки сухим летом, тем, что уже прошло, но еще не забылось.
- Ты не хочешь загадывать желание? - приблизилась к ней Хельга. – Говорят, что если в Мидсумар бросить венок в воду, можно увидеть свою судьбу. Я так делала и я увидела его.
- Кого? – повернула к ней голову Сигни.
- Своего мужа, Я увидела его в отражении воды, такого молодого, как весенний ветер. И я вышла за него замуж через год. Он умер, но я до сих пор вижу его, когда смотрю в воду.
- Ты сожалеешь? – придвинулась она к девушке.
- Нет, - покачала головой Хельга. – Я не сожалею, потому что я знаю: то, что я видела, было не судьбой. Это был выбор. Я выбрала его, а он меня. И это был правильный выбор.
Сигни молчала, переведя взгляд на воду, которая отражала свет костра. Она думала о том, что сказала Хельга. Судьба – это не то, что случается с тобой. Это то, что ты выбираешь.
- Я не хочу знать свою судьбу, - ответила она наконец.
- Ты боишься? – поинтересовалась Хельга в голосе которой не было осуждения, а скорее любопытство, как у ребенка, который смотрит на огонь и боится обжечься.
- Я не хочу знать, потому что я хочу сама выбирать. Я хочу знать, что мой выбор – это моя судьба, а не то, что было написано для меня кем-то другим.
Хельга улыбнулась. И эта улыбка излучала свет доброты и нежности.
- Это хорошо, - кивнула она. – Ты уже выбрала, просто еще не знаешь, что это твой выбор. Но ты узнаешь, когда придет время.
Сигни опустила венок на место, провела по нему рукой и направилась к фьорду. Она не знала зачем, просто туда ее несли ноги, словно они знали больше чем она сама. Девушка села на камень, который был ее любимым местом, откуда она часто смотрела на воду. Вода была спокойной, оттенка серебра и в ней отражалось небо.
Чувствовался запах водорослей, аромат дальних земель в которых она никогда не бывала, но много слышала от других.
- Ты здесь. – послышался голос.
- Она обернулась и улыбнулась тихо подошедшему к ней Эйрику. Он был без харпы и венка.
- Я хотел сказать тебе кое-что, - сделал он шаг вперед – Завтра я ухожу с кораблями на юг. В земли, которых мы не знаем. И я не знаю, вернусь ли.
- Она смотрела на него, а в груди становилось тесно. Сердце затрепетало, подобно пташке в клети.
- Почему ты решил уйти? – спросила она, наконец.
- Потому что я хочу увидеть мир. Потому что хочу знать, что там, за горизонтом. Я хочу узнать, кто я есть, когда не стою у костра и не смотрю на этот фьорд.
Слезы уже были готовы политься из ее глаз, но Сигни подавила в себе это желание, плотно сжив губы, она молча слушала друга.
- Я хочу, чтобы ты пошла со мной.
Сигни растерянно посмотрела на Эйрика. Она не знала, что ему ответить. Ей хотелось уйти, хотелось увидеть весь мир, но было очень страшно оставить всех, кого знала, всех кого любила, все, что ей было знакомо с детства. Она боялась, что покинув это место, она потеряет что-то очень важное, что не сможет вернуться, что станет чужаком для этого берега, дома и этих людей.
- Я не знаю, - голос ее дрогнул. - Ты не должна отвечать сейчас, - он шагнул к ней еще ближе. – Но в эту ночь возможно все. В эту ночь, даже боги танцуют у костра. Я хочу, чтобы ты знала, что я буду ждать тебя у корабля до самого утра. Если ты придешь, я буду знать, что ты выбрала меня. А если не придешь… Я пойму.
Он ушел, Сигни смотрела на его спину и ей казалось, что время остановилось, все вокруг замерло-вода, деревья, люди у костра она не слышала ни единого звука, кроме стука собственного сердца. Потом все вернулось: снова зазвучали песни, смех, тихий шум волн. Девушка медленно тронулась назад к костру. Люди прыгали через костер. Здесь веселье было в самом разгаре: люди танцевали, ели, пили. Вот бы и ей забыться вот так, не думать сейчас ни о чем, не стоять перед выбором, не разрывать свое сердце надвое, стать единой, как свет и тьма, как солнце и луна в эту самую ночь.
Дым вился все выше к небесам, и Сигни видела души своих предков, что присматривали за ней всю ее жизнь. Они смотрели на нее, и в их взглядах было благословение.
Хельга приблизилась к ней и взяла за руку. Ее пальцы были нежными и теплыми, в этом прикосновении было что-то успокаивающее, словно она говорила: «Все будет хорошо, что бы ты ни выбрала».
- Ступай, - прошептала она. – Ты не можешь стоять в стороне в эту ночь. Ты должна отдаться танцу всей душей, даже если не умеешь.
Хельга вывела девушку в круг и отошла в сторону, одними губами произнеся: «Смелей».Сигни прикрыла глаза, начав робко двигаться. Она не знала, что делает, но ее тело двигалось само. Она чувствовала ритм огня, ритм земли под босыми ногами, ритм дыхания тех, кто танцевал подле нее. И в этом движении, она чувствовала, как все страхи исчезают, движения становились все быстрее, она чувствовала как слезы потекли по ее щекам, не слезы боли – слезы освобождения.
В какой-то миг, она открыла глаза, и она увидела лицо Эйрика на той стороне костра, он смотрел на нее, и в его глазах сиял свет, который был ярче огня. Он смотрел на нее, и она знала что скажет ему.
Обегать костер? Нет. Она не желала терять его взгляда и потому она решилась. Она прыгнула вперед, чувствуя, как огонь касается ее тела. Он не обжигал, но казалось, очищал в эту ночь от всего дурного: темных мыслей, всего плохого, что было в ее прошлом, и она сделала шаг в свое будущее.
Неведомыми тропами
Лес был древним как само время, как скалы, которые видели рождение мира, как те звезды, что зажигались, когда не было ни богов, ни людей. Деревья стояли веками, их ветви сплетались в темный, непроницаемый свод, сквозь который даже в полдень пробивались лишь несколько робких солнечных лучей света. Падая на землю, они больше оставляли напоминание о свете, нежели его самого.
Мох поднимался по стволам, скрывая толстым слоем «лица», но не были лицами в привычном человеку понимании, но при этом наблюдали за каждым, кто осмеливался войти. Они помнят каждого, кто ступал на их землю. Они не прощали и не забывали.
Бьёрн-охотник знал этот лес очень хорошо. Он ведал каждую тропку, его ручьи и тихие поляны. Мог найти, где растут ягоды, где бродят могучие олени, а где можно найти сухое дерево и развести костер. Лес для него был как лом родной, что давал ему приют во время дождя, но он не знал души леса.
- Старики говорят, что в этом лесу живут духи – говаривал ему отец в детстве. – Они не злые, но и не одни из нас. Они не понимают, что значит быть человеком. Они понимают только то, что принадлежит лесу. Если ты уважаешь лес, они уважают тебя. Если ты причиняешь лесу боль, то они причиняют боль тебе. Они никогда не мстят, но они помнят. И помнить для них, то же самое, что мстить.
Бьёрн помнил эти слова, но, как часто бывает с молодыми, он не придавал им значения. Лес для него был просто лесом, а духи – простыми сказками, которые рассказывают скальды у костра, чтобы напугать детей. Что это обычное объяснение страху перед темнотой, который живет в каждом человеке с детства. Поэтому считал себя умнее стариков и сильнее самого леса, но он ошибался.
Он вышел на охоту ранним утром, когда туман еще стелился по земле, а деревья казались призраками, застывшими в ожидании рассвета.
Туман был таким густым, что мир уменьшился до нескольких шагов, что одно неловкое движение могло привести к травме. Или же неожиданно увидеть ветви, что тянутся к тебе, готовый забоать с собой. Куда? Бьёрн в это все не верил. За его плечом висел лук, на поясе нож, а в руках копье с железным наконечником, выкованным руками самого ярла.
Он шел по знакомой тропе, той, что вела к тысячелетнему дубу, у которого всегда водились олени. Ноги сами вели его вперед, и он мог пройти с закрытыми глазами. Быстро, уверенно, но вскоре он заметил, что тропа как-то странно петляет. Она уходила, то влево, туда, где ее никогда не было, то сворачивала за камни, которых он не мог вспомнить. Она вела его все глубже в лес. В те места, куда он никогда не заходил. Туда, куда даже старики не решались ступать.
- Странно, — пробормотал он, останавливаясь. — Я никогда здесь не был.
Оглянувшись, он заметил, что тропа, по которой он пришёл, исчезла, словно ее и не было, был только густой кустарник и мох, который покрывал землю, словно здесь никто не ступал веками. Пахло сыростью и старым деревом. Вокруг было так тихо, что, слышно было, как сердце бьется в груди.
Охотник почувствовал, как холод пробегает по его спине, а в сознании начали всплывать истории, что рассказывали старики о лесных духах. Они умеют сбивать путников с пути, заманивают в чащу и водят по кругу, пока путник не устает настолько, что не в силах больше двинуться и остаются в этом месте навсегда, становясь одним из них.
Они так поступают не из злобы, а чтобы защитить лес от тех, кто не уважает его. Он думал, что все это байки, но теперь чувствовал холодное прикосновение страха на своей коже, что был сродни страху смерти, что он больше никогда не сможет выйти и найти дорогу домой. К своей семье.
- Я не боюсь тебя! – сказал он громко, обращаясь к лесу. – Я – сын Севера. Я не боюсь ни духов, ни теней! Я не боюсь ничего, что прячется во мраке.
Лес молчал, но ветер, который только недавно стих, вдруг поднялся с новой силой. Он дул прямо в лицо охотнику, в котором был слышен смех. Тихий, почти нежный, но в нем чувствовала древняя сила, что не знала жалости. Мужчина понимал, что эта сила существовала задолго до того как люди научились говорить и будет существовать после того, как они исчезнут с лица земли.
Бьёрн пошел дальше, решив, что не покорится своей судьбе так просто. Он обязан вернуться домой. Он думал о своей жене Хельге, которая ждала его, о своих возможных детях, что еще могли бы родиться, и это придавало ему сил двигаться дальше.
Вот только лес был беспощаден. Деревья, казалось, подступали к нему все ближе, образуя стены, которые невозможно было обойти. Ветки царапали лицо, корни хватали за ноги, как будто сам лес пытался удержать его. Остановить, но он продолжал свой путь, пока не выбился из сил. Он чувствовал, как страх сдавливает грудь, а холод проникает в самое сердце. Только тогда он увидел свет впереди. То был костер, что горел на поляне, но вокруг не было ни единой души. Огонь пылал ярко, но он не грел. Он только даровал свет. И это было чем-то странным, чем-то, что связано с Навью. И все же, этот свет был единственным, что он мог разглядеть в кроме непроглядной тьмы.
Охотник приблизился, замечая, что огонь горит без дров, без углей, словно ему не требовалось пищи, словно кто-то поддерживал его невидимой рукой. Мужчина стоял на краю поляны, не осмеливаясь войти в круг света.
- Я знала, что ты придешь, - послышался голос, раздающийся, казалось со всех сторон.
Из огня вышла высокая, стройная, словно осина женщина, в платье из серого льна, струящегося по ее фигуре, как вода. Ее волосы светлы, как лен и длинными, доходящими до колен волосами, что колыхались на ветру. Она была прекрасной, такой красивой, что у Бьёрна перехватило дыхание. Но это была не та красота, которая согревает, скорее она замораживала.
Охотник приметил, что позади девушки был тонкий, коровий хвост, который виднелся из-под подола платья. Он был светло-коричневым, с мягкой шерстью, он слегка покачивался, словно жил собственной жизнью.
- Ты Хульда. – прошептал Бьёрн, вспомнив рассказы старших.
- Я та, кто живет в этом лесу, - ответила она. – Ты нарушил тишину, охотник. Ты пришел сюда с топором и криком. Ты не уважаешь этот лес. Ты сломал ветку старого дуба, не спросив разрешения. Ты думаешь, что лес принадлежит тебе, но он не принадлежит никому.
- Я ищу выход. – в голосе охотника прозвучала мольба. – Я не хочу причинять тебе зла. Я просто хочу вернуться домой. К моей жене. Я больше не вернусь в этот лес, никогда более.
- Ты уже причинил, ты сбил тропу. Ты сломал ветку. Ты не спросил разрешения. Ты думал, что лес принадлежит тебе, но он не принадлежит никому. – повторила она свои слова сделав шаг к Бьёрну, что он смог разглядеть ее изумрудного оттенка глаза, как мох на молодых деревьях. Они были глубоки как колодцы, и в них не было ни зла, ни добра. В них читалась печаль, что была сильнее любого гнева.
- Я не знал, - в голосе охотника послышалась дрожь.
- Ты не знал. – вторила она ему. – Но ты должен был знать. Все люди знают, стар и млад. Ты забыл этих людей. Ты забыл, как уважать лес, а значит, ты забыл об уважении старших. Ты забыл, что лет – это не просто деревья. Это дом тех, кто был здесь до тебя и тех, кто будет после тебя. Ты думал, что ты сильнее леса, но никто не сильнее, даже боги.
Она протянула руку в ладони которой лежал лист. Сухой, пожелтевший, почти рассыпающийся. Он был таким старым, что казалось, он рассыплется от одного дыхания. И все же, он чувствовал в нем тяжесть многих зим, которую охотник не в силах объяснить.
- Возьми это, - сказала она. – И иди. Никогда больше не возвращайся в этот лес, если вернешься, то уже никогда не выйдешь. Ты будешь бродить по этим тропам вечно, и никто не услышит твоего крика.
Мужчина осторожно взял в руки лист, что в одно мгновение рассыпался и стал частью его самого. Он почувствовал, как тяжесть самого мироздания обрушилась на него.
- Иди – произнесла Хульда. – И помни, что лес не прощает дважды.
С этими словами она исчезла, а костер погас.
Бьёрн шел долго, не зная, сколько времени прошло. В лесу было темно, но он чувствовал, как лист внутри него тянет вперед, пока не вышел на опушку, Свет, такой же как в лесу, пробивался сквозь туман. Он думал о родных, думал, что уже совсем рядом и ускорил шаг.
Вот только, когда он вошел в дом, он увидел, что в нем многое изменилось. Люди смотрели на него с удивлением, как на незнакомца. Дети, которых он знал – выросли. Женщины, которых он помнил молодыми, стали старше. А его любимая жена. Его Хельга, что считала его погибшим, сидела у очага, прикрыв рот рукой. В волосах прокралась седина.
- Где я был? – прошептал он.
- Ты пропал, три года назад… - произнесла Хельга дрожащим голосом. – Ты ушел на охоту и не вернулся. Мы думали, что ты умер. Мужчины искали тебя и не нашли.
Бьёрн смотрел на нее, не веря своим глазам, казалось, что он был в лесу, всего лишь несколько часов, но здесь – прошли годы. Это было невозможно! Но, то была правдой. И то было ценой, что он заплатил за свои поступки.
Bepul matn qismi tugad.
