Kitobni o'qish: «Театр – волшебное окно»

Сборник произведений участников конкурса «Неизвестный Петербург», посвященного Году театра

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Правительства Санкт-Петербурга

Волшебный мир петербургского театра

Санкт-Петербург – родина российского театра. Здесь в 1756 году был основан первый российский профессиональный публичный театр. А сегодня на берегах Невы насчитывается более ста сценических площадок – от всемирно известного Мариинского театра до экзотического Театра дождей. Ежегодно в Санкт-Петербурге ставится около пяти тысяч спектаклей. И, конечно же, наш город гордится своими режиссерами и актерами, подлинными мастерами театрального искусства – Валерием Гергиевым, Львом Додиным, Валерием Фокиным, Алисой Фрейндлих, Олегом Басилашвили и другими.

Петербуржцы любят свой театр, и по праву считают Петербург самым театральным городом мира. Именно под таким девизом и состоялся очередной литературный конкурс «Неизвестный Петербург – 2019», проводимый под эгидой Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации. В 2019 году он был посвящен Году театра, ранее объявленного Указом Президента Российской Федерации В. В. Путина. Петербуржцам было предложено поделиться своими впечатлениями и воспоминаниями о петербургских театрах, высказать свое мнение об увиденных спектаклях, рассказать о любимых режиссерах и актерах.

Надо сказать, что конкурс прошел с большим успехом. В нем приняли участие самые разные категории петербуржцев – от школьников до пенсионеров, от научных сотрудников и краеведов до обыкновенных горожан – студентов, рабочих, менеджеров. Но среди множества работ, а их было прислано около пятисот, компетентное жюри выбрало три.

Прежде всего, был отмечен присланный на конкурс исторический очерк «Исчезнувший театр» петербургского историка и краеведа Юрия Владимировича Полоника, блестящего знатока музыкального и театрального Петербурга. Свою работу он посвятил истории ныне безвестного Панаевского театра, который существовал в нашем городе с 1886 по 1914 год. Здесь начинались блистательные карьеры великого русского баса Федора Шаляпина и любимой певицы композитора Николая Римского-Корсакова – «царевны русской оперы» Надежды Забелы-Врубель. Здесь русский предприниматель и меценат Савва Мамонтов принял решение о возобновлении Русской частной оперы, для которой наступал самый блистательный период. Здесь зародился будущий Музей театрального и музыкального искусства.

Следующую работу, которое отметило жюри, прислал на конкурс петербургский журналист, музыкальный критик и эссеист Вячеслав Кочнов. Вячеслав известен многим театралам по многочисленным статьям и рецензиям в периодических изданиях. Пожалуй, в Петербурге за последние десять лет не было ни одной театральной премьеры, о которой он не написал бы дельной и умной статьи. И на этот раз Вячеслав представил всю богатую красочную палитру театрального Петербурга – от духовной оперы «Святой апостол Петр» Ханеданьянадо музыкальной драмы «Парсифаль» Вагнера, от актуальной премьеры «Доктора Живаго» Кривицкого до удивительно трогательной постановки оперы «История Кая и Герды» Баневича. К оценкам, которые ставит Вячеслав Кочнов, прислушиваются на всех сценических площадках города.

Третья работа, отмеченная жюри, принадлежит перу петербургской школьницы Серафимы Чесноковой. Серафима является одной из самых талантливых членов пресс-центра «Поколение» при Санкт-Петербургском Дворце творчества юных. На наш конкурс она прислала рецензию на новую постановку Каменностровского театра (вторая сцена БДТ) «Romeo&Juliet или Милосердная земля» фламандского режиссера Люка Персеваля. «Не о любви шла речь в этом спектакле, – точно подтметила молодая рецензентка. – Режиссер, скорее обозначил краткий курс того, как можно разрушить свою жизнь и на обломках построить мир своих иллюзий. Но «обнять старость» Люку Персевалю однозначно удалось». Как удалось и Серафиме Чесноковой понять замысел фламандского режиссера.

Поощрительными призами жюри отметило десять работ. Это замечательные стихотворные подборки «Во славу оперетты» Елены Елагиной и «Рай в костюмерной» Марии Амфилохиевой, исторические очерки Татьяны Лестевой «Я протанцевала всю войну» и Тамары Николаевой «Действующие лица и исполнители», поэтические зарисовки Сергея Адамского «Была любовь, но не было зонта» и Михаила Вэя «Оживление», увлекательные повествования Юлии Андреевой «Детство Анны Павловой» и Тамары Панковой «Душой исполненный полет», театральные рецензии участницы детского литературного клуба «Дерзание» Александры Косоротиковой «Бедный король с Корсики» и члена пресс-центра «Поколение» при Санкт-Петербургском Дворце творчества юных Анны Ходыковой «Дубровский. 21».

Кроме того, по результатам конкурса выпущен сборник «Театр – волшебное окно», куда вошли лучшие работы. Этот сборник вы держите в руках. Писатели и журналисты, ученые и студенты, школьники и пенсионеры – таков широкий круг авторов сборника. Каждый из них постарался поделиться своими впечатлениями об увиденных спектаклях, рассказать о любимых режиссерах и актерах, воспеть волшебный мир под названием Петербургский Театр.

Владимир РЯБОВОЛ,

Председатель Комитета по печати и взаимодействию со СМИ Санкт-Петербурга

Поворот сюжета. Рассказ
Наталья Александрова

– Любите ли вы театр так, как люблю его я? – вполголоса проговорил Селезнев, когда машина остановилась перед желто-белым зданием с колоннами.

– Что, Николай Сергеевич? – переспросил водитель Павлик, повернувшись к нему.

– Так, не обращай внимания! Мысли вслух, сотрясение воздуха, – усмехнулся Селезнев.

Он и правда любил театр. С самого детства, когда бабушка водила сначала в кукольный, потом в ТЮЗ. Она нарядно одевала Колю, они приходили в театр – и начинался праздник.

Потом сам стал ходить. И каждый раз, глядя из темного зала на сцену, он испытывал странное чувство. Там, на сцене, была совсем другая жизнь, не похожая на настоящую. Куда более яркая, выразительная, наполненная подлинным смыслом. Люди в той жизни были куда ярче соседей по дому или знакомых – они много острили, громко смеялись, красиво говорили. И эта жизнь ему нравилась гораздо больше настоящей. Не всегда, конечно, все зависело от уровня пьесы и таланта актеров. Он любил театр только драматический, никакой оперы и балета, это не для него. В опере и балете ему виделась какая-то искусственность. Когда толстая певица вставала в ненатуральную позу и начинала петь о своих фальшивых переживаниях, ему хотелось немедленно уйти.

Он ничего не мог с собой поделать, чувство, которое он испытывал к театру, было сродни смешанному со страхом восторгу, который испытываешь на краю пропасти, когда так и тянет сделать шаг в бездну. Повзрослев, он приглашал в театр знакомых девушек, но быстро понял, что ни одна из них не разделяет его восторга. Больше того, когда рядом сидел кто-то знакомый, кто теребил его за локоть, ерзал на стуле и громким шепотом делился впечатлениями, удивительное чувство не приходило. И Селезнев стал ходить в театр один.

Павлик выбрался из машины, открыл дверь для босса.

– Жди меня здесь же! – распорядился Селезнев.

– Здесь не буду, – Павлик упрямо наклонил голову, – здесь, на проходе, еще какой-нибудь козел заденет, который вчера за руль сел. Сами знаете, машина новая, дорогая…

Селезнев отвернулся, скрыв улыбку. Павлик трясся над его новеньким серебристым Мерседесом, как мать над единственным неразумным дитятей.

– Ладно, подъедешь, я попозже выйду, чтобы не с толпой, – бросил Селезнев и вошел в широко открытые двери театра.

Театр, говоря словами классика, был уж полон. Селезнев разделся в гардеробе и бросил взгляд в огромное, под потолок зеркало, пригладив слегка редеющие волосы. Что ж, пока все, кажется, в порядке. Он выглядит неплохо – для своего возраста, конечно. Может быть, есть несколько лишних килограммов, однако сшитый на заказ костюм отлично их скрывает.

В дверях зала его настиг третий звонок. Селезнев кивнул двум – трем знакомым, направился к своему постоянному месту в партере.

В проходе с ним столкнулся капельдинер – не Михалыч, как обычно, какой-то незнакомый, тоже пожилой, но с яркими, внимательными глазами, с излишне длинными прядями седых волос. Капельдинер пристально взглянул на Селезнева, протянул ему программку. От его взгляда Николаю Сергеевичу стало как-то неуютно. Ему померещилось, что капельдинер заглянул в самые глубины его души и увидел там что-то такое, о чем сам Селезнев предпочитал не думать. Он отбросил это неприятное ощущение, прошел к своему месту – посредине, в четвертом ряду, конечно, отсюда лучше всего смотреть.

Билеты ему продавала Ольга, женщина, близкая к миру театра. Она знала его вкусы и предпочтения и всегда оставляла для него лучшие места.

Устроившись, Селезнев взглянул на программку.

Сегодня шла пьеса Пристли «Опасный поворот» в постановке модного молодого режиссера из провинции. Говорят, эту постановку выдвигают на театральную премию. Селезнев быстро просмотрел список действующих лиц и исполнителей, не нашел ни одного знакомого имени и снова поднял глаза.

Впереди сидели двое – молодой человек и девушка. Это была не пара – они не разговаривали, не смотрели друг на друга, и вообще, по их позам, движениям было видно, что они незнакомы. Но что-то в них странным образом притягивало взгляд Селезнева. Что-то было в них смутно знакомое…

Молодой человек из третьего ряда, видимо, почувствовал взгляд Селезнева, заерзал на своем месте. Неловкость не пропадала, и он, наконец, оглянулся. В последний момент Селезнев отвел взгляд, но успел разглядеть лицо соседа. Что-то в нем было действительно знакомое. Удивительно, недопустимо знакомое…

Казалось, сейчас Селезнев вспомнит, где он видел это лицо, но в это самое время девушка из третьего ряда, соседка молодого незнакомца, заметила в проходе знакомую, привстала, повернувшись в профиль, помахала рукой…

Селезнев замер. Сердце его пропустило удар, а потом, наоборот, забилось мучительно быстро.

Он узнал этот нежный профиль, узнал высокую, чуть смуглую скулу, рыжеватый завиток…

Нет, этого не может быть!

Сколько же лет прошло с того дня? Двадцать пять? Тридцать? Та девушка уже далеко не молода, она прожила уже большую часть жизни, у нее взрослые дети и даже, наверное, внуки…

Но этот завиток… и эта синеватая жилка, бьющаяся на виске… нет, таких совпадений не бывает…

В тот день Селезнев был в этом же театре, да и спектакль шел тот же самый. Только режиссер был другой – маститый, заслуженный, титулованный…

Селезнев купил два билета, второй подарил однокурснице, за которой тогда ухаживал… как же ее звали? Света? Лена? Не вспомнить уже… и то – сколько лет прошло…

Она не пришла, да он не слишком и расстроился, увидев пустое место слева. Эта Света (или Лена) ему нравилась, но не настолько, чтобы сидеть с ней рядом без малого три часа и слушать ее неквалифицированные замечания по поводу спектакля. А нужно ведь еще держать ее за руку и время от времени прислоняться плечом, да еще и поддерживать разговор. В общем, ни минуты покоя. Какой уж тут восторг…

Нет, Селезнев совсем не расстроился. Особенно после того, как увидел девушку, которая сидела рядом с ним справа. Чуть смуглое лицо, высокие скулы, рыжеватые завитки волос, тонкая синеватая жилка, просвечивающая сквозь кожу, как вода просвечивает сквозь чистый лед, только что сковавший зимнюю реку… казалось бы, в ней не было ничего особенного, но сердце Селезнева, как и сейчас, пропустило один удар, а потом забилось часто-часто.

Он то и дело бросал на соседку взгляд – смущенный, растерянный, робкий. В какой-то момент она почувствовала этот взгляд, покосилась на него.

Началось действие, и Селезнев отвлекся на сцену. Несмотря на то, что двигались актеры не спеша и произносили реплики четко и правильно, как принято было в этом театре, Селезнев погрузился в эту ненастоящую жизнь с головой. Какая разница, что писательница мисс Мокридж выглядела, как депутат горсовета в своем синем непробиваемом костюме, а жена Роберта Кеплена, по пьесе молодая красавица, была старше всех на сцене и явно готовилась к пенсии.

Изредка Селезнев отвлекался и посматривал на соседку, и увидел, наконец, что она испытывает то же чувство, глядя на сцену.

В какой-то момент девушка повернулась к нему.

Ее глаза… они были цвета теплого янтаря, нет, цвета тусклого старинного золота, и от них по всему залу рассыпались золотистые искры. В ее взгляде был восторг, сродни тому бессознательному страху, когда стоишь над бездной и смотришь вниз, и слегка кружится голова. Девушка встретилась с его глазами, и в ее взгляде проступило смущение и еще, кажется, досада…

Время словно остановилось. Селезнев смотрел на соседку, словно сквозь сильное увеличительное стекло. Он отчетливо видел каждую веснушку на ее коже, видел крошечную каплю пота, выступившую на верхней губе. Девушка приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но промолчала и вместо этого слегка закусила губу мелкими острыми зубами. Селезнев тоже почувствовал смущение и неловкость. Он ничего не мог с собой поделать, не мог отвести взгляд от соседки – но не мог и заговорить с ней…

И тут она уронила программку.

Селезнев понял, что она протянула ему руку помощи, дала ему повод для знакомства – нужно всего лишь наклониться, поднять программку и подать ей. Но он не решался на это такое простое и естественное движение. Он сидел с глупым выражением лица, с бьющимся сердцем и ничего, ничего не мог с собой поделать…

Актеры на сцене громко рассмеялись, и Селезнев очнулся от воспоминаний.

И тут он внезапно понял, кого напомнил ему молодой человек из третьего ряда, понял, почему его лицо показалось ему таким неправдоподобно знакомым.

Он был похож на самого Селезнева – такого, каким он был тогда – двадцать пять? Тридцать лет назад? Каким он был в тот давний день, который, как он сейчас понял, определил его судьбу… на того Селезнева, который сидел, растерянно глядя перед собой, и не решаясь наклониться за программкой…

На того Селезнева, который смотрел, как мужчина, сидевший по другую сторону от девушки, наклонился за этой несчастной программкой, поднял ее, подал девушке и заговорил с ней.

А она бросила на Селезнева обиженный, недовольный, разочарованный взгляд, и заговорила с тем мужчиной, который поднял программку, и через несколько минут уже улыбалась ему, и в антракте он угощал ее тепловатым шампанским в буфете, и они вместе ушли из театра, а Селезнев шел позади, глядя на девушку несчастными глазами побитой собаки, и в ту ночь ему снилось лицо с высокими скулами, и янтарные глаза, рассыпающие вокруг тысячи золотых искр…

И в ту ночь, и в другие, бесчисленные ночи.

До сих пор ему снится то лицо, хотя теперь, конечно, реже, гораздо реже…

Селезнев усилием воли оторвал взгляд от молодой пары в третьем ряду, перевел его на сцену.

Оказывается, спектакль был уже в разгаре.

Мужчины на сцене вышли из кабинета, где обсуждали какие-то дела, и присоединились к женщинам, которые вели разговор о самоубийстве Мартина Кэплена и о том, как опасна может быть неудобная и несвоевременная правда.

– Мне кажется, – говорил Чарльз Стэнтон с самодовольным видом, – говорить правду все равно, что делать поворот на скорости сто двадцать километров в час.

– А в жизни столько опасных поворотов, не правда ли, Чарльз? – выдала свою реплику хозяйка дома.

– Да, бывает – если только не уметь выбрать правильный путь. А что вы об этом скажете? – Стэнтон повернулся к собеседнице. – У вас такой глубокомысленный вид!

Селезнев подумал, что такой же поворот сюжета, такой же поворот жизни может быть связан не только с неожиданно открывшейся правдой, что каждый миг человеческой жизни может оказаться переломным, может стать развилкой, что каждый, самый незначительный поступок может непредсказуемым образом развернуть его судьбу. Если бы тогда… двадцать пять? Тридцать лет назад? Если бы тогда он… если бы только тогда он решился…

Селезнев не додумал свою мысль до конца. Его отвлекло какое-то едва уловимое движение в третьем ряду. Он снова перевел взгляд на молодую пару.

Девушка уронила программку.

Как тогда, двадцать пять или тридцать лет тому назад… она уронила эту программку, чтобы помочь своему соседу…

Селезнев затаил дыхание, закусил губу…

Молодой человек, так похожий на него давнего, наклонился и поднял ее. Она улыбнулась, он шепотом сказал что-то, она мягко тронула его руку – потом, потом, не будем мешать…

Вот и все. Артисты долго выходили на поклоны, но наконец занавес опустился окончательно. Селезнев вздрогнул, словно пробудился от долгого сна.

– Ну, и как тебе эта постановка? – спросила Марина.

Николай Сергеевич повернулся к жене, улыбнулся:

– Да так, ничего особенного.

– Ты знаешь, а мне понравилось.

– А мне показалось, что в ней нет ничего нового. По-моему, этого режиссера чересчур перехвалили. Постановка вполне традиционная, ничего нового в режиссуре…

– Может быть, это и хорошо. Новое – это хорошо забытое старое. Я даже вспомнила свою молодость… нашу молодость. Ты ведь помнишь, что мы познакомились как раз на этом спектакле?

– Как, разве на этом? По-моему, ты что-то путаешь. Столько лет прошло…

– Да нет, я ничего не путаю. Неужели ты забыл? – Марина устало улыбнулась, и Николаю Сергеевичу показалось, что от этой улыбки по залу рассыпались тысячи золотых искр.

Показалось, наверное.

– Пойдем, а то в гардеробе будет большая очередь!

В гардеробе действительно было полно людей. Они встали в хвост очереди, Селезнев получил свою куртку и Маринино пальто, привычно подумал, что нужно бы купить ей новое.

Они вышли на улицу.

Отчетливо и беспокойно пахло весной – талым снегом, мимозой, корюшкой.

Люди рассаживались по машинам, кто-то звонил, вызывая такси.

Совсем рядом с Селезневыми остановилась красивая дорогая машина – серебристый «Мерседес». Из нее выскочил шофер, распахнул дверцу перед мрачным сутулым мужчиной в черном кашемировом пальто. Дверца хлопнула, и «Мерседес» укатил.

Селезнев посмотрел ему вслед и почувствовал какое-то непонятное, необъяснимое беспокойство.

– Может быть, вызовем такси? – проговорил он, повернувшись к жене. – Это совсем недорого.

– А зачем? – Марина пожала плечами. – Погода хорошая, пройдем до метро пешком…

Жена взяла его под руку, прижалась к плечу. Серебристый «Мерседес» мигнул огнями далеко впереди.

«Была любовь, но не было зонта…» Стихи
Сергей Адамский

 
Была любовь, но не было зонта;
И два случайно купленных билета
Спасли двоих. История проста:
По сцене рассыпалась красота
Жемчужинами гаснущего лета;
 
 
Грозилась осень оборвать сады;
Безмолвно гибло трепетное чудо;
Притих партер в предчувствии беды;
Дороги не открылись молодым,
Бредущим в никуда из ниоткуда.
 
 
…Аплодисменты. Занавес. Финал.
Дождь перестал. Чудесная погода.
В ночи не важно, кто и как играл;
Вне бельэтажа – ярый театрал
Становится обычным пешеходом.
 
 
«У нас – любовь? Скажи! Не просто связь?»
«Конечно! Тут – чума, а не простуда!
У нас – любовь!» – он отвечал, смеясь.
Они синхронно, обходили грязь,
Боясь забрызгать собственное чудо.
 
 
Над Петербургом плыли провода;
В Неве вершилось таинство заката;
А в голове вертелась ерунда:
«Сейчас» не повторится никогда,
Со временем мутируя в «когда-то…»
 

Театр, то есть жизнь. Рассказ
Татьяна Алферова

Дима Бульонов не сразу понял, что любит театр.

Хотя были звоночки, были. Еще до школы, еще в маловразумительном возрасте, когда ему было пять лет, подруга мамы взяла Диму вместе со своими взрослыми детьми – школьниками второго и третьего класса – в театр имени Кирова. Так театр назвала мама, но ее подруга сказала:

– Мы пойдем в Мариинку.

Наверное, мамина подруга передумала и повела их всех в другой театр, не тот, куда собирались вначале.

Они долго ехали на автобусе, теснясь втроем на одном сидении, а дочь третьеклассница стояла чуть поодаль и делала вид, что не имеет к ним никакого отношения. Они пережили неприятную суету в гардеробе, где толпились и толкались взрослые, а дети смирно, как им велели, сидели на скамеечках, почему-то не деревянных, а бархатных сверху. Дима нигде таких скамеечек не видел, мамино выходное платье было из бархата, и она не разрешала Диме трогать мягкий ворс, чтобы не помять. Детей маминой подруги заставили переобуваться, но Диме переобуться было не во что, он пошел так.

Они сидели, как сообразил Дима, на самых лучших местах: выше всех. Хотя до потолка все равно оставалось еще далеко. Потолок выглядел даже красивее, чем в Эрмитаже: там, держа за руки пухлых голых мальчиков, водили хоровод красивые тетеньки с добрыми лицами. Внутри хоровода висела огромная люстра, похожая на фонтан, но наоборот. Она сверкала брызгами вниз. Потолок оказался, пожалуй, прекраснее всего, что до сих пор видел Дима.

– Сейчас занавес поднимут, – прошептала мамина подруга и соврала, как вечно врут взрослые. Занавес не дрогнул.

Он был как несколько фонтанов, неподвижных. Запомнить его оказалось сложно: занавес был для взрослых. Но Дима запомнил: сияющие струи в центре, голубые с золотом завесы и длинные языки рождающихся струй меж ними.

Мама сказала, что он смотрел балет «Конек-горбунок», пока Дима рисовал занавес пальцем на кухонной клеенке. Но он не смотрел! Он смотрел и слушал! Потому что, еще до того как уехал вверх этот занавес с языками, зазвучала музыка. А уже после на сцене принялись бегать, прыгать и красиво кружиться странно одетые взрослые. Эти взрослые ему нравились, они выглядели неопасными и добрыми, как тетеньки из хоровода на потолке. Может быть, они даже хорошо относились к нему, к Диме!

Но музыка была еще лучше, она обнимала, утешала и смешила.

В антракте Дима плакал – он не хотел уходить, и мамина подруга с досадой сказала:

– Ладно, не пойдем в буфет в фойе. Останемся без пирожных, если уж Дима так категорически против.

Сын маминой подруги хихикнул, но взял Диму за руку и прошептал:

– Не бойся! После антракта они опять затанцуют! Я раньше тоже боялся, что все сразу кончится.

А взрослая третьеклассница, рассердившись из-за пирожных, больно и незаметно ущипнула Диму.

Дима был так счастлив тем, что они остались на своих царских местах, так ждал второго действия, так внимательно следил, как медленно гаснут огоньки грандиозной люстры-фонтана-наоборот, что, едва зал погрузился в полумрак, уснул. От счастья, от ожидания счастья, от утомления счастьем.

Больше мамина подруга Диму в театр не брала.

А потом папа уехал в командировку и не вернулся. А мама решительно сказала, что не надо спрашивать про папу. И тем более, про театр. А еще более тем более – про мамину подругу. Театра больше не будет. Мама сказала:

– Хватит, накомедили уже! Я такого театра на две семьи не потерплю!

Театра не было долго.

Но когда Дима учился в шестом, если не в седьмом классе, их всем классом повели в ТЮЗ.

В этом театре не было скамеечек, обитых малиновым бархатом. Не было фонтана-люстры и занавеса с языками. На сцене не прыгали, не танцевали, на сцене – говорили. И вообще-то Дима догадывался, что на сцене не дети из книги по внеклассному чтению, а взрослые, изображающие детей. Но часто забывал, верил: это на самом деле Том Сойер или Бекки Тэтчер. И побежал к сцене, не дождавшись конца спектакля, чтобы сказать Тому Сойеру, какой тот классный, и что теперь обязательно прочитает книгу про него.

Он не помнил, как ехали домой, лишь то, что классная руководительница почему-то на него кричала. Дома он попытался рассказать про театр, но мама велела идти спать – и он пошел.

Школа доставляла неприятности. Одноклассники дразнились, учителя (правда, не все) ругались на Диму. Но в восьмом классе на уроке черчения выяснилось, что Дима может нарисовать практически идеальный круг без циркуля и правильный овал без построения. Учитель хвалил Диму, одноклассники просили помочь с «домашкой». Дима поступил в чертежное училище и по окончании устроился на работу в большой проектный институт. Мама без конца повторяла: – Не думай, что это твой отец помог с проектным институтом!

Так Дима понял, что – да, именно отец и помог. Они изредка встречались, пусть отец и не говорил, что поспешествовал с работой, а может, стеснялся говорить при бывшей маминой подруге. Она почему-то всегда присутствовала на встречах.

В проектном институте было лучше, чем в школе или училище. Никто Диму не щипал, никто не смеялся над ним открыто. А если смеялись за спиной – ну что же, он догадывался, но когда не в лицо, это нестрашно.

Первый год он осваивался на новом месте. Поначалу опасался, что сделает что-нибудь не так, на него накричат и уволят. Напрасно боялся – им были довольны, ведь Дима еще и в подшефный колхоз и на овощебазу ездил безотказно, плюс к правильным овалам.

А на второй год работы нечаянно выяснилось, что в проектном институте есть свой театр, пусть самодеятельный, пусть выступает на корпоративных праздниках только три раза в году. Но выступает же! Дима посмотрел два спектакля: про овощебазу и про восстание на броненосце «Потемкин». Это было несколько хуже того, что он видел в ТЮЗе в шестом классе и в Мариинке до школы, но все же – замечательно!

Впервые в жизни он сам – САМ – выяснил, у кого спросить «про театр». Оказалось, самому действовать несложно, в его же проектной группе четко объяснили, куда, к кому обращаться. Местный режиссер Паша Фарберов и помощник режиссера Лена Почтовская (молодые специалисты-инженеры по совместительству) приняли Диму удивительно тепло и не подсмеивались над его желанием участвовать в спектаклях.

К 23 февраля самодеятельный театрик ставил самодеятельную же пьесу, но решил укрепить сценарий цитатами из пьес классиков. Спектакль получался оригинальный и безусловно живой, с эпизодами из жизни института.

Дима всегда считал, что счастье – это театр. Из зрительного зала, само собой, другого варианта он не предполагал. Но театр изнутри оказался счастьем абсолютным.

Дима в роли партизана полз по сцене, у него не было реплик, но это счастью не мешало. Запах пыли от паркета и кулис, глуховатый свет рампы, темная утроба зрительного зала – вот оно счастье, даже без занавеса с языками.

А после репетиций – тесная гримерка с роялем, заставленным бутылками пепси-колы, нагруженным бутербродами и апельсинами – общими, общими! Неважно, кто что принес, это же актерское братство! Все общее, и Диму не дразнят, Дима – актер, такой же, как все. У них общий спектакль! Ну разве, режиссер немного выпендривается. Но все же не так, как учителя в школе.

А после месяца подготовки чудо генеральной репетиции!

А после общий мандраж перед спектаклем. И красавица помощник режиссера Лена, махнув желтой гривкой, хватает Диму за запястье и говорит – как равному, как брату

– Ну! К черту!

А после посередине первого действия пропадает керосиновая лампа-реквизит, и Лена ругается нехорошим словом, и лампа сразу же отыскивается – о, какое это счастье! Какой театр!

И время не идет, а прыгает за кулисами: быстро-быстро.

И вот уже второе действие, выход Димы на сцену. Он изготавливается, ложится на пол рядом с другим актером, и они ползут на сцену из-за кулисы. А там, на сцене, почти в центре, у декорации, так похожей снизу из положения лежа на настоящий бревенчатый домик, стоит грозный Паша Фарберов в костюме немца, может, даже эсэсовца. Дима не различает лица Паши, распластавшись. Немец наводит тяжелый, совсем не выглядящий бутафорским пистолет – на Диму! Наводит! Немец – или Паша? – сурово и страшно кричит (Диме кажется, что кричит по-немецки):

– Стой, кто идет? Стрелять буду!

А рампа горит не сплошь, горит огонь-через один – война потому что! Темно! А в зрительном зале уже не черная безликая яма, а народ, много народа! Война! И тишина, опасная тревожная тишина.

Дима понимает – это театр, это настоящий театр, то есть жизнь. Люстра-фонтан медленно гаснет в его зрачках, Том Сойер, взяв за руку Бекки Тэтчер шепчет: – Держись! – и Дима, поверив, громко, на весь актовый зал проектного института отвечает:

– Не стреляй, Паша! Это я, Дима Бульонов!

Рай в костюмерной. Стихи
Мария Амфилохиева

Рай в костюмерной

 
Театр – жизнь? А в костюмерной – рай!
Здесь судеб неотыгранных роенье.
Роскошествуй и образ выбирай
За час до выступленья – и рожденья.
 
 
Задержим этот миг. Не суетись.
Прислушивайся к слову режиссера…
Не слишком! Он твою наметил жизнь,
Но есть и доля выбора актера.
 
 
Сквозь царственность вальяжных светских дам
Просвечивает часто пламень ведьмин,
И бланманже семейных мелодрам
Горчит синильным привкусом трагедий.
 
 
Что значит роль, доставшаяся мне?
Сыграю я, отбросив сумасбродство,
Под маской, прирожденной на Земле,
Вселенское врожденное сиротство.
 

Монолог примадонны

 
Нет, жизнь на удивление бездарна!
Ну, сколько, сколько, сколько, сколько можно
Единственный разыгрывать сюжет,
Актеров заменяя осторожно?!
Она. И Он. И Третий, но не лишний.
Любовь и Долг. Возмездье грянет скоро.
И так – четыре действия! Ответ —
Бессмысленность одна в итоге спора.
Я не хочу кривляться в этой сцене.
Я даже не люблю моих партнеров —
Ни одного! Врубите в зале свет:
В мучителя стреляю – в режиссера!..
…Но пуля возвращается ко мне.
Последний акт. Кулис в театре нет.
 

Чужая роль

1

 
О Господи, как все на свете жутко!
Гримасничают в гриме миражи,
Трагедия разыграна, как шутка.
Жизнь – фарс? Ты это знаешь? – Так скажи!
Отелло пляшет в маске Гуинплена,
Офелия ощерилась хитро,
Я руки умываю с края сцены —
Кровав подбой костюмчика Пьеро…
Юпитер бьет лучом синильным – страшно.
На юбочке Мальвины – света клин.
Рукав моей смирительной рубашки
Затянет в смертный узел Арлекин.
Актеры, куклы, пушечное мясо,
Начиночка для цинковых гробов!
Встает над миром тенью Карабаса
Извечный страх актеров и рабов.
 

2

 
По сцене кружат куклы. Вид зловещий.
Зубами заблестит партерный ад.
Здесь ожили обыденные вещи
И текст бубнят суфлеру невпопад.
Сгустилась тьма. Затих потухший кочет.
Напрасно сердце просит перемен,
Ведь я уже примерила на ощупь
Судьбу марионеточной Мадлен.
В сценарии задумано другое —
Решительность! Меня же истомит
Тоска и одиночество покоя
Несбывшихся, трусливых Маргарит.
Но сколько ночь кошмарами не вертит,
Софит зари зажжет шальной петух.
От роли пробужденье вижу – в смерти,
Где мастер мне роман читает вслух.
 

Театр антитеней

 
Мы отбрасываем тени на далекий неба полог,
Только к сути тех видений путь мучителен и долог.
На Земле два тела грешных вдруг сольются в поцелуе —
Два луча сквозь мрак кромешный понесутся в аллилуйе.
Рядом – то же, только свыше нет лучистого сиянья —
Хохот мрака сердце слышит, замирая в содроганье.
Черно-белы пляшут блики… Наверху, в сверканье красок,
Кто-то пишет наши лики – настоящие, без масок.
 

Сюжет

 
Сюжет судьбы не по душе?
Порву негодные наброски,
Сломаю прошлого клише
И дерзко выйду на подмостки.
 
 
Смешав трагедию и фарс
В надрывно-исступленной ноте,
Благословлю последний шанс:
Насмарку жизнь? – Хвала работе!
 
 
Забудет зал позвать на бис,
Сражен отчаянной игрою,
Когда уйду под сень кулис,
Простившись в сотый раз с тобою.
 

Чеширская кошка

 
Я не Алиса, я – Чеширский Кот,
Пушистый мяч забавный, но коварство —
Одна из постоянных в мяве нот:
Котам прилично вольное гусарство.
Пусть за окном давно уже не март,
Два сердца Очумелым Зайцем пляшут.
Чем выше ставки, тем пьяней азарт!
Не Кот я – Кошка. Женщина я даже…
Но ею становлюсь не навсегда,
Не верь в пылу моим признаньям зыбким.
Исчезну вдруг, но это не беда:
Останется с тобой моя улыбка.
 

На сцене

 
Шатаются подмостки под ногами,
В аккордах музыкальных – ритма сбой.
Пока еще не поняли и сами,
О чем играем пьесу мы с тобой.
С придуманной коллизией сюжета
Сплетается реальной жизни нить,
И если героиня до рассвета
Не доживет – не автора винить.
В шагах судьбы почти что нет сомнений:
Юпитер раскалился докрасна…
Но мы с тобой пока еще на сцене,
И зрителям развязка неясна.
 

Актриса

 
Жестокий, опьяняющий обычай…
Страсть хищницы – напиться до отвала,
Чтоб кровь живая пойманной добычи
Во мне так зло, так радостно играла.
 
 
Запой воображенья. Роли трепет,
Как под тяжелой лапой трепет дичи.
И здесь уже не плоти жалкий лепет —
Душевный голод новой пищи ищет.
 
 
Догнать. Схватить. Узнать. Постичь.
Присвоить. Неважно чьей заполониться дрожью.
Змея, девица, конь, в доспехе воин —
Едины под моею тонкой кожей.
 
 
От этого слияния пьянею!
Безвольно я слежу, как мною вертит
Та жертва, что меня сто крат сильнее,
В чьем облике очнусь я после смерти…
На сцене?
 

Актеры

 
На сцене встретились с тобою,
Чтоб в жизни разминуться снова.
Была царицей – но рабою,
Оставленной тобой без крова.
 
 
В другой раз я была певицей,
Ты падал мне к ногам букетом.
Луна всходила над столицей
В немом безумии раздетом.
 
 
Разлуки смертной накануне
С печалью недообъясненья
В незабываемом июне
Ты уезжал в поля сраженья.
 
 
Я проживала роли эти,
Смеялась, плакала, сгорала,
Но знала – нет нигде на свете
Двух кресел зрительного зала,
 
 
Где мы, забыв смотреть на сцену,
Свою переживаем драму:
Ты чуть притронулся к колену,
Передавая мне программу…
 

Детство Анны Павловой. Очерк
Юлия Андреева

Тайна рождения. Или можно ли верить автобиографиям?

Анна Павлова родилась 31 января (20 февраля) 1881, в поселке Лигово. Незадолго до рождения дочери ее мать, Любовь Федоровна, обвенчалась с отставным солдатом Матвеем Павловым. Замужество было фиктивным. Они никогда не жили вместе. Тем не менее, почти во всех энциклопедиях, она значится как Анна Матвеевна. Сама Анна Павлова не любила, когда ее так называли, взяв себе отчество по фамилии.

Когда Анна начала выступать на сцене Мариинки, сын известного железнодорожного подрядчика и банкира Лазаря Полякова заявил: Анна – его сводная сестра. За год до рождения дочери, Любовь Федоровна действительно находилась в услужение у Поляковых, но потом вдруг внезапно исчезла.

Биографы Анны Павловой обычно подчеркивают, что обольстивший Любу банкир не дал ни копейки на содержание своей незаконной дочери. Но, Анна родилась недоношенной и вряд ли, ее сумели бы выходить, совсем без денег. Кроме того, мама, бабушка и Анечка жили в каменном доме в Лигово, а не мыкались по съемным углам. «Мы были очень, очень бедны, – пишет в своей биографии Анна Павлова. – Но мама всегда ухитрялась по большим праздникам доставить мне какое-нибудь удовольствие. Раз, когда мне было 8 лет, она объявила, что мы поедем в Мариинский театр. Давали «Спящую красавицу». До театра они, разумеется, добирались в экипаже. Следовательно, на экипаж и приличную одежду для посещения императорского театра – средства все же были. Вообще, еще в театральном училище Павлова придумала себе биографию, которую заучила, и потом рассказывала журналистам. Об отце она, к примеру, говорила, что он был рядовым Семеновского полка, который умер молодым, когда ей самой едва исполнилось 2 года. Тем не менее, в театральном архиве Санкт-Петербурга хранится документ, подтверждающий, что М. П. Павлов был женат на Любови Федоровне. Документ был датирован 1899 годом. В то время Анне было 18 лет. То ли Анна не знала, что ее «отец» жив, то ли взяла грех на душу, «похоронив его при жизни». Должна же она была как-то объяснить окружающим, отчего родители не живут вместе.

По словам Анны, ее мать – глубоко религиозная женщина, всю жизнь проработала простой прачкой.

На самом деле Любовь Федоровна была не прачкой, а хозяйкой прачечной. Да и по поводу религиозности имеются вопросы, к примеру, отчего бы глубоко религиозной женщине отдавать дочь в танцовщицы? Все артистки балета так или иначе находились на содержание у любителей балета. То есть, существует немалая вероятность того, что у девочки никогда не будет нормальной семьи, детей.

Театр – любовь на всю жизнь

«С первых же нот оркестра я притихла и вся затрепетала, впервые почувствовав над собой дыхание красоты. Во втором акте толпа мальчиков и девочек танцевала чудесный вальс. «Хотела бы ты так танцевать?» – с улыбкой спросила меня мама. «Нет, я хочу танцевать так, как та красивая дама, что изображает спящую красавицу».

С этого дня Аня твердо решила, что станет балериной, и потребовала, чтобы ее отвели в хореографическое училище.

Впрочем, девочку ждало жестокое разочарование, балет требует большой выносливости и физической силы, хилую Павлову забраковали, по медицинским показаниям, предложив, попробовать еще раз через 2 года.

Напрасно Любовь Федоровна надеялась, что к десяти годам, дочурка забудет о своей мечте, Анна закалялась, пила парное молоко и все время танцевала. О том, как танцуют маленькие балерины, она узнала, часами простаивая под окнами Императорского театрального училища. Так что через 2 года, как и было запланировано, мама отвезла девочку на экзамены, и на этот раз ее приняли.

Вступительные экзамены

29 августа 1891 года всех пришедших на экзамен классные дамы построили парами и провели в танцевальный зал. Девочки расселись на стульях у стены. Преподаватели заняли свои места за экзаменационным столом.

Детей вызывали по списку, сразу по 10 человек. Когда подошла очередь Анны, Гердтспросил имя и фамилию.

– Анна Павлова, – отвечала она ему и, ободрившись, вдруг сказала: – Вы принц Дезире, я видела «Спящую красавицу».

– Вы угадали, деточка! – согласился Павел Андреевич.

Когда окончился осмотр, всех повели в лазарет. Экзамен на здоровье оказался самым строгим. Отвергались кандидатки из-за слабого сердца, искривленного позвоночника, плохого зрения.

Когда медицинский осмотр кончился, все были приглашены наверх, в столовую, где пили чай с бутербродами. После завтрака экзамены продолжались. Пришлось и читать, и писать, и считать, но не отсеивался никто. Общеобразовательная программа училища соответствовала курсу начального городского. Строже спрашивала учительница музыки. Она заставляла петь гаммы. Неожиданно для себя Аня оказалась одаренной абсолютным слухом. Она пропела все гаммы подряд и вразбивку.

Совет училища нашел возможным из 60 экзаменовавшихся принять всего и девочек. Некоторые сомнения вызывала Павлова, но Гердт решительно взял ее под защиту.

Пока Аня экзаменовалась, Любовь Федоровна познакомилась с родителями других кандидаток. Всех беспокоило то обстоятельство, что выдержавших экзамен условно принимают только на год. В конце этого срока неспособных отчислят. Зато талантливых берут в интернат, и они полностью содержатся за счет казны. Для многих это обстоятельство было решающим.

Год прошел очень быстро и для матери, утром провожавшей Аню в училище, а вечером встречавшей ее, и для дочери, переживавшей свои первые успехи и первые ученические огорчения. Анна выдержала годичное испытание, и ее зачислили в интернат. Как и было сказано, это влекло за собой неизбежное расставание с домом. Девочка и радовалась и гордилась, что мечта ее сбывается. «И все же расплакалась, когда пришлось прощаться с мамой», – вспоминает Анна Павлова.

Жизнь пепиньерки

Воспитанницы «пепиньерки» (проживавшие в училище постоянно) и «экстернатки», приходящие ученицы не имели право покидать стены альма-матер иначе как в закрытой карете. До того, как Павлова поступила в училище, воспитанниц еще отпускали домой на вакации, но когда одна из пепиньерок, сбежала с офицером ипроисшествие получило огласку, администрация училища перестала отпускать воспитанниц домой даже на летние каникулы.

В первый день занятий девочкам выдали серые полотняные платьица с вырезом каре, поверх платьев короткие пелеринки.

В училище девичьи комнаты располагались на втором этаже, мальчики жили на третьем. Общение между ними было под запретом. Из помещения в помещение воспитанники выходили только под присмотром, построившись в пары.

Распорядок дня: в 8 утра звучит колокол, и все поднимаются. Дети одеваются под присмотром надзирательниц, совершают утренний туалет. Обливаются холодной водой до талии. Дальше молитва, которую по очереди читает одна из воспитанниц. В 9 завтрак – горячий чай и кусок хлеба и маслом.

Уроки танцев

Уроки проходили в просторных, высоких светлых залах. Сначала танцевали маленькие, потом старшие. В 12 ч. дети получали второй завтрак и шли на прогулку, далее учились до 16 ч, обедали. После обеда немного свободного времени, и снова уроки фехтования, музыки, репетиции танцев, ведь дети очень рано участвовали во взрослых спектаклях выступая на сцене Мариинского театра. Ужин в 20 ч., а в 21 все должны уже быть в постелях.

Железная, можно сказать монастырская дисциплина, большое внимание физической форме и красоте.

«Одна из первых задач будущей танцовщицы – научиться сохранять равновесие, стоя на кончиках пальцев. – Рассказывает в своей биографии Павлова. – Вначале ребенок неспособен простоять так и минуты, но постепенно развивается достаточная сила в мускулах пальцев, чтобы пройти на них несколько шагов, сперва неуверенно, будто начинаешь кататься на коньках, потом все увереннее, и наконец без всякого труда.

Когда эта первая трудность побеждена, начинают учить разным па. Учительница показывает, а небольшая группа в 5–6 человек минут десять повторяет те же па; потом идет отдыхать, и ее сменяет другая».

Особое внимание уделяется этикету, шутка ли, члены императорской фамилии нет-нет, да и заезжают пообщаться с будущими танцовщицами.

Государь с государыней пьют чай в компании юных воспитанниц в украшенной, по такому случаю цветами, ученической столовой. В планах открытый урок и концерт. Императорской чете представляют самых перспективных воспитанников. Среди них нет Павловой, она еще не первая, да она и не хорошенькая. Темненькая худышка, маленькая, тщедушная, неказистая, кожа да кости, на что тут смотреть. А ведь она твердо решила сделаться лучшей из лучших. Балет тяжкий, каторжный труд, на выполнение прыжков и верчений требуется много физической силы, мышцы должны постоянно находиться в напряжение, а она позже других начала подниматься на пуанты. Что же будет дальше? Если она не осилит сложных упражнений, ее выгонят и тогда… Лучше броситься в воды Лиговки и… Очень жалко маму.

Балет – искусство сильных людей

Идеал худощавой балерины еще не вошел в балетную моду. На сцене блистали итальянские танцовщицы, козырная карта которых отточенная техника и развитая мускулатура, дающая возможность исполнять самые виртуозные элементы. Давно прошло время легендарной Тальони – родоначальницы романтического балета. В то время балет представлял собой набор сложных трюков, требующих выносливости и мышечной силы, вывод: балерина это, прежде всего, крепко сложенная женщина, с рельефными формами. При этом Павлова была крошечной и хрупкой. Многие, а именно самые сложные и требующие недюжинной физической силы элементы танца ей были противопоказаны, а без них, какой же балет? Какая карьера?

В это время учителя Анны начинают догадываться, – «воздушность» Павловой не недостаток, а ее ярчайшее достоинство. То, что в дальнейшем сделает ее неповторимой и непохожей ни на одну из своих современниц. Павловой предстоит возродить романтический балет, пойти по стопам знаменитой Тальони, которой девочка откровенно поклонялась.

Увидав, как Анна калечит себя, пытаясь выполнить сложные упражнения для развития силы ног, ее учитель Павел Андреевич Гердт воскликнул: «Предоставьте другим акробатические трюки… То, что вам кажется вашим недостатком, на самом деле редкое качество, выделяющее Вас из тысяч других».

Он оказался прав!

«Из школы я вышла 16 лет со званием первой танцовщицы. С тех пор я дослужилась до балерины. В России кроме меня только 4 танцовщицы имеют официальное право на этот титул».

Последний спектакль. Стихи
Ольга Аникеева

 
Пара перчаток и веер закрытый,
Красная роза на белом столе…
Что ты печальна сегодня, Анита,
И не допито твое божоле?
 
 
Завтра последний твой выход на сцену,
Пьеса любая имеет финал.
Кончится власть твоего сюзерена,
Имя которому – зрительный зал…
 
 
Помнишь, с чего ты тогда начинала?
Первая роль в амплуа травести.
О, для тебя это было немало —
Целых две фразы сказать и уйти.
 
 
Это потом – упоение славой,
Аплодисменты, банкеты, цветы…
Помнишь, Анита, как ты уставала
На репетициях до дурноты?
 
 
Как предавали тебя, но любили,
Как из души вырывали куски
И улыбались в лицо, и дарили
Кольца, снимая с холеной руки…
 
 
Дождь за окном… Или вечер развесил
Капельки звезд на оконном стекле?
Нужно достойно сыграть в этой пьесе,
Так улыбнись и допей божоле!
 
 
Сколько смертей ты сыграла, Анита,
Хватит таланта еще на одну?
Здесь, без оваций и блеска софитов
Молча с балкона шагнуть в тишину…
 

Нарком Петрушка. Очерк
Анна Броневич

Известный советский поэт Самуил Маршак написал о первом режиссере-кукольнике Евгении Сергеевиче Деммени такие строки:

 
Учитесь, друзья, у наркома Петрушки —
До старости лет не бросает игрушки…
 

Самуила Маршака и Евгения Деммени объединяет работа над постановкой и экранизацией сатирического стихотворения поэта «Юный Фриц». Эта постановка была одним из произведений фронтового репертуара Ленинградского Театра марионеток, артисты которого работали в составе агитбригад и выступали на фронте и в самом блокадном Ленинграде до 1942 года. Затем было принято решение об эвакуации труппы в Иваново. Именно там, связавшись с Самуилом Маршаком и художником-скульптором Марией Артюховой, Деммени приступил к постановке «Юного Фрица». Созданию спектакля предшествовала солидная PR-кампания (как сказали бы сегодня): его главный герой уже успел стать фигурантом коротких сатирических зарисовок Маршака, которые печатались в газетах.

Кукольное воплощение пьесы-памфлета было как «необычайно портативным по количеству занятых в нем актеров и простоте декоративного оформления», так и вполне впечатляющим и успешным: постановку показывали более 450 раз.

«Юный Фриц» – это отражение горькой действительности и попытка высмеять безобразие войны и фашизма для того, чтобы у людей возросло желание подняться на борьбу с ненавистным врагом. Злая сатира – жанр, по сути близкий к народной кукольной комедии, не чуравшейся грубого юмора и хлесткого слова, – на войне пришлась как нельзя кстати. Роль Деммени в «Юном Фрице» громадна: он не только был его главным создателем, но и исполнял в «живом плане» роль Профессора-расиста.

Несмотря на то, что фильм и спектакль слегка различаются по сюжету, их содержание практически идентично. Оба произведения рассказывают зрителям историю Фрица, который является собирательным образом типичного нациста. Повествование ведется от лица профессора антропологии, которого «знают многие». Он представляется и оглашает тему доклада: «как ребёнка воспитывать надо». Затем профессор рассказывает слушателям о семье Фрица:

 
Перед вами – наш юный Фриц:
Белокур, сероглаз, белолиц.
Хоть сейчас ему только полгода,
Он из очень старинного рода.
Говорят, будто все его предки
Были агентами контрразведки:
Первый предок, Готфрид Курносый,
Был разведчиком у Барбароссы;
А последний из предков, папа,
Жив поныне и служит гестапо.
Белокурая стройная дама —
Это Фрица счастливая мама.
Шить и штопать она мастерица…
 

Пока Фриц ещё маленький, мама поет ему колыбельные наподобие «Баю-баюшки-баю, / Крест получишь ты в бою» (в спектакле— чуть иначе: колыбельная переходит в знаменитый марш), а когда мальчик вырастает, его готовят в первый класс. / Спрягает он: их бин, ду бист / национал-социалист. В школе мальчик пишет донос на всю свою семью, за что его зачисляют в штат и направляют в детский сад: «Будешь агентом по детям в отделеньи тридцать третьем». На своём рабочем месте Фриц, как и любой не уважающий никого фашист, издевается над девочкой, каким-то неведомым образом попавшей в гестапо, и пытается сфабриковать на неё фальшивое дело. После того, как мальчик становится парнем, настает время жениться. На церемонии «выбора жены» отец Фрица (здесь фильм и спектакль снова слегка расходятся: в спектакле мораль читал «аж» сам Гитлер в присутствии Геббельса и Геринга) произносит свою мораль: «Чистота арийской крови очень ценится в корове», а затем говорит о главной цели брака:

 
Обеспечим все условия,
Чтоб отныне по-коровьи
Наша кровь была чиста;
Чтобы жить нам по-коровьи
И любить нам по-коровьи,
Создавая поголовье
Чистокровного скота!
Чтобы отец, взглянув на сына,
Смог с достоинством сказать:
Настоящая скотина,
Целиком в отца и мать!
 

Поженившись, Фриц отправляется завоевывать Европу со своим однополчанином Францем (читать как: хулиганить и наводить свои беспорядки в цивилизованных европейских странах). На данном этапе уже не трудно догадаться, чем заканчивается сия история: фашисты, замерзнув на русском фронте, в прямом смысле этого слова подрались за тёплые вещи и были замечены доблестными войнами Красной армии. Советские солдаты поместили Фрица в зоопарк, где о нём рассказывается:

 
Подходи, народ советский!
В этой клетке – зверь немецкий.
 

Далее говорится, что несмотря на то, что Фриц «владеет речью, носит плате человечье», он— «обезьяна, и при этом людоед», в стихотворной форме идёт описание преступлений фашистов. Мораль сей истории:

 
Мы показали вам с экрана
Загадку нынешнего века —
Рассказ о том, как обезьяна
Произошла от человека.
 

Остаётся только догадываться, сколько сил и времени Маршак и Деммени вложили в это произведение. Перед творцами стояло сразу несколько задач, с которыми они успешно справились. Можно с полной уверенность сказать, что эти люди постепенно уничтожали самое главное оружие врага – его идею.

Постановка «Юного Фрица» – это, может быть, главное, но далеко не единственное достижение Евгения Деммени. «По происхождению – дворянин, по образованию – военный, по устремлениям – актер» – так этот человек говорил о себе в собственной автобиографии. Как актёр-любитель Евгений Деммени начал выступать только в 1918 году, до этого он сначала учился в Кадетском корпусе, затем служил в армии. Уже через шесть лет он создал «Театр Петрушки» при Ленинградском ТЮЗе. Теперь этот театр носит имя Деммени.

Евгения Сергеевича в принципе можно назвать «кукольным новатором». Первые кукольные спектакли по сюжетам произведений классиков, первые кукольные спектакли на современные темы, первый в Европе игровой кукольный фильм «Макс и Мориц» по В. Бушу, снятый в 1928 году, первый спектакль в куклах «Школяр в раю» Ганса Сакса на ещё только зарождавшемся в нашей стране телевидении. И этот список можно продолжать!

Таким и останется в нашей памяти нарком Петрушка – Евгений Сергеевич Деммени, который стал первым русским режиссером-кукольником, основателем первого театра марионеток, 100-летие которого мы сегодня отмечаем.

Народный артист. Воспоминания
Вячеслав Булгаков

Это было много лет тому назад. Но мое воображение, с учетом моего преклонного возраста, когда время мчится с невероятной быстротой, говорит мне иное: это было недавно. Я хорошо помню нашу встречу, когда брал у него интервью для газеты.

Мы беседовали в кафе общежития Военно-механического института на Обводном канале Санкт-Петербурга. В этом общежитии он ютился со своими студентами недавно возрожденной Школы русской драмы. Он был прост, лицо его сияло добротой и обаянием. На плечи накинут пиджак, на груди звезда Героя. В те годы, когда многое из советского прошлого стало предаваться охаиванию или, в лучшем случае, замалчиванию, артист Игорь Горбачев с гордостью, даже в будничной обстановке, носил Золотую звезду Героя Социалистического Труда. А этого звания в советские годы были удостоены совсем немногие артисты, единицы.

Он рассказывал о театре и кино, о том, что теперь происходит на сцене, на телеэкране, о падении нравственных устоев, на которых традиционно держалась отечественная культура. Говорил о Школе русской драмы.

– Нам удалось в 1992 году возродить это старейшее высшее учебное заведение, основанное двести лет тому назад выдающимся нашим артистом Дмитриевским, – рассказывал Игорь Олегович. – К занятиям привлекли лучших профессоров, преподавателей, театроведов, музыкантов и искусствоведов. Студенты у нас хорошие. Мы ни копейки с них не берем. Они живут бесплатно в общежитии. А существуем мы на спонсорские пожертвования, мир не без добрых людей…

Слушая его и уже много лет зная Игоря Горбачева, я все больше проникался любовью к этому замечательному человеку и талантливому артисту. Позже не раз встречался с ним, брал у него интервью, был на спектаклях с его участием в Александрийском театре, конечно, смотрел кинофильмы, в которых он снимался.

В театр и кино он ворвался как-то неожиданно и яростно. Первая роль на киноэкране – Хлестаков по пьесе «Ревизор» И. В. Гоголя. Яркий, незабываемый образ! Думаю, что ни до И. Горбачева, ни после него в кино и театре не было столь яркого, убедительного и темпераментного образа Хлестакова, который создал Игорь Олегович.

Начало пути в самостоятельную жизнь как будто не предвещало ему актерской судьбы. Но вскоре, после Лениградского университета, он становится студентом Театрального института на Моховой – курс профессора Леонида Федоровича Макарьева. А начало актерской биографии пришлось на БДТ им. М. Горького, где его первой ролью в 1952 году был Дон Цезар де Базан по пьесе В. Гюго «Рюи Блаз». Затем последовали другие роли. Вскоре артистические шаги молодого Горбачева заметили и по достоинству оценили критики и видные деятели культуры.

Советский историк театра и критик Б. Ростоцкий писал в те годы: «И. Горбачев приносит с собой то верное жизненное самочувствие, с которой только и начинается ощущение правды в искусстве актера, и это самочувствие передается зрителю».

Горбачев был актером-художником, именно художником, с ясной и понятной зрителям позицией. Он нес им добро, любовь, правду, счастье. Верил, что счастье есть истинное предназначение человека на земле. Спустя много лет, устами главного героя в спектакле В. Соловьева «Фельдмаршал Кутузов» он скажет: «Что такое счастье? Счастье – это гармония человека со своей совестью и с окружающей действительностью. Но если действительность плохая, то не изменяйте своей совести, а попробуйте изменить действительность». Вспомним А. С. Пушкина: «Говорят, что несчастье хорошая школа: может быть. Но счастье есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному…»

А свое счастье И. Горбачев нашел в Ленинградском академическом театре драмы им. А. С. Пушкина, прославленной Александринке. Ему посвятил полвека своей артистической деятельности. Начинал тогда вместе с такими прославленными артистами театра и кино, как Василий Меркурьев, Николай Симонов, Юрий Толубеев, Николай Черкасов, Владимир Честноков, Александр Борисов. Я их всех хорошо помню. Каждый – это личность огромного масштаба! В какой-то мере, вероятно, потому, что они были учениками и последователями выдающихся артистов, деятелей культуры, стоявших у истоков отечественного театра: Ивана Дмитриевского, Леонида Вивьена, Юрия Юрьева, Марии Савиной, Екатерины Корчагиной-Александровской. Игорю Горбачеву было у кого учиться, с кого брать пример в актерском мастерстве, в гражданственности.

Он – тогда совсем молодой, простодушный, обаятельный, симпатичный, с ямочками на щеках – довольно быстро осознал свою миссию, именно ту, которую возлагает прославленный театр на своего актера. Это осознание началось, пожалуй, с таких ролей, как самоотверженный и неистовый Александр Ведерников в пьесе А. Арбузова «Годы странствий», Алексей в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского, обаятельный и лишенный лукавства Швандя в кинофильме «Любовь Яровая». Постепенно, шаг за шагом он углублялся в постижение сути, предназначения искусства. Говорил, что актеру важно повести публику за собой, внушить ей те идеалы, которые исповедует он сам и которые составляют сокровищницу национальной мудрости. На всю жизнь запомнил наставление идеолога Александрийского театра Ю. Юрьева: «Истинное значение театра – давать обществу такие устои, на основе которых могли бы вырасти лучшие его стремления».

Повторю мысль, хорошо известную актерам старшего поколения, но, как мне кажется, далеко не всеми мастерами культуры почитаемую в наше время: произведения сценического творчества только тогда значимы, когда они проникнуты социальным оптимизмом, желанием сделать жизнь лучше, интересней, радостней. А это дается актерам и их героям не просто, часто в борьбе, страданиях, а порой и в самоотречении. Именно таковы многие персонажи Горбачева. Один из них – хирург Устименко в пьесе «Дело, которому ты служишь» по трилогии Ю. Германа «Дорогой мой человек». Владимир Устименко отказывается от научной карьеры, уходит в небольшую клинику, отвергает любовь во имя общественно полезного дела. Шутливо, однако точно заметила преданная ему Варя: «Слишком ты у меня принципиальный!». В образе Устименко показаны характер и поступки не только конкретного человека, это образ целого поколения. На сцене театра им. А. С. Пушкина Горбачев сыграл десятки ролей, не меньше в кино и на телевидении. Вот некоторые из театральных ролей (кроме упомянутых): Морозов «Все остается людям» С. Алешина, Левин «Второе дыхание» А. Крона, Платон «Платон Кречет» А. Корнейчука, Малахов «Справедливость – мое ремесло» Л. Жуховицкого, Чичиков «Мертвые души» по Н. Гоголю, Протасов «Дети солнца» М. Горького, Крымов «Пока бьется сердце» Д. Храбровицкого, Ремез «Предел возможного» по И. Герасимову. Оценивая его актерское мастерство, артисты театра и почитатели таланта Игоря Олеговича называли его самым александринским артистом. Высокая похвала!

Следует непременно вспомнить, что Игорь Горбачев был и талантливым режиссером, поставил немало спектаклей, прежде всего в те годы, когда он возглавлял театр, был его художественным руководителем (1975–1991).

Важно заметить, что герои Горбачева это не только положительные персонажи. Передать зрителю «лучшие качества», безусловно, хорошо и это главное, но полезно показать и отрицательный тип, о поступках которого можно было бы сказать: это плохо, аморально, недостойно человека, не поступай так. Вот один из них – Ермил Зотыч Ахов в пьесе А. Островского «Не все коту масленица». Я дважды смотрел этот спектакль, где партнершей Горбачева была Заслуженная артистка РСФСР Татьяна Кулиш, которая являлась и его помощницей по Школе русской драмы. Врезались в память дорогие мне мгновения из прошлого. В Александринке аншлаг! Зал в золотистом наряде! Партер, ложи и балконы заполнены зрителями – с хорошим настроением, праздничных, веселых. Драматург написал свою пьесу более ста лет тому назад, но как она современна! Престарелый купец Ахов кичится своим богатством, твердо верит, что деньги – это все, что они помогут взять в жены, а вернее сказать, купить, приглянувшуюся ему молоденькую Агнию (Т. Кулиш). Но ни деньги, ни хитрость, ни изворотливость старика не приносят ему желаемого результата. И. Горбачев своим талантом актера и гражданина узнал в Ахове современного толстосума и мастерски показал хищное нутро этого паразита, для которого свято лишь одно – деньги и богатство. Когда Ермил Ахов говорит, что надо набивать карманы – время такое, зрителям становится ясно, что его устами говорит нынешний шкурник.

С горечью и болью в сердце говорил Горбачев о том, что произошло с театром и искусством в 90-е годы:

– Искусство должно точно знать, что такое добро и что такое зло. А многие люди сейчас этого не знают, нет идеалов. Что воспевать и против чего негодовать?.. Весь ужас в том, что искусство отражает жизнь, а мы в этой жизни сидим, как в грязном непроточном болоте…

Много внимания, начиная с 1992 года, ему пришлось уделять Школе русской драмы. Назначение этого учебного заведения, как говорил Игорь Олегович, в том, чтобы готовить артистов, которые бы могли играть героев Чехова, Толстого, Тургенева, Гоголя, русской и зарубежной классики, и которые бы оказались в состоянии посвятить свою жизнь возрождению глубокого, скромного, совестливого, исповедального русского драматического искусства. Но власти тогда не было дела до настоящего искусства. Государство не нуждалось в новом театральном учебном заведении. В стране начал править бал рынок. Куда податься бедным артистам? Замечу, что в начале 90-х годов и сам Игорь Олегович испытывал материальные затруднения. Но нашлись добрые и отзывчивые люди, помогли ему. Учебное заведение выстояло, преодолев трудности с помещениями, финансами, кадрами. В те годы студенты во главе со своим ректором, его помощниками, Заслуженными артистами РСФСР Татьяной Кулиш и Семеном Сытником, были частыми гостями в студенческих коллективах, на предприятиях и в организациях Санкт-Петербурга и Ленинградской области, выступали с концертами, показывали отрывки из спектаклей, исполняли песни, читали стихи…

Игорь Олегович тепло отзывался об этих встречах, особенно с молодежью:

– Хочется, чтобы молодые люди были духовно богатые, чтобы они могли судить об искусстве, тонко его чувствовать. Ведь какое это счастье: видеть молодые глаза – тревожные и радостные, задумчивые и восторженные! И как радостно слышать суждения ребят о спектаклях – меткие и острые, обстоятельные и горячие!

Вспомним А. С. Пушкина:

 
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…
 

Именно такие чувства пробуждал Игорь Горбачев в своих зрителях, в людях.

В 2003 году не стало человека, гражданина, артиста и ректора Школы русской драмы профессора И. О. Горбачева. Эстафету от него, ректора, приняла Татьяна Петровна Кулиш. Руководила Школой семь лет, вплоть до своей кончины в 2010 году. Сегодня это учебное заведение входит в состав Санкт-Петербургского университета сервиса и экономики. Является факультетом театрального искусства «Школа русской драмы имени И. О. Горбачева». Руководит Школой (декан факультета) и преподает актерское мастерство Заслуженный артист РСФСР профессор Семен Семенович Сытник – замечательный артист, сыгравший на сцене родной Александринки несколько десятков ролей. А питомцы Школы востребованы, работают в различных театрах, играют в спектаклях, снимаются на телевидении.

Родина, советская страна, высоко оценили заслуги Игоря Олеговича Горбачева, присвоив ему различные почетные звания, наградив его орденами и медалями. Об одном звании, достойном его выдающихся заслуг, я уже сказал. Но было и другое, может быть, наиболее почетное – звание Народного артиста СССР. И, конечно, любовь к нему миллионов.

«Переверну небрежно лист…» Стихи
Ольга Василевская

 
Переверну небрежно лист,
не дописав тебе ответа —
я разобьюсь о грани света,
лишь сделав шаг из-за кулис…
 
 
И твой вопрос застыл, повис,
оставшись частью страсти лета…
Я не отвечу. Я допета.
Я растворюсь в толпе актрис…
 
 
Партер срывается на визг —
взлететь пытаюсь с края рампы,
встаю несмело на пуанты
под крики трепетные «Бис!»…
 
 
Но в зале резко гаснут лампы —
и я лечу безмолвно вниз…
 

Спектакль на Большой Конюшенной. Рассказ
Роман Всеволодов

С Театром я столкнулся впервые в зимнем лагере, куда нас с другом родители отправили на каникулы.

В середине смены для всего лагеря решили поставить спектакль «Похождения за три моря Афанасия Никитина» и активно приглашали всех ребят в нем участвовать. Так мой друг стал Афанасием Никитиным.

Я был очень робким ребенком, и ни за что бы не вышел на сцену. Но для реалистичности Никитинского путешествия режиссеру требовались слоны, и нас с соседом по комнате уговорили их сыграть. Пообещали, что никто не поймет, что это мы.

Вечером испекли огромный пирог и сказали, что он достанется только актерам, занятым в спектакле.

Я хотел попробовать этот пирог. Но я был всего лишь слон. А не актер. Поэтому не считал себя вправе претендовать на чужие лавры. Режиссер подошел к нам с тем мальчиком, вдвоем с которым мы изображали слона, и сказал, что пирог полагается и нам тоже. Я обрадовался, но потом чувствовал себя неловко. Одинаковые куски актерского лакомства полагались почему-то и тем, кто играл в спектакле главные роли, и тем, кто просто выполз на четвереньках на сцену, и не произнес ни слова. Я чувствовал, что обманываю кого-то. И считал, что должен еще сыграть какую-то роль, выйти на сцену по-настоящему, чтобы честно заслужить уже съеденный кусок пирога.

Вернувшись из лагеря, мы с другом попали на школьный конкурс сценок и маленьких спектаклей. Мы написали сценарий, полный различных комичных ситуаций, несколько дней репетировали комедию положений. И я уже решил, что выйду на сцену. Наш спектакль получился забавным, одно слово было накрепко связано с другим, очередное нелепое недоразумение влекло за собой следующее…

Я очень волновался перед выходом на сцену. Но кое-как справился с волнением. А вот мой друг произнеся первую фразу, напрочь забыл текст. Я делал ему знаки, пытался подсказать, но тщетно. Поскольку наша комедия положений была крепко сконструирована, то мне было не перескочить через чужие реплики.

Вышло так, что мы появились на сцене, сказали несколько слов друг другу, постояли несколько минут и ушли. А наше выступление было заявлено как спектакль.

Актовый зал был полон зрителей.

Нас вызвали к директору. Я думал, что сейчас нас начнут строго отчитывать, распекать, и к моим двойкам прибавится еще и обвинение в хулиганском поступке. Скажут, что мы скомпрометировали конкурс.

Весь оргкомитет пытливо смотрел на нас. Я готов был начать оправдываться.

– А что вы хотели сказать своим выступлением? – спросил педагог.

Я думал, что нас начали ругать, но педагог принялся рассуждать об экзистенциализме, театре абсурда и с надеждой смотреть на нас.

Он спросил, нас, пятиклассников, читали ли мы Беккета и Кафку. Я тогда и фамилий-то этих не слышал.

А нам сказали, что идея спектакля нашего интересна, свежа, оригинальна, но ее надо бы доработать.

Я опять почувствовал в горле вкус чужого пирога. Наш провал объявили экзистенциализмом. Это слово я тоже услышал тогда впервые.

И я стал мечтать о том, что когда-нибудь у меня все-таки будет настоящий спектакль. И этой детской мечте суждено было сбыться.

Сценой для этого спектакля стала одна из небольших комнат дома на Большой Конюшенной, где долгое время располагалось Санкт-Петербургское отделение союза писателей России.

О, этот дом трудно забыть! Чего только стоил один только лифт! В него с трудом могли поместиться двое. Однажды он застрял, и один из жителей дома застрял с поэтом, который все время до освобождения из неожиданного плена читал ему стихи. Больше этот житель дома на лифте никогда не ездил.

Дом на Большой Конюшенной стал священным местом моей молодости, временем первых творческих свершений, знакомств, определивших судьбу. Но мне все время хотелось выйти за рамки, и однажды я уговорил друга поставить спектакль. Написал пьесу по мотивам новеллы Анри Барбюса «Нежность».

Друг мой, Андрей Демьяненко, долгое время работал осветителем в театре «Приют комедианта», и я знал, что нашел для спектакля профессионала, хотя никакое освещение у нас не предполагалось.

– А кто будет играть главную роль? – спросил Андрей.

– Я.

В трубке повисло молчание. Друг мой все-таки работал в настоящем театре, поэтому не верил, что это возможно.

Я тоже, впрочем, не верил.

Но чтобы отрезать пути к отступлению, я уже дал объявление о спектакле, едва начав его репетировать.

Чем больше было репетиций, тем больше я боялся выхода на сцену. Я вообще тогда боялся людей и никогда не думал, что впоследствии буду вести самые разные мероприятие перед огромными аудиториями, организовывать бесчисленные мероприятия.

Даже когда я ехал в переполненной маршрутке, боялся выкрикнуть свою остановку, пробирался поближе к водителю, надеялся, что кто-то другой выйдет там, где нужно мне, а я вслед за ним. Было неловко оттого, что люди спешат, а я остановлю маршрутку.

До сих пор помню, как я решил громко выкрикнуть свою остановку с самого дальнего сиденья. Я думал, что если не осмелюсь это сделать сейчас, то уже никогда не выйду на сцену.

Еще я читал книги по актерскому мастерству, и больше всего увлекся трудами Михаила Чехова, его советами актерам и воспоминаниями.

В фильме «Утомленные солнцем» мне очень нравились слова одного из главных героев: «Когда умирал мой отец, он сказал мне: «Как обидно. Я прожил такую длинную жизнь, и что же вижу перед смертью? Какие-то поезда с гусями!»

Оказалось, что эти слова полностью взяты из воспоминаний Михаила Чехова, а не придуманы сценаристами.

Я знал, что Михаил Чехов – великий актер. Но он писал в своей книге, что однажды, уже будучи профессиональным актером, так испугался публики, что взял и ушел прямо с середины спектакля. Только бы никого не видеть. И прятался потом ото всех.

И это великий актер, который столько раз до того выходил на сцену!

Я стал думать, что тоже сбегу со своего спектакля. Испугаюсь зрителей. Я ведь не великий актер, а жалкий начинающий литератор, с чего-то решивший выступить на актерском поприще.

Но я не сбежал. Мы сыграли спектакль, и зрителям он понравился. Мы стали играть его регулярно. В одной из сцен мой герой взбирался на подоконник, думая, прыгнуть ли вниз. Я подходил к самому краю распахнутого окна, и зрители проникались опасностью, игрой всерьез.

В начале спектакля полицейский, выслушивая жалобы героя, у которого пропала жена, вместо того чтобы проявить какое-то сочувствие к бедолаге, смачно ел чужую курицу. С курицей этой у нас всегда были проблемы. Голодные актеры так и норовили съесть ее до начала спектакля. И вместо впечатляющей курицы порой приходилось довольствоваться какими-то косточками.

В другой сцене глухонемой почтальон, с трудом передвигавшийся на костылях, получив радостное известие, отбрасывал свои костыли и принимался танцевать. Эта роль удавалась Андрею. Но однажды я увидел, что он как-то очень неестественно улыбается во время радостного танца. Хотя танцевал он лихо.

После спектакля оказалось, что он за несколько часов до того как мы вышли на сцену, сломал ногу, и ничего не сказал ни мне, ни всем остальным, чтобы мы не отменили объявленный спектакль.

Мы играли его множество раз. Я часто слышал о том, что театр – это искусство призрачное, что, в отличии от литературы, живописи, кино, оно неуловимо, что спектакль существует «здесь и сейчас», это сокровенное действо для счастливо посвященных.

Но оказалось, что театральное действо, которое находится в плену у времени, порой более долговечно, чем многие очень важные вещи…

Санкт-Петербургское отделение союза писателей со всеми литературными объединениями лишилось помещения на Большой Конюшенной.

А мы все еще играли свой спектакль. Уже на других сценах.

Я рассорился с друзьями, которым верил и которых любил, с которыми мы вместе создавали театральное действо под названием «Каждый день ожидая Тебя».

И я играл его уже на других сценах, с другими людьми. Многое очень живое, трепещущее во мне, доверие, любовь, исчезли, а спектакль продолжался.

И сейчас я уверен: театральное действо, которое рождается и исчезает на сцене, при всей своей неуловимости, эфемерности, гораздо ближе к Вечности, чем многое из того, на что надеется в своей жизни опереться человек, что мнится ему незыблемым.

Оживление. Стихи
Михаил Вэй

Оживление

 
Актеру пережить трагедию чужую
Приходится не раз, играя чью-то роль,
Чтоб завтра, вновь, ожить
Расстрелянным буржуем,
Ну, а на третий день, «Да здравствует король!»,
Сверкая мишурой короны бутафорской,
Кричать, а позабыл, какие-то слова,
Ты, если,
…непременно
Из будочки суфлерской,
Ожившая, подскажет, седая голова.
И оживая, зал то плачет, то смеется,
Поверили: да-да, поверили, опять,
Отравленным, хотя, возможно, не был Моцарт,
Но нотную, из рук, упавшую тетрадь
Прожектор отыскал,
…Сальери, после факта
Убийства, грим отмыв, и сбросивший камзол,
По улице бредет и курит слишком часто,
Уставший от притворства, а впереди сезон
Еще почти что весь, ах, как длинна дорога,
Маршрута не укажет библейский Моисей,
На сцене наш актер, казаться может Богом,
Но за приделом театра, такие же, как всех
Проблемы ожидают, без жизни театральной,
Болезни и нехватка извечная рублей,
Жене, увы, не скажешь: «Но я же гениально,
Играю бизнесменов и даже королей».
Островский, Бомарше, Вампилов и другие,
Нас пьесами наводят на размышлений пласт,
И все же, ложь: как будто, все помыслы благие,
И в будущем, и в прошлом, тем более сейчас,
Что устилают путь, ведущий прямо к аду,
Ведь, это – лишь, спектакль: актерская игра,
И Моцарт, снова жив, и никакого – яда,
Но в то, что он – отравлен, поверили вчера.
 

Последняя улыбка

 
У всякой куклы на лице – гримаса:
Своя – у каждой, …изменить ее,
Ничто не в силах:
 
 
плетка Карабаса
Заставить петь способна, и поет,
Пьеро, …но слез рисованных не сможет,
Бравурность польки, удалить со щек,
Загар от солнца не украсит кожу,
«Пой и танцуй, давай-давай: еще»!
Для публики прыжки марионеток,
Забавны: «Вот: расплачется сейчас,
Опять, Пьеро», но кончится ль на этом
Веселье театральное? Понять,
Сумеют ли, за время представленья,
Сограждане, какая же печаль —
В тряпичном сердце,
…вечность, на коленях,
Главенство обретает, а мораль —
Условна, и с правами человека,
Увы, но к сожалению, слабо,
Родившись куклой, в праве ли: кумекать?
Безропотно терпи любую боль.
И сотрясая воздух рукавами,
Пусть, даже и признание старо,
Но все ж, опять, кричи: «Весь вечер, с вами,
Счастливчик: неулыбчивый Пьеро».
Папье-маше, конечно же, не вечно,
Так и умрешь покорным простаком,
Однажды, Карабас, почти беспечно,
Лицо пьеро расплющит каблуком,
Не закричать: «Какая же – ошибка:
Игру не доиграл я до конца»!
И губы смерть растянет до улыбки,
Впервые, изменив черты лица.
 

Три ипостаси Василия Шукшина. Статья
Надежда Гаврис

В 2019 году исполняется 90 лет со дня рождения великого русского писателя, режиссера и актера, сочетавшего в себе все эти три составляющие, Василия Макаровича Шукшина (1929–1974), и 45 лет со дня его смерти.

В. М. Шукшин задумывался над вопросом, кто же такие русские; этот вопрос актуален и сейчас, потому что мы до сих пор не знаем собственных национальных особенностей, а Шукшин в срезе своего времени сумел показать свойства нашего национального характера! За всю свою жизнь он снялся в ряде фильмов, написал два романа «Любавины» и «Я пришел дать вам волю», но в большей степени проявил себя как автор повестей и коротких рассказов. Каждое его произведение – яркий и запоминающийся характер; трогательные истории врезаются в память с первого прочтения. Шукшин после критики в его адрес сумел стать целой эпохой. Неслучайно в литературу введены понятия «шукшинская проза», «шукшинский герой». В крестьянском умирании Шукшин рассмотрел и его возрождение: возможность для людей из русской деревни показать кулак, кукиш и, если надо, большое сердце в войне «за свое, родное». Он открыл своим творчеством дорогу «чудикам», простым и сильным героям с мятежной душой. Наверное, именно это так привлекало и привлекает ныне в его персонажах; они продолжают жить после смерти автора в фильмах, театральных постановках, и распахивают перед зрителями тайники своих богатых и в то же время ранимых душ.

Кинематографичность своих произведений В. М. Шукшин осознавал. Но вот у театра специфика несколько иная. Влиться в театральную среду для Шукшина оказалось делом сложным. Тем не менее, спектакли по его произведениям то и дело появляются в репертуарах различных театров, в частности, петербургских. И удачные постановки те, где важной составляющей является авторское слово, синтез иронии и искреннего (!) сочувствия к персонажам. Шукшин сочетает юмор, нежность (!) и драматизм, это и привлекает в его произведениях при создании спектаклей, размышлениями о которых я и хочу поделиться с читателями.

В театре «На Васильевском» (Средний пр. В. О., 48) с 2016 г. «идет» спектакль «Охота жить» по избранным рассказам В. М. Шукшина (режиссер и художник – постановщик – Р. Смирнов). Самобытные характеры и удивительные судьбы чудиков и демагогов, друзей, земляков, у которых «сердце мясом приросло к жизни», переплетаются в постановке. Отмечу также самоотдачу актеров, профессионализм; весь состав воспринимается как единое целое, хотя все персонажи разные. Спектакль возвращает нас в годы, когда не было такого эгоизма, как сейчас; герои верят в светлое будущее! Во время действия я ощущала себя жителем той деревеньки, соседкой героев.

В театре «Комедианты» (Литовский пр., 44) пять лет назад, в 2014 г., к 85-летию со дня рождения В. М. Шукшина, была поставлена лирическая комедия «Земляки» (режиссер-постановщик – М. Левшин), где зрители совершают путешествие в русскую глубинку 60-х гг. прошлого, XX века. На время спектакля зритель попадает в сельский клуб, где проходит смотр художественной самодеятельности. Здесь песни превращаются в реальные истории – исповеди героев, которым горе не беда, а печаль в радость. Жизненные драмы персонажей – основа спектакля театра «Комедианты»; соединить в нем несколько шукшинских произведений помогла новаторская задумка режиссера М. Левшина, благодаря которой сюжеты с песнями представлены как номера самодеятельности. Убедила меня и актерская игра; благодаря эмоциональному накалу чувствуется искренность и пронзительность персонажей.

В театре Эстрады имени А. Райкина (Большая Конюшенная ул., 27) также есть постановка по маленьким шедеврам Шукшина; роли исполняют молодые актеры и актрисы, выпускники мастерской Ю. Гальцева. Несмотря на единую литературную первооснову, разница между спектаклями Ю. Гальцева («Шуры-Муры», режиссеры-постановщики – Ю. Гальцев, В. Глазков) и М. Левшина (театр «Комедианты») огромна. Левшин погружен в эпоху, он не иронизирует в своей постановке «Земляки» над людьми советской эпохи, а с улыбкой грустит над незамутненностью сознания простого люда. Сегодня вся чудаковатость шукшинских персонажей заключается в том, что вопросы морали и нравственности беспокоят их больше, чем нынешнюю эстетствующую интеллигенцию.

Творчество Шукшина в наши дни приобретает ностальгические черты: людям, которым надоели двусмысленные современные постановки, часто не по самим произведениям, а по их мотивам (этим грешит, в частности, театр Ленсовета), затосковали по искренности. Иначе как объяснить явление в театре на Лиговском («Комедианты») тех же сюжетов про чудиков, что и в театре на Большой Конюшенной (Эстрады)?!

В репертуаре театра имени В. Ф. Комиссаржевской с 2016 г. также есть спектакль по рассказам В. М. Шукшина, который режиссер и актриса М. Бычкова назвала «Про Любовь» (имя героини «Калины красной»): «сентиментальное происшествие»; придумала (!) жизнь своей Любы Байкаловой, которая напоминает историю Ассоль, ожидающей Алые паруса.

А в репертуаре любимого мною Молодежного театра на Фонтанке (наб. реки Фонтанки, 114) в 2018 г. появился новый замечательный спектакль «Обыкновенные чудики»: этюды о светлых людях (по рассказам В. М. Шукшина), на котором мне также посчастливилось побывать.

В спектакле на Малой сцене театра участвуют студенты четвертого актерско-режиссерского курса института сценических искусств (РГИСИ), мастерская народного артиста РФ С. Я. Спивака, утверждающего, что в театре «нужно не развлекать, а увлекать». Поэтому и является его театр одним из лучших, наравне с додинским театром Европы, драматических театров города. Действительно, и сюжеты миниатюр, и искренняя, чуткая игра молодых артистов увлекают, завораживают, заставляют смеяться и плакать. Вслед за Шукшиным С. Спивак не оставляет своему зрителю права на отстраненность. Если шукшинский герои порой только в первые минуты знакомства предстает перед читателем чудаком с душой нараспашку, а затем приобретает и другие грани, то чудак Спивака – моральный ориентир для человека XX века! Семен Яковлевич считает, что «корни прозы Шукшина лежат и в творчестве Достоевского, и в прозе Булгакова, и в произведениях Толстого. О простых вещах сложно говорить, а Шукшин говорит. Он, как и вся русская литература, смотрит на человека через перемены, через цикличность».

В спектакле разыгрываются восемь шукшинских рассказов о хороших людях из еще в общем-то недавнего (для актеров, конечно, далекого) советского прошлого, и в то же время темы-то вечные, герои – светлые души – верны себе, современной молодежи можно поучиться у них, как любить, прощать, а также терпению и совестливости. Тема Любви – главная в спектакле, и она у персонажей разная. Ожившие шукшинские герои настоящие, любящие жизнь. Всесторонние таланты артистов, которые и спеть могут, и на аккордеоне сыграть, и акробатический трюк выполнить, восхищают. В спектакле нет модных ныне технических приемов, попытки осовременить героев или подключить критику современной жизни. Особенно хочется отметить игру следующих актеров (каждый из них занят в двух миниатюрах), которые показывают себя, выходя на сцену, разноплановыми мастерами, для которых перевоплощение – естественный процесс: Василина Кириллова («Светлые души» – Нюся, «Кукушкины слезки» – Нина), Дмитрий Бауман («Степка» – главная роль, «Хозяин бани и огорода» – Иван, сосед), Гарий Князев («Думы» – Матвей Иванович, «Ваня, ты как здесь?» – режиссер). С блеском сыграл отрицательных персонажей Владислав Бургард (Михайло – «Светлые души», Николай – «Хозяин дома и огорода»), Мария Вершинина, у которой, думаю, большое актерское будущее, в роли немой сестры Степки, сбежавшего с зоны за три месяца до освобождения («мне снится наша деревня», – говорит он милиционеру – актеру Егору Матве), была бесподобна, многие зрители в зале не скрывали слез. Также были блистательны Александр Тихановский и Мария Величко в ролях Сергея и Клавдии («Сапожки»), необычайно красивые Ефим Чайка и Евгения Чураева в ролях Николая Петровича и Евы («Чередниченко и цирк»), Руслан Бальбуциев в роли Проньки и Светлана Стуликова в роли ассистента режиссера («Ваня, ты как здесь?»), за игрой которой мне было интересно наблюдать вдвойне: когда-то я была знакома с ее отцом – Леонидом Стуликовым, автором-исполнителем замечательных песен, в частности, гимна «Наш Зенит», и футболистом.

Замечу, что рассказы, выбранные С. Спиваком для постановки, почти не совпадают с инсценированными произведениями вышеназванных театров города, разве что миниатюра «Думы» есть в спектакле театра «На Васильевском», а «Сапожки» – в театре «Комедианты».

В общем, рассказы В. Шукшина в постановке С. Спивака сплелись в единую историю о целостности человека. Сегодня люди тоскуют по теплу, возникающему при живом человеческом общении. Молодые артисты еще раз доказали нам, зрителям, что боли, а подчас и горечи в шукшинских миниатюрах не меньше, чем смешного, они глубоки и философичны.

Хотелось бы сказать и о замечательном мини-концерте-прологе («живом»!) к спектаклю, мостике между веком XXI и 60–70 гг. XX века, где прозвучали культовые рок-песни 90-х – начала 2000-х гг., создавшие определенное настроение, а потом в ходе спектакля артисты великолепно исполняли знаменитые песни советских композиторов, одна «Одинокая гармонь» чего стоит!

Сценографом в составе декорации предусмотрен большой экран, и хотя Семен Спивак скептично относится к видеопроекции, в «Обыкновенных чудиках» видеоряд удачно вписался в канву постановки.

Снегурочка. Стихи
Елена Галиаскарова

По мотивам одноименной оперы Николая Римского-Корсакова

 
В королевстве зимы коротает Снегурочка век,
Холодны ее руки и плечи белы, будто снег.
Вспоминает о Леле порой, выходя на крыльцо,
Ледяная улыбка на миг озаряет лицо:
 
 
«Лель давно не смеется и песенки петь перестал —
Мрачный взор полон тайны, молчанье сковало уста;
Не сплетает венков, не зовет больше девушек в круг —
Его сердце в плену у ветров и порывистых вьюг,
Очерствело, застыло и стало холодным как лед.
Зря не ждите, подружки, он к вам никогда не придет!
Мне поведала тайну царица ветров и снегов,
Что любовь Леля – фея с далеких, чужих берегов.
Словно дикий койот, он ночами глядит на луну.
Пусть страдает теперь, поделом – так и надо ему!»
 
 
Величавые ели ветвями склонились к земле,
И растаял весь замок в холодной полуночной мгле.
В мире сказок и снов время словно замедлило бег.
В королевстве зимы коротала Снегурочка век…
 

Место счастья. Зарисовка
Андрей Демьяненко

Одно из главных мест моей жизни – Малая Морская 16. В подворотню, и направо, вниз, в подвал. Сейчас я, наверное, смогу вспомнить даже трещины на стенах в этом помещении. Но более всего вспоминаешь людей. Это было огромное количество хороших, добрых людей. Людей ярких, веселых.

Ведь это был театр. Когда ты с театром знакомишься, это праздник. Спектакль – это особое действо. Особое таинство. Но когда ты становишься частью таинства, появляется в нечто новое внутри. Представление закулисья, ничуть не хуже путешествия по Зазеркалью. Это не стало для меня обыденностью. Магия осталась магией.

Спектаклей грустных не было. Ведь это был «Приют комедианта». Если бы это было убежище пессимиста, наверное, я был бы другим человеком. Юмор, смех, много поэзии. Была грусть, но она была невесомой и легко исчезающей. Несмотря на то, что в подвале почти не было света – через толстенные мутные стеклянные блоки дневному свету проникать было сложно, этот подвал кажется одним из ярчайших пятен моей жизни.

Я работал монтировщиком, и часто спектакли игрались в «черном кабинете». Это значит, что стены занавешивались черным бархатом, на пол прибивался черный половик. Потолок, как вы понимаете, и так был черным. На контрасте любое белое пятно, подсвеченное прожектором казалось, ослепительным.

Сцены из спектаклей, разговоры с друзьями, знакомства, музыка, вбитые и выдернутые гвозди, тексты написанные здесь, «выставление света», ряд можно продолжать, за каждым словом – образ.

Я помню известие о первой публикации. Радость переполняла меня, я прыгал и смеялся, не боясь зацепить низкий потолок. Возможно, я даже ударился головой. Но фейерверк искр из глаз сделал этот праздник еще значимее.

Можно вспомнить признание в любви женщины. Это было на Дворцовой. Она стояла на цыпочках и заглядывала мне в глаза. В этом вечере было немного света. Но он был очень ярким. Я молчал. Она сказала только этих три слова и тоже молчала. Зачем я молчал тогда?

Небольшой дворик на Кондратьевском проспекте за зданием школы – корпусом Физико-механического техникума. Весенний день. Цветет сирень. Мои одногруппники режутся в секу. Я не помню разговоров. Я помню Андрюха показывает удары невидимому сопернику. Он взбегает по стволу тополя, переворачивается через голову и встает на ноги. Это нереально. Какой-то фильм. Я верчу в пальцах веточку сирени и смотрю на тебя. Ты необыкновенна…

Угол Луначарского и Гражданского. Первое приобретенное жилье в номом доме. Красная церковь в окнах. Как праздничный флаг.

«Парнас». Промышленная зона за Проспектом Просвещения. Недалеко от Домостроительной улицы асфальтовое производство. Там столько счастья! Как дыма из трубы завода, когда начинаешь или заканчиваешь делать асфальт. Когда ты несколько дней провозился над устройством собирая и подключая его и вот нажимаешь кнопку пуска. Ты чувствуешь легкую вибрацию механической жизни. Это и твоя вибрация.

Я не помню плохого. Приятнее помнить хорошее.

На Парнасе быстрее всего в городе зацветает по весне мать-и-мачеха. Там много цветения, там много счастья.

Но все-таки – Малая Морская. Еще не так давно – улица Гоголя. Еще люди оговариваются по привычке, не освоившись.

Малая Морская, 16.

Через подворотню направо. Там были два небольших навесика. Несколько ступенек под навесики, вниз. В подвал.

Что там сейчас? Я не знаю.

Я знаю, что здесь было.

Тогда театр поселился в моей жизни навсегда.

Сейчас я расшвыриваю этот театр вокруг себя, как серпантин, как конфетти.

И театр не кончается. Он приумножается. Как и ощущение счастья.

Ода театру. Стихи
Татьяна Егорова

 
Мы юными тогда с тобою были,
Сидели на галерке мы не раз.
Рецептер, Лебедев, Басилашвили,
Трофимов, Юрский потрясали нас.
 
 
О, сколько впечатлений обещали
И пищи для души и для ума
Мольер, и Амадеус, и Мещане,
И Ревизор, и Горе от ума!
 
 
Любовью, состраданием и верой,
Дыханьем общим наполнялся зал:
Ведь Лебедев, играя Холстомера,
Нам сердце бескорыстно отдавал.
 
 
С восторгом мы на Стржельчика смотрели,
Игре неподражаемой дивясь.
Сегодня он – завистливый Сальери,
А завтра он уже – грузинский князь.
 
 
И нынче нам с тобой взгрустнулось снова,
Так вспомним тех, кого уж с нами нет:
Шарко, и Копеляна, и Лаврова —
И всех, кто ведал творчества секрет.
 
 
Театр! ты даровал душе так много;
В года застоя был, как солнца луч.
Тебя создал великий Товстоногов,
Но и теперь наш БДТ могуч!
 

Во славу оперетты. Стихи
Елена Елагина

Во славу оперетты

 
Жизнь к финалу имеет в виду оперетту,
Потому что ресурса трагедии нету:
Состраданье исчерпано, силы не те,
Чтобы плакать и зубы сжимать в темноте.
 
 
То ли дело небесные эти рулады,
То ли дело беспечные эти наряды,
В панталонах дурацкие эти прыжки —
Ни намека, ни тени предвечной тоски.
 
 
Герцогини мужьям изменяют ретиво,
Чайки крыльями машут на фоне залива,
Мистер Икс на качелях о счастье поет,
Избавляя поклонниц от гнета забот.
 
 
Пенсионные книжки припрятаны дома,
Как сладка музыкальная эта истома,
Как прекрасен из чахлой сирени букет,
Как с соседками делишь груз прожитых лет!
 
 
И к биноклю прильнув, бонвиван-старикан
Тщится видеть стриптиз сквозь невинный канкан.
 

Театральный этюд

Малле и Раулю

 
Чтоб только имя повторять,
Чтоб только видеть это слово,
Его жене писать готова,
И всем подряд – писать, писать,
Рассказывать, перечислять
Их быта милые приметы,
Им – поздравленья и приветы,
А детям их – конфеты слать.
На той, невидимой орбите,
Вращаться, глазу не видна,
Забыв о том, что есть своя
Судьба и жизнь, что по наитью,
Что ощупью, что кое-как
Ползу – к закату жизнь клонится —
По ней… Нельзя мне ошибиться
И оступиться мне нельзя никак.
Все это так. Ау, Жар-птица!
Махни крылом и потеряй
Свое перо, и будь свободна,
Как жарко в августовской, звездной
Ночи горит оно, давай,
Давай не будем повторяться,
Пусть с ездоком велосипед
Один катит, мне не угнаться,
Мне время заслоняет след
И свет. Не видно поворота,
Судьба слепит огнями встречных фар,
О, королевская охота
Судьбы – и я мишень? Кошмар!
Как маска зайца надоела!
Кем стать? Какое выбрать тело?
В какую шляпу то перо воткнуть?
И руки жжет оно, да бросить трудно.
Что ж, переставим что-нибудь:
Дохни ледком октябрьское утро,
Приди, чтоб мне успокоенье дать.
Ни дать, ни взять, я полоумна.
Летит стрела, рукой бесшумной
Запущена. Беги за ней, Зенон!
Я не бегу. Проигран мною кон.
Но счастье в том, чтоб проиграть,
Чтоб проиграть всю пьесу эту.
Молчи, суфлер, твои советы
Мне ни к чему, начнем опять,
Все день за днем, все слово в слово,
Я ко всему опять готова —
Чтоб только имя повторять!
 
 
Три действия рассказывать о нем.
В отъезде он, да должен бы вернуться.
Не позволять антракту затянуться,
Затем, чтоб в зрителях не утихал подъем.
Ну, а финал… А что финал? Не в нем
Наш катарсис и наше утешенье.
В стремленьи, друг мой, в искреннем стремленьи,
А с прочим – обойдемся, обождем.
 

Под маской шелкопряда. Статья
Анастасия Ефимова

Ля. С этой ноты начинается обозначение нотного ряда на латинице. Это эталон для настройки музыкальных инструментов.

Ля-до-ми. С этого аккорда начинается моя любимая песня. Ля, три клавиши вправо, до, еще четыре клавиши вправо, ми… Просто, не правда ли? Никаких знаков альтерации, норовящих сбить вас с толку. Только три «чистые» ноты и легкая грусть, сквозящая между двух терций. И если говорить о любимой истории, появившейся около века назад, то непременно в минорной тональности и непременно с ноты ля.

Стрелка часов, окончательно выбившись из сил, с трудом доползла до шести Перед выходом стоило учесть, что под конец дня даже у часов нет желания работать. Время плавилось, словно циферблат на картине Дали. До начала мюзикла – целая вечность, а мы уже вышли на «Горьковской».

Ноябрь встретил нас у самого выхода и, любезно укутав в теплые сумерки, проводил до дверей «Мюзик-Холла». Порывистый ветер гулял по парку и, отвлекаясь на его бархатный шепот, я не успела понять, куда мы пришли.

Отчего случилось так, что я никогда не чувствовала тягу к мюзиклам? Выбирая театральную постановку, я всегда отдавала предпочтение спектаклю или балету. Теперь ответ для меня очевиден: оттого, что я никогда не видела мюзиклы на сцене, а смотрела их только в записи.

В тот день я еще не знала, что раз и навсегда полюблю мюзиклы. Мы остановились на небольшой площади, чтобы рассмотреть здание театра. Одной рукой держась за горизонт, другой – солнце скрадывало очертания предметов, и у театра вместо ожидаемых афиш мне в лицо заглянул древний ящер. Тирекс? Нет, меньше. Кто-то из родственников раптора застыл на каменной глыбе и, присев на сильных пружинистых ногах, раскрыл вытянутую пасть в жуткой улыбке.

Он буравил меня взглядом. Острым пронзающим взглядом, достойным когтей на его коротких лапах. Наверняка мы смотрели бы друг на друга вплоть до начала мюзикла, если не до его окончания, но мама никогда не позволила бы этому случиться.

Три рубиновые надписи сверкнули во мраке, и темнота взъерошенной кошкой отступила в глубины Александровского парка. Мягкое свечение «Мюзик-Холла» ненавязчиво приглашало зайти внутрь, и, увидев красные буквы, слегка наклонившие головы, будто швейцар в почтительном поклоне, мы поднялись по ступеням.

Снаружи «Мюзик-Холл» напомнил мне джазовый ресторан: яркая вывеска цвета раскаленного металла, размашистая надпись в узнаваемом стиле модерн и темные двери с едва видимым светом. В мерцании алеющих букв я слышала музыку, то ли свинг, то ли бибоп, но, похоже, кроме меня, никто ее больше не замечал.

Разумеется, внутри «Мюзик-Холла» узкую сцену не окружала стайка накрытых столиков, и прожектор не выхватывал одинокого пианиста, импровизирующего блюз. Обычное театральное фойе с гардеробом и теплые круглые лампы. Вот только музыка, слышимая мною еще с улицы и выглядывающая из окна, словно любопытный ребенок, никуда не исчезла. Она бродила на цыпочках вдоль длинных зеркал и, пританцовывая, кружилась между мраморных колонн.

Невидимый обитатель.

Душа «Мюзик-Холла».

– Куда ты торопишься? – спросила меня мама. – Давай все осмотрим.

Но музыка тянула меня за руку, и необъяснимое беспокойство накрывало меня с головой, подобно волнам шопеновского этюда. Конечно же, спектакль не могли начать раньше, однако учащенное дыхание, исходившее от стен, передавалось и мне, подгоняя в самое сердце театра – в зал, поближе к сцене.

Итак, мой первый мюзикл.

Загадочно улыбнувшись, свет скрылся за тяжелым занавесом, и вперед выступила она – хозяйка «Мюзик-Холла». Оставшись неузнанной в коридорах театра, она не нуждалась в представлении здесь, меж двух кулис. Ее голос переливался пайетками на платьях актрис, звучал в ритме шагов, вибрировал в мужском баритоне и сладко струился в женском сопрано.

Восхитительная.

Мощная.

Бессмертная.

Мое внимание было приковано только к ней, пока кто-то невзначай не произнес это таинственное имя – Гэтсби.

Слово ударило мне в лицо, как штормовой ветер на берегу Финского залива, и, ослепленная красотой радушной хозяйки, я вновь обрела зрение.

Мгла нефтяным пятном растекалась по сцене и капала в зал тягучей вязкой жидкостью. Реквизит плавился от страшной духоты. Воздуха стало нещадно мало, как бывает в запыленном подвале заброшенного дома. Я уже видела эту черную дыру, вобравшую в себя пламя человеческой жизни, но в прошлый раз она затравленно глядела на меня, не в силах перешагнуть страницу книги, а теперь разрасталась наяву, прикасаясь холодными липкими пальцами.

Из глубины расползающейся чернильной лужи меня ужалили два глаза. Бесцветные, как и все вокруг, замершее среди пыли и грязи. Ни головы, ни лица. Только глаза, очерченные ровными овалами от очков. Это не глаза доктора Эклберга. Это глаза чернильной лужи.

Зазвенела натянутая струна. Раз, и обсидиановая бусина скатилась вниз, уступив место следующей. Омерзительное логово растаяло кошмарным сном, и его ядовитые испарения затерялись среди роскоши богатого особняка. И тут появился он…

Молодой, щеголеватый, непонятный и непонятый.

«Всего лишь актер, играющий Гэтсби», – скажете вы.

Но нет! Нет! Это лицо я видела сквозь строки Фицджеральда, этот голос слышала в шелесте страниц. Настоящий Гэтсби! Настоящий!

Сердце колотилось, как безумное. Оно никогда не ошибается.

Разве можно спутать столь красивую наружность с чьей-либо еще? Спокойные черты лица, правильные и даже немного женские. Льняные волосы, уложенные тщательнее, чем у юной кокетки. Ласковая улыбка, понимающая и подбадривающая вас, словно глоток воды в жаркий полдень. И глаза… Через глубину его магических глаз пробивались лучи другого солнца, но увидеть мир, освещаемый им мог один только Гэтсби.

Никакой ошибки. Я не обозналась. Человек, ходивший по сцене, уже встречался мне. За дверью переплета.

Вот Гэтсби знакомится с Ником. Вот они веселятся в Нью-Йорке. Сюжет не спешит, и герои медленно идут по проторенной для них дороге.

Слеза царапнула по щеке. Дыхание сбилось от летающей пыли. Задник пронзали мертвые глаза, прячущиеся под слоем ткани. Ткани, что давным-давно соткали мойры из тонких прозрачных нитей.

Неужели история повторится снова, и занавес опустится под минорные аккорды? И как бы мне ни хотелось услышать в конце радостные ноты, путеводная нить приведет к эпилогу книги.

Шелкопряд давно сделал свою работу. Теперь актеры должны сделать свою. И мне известно, что, как только история будет рассказана, я не смогу сдержать рыданий. Так было и так будет. Но раз за разом я готова приходить и плакать, глядя на актеров, прячущихся под масками, ведь ткань, сотканная шелкопрядом из нитей их судеб, поистине прекрасна.