Kitobni o'qish: «Серебряный рубль»

Глава 1. Цена жизни

Дарья закричала перед самым рассветом. Этот пронзительный, отчаянный крик рассек глухую стену бушующей вьюги.

Илья, до того неподвижно сидевший у потемневшего, обледенелого окна, вскочил и с грохотом опрокинул табурет.

В горнице сразу сделалось тихо-тихо. Только сухие половицы поскрипывали под суетливыми шагами соседки Фени, которую позвали ещё с вечера. Из-за перегородки донесся её торопливый, сорванный шёпот:

— Илья! Что встал истуканом? Запрягай коня, за Марфой Петровной дуй!

Он толкнул дверь. Дарья лежала на кровати, мёртвой хваткой вцепившись в край матраса. Спутавшиеся волосы прилипли к мокрому от пота лбу. Встретившись с ним взглядом, она попыталась улыбнуться, но новая, волной накатившая боль согнула её пополам.

— Рано ещё… — с трудом прохрипела она. — Феня понапрасну панику сеет.

Феня резко обернулась. Лицо у неё было белое, суровое.

— Не слушай её! Воды ещё когда отошли, а дитя застряло. Запрягай, кому говорю!

Вторые сутки мело. Снег забил крыльцо по самую перекладину, а тропинку к сараю сровнял с огородом. Илья вытащил из-под навеса сани. Пальцы от стужи деревенели, не слушались, он никак не мог затянуть ремень. Старый мерин отворачивал морду от колючей позёмки и тяжело переступал с ноги на ногу.

Обычно до соседнего села добирались меньше чем за час. Теперь же дорога сгинула под снегом. Илья вел коня наугад, по редким верхушкам плетней да по темной кромке дальнего леса. В низине мерин провалился по самое брюхо, забился. Илья соскочил в сыпучее месиво, вытягивал сани плечом, рычал, снова гнал, не чувствуя ни рук, ни обжигаемого ветром лица.

Марфа Петровна жила у медпункта. Достучался не сразу. Она вышла на порог в сером платочке и тёплой кофте, наспех застёгнутой не на те пуговицы.

— Давно боли? — коротко спросила она, укладывая в потёртую фельдшерскую сумку свёртки и склянки.

— С ночи мучается.

— Что ж раньше-то не приехал?

Илья смолчал. Вчера Дарья ещё сама хлопотала у печи, ставила тесто и строго наказала никого не тревожить. И он послушался, дурак, потому что до последнего цеплялся за надежду: всё обойдётся, всё пройдёт легко.

Обратно ехали молча. Марфа Петровна сидела боком, пряча сумку под полушубком. Когда сани на ходу ударились о скрытый под снегом камень, она сурово выругалась и велела не губить животное. Он на минуту осадил мерина, но тут же снова взялся за вожжи.

В избе было душно. Дарья уже не кричала, лежала с закрытыми глазами и дышала часто, мелко, как подстреленная птица. Марфа Петровна скинула полушубок, торопливо вымыла руки над тазом и бросила коротко:

— Печь топи. Воду греть. И за дверь, без зова не суйся.

Он работал как заведённый. Подбрасывал смолистые поленья, таскал вёдра, подавал сухое бельё. Из-за перегородки доносились то отрывистые, строгие приказания фельдшерицы, то глухие, прерывистые стоны жены. Но страшнее всего была тишина, когда она наступала.

Ходики на стене внезапно встали. Илья понял это не сразу. Поправил гирю, качнул маятник, но часы снова остановились. Он больше к ним не прикасался.

За окном рассвет наливался мутным, свинцовым светом. Ветер швырял в стекло пригоршни жёсткого снега. Илья подошёл к двери и затаил дыхание.

— Не могу больше, Марфа Петровна… — донесся слабый голос Дарьи.

— Можешь. Ещё разок, милая, давай. Назад дороги нет.

Дарья зашлась в стоне. Феня за перегородкой всхлипнула и тут же сердито высморкалась в передник. И вдруг из глубины комнаты прорезался громкий детский крик.

Илья замер с поленом в руке. Не сразу понял, что родился ребёнок. Крик набрал силу, перешёл в требовательный плач. Полено со стуком вывалилось у него из рук.

Дверь приоткрылась. Феня выставила красное, заплаканное лицо:

— Девка, Илья! Да какова голосистая!

Ноги подкосились, и он осел на табурет. В груди волной заходило что-то горячее, удушливое. Он порывался встать, войти, но Феня уже затворила дверь.

А через пару минут Марфа Петровна крикнула ещё воды. И ещё. Голос её потерял прежнюю сухую уверенность.

Илья подал ведро и успел разглядеть пропитанные кровью тряпки на полу. Дарья лежала белее полотна, с серыми, провалившимися щеками. Рядом на лавке шевелилась девочка, завёрнутая в пелёнку.

— Что с ней?..

— Выйди, говорю!

— Марфа! Что с Дарьей?!

Фельдшерица мельком глянула на него через плечо:

— Кровь не унимается. Феня, подай ещё воды! И зеркальце из сумки давай.

— В больницу надо! В район!

— Надо… Да не довезёшь. Посылай за машиной, если найдёшь безумца в такую метель.

Илья выскочил на крыльцо. Снежная стена стояла плотно, не видать было даже соседской крыши. Он сделал пару шагов по пояс в сугробах и замер. Понял: пока доберётся до сельсовета, пока отыщут шофёра, уйдёт вечность.

Он вернулся в хату, сдёрнул шапку и сунул руку за пазуху. Там, в полотняном мешочке, висел на шнурке тяжелый серебряный рубль. Монета отцовская. Отец, умирая, наказывал: «Держи на самый крайний случай».

Вот и настал крайний случай.

Илья шагнул в горницу, положил рубль на край стола и пододвинул к фельдшерице:

— Возьми.

Марфа Петровна даже не повернула головы:

— Убери. Не мешай.

— Всё отдам! Только спаси её, Марфа…

Тогда она резко обернулась. Лицо её было страшным, злым и тёмным от усталости.

— Ты что думаешь, я за серебро стараюсь?! Чем я кровь-то удержу, монетой твоей?!

Илья не стал забирать монету. Он остался стоять у стены, словно приговорённый. Марфа Петровна работала молча, стиснув зубы. Феня с плачем подавала ей ветошь. Дитя на лавке зашлось криком, но до него никому не было дела.

И вдруг Дарья разомкнула веки.

— Илья…

Он очутился у кровати быстрее, чем фельдшерица успела его оттолкнуть. Рука жены была холодной, как ледышка. Он обнял её пальцы своими горячими, огрубевшими ладонями.

— Девочка у нас, Даша… Слышишь? Дочка.

Дарья едва заметно, одним движением ресниц, кивнула.

— Анной назовем…

— Назовем, Дашенька, назовём.

— Не ругайся на неё…

— Не буду. Никогда не буду!

Он ответил слишком горячо, слишком быстро. Дарья хотела сказать что-то ещё, но только слабо выдохнула. Пальцы её в его ладони обмякли и стали тяжелыми.

Марфа Петровна оттеснила его, наклонилась к груди Дарьи. Постояла так минуту. Выпрямилась. Феня тихо, страшно запричитала и перекрестилась.

Илья ждал. Смотрел на родные губы и ждал, что она вот-вот вздохнёт. За окном выла и билась в стёкла вьюга. На лавке плакал ребёнок. А всё остальное в мире навсегда остановилось.

Марфа Петровна подошла к столу, взяла серебряный рубль и силком вложила его в заскорузлую ладонь Ильи.

— За жизнь деньгами не платят, — произнесла она глухо. — Дочке отдашь.

Он хотел что-то крикнуть, возразить, но из горла вырвался лишь сухой хрип. Монета, нагревшись от его тела, казалась тяжелее чугунного топора.

Фельдшерица подняла с лавки ребёнка. Красное, сморщенное личико заходилось в крике, крошечные кулачки слепо били воздух, будто с боем требовали своё право на этот холодный дом.

— Бери, отец.

Илья отшатнулся:

— Я не умею…

— Научишься.

Она осторожно опустила свёрток ему на руки. Илья замер, боясь сделать лишний вдох. Под тонкой фланелью билось крошечное, живое сердце.

Он посмотрел на застывшую Дарью, потом на дочку и изо всех сил сжал в кулаке серебряный рубль.

За окном всё так же безумствовала метель.

Глава 2. Город

Старый чемодан Илья достал с чердака ещё за неделю до отъезда. Фанерные бока у него рассохлись, выгнулись от многолетней сырости, один угол был глубоко продавлен, а хлипкий замок держался на единственном ржавом винте. Илья молча вырезал из куска жести накладку, сменил винт и обтянул ручку узкой полоской мягкой, хорошо выделанной кожи. Анна всё видела, но благодарить не стала, прошмыгнула мимо. Он тоже не обронил ни слова.

В последнее утро она сложила в чемодан свои вещи: два ситцевых платья, тёплую шерстяную кофту, смену белья, полотенце да школьную тетрадку, где на обложке стоял точный адрес общежития. Сверху пристроила завёрнутые в пожелтевшую газету выходные туфли.

Илья сидел у окна и бруском правил нож. Лезвие давно уже было острым, но отец всё не выпускал его из рук.

— В городе без тёплого платка делать нечего, — проговорил он вполголоса, не поднимая глаз.

— Лето ещё, — отозвалась Анна.

— Лето быстро кончится.

Анна помедлила, вынула туфли, подоткнула к боковине плотный шалевый платок и снова прижала крышку коленом. Замок защёлкнулся с сухим, тугим треском.

В Свердловске её принимали ученицей на швейную фабрику. Место помогла найти тётка одной сельской девчонки, сбежавшей из деревни еще весной. Обещали койку в рабочей общаге и жалование после первого же месяца. Анна никогда не видела ни фабричных цехов, ни шумных общежитий, зато само слово «Свердловск» выучила как молитву. Оно красовалось на почтовых конвертах, газетных полосах, на железных табличках поездов и казалось ей тяжелой, но поддавшейся дверью, которую оставалось лишь толкнуть плечом.

Илья думал иначе. В колхозе рабочие руки были на вес золота. А дома оставались огород, корова и печь, которую в лютую зиму некому станет протопить, пока он на лесозаготовках. Он твердил об этом каждый раз, едва речь заходила об отъезде. Но Анна слышала в его словах совсем другое: «Без меня пропадешь, так оставайся и проживи мою жизнь».

— До автобуса подвезу, — сказал Илья, откладывая брусок.

— Я с девчатами дойду. До автобуса тут всего ничего.

— Чемодан по грязи сама потащишь?

— Не сахарная, не растаю.

Он убрал нож в выдвижной ящик стола и поднялся во весь свой немалый рост.

— Я сказал: подвезу.

Анна отвернулась к кровати. Внутри всё закипало, хотелось отрезать так, чтобы последнее слово обязательно осталось за ней. Но тут взгляд её упал на ножку кровати: там стояли новенькие хромовые сапожки. Илья выменял их на прошлой неделе у колхозного кладовщика и всё это время делал вид, будто они сто лет тут стояли.

До автобуса ехали на телеге. Дорогу после дождей чуть подсушило, только в глубоких колеях ещё блестела мутная, рыжеватая вода. Анна сидела на чемодане, придерживая рукой край косынки. Илья правил молча, не стегая мерина. У самой околицы она не удержалась и оглянулась на их избу. Впервые в жизни её обожгла мысль: сегодня вечером в этих окнах никто не зажжёт вторую лампу.

На остановке уже толпился народ. Кто-то собрался на городской рынок, кто-то в районную больницу. Две девчонки с точно такими же фанерными чемоданами звонко хохотали у перекошенного столба. Анна порывалась шагнуть к ним, но Илья снял шапку, оттёр со лба пот.

— Письмо черкни, как устроишься.

— Напишу.

— С чужими языком не мели. Деньги в одном месте не держи.

— Знаю я.

— Откуда тебе знать? — сурово перебил он. — Ты дальше района одна отродясь не бывала.

Анна вспыхнула, щеки обожгло румянцем:

— Вот и побываю! Или ты меня до седых волос за ручку водить собрался?!

Илья нахлобучил шапку. Лицо его окаменело, сделалось чужим. Анна тут же пожалела о вырвавшихся словах, но просить прощения на людях, при подружках не смогла.

С рёвом, поднимая пыль, подъехал старенький автобус. Пассажиры засуетились, подались к узкой двери. Илья подхватил чемодан, тяжело поставил его к самой ступеньке, а потом неторопливо залез во внутренний карман пиджака.

— На. Держи.

На его широкой, заскорузлой ладони лежал серебряный рубль. Тот самый, отцовский, что вернулся к Илье в день её рождения. На одной стороне темнел гордый профиль царя, на другой едва проступали изъеденный временем герб и стёртые буквы. Анна видела эту монету всего пару раз в жизни. Илья берег её в холщовом мешочке за божницей и без нужды на свет не вынимал.

— Зачем?

— На самый крайний случай.

— Там царскими деньгами давно не платят, папа.

— Я тебе не про магазин говорю.

Он сжал её пальцы вокруг холодного серебра.

— Если прижмёт так, что идти станет некуда и за дорогу отдать нечего… не продавай первому встречному. Узнай цену. И домой возвращайся.

Последние слова он выдохнул сердито, сурово, словно заранее корил её за беду, которая ещё даже не случилась. Но тяжелая, шершавая рука его на мгновение задержалась на её ладони.

— Хорошо, — шепнула Анна.

Автобус дернулся и зарычал прежде, чем она успела толком усесться. Из запыленного окна Анна увидела отца. Он стоял у одинокого столба, засунув руки в карманы, и не махал вслед. Просто смотрел, неподвижный, пока дорога не вильнула и не скрылась за золотеющими берёзами.

В поезде ей досталась верхняя полка. Всю ночь вагон глухо грохотал на стыках, пахло угольной гарью, варёными яйцами и старым железом. Анна так и не сомкнула глаз.

Свердловск ошеломил, оглушил её сутолокой. Над перроном густо плыл паровозный пар, из хрипящих репродукторов гремели объявления, носатые тележки носильщиков с грохотом снували в толпе, и каждый человек вокруг будто точно знал свой единственный путь. Анна замерла у самого выхода, до боли в пальцах сжимая кожаную ручку чемодана. Впервые этот огромный город показался ей не открытой дверью, а глухой, неприступной стеной, в которой ещё только предстояло пробить свой лаз.

Впрочем, уже через неделю она научилась различать гудки своей смены, не путалась в бесконечных коридорах общежития и могла уверенно проехать пару остановок на трамвае. На фабрике ей пока доверяли только простые швы. Строгая мастерица забраковывала строчку одним цепким движением ногтя и велела распарывать. К вечеру у Анны разрывалась спина, а в ушах до самой ночи привычно стучали швейные машинки.

С Михаилом они встретились после смены. У трамвайного кольца оборвалась ручка старой хозяйственной сумки, в которой Анна носила обед. Пустая стеклянная банка выпала и покатилась по асфальту. Высокий парень в выцветшей, выстиранной почти добела гимнастёрке поймал её у самого бордюра.

— Город-то наш новичков проверяет! — весело сказал он, ставя баночку на скамью. — Значит, прописку получила!

Анна хотела забрать сумку и уйти, но парень уже вытащил из кармана кусок проволоки и принялся стягивать порванную ручку.

— Михаил Горин, — представился он, продевая стальную жилу в крепления. — Строительная бригада, тут через два квартала. Мы, стало быть, дома возводим, а вы людей одеваете.

— А как вы узнали, что я швея?

Михаил кивнул на её рукав:

— Нитка прицепилась. К тому же я видел, как вы от фабричной проходной вышли.

Анна поспешно сняла нитку.

— Пока я только учусь. Больше распарываю, чем шью.

— Это временно! В городе всё попервой временно.

Подошёл трамвай, облепленный людьми так, что народ висел на нижних подножках. Михаил глянул на эту кучу-малу и качнул головой:

— В этот не влезем, раздавят. Следующий пустее пойдёт.

Он держался так уверенно, будто отвечал и за эти трамваи, и за весь огромный Свердловск. Следующий вагон оказался ничуть не свободнее, но за время ожидания Михаил успел выложить, что их бригаду перебрасывают на новый объект, что толковый каменщик везде прокормится и что ровно через год он съедет из общаги.

— А куда? — не удержалась Анна.

— Найдется куда! Только бы не закисать на месте.

Её подкупало, как легко и весело он говорил о том, над чем отец привык долго и мрачно раздумывать.

Михаил проводил её до самого крыльца общежития. На прощание спросил:

— Выходной когда?

— В воскресенье. Только мне домашнее задание задали.

— Домашнее задание и вечером сделаешь. А днем я тебе город покажу!

— Отец строго наказал с чужими не общаться.

Михаил хохотнул, ничуть не обидевшись:

— Так до воскресенья мы с тобой уже шапочно знакомы будем!

Поздно вечером Анна примостилась на подоконнике в коридоре, раскрыла тетрадку и вывела ровным почерком: «Папа, доехала хорошо. Устроилась. Обо мне не беспокойся». Про шумную фабрику, тесную комнатуху на четверых и про Михаила писать не стала: на это потребовалось бы слишком много объяснений.

Впереди дышала и рвалась навстречу её собственная, большая жизнь.