Kitobni o'qish: «Родное слово. Гении и мастера русской литературы»
© Громов С. А., автор-сост., 2025
© ООО «Издательство Родина», 2025
Сергей Алдонин. Все в нем гармония. Почему Пушкин – первый
О том, что Александр Сергеевич Пушкин является творцом современного русского языка, соотечественники в большинстве своем наслышаны. Однако подробности, касающиеся этого великого дела, до сих пор остаются, по сути, лишь предметом узкопрофессионального изучения. Не забираясь в дебри научного языкознания, постараемся вникнуть в общих чертах в принцип, причины и обстоятельства, предопределившие возникновение нашей уникальной словесности.
И так понятно
Тогда блажен, кто крепко словом правит
И держит мысль на привязи свою…
В этой паре строчек – из «Домика в Коломне» – заключены, во-первых, кредо великого поэта, а во-вторых, универсальный ответ на многие важные вопросы бытия, включая сугубо филологические. Какой-нибудь современный умник может запротестовать: как же так, зачем здесь «тогда», если по смыслу напрашивается, допустим, «лишь тот»; мол, использованное Александром Сергеевичем указательное наречие ни один теперешний литератор не стал бы употреблять в таком значении…

Портрет А. С. Пушкина (1836 год). Художник П. Ф. Соколов
Магия его поэзии такова, что любое выбранное им слово уместно. Все ведь и так понятно, не правда ли? С другой стороны, на этом наглядном примере мы видим, как шел процесс развития самобытного феномена, который Владимир Даль, составляя свой знаменитый словарь, назовет «живым великорусским языком».
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!..
Не вспомнить эти строки, возвращаясь после долгой разлуки в Белокаменную, почти невозможно: формула – на все времена, более гармоничного сочетания слова и мысли нельзя и представить. Пушкин властвовал над русской речью.
«Все в ней гармония, все диво», – написал он в альбом Елене Завадовской, но это определение можно считать исчерпывающей характеристикой его литературы – могучей, основополагающей, устремленной в вечность. У него есть строки на каждый случай, созвучные с любым настроением. Хотя сам поэт, судя по его обширнейшей переписке, был горячим сторонником детального и остроумного обсуждения всего и вся, в том числе собственной лаборатории по созданию «живого великорусского». Загадки Пушкина требуют подробного, заинтересованного разговора и даже спора.
Хрестоматийный, ставший банальным эпитет «солнце нашей поэзии», появился не случайно, и это не просто высокопарный комплимент. Автор фразы Владимир Одоевский уловил ключевое свойство пушкинского гения, далеко не сумрачного, отнюдь не грозного – светлого и человечного. Ему не свойственны истошные стенания, беспросветная трагичность, в его стихах столько непринужденности, что за рифмами, афоризмами, риторическими фигурами проступает всеми узнаваемая, притягательная интонация. И старинный поэт становится для нас любимым собеседником.
Вся его жизнь давно воспринимается как отдельное многотомное произведение, где всякий эпизод связан с вереницей талантливых строк, чередой сторонних пересудов и трактовок. А мы привычно мыслим его словами и образами, и в этом – завидная участь русского человека, который получил богатейшее наследство, включающее в себя главное сокровище – ЯЗЫК, инструмент и творение великого писателя.
«Являться муза стала мне»
Собственное призвание он ощутил рано. Оказавшись в Царскосельском лицее, юный Пушкин уже не сомневался в своем грядущем поприще, Вольтера, Парни и Данте почитал как собратьев по перу. Его громкий литературный дебют вошел в легенду, которую сам поэт набросал в «собраньи пестрых глав»:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
Никто до него не рассказывал о себе столь откровенно и так просто – без пышных аллегорий, витиеватых иносказаний. Это – почти мемуары и в то же время высокая поэзия. Тогда, на лицейском экзамене, Державина восхитили «Воспоминания в Царском Селе». Те стихи юноша сочинял по настоянию преподавателей, без особого внутреннего пыла, по заказу, специально для сановитого гостя. Резво поупражнялся в подражании поэтам екатерининского века, к которым в общем-то относился без особого пиетета. Но как легко лилась его панегирическая речь! Гаврила Романович, как вспоминал много лет спустя Пушкин, «был в восхищении… хотел обнять». Произведшего фурор ученика «искали, но не нашли».
Они по-русски плохо знали
Русское слово к тому времени уже было прославлено Ломоносовым, видевшим в нем «великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков». И тем не менее Александр Сергеевич в литературе – последовательный антиломоносовец. Великого помора он почитал как просветителя, но решительно не принимал его ямбов. Такая поэзия представлялась ему слишком помпезной, чересчур дидактичной: «В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности – вот следы, оставленные Ломоносовым».
Вряд ли можно объяснить те строки жаждой ниспровергательства – отталкиваясь от прежнего канона, Пушкин создавал новый литературный мир. И в чем-то ему было труднее, нежели просветителям времен Елизаветы и Екатерины: в те заповедные годы дворяне хотя и увлекались уже напропалую западной модой, думали и говорили, как правило, по-русски. И, служа трону с оружием в руках, часто и подолгу находились среди солдат, то есть крестьян. Только к концу екатерининского царствования армейская служба стала для аристократов необязательной, а их погруженность в «европейский контекст» удесятерилась. Особенно опасной оказалась галломания. Французская культура покорила наших дворян, представлялась им самой утонченной, изысканной. Причем отношения России и Франции испортились задолго до взятия Бастилии, а после революции к нам хлынули напуганные mesdames et messieurs, а также их слуги. К началу XIX столетия сложилась критическая ситуация: наша знать стала безнадежно франкоязычной. Ее мало интересовали мудрые народные пословицы, русские песни, отечественная литература. Хватало галльского остроумия, а родная речь превращалась в диалект простонародья. В «Евгении Онегине» весьма показательна характеристика Татьяны, любимой героини Пушкина:
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала
И выражалася с трудом
На языке своем родном…
Конечно, здесь имеется в виду не русский устный (его Татьяна, судя по всему, худо-бедно знала, во многом благодаря няне), а письменный. Свое высокое служение Пушкин видел в том, чтобы отечественная литература приохотила сограждан к родной речи.
Он сетовал с досадой: «Прекрасный наш язык под пером писателей неученых и неискусных быстро клонится к падению. Слова искажаются. Грамматика колеблется. Орфография, сия геральдика языка, изменяется по произволу всех и каждого». Его уязвляла оторванность речи образованного класса от народной культуры. В пушкинских письмах рассыпаны горестные восклицания, наподобие: «У нас нет еще ни словесности, ни книг».
Вообще-то каждый из реформаторов языка старался прислушиваться к народному говору. Пушкину при этом удавалось не фальшивить, ни в чем не перебарщивать. Для понимания его интереса к «мужицкой» лексике крайне важно такое суждение: «Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава Богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорентийском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком».
«Чистый» язык» проявился во многих его произведениях. Прежде всего, пожалуй, в «Капитанской дочке». Не случайно в повести так много пословиц, начиная с ключевой – «Береги честь смолоду». Нельзя не вспомнить и другой отрывок: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Дело тут не столько в наставительной сути изречения, сколько в том, какие слова подобрал Пушкин, писавший от первого лица. Это одновременно и очень грамотная речь, и по-мужицки простая.
Любители против безвестных людей
Когда он ворвался в национальную литературу, в московских и петербургских салонах разгорелись споры архаистов и новаторов. Предметом жаркой полемики оказался язык. Штабом первых считалось общество «Беседа любителей русского слова», которое собиралось в Петербурге, во дворце Гавриила Державина. Вторые, поклонявшиеся Карамзину, объединились в «Арзамасское общество безвестных людей» (разумеется, лукавое название было частью литературной игры: «арзамасцы» предпочитали иронический, карнавальный стиль). Впрочем, такое разделение на «староверов» и «прогрессистов» довольно условно, несмотря на то, что в «Арзамасе» царила любовь к французской словесности, а участники «Беседы» искали правду в славянизмах. «Сей древний, первородный язык остается всегда воспитателем, наставником того скудного, которому сообщил он корни свои для разведения нового сада», – провозглашал адмирал Александр Шишков.
Пушкин примкнул к «Арзамасу», в котором среди прочих состоял его дядюшка-поэт Василий Львович, однако в своем зрелом творчестве Александр Сергеевич переосмыслил и архаистов, и новаторов, отказавшись от крайностей. Он не чурался заимствований, хотя карамзинская манера копировать заморскую лексику с грамматикой его не устраивала. Односторонний взгляд на словесность считал слабостью для писателя. У французов, прежде всего у Вольтера, которого полюбил в отрочестве, учился ироническому отношению к событиям и явлениям. В свое время Екатерина II приобрела библиотеку Вольтера. Та хранилась в Эрмитаже, как сказали бы сегодня, под грифом секретности. Николай I позволил Пушкину – своему историографу – познакомиться с книгами и рукописями «французского циника». И это было упоительное чтение, но отнюдь не повод изменять исконно русским началам.
«В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее всех раздвинул ему границы и более показал все его пространство», – это слова Гоголя. Высказывание Николая Васильевича не принижает нашу допушкинскую литературу, колоритную, мудрую, темпераментную, – сочинения Аввакума и Державина, Крылова и Карамзина… Они были учителями, составляли круг чтения, сферу ассоциаций. В первых строках «Евгения Онегина» автор сознательно цитирует басню Крылова, сам строй «свободного романа» напоминает державинское «Видение мурзы», Карамзин же был непосредственным учителем – особенно в прозе. Пушкин объединил всех, а точнее, все лучшее. Разнообразие его приемов поражает. Внутренний артистизм позволял поэту вживаться и в европейский средневековый антураж, и в древность западных славян. Достоевский назвал это «всемирной отзывчивостью», но в основе всех литературных открытий Александра Сергеевича – ощущение Родины, восторг перед стихией русской речи. Чем внимательнее Россия вчитывалась в пушкинские стихи, тем усерднее училась говорить на родном языке. Пушкин научил нас думать по-русски.
Дар поэта не в последнюю очередь заключается в умении ощущать оттенки каждого слова. Александр Сергеевич не боялся ни высокопарных славянизмов, на которых шел войной Карамзин, ни явных заимствований из французского. Частенько вводил в стихотворный строй просторечия, которые многим современникам казались вульгарными. Филологи подсчитали: словарь Пушкина (естественно, речь идет о литературном наследии) составляет более 21 000 слов. Это – целый мир, насыщенный самыми разными оттенками и полутонами.
Одно из превосходных качеств пушкинской натуры – единство мыслей и чувств как в творчестве, так и в повседневном общении. Вот небольшой отрывок из письма к жене, почти устная речь: «Грустно мне, женка. Ты больна, дети больны. Чем это все кончится, бог весть. Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То – то, то другое». Продолжение грустной и обаятельной перемолвки – в шедеврах поздней лирики:
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем…
Написано – как сказано, столь же непринужденно, без оглядки на трагическое величие темы, словно к адресату стихотворного послания обращается не поэт-демиург, а обычный собеседник. Поэтому мы не только говорим, но и мыслим с его интонациями. Пушкинский язык – действительно живой, не догматический. Над неистовыми ревнителями раз и навсегда установленных правил великий поэт посмеивался: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю».
Правильность ударений и спряжений – это немаловажно, но куда важнее интонация. Сегодня она исчезает на наших глазах под напором американской «жвачки», которую перенимают телеведущие, певцы, актеры, а вслед за ними и миллионы молодых людей.
Мы все еще не пустили по ветру наше главное сокровище – язык великой литературы. Пушкинское слово стоит на страже единства нашей страны, и чтобы это понять, достаточно вспомнить, как страшатся влияния на умы русской речи враждебные по отношению к России политиканы.
Кстати, в политике, причем во всех ее видах и проявлениях, Александр Сергеевич тоже знал толк. Но это уже совсем другая тема.
Евгений Тростин. Иль нам с Европой спорить ново? Вдохновенный пушкинский «милитаризм»
«Страшись, о рать иноплеменных! / России двинулись сыны; / Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных, / Сердца их мщеньем зажжены. / Вострепещи, тиран! уж близок час паденья! / Ты в каждом ратнике узришь богатыря, / Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья / За Русь, за святость алтаря», – строчки из «Воспоминаний в Царском Селе», демонстрирующие нам воззрения Пушкина-лицеиста, вряд ли по прошествии многих лет казались ему по-детски наивными, чересчур воинственными. «Души прекрасные порывы» великий поэт посвящал Отчизне всю свою жизнь. С годами его патриотизм и вера в особое призвание России только укреплялись.
Московское детство
Александр Сергеевич почти не получил родительского воспитания. Отец и мать относились к детям прохладно-равнодушно, разве только младший Левушка был у них на положении любимца. Дядькой-воспитателем маленького гения был дворовый Никита Козлов, мудрый и добрый православный человек. Имя няни поэта знает в России каждый, гораздо менее известна другая его воспитательница. Русской грамоте Сашу учила бабушка Мария Алексеевна Ганнибал. Она же поведала любимому внуку «преданья старины глубокой», сведения, относящиеся к прошлому рода Пушкиных. Юного Александра это интересовало и волновало чрезвычайно. Он ощущал себя потомком Рачи, могучего соратника князя Александра Невского, славных бояр, которые «роднились с царями» и командовали войсками, арапа Петра Великого, сыгравшего в русской истории весьма заметную роль. В детстве Пушкин любил бывать в Московском Кремле, забираться на колокольню Ивана Великого, дабы оглядеть всю Москву – этот прекрасный город предки Александра Сергеевича веками строили и обороняли. Проведенные в Белокаменной годы детства сформировали настоящего патриота. Впоследствии, даже пребывая в опале или будучи не согласен с политическим курсом императора, великий поэт неизменно вспоминал бесконечно дорогих ему простых русских людей, заложивших в его душу фундаментальные устои – «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам».

Портрет А. С. Пушкина. Художник С. Г. Чирикова, 1810 г.
«Все русскому мечу подвластно»
В юности он попал на юг в ссылку: слишком дерзкие стихи пришлись не по душе старевшему императору Александру I. Но и вдалеке от столиц поэт не прекратил заниматься творчеством, правда, на сей раз некоторые написанные им строфы вызывали недоумение уже его друзей-западников. В эпилоге к задуманному в Гурзуфе «Кавказскому пленнику» Александр Сергеевич, пожалуй, впервые проявил себя как вдохновенный певец империи, воспел походы русских героев:
И смолкнул ярый крик войны:
Все русскому мечу подвластно.
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно;
Но не спасла вас наша кровь,
Ни очарованные брони,
Ни горы, ни лихие кони,
Ни дикой вольности любовь!
Подобно племени Батыя,
Изменит прадедам Кавказ,
Забудет алчной брани глас,
Оставит стрелы боевые.
К ущельям, где гнездились вы,
Подъедет путник без боязни,
И возвестят о вашей казни
Преданья темные молвы.
Для Пушкина это естественно, ибо «гордиться славою своих предков не только можно, но и должно». А ратными успехами современников – тем более. В огромном эпистолярном наследии нашего гения можно найти исполненные горечи, весьма резкие (подчас не вполне справедливые, высказанные сгоряча) слова о России, однако тем, кто цитирует эти строки, следует помнить: автор поэмы «Полтава» никогда не руководствовался в своих произведениях неприязненным чувством по отношению к Отечеству. Нанесенные сильными мира сего обиды если и ассоциировались у поэта с родной страной, то совсем ненадолго.
«На жизнь насмешливо глядел»
Александра Сергеевича мы чаще всего представляем среди друзей, блистательной плеяды: Василия Жуковского, Петра Вяземского, Антона Дельвига, Петра Плетнева, иногда – Дениса Давыдова, старшего товарища, боевого генерала, поэта, участника всех войн того времени. В ряду близких знакомцев Пушкина Денис Васильевич был, пожалуй, единственным ярко выраженным патриотом-державником, противником западнического либерализма.
В 1823 году было написано стихотворение «Демон» – как считается, после близкого знакомства с сыном знаменитого генерала Александром Раевским, который на Россию и все, что их окружало, взирал с нескрываемым скепсисом.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел —
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Попасть под влияние таких людей и умонастроений Пушкин категорически не желал даже в молодости. Он умел сохранять «самостоянье» ума, хотя друзья к патриотическим убеждениям поэта относились снисходительно: одни находили его мировоззрение странным, другие видели в этом свидетельство присущей гению легкомысленности, третьи – следствие недостаточного образования. Показательно, что самый умный либерал-антиимпериалист в пушкинском окружении (от этого человека Александру Сергеевичу перепадало за каждое «великодержавное» стихотворение) Петр Вяземский спустя годы решительно переменит свои взгляды и станет единомышленником гениального оппонента. Правда, случится это уже после гибели Пушкина.
Ну а после написания «Кавказского пленника» Петр Андреевич в письме своему другу выговаривал: «Что за герои Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он, как черная зараза, «губил, ничтожил племена»? От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия – не союзница палачей… гимны поэта никогда не должны быть славословием резни».
Разумеется, от своих убеждений, как и от собственных строк, автор поэмы ни тогда, ни впоследствии не отказался. Друзья-приятели не поссорились после той размолвки, просто оба осознали, что в политических взглядах основательно разошлись. В дальнейшем это проявилось не раз.
В 1830 году, когда забурлила Польша, многие знакомые Пушкина идейно оказались на стороне противников России. Либо помалкивали, соблюдая «нейтралитет». Наш главный поэт никаких сомнений на сей счет не испытал, был готов помогать русской армии всем чем мог. А поддержали его лишь два старших товарища – Жуковский и Давыдов. Узнав о том, что некоторые депутаты французского парламента предложили своим соплеменникам вмешаться в боевые действия на стороне польских повстанцев, Александр Сергеевич почувствовал прилив вдохновения и тут же сочинил послание «Клеветникам России», адресованное, конечно же, не только французам, но и русским, усомнившимся в правоте наших властей и боевых командиров.
На открытую поддержку подавления польского восстания и посвященное «клеветникам» стихотворение Вяземский откликнулся в своей привычной манере: «Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все на их стороне… Пушкин в стихах «Клеветникам России» кажет европейцам шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на «вопросы», на которые отвечать было бы очень легко даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому».
Процитировать подобные «обличения» бывает нелишне по одной причине: даже самые умные, высокообразованные русские люди в вопросах исторического бытия России проявляли порой удивительную близорукость. Пушкин оказался намного мудрее, дальновидней высоколобых приятелей.
«На походе, на войне»
В отличие от предков, память которых свято чтил, Александр Сергеевич не был военным человеком. Однако во время Персидской войны, начавшейся в 1826 году, его неудержимо тянуло туда, где грохотали пушки, где под нещадно палящим солнцем шли вперед наши войска. В Нижегородском драгунском полку служил родной брат поэта, участник этой кампании Лев Пушкин. Через два года армия Ивана Паскевича на исторических землях Западной Армении дралась уже с турками. Русские отряды победоносно продвигались вглубь Османской империи, освобождая Закавказье. Наш главный писатель отправился туда исключительно по своей воле, вероятно, памятуя о том, как в 1812 году он мальчишкой пытался убежать на войну, но оказался в тыловом Царском Селе. На сей раз успешно добрался до Тифлиса, а затем прибыл в район боевых действий. Великий поэт впоследствии гордился тем, что Паскевич позволил ему торжественно въехать в захваченный Арзрум, где Александру Сергеевичу довелось повидаться не только с братом, но и со многими друзьями, включая лицейского товарища Владимира Вольховского. Из путешествия Пушкин привез стихотворение, которое напоминает сложенную народом песню:
Был и я среди донцов,
Гнал и я османов шайку;
В память битвы и шатров
Я домой привез нагайку.
На походе, на войне
Сохранил я балалайку —
С нею рядом, на стене
Я повешу и нагайку.
Что таиться от друзей —
Я люблю свою хозяйку,
Часто думал я об ней
И берег свою нагайку…
Эти строки автобиографичны не вполне: их автор некогда услышал разговор сражавшихся с турками казаков, что-то добавил из собственных наблюдений-впечатлений, и получились бодрые, воинственные стихи. «Среди донцов» он представлял себя в бою неслучайно, об их удали поэт был наслышан от многих знакомых офицеров. Наверняка ему мечталось оказаться в гуще сражений рядом с Паскевичем, Котляревским или Денисом Давыдовым, чьи рассказы о событиях 1812 года Александр Сергеевич ценил особо. Он отлично держался в седле, владел боевым оружием, вот только опыта участия в смертельных схватках недоставало. А без такового, конечно, никакой полководец не взял бы его в горячую переделку…
Как бы то ни было, героев Персидского и Османского походов на Кавказе великий поэт воспел так, что мы до сих пор о них знаем и помним. Это не менее важно, чем мчаться во весь опор навстречу неприятелю.
В те годы Пушкин писал: «Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев».
В пушкинские времена Российская империя закономерно расширялась, и нашего главного литератора (несмотря на присущий ему критический ум) это восхищало. В войнах, в которых страна была вынуждена участвовать, он видел неизбежное продолжение славных дел Александра Невского и Петра Великого. В жилах поэта текла кровь бесстрашных русских витязей-христиан, и он не мог не приветствовать продвижение России на северо-запад (в петровские времена) и на юго-восток (в период правления Николая I). Пушкинские ямбы чем-то похожи на стремительные атаки русских войск. Те и другие исполнены чести, мужества и высшей справедливости.
Сергей Алдонин. Жил, сколь мог, для общего добра. «Побежденный» Пушкиным Державин
C известного портрета кисти Владимира Боровиковского на нас глядит мудрый вельможа без страха и упрека, в красном мундире, при орденах. Он стар. Но в глазах – блестки иронии, а запас энергии больше, чем накопившаяся усталость.
Гаврила Державин, первый российский министр юстиции, совмещавший эту должность с обязанностями генерал-прокурора сената, в прошлом кабинет-секретарь Екатерины Великой, успевал и финансовым ведомством управлять, и с музами плодотворно сотрудничать.
Един есть Бог, един Державин!
Министр некогда придумал для себя эпитафию: «Здесь лежит Державин, который поддерживал правосудие, но, подавленный неправдою, пал, защищая законы».

Г. Р. Державина. Художник В. Боровиковский. 1811 год
С юности он слагал стихи, в которых откровенно рассказывал как о своих пристрастиях, так и о принципах. Чтил при этом старинный закон: любая биография начинается с родословной. Взывал к духу пращуров:
О, праотцев моих и родших прах священный!
Я не принес на гроб вам злата и сребра
И не размножил ваш собою род почтенный;
Винюсь: я жил, сколь мог, для общего добра.
Один из его легендарных предков, исправно служивших великим князьям Московским, Алексей Нарбеков носил торжественное прозвище Держава. Отсюда – громкая фамилия, которой поэт не только гордился («Един есть Бог, един Державин!»), но и полностью соответствовал.
Гавриил явился на свет хилым, недоношенным. По обычаям того времени младенца обложили теплым хлебным мякишем, «запекли». И тем самым спасли. Первые членораздельные звуки он издал, когда ему было полгода. В январе 1744-го малыш увидел в небе над Казанью комету и, к удивлению домашних, четко произнес: «Бог!» Это слово навсегда останется главным для него, и именно так названа его главная ода, настоящая жемчужина мировой духовной лирики:
О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: Бог.
Пожалуй, никто из наших стихотворцев не брал столь высокой ноты. И тем не менее, путь до министерских регалий, как и до великих поэтических озарений, вовсе не был триумфальным. На склоне лет Державин признавал, что силы ему придавали три явления: «природа, нужда и враги».
Честные благородные родители, хотя и являлись потомками могущественного мурзы Багрима, не смогли передать сыну завидного наследства. Он получил хорошее образование, стал одним из первых учеников Казанской гимназии, потом поступил в лейб-гвардии Преображенский полк. Однако служба в гвардии оказалась не по карману: до монарших персон – рукой подать, все придворные интриги – как на ладони, а денег нет ни на экипаж, ни на приличный обед. От аристократической бедности – один шаг до отчаяния, но Державин верил в свою звезду.
Гвардейским подпоручиком поступил под начало генерала Александра Бибикова во время Пугачевского восстания. Крестьянская война охватила родные места – Поволжье, окрестности Казани… Там Державин не раз оказывался на волосок от гибели, пули пугачевцев нередко свистели над головой. Сражался, скитался по мятежным деревушкам и заимкам, потом от истощения долго болел. Но именно там написал оды, в которых просматриваются мотивы его будущих классических стихотворений. А еще, гоняясь за «маркизом Пугачевым», он познакомился с Суворовым, и великий полководец стал для него образцом мужества и благородного аскетизма: «Кто перед ратью будет, пылая, ездить на кляче, есть сухари?»
Державин долго ждал милостей фортуны, усердно служил и в Преображенском полку, и при генерал-прокуроре Александре Вяземском. Но к сорока без малого годам не снискал ни царских наград, ни поэтической славы, ни земных сокровищ. Даже его заслуги в борьбе с Пугачевым власть оценила скуповато.
Поправить финансовое положение поэт попытался за ломберным столом. В молодые годы играл азартно, с изрядным риском. Однажды попал в компанию плутов и едва не стал профессиональным шулером. После этого от баккары и макао зарекся, но преферансу и висту посвящал свободное время. Оставался, как правило, в выигрыше. И все же самым большим призом стала для него публикация оды «Фелица» в журнале «Собеседник любителей российского слова», который издавала Екатерина Дашкова, великая просветительница и подруга не менее великой императрицы.
Статус автора «Фелицы» за один день превратил безвестного столоначальника во властителя дум, осыпанного заслуженными милостями монархини.
Как летом вкусный лимонад
Он учился у предшественников и современников постарше, поэтов, служивших Просвещению и классицизму. Но их торжественные оды были слишком отточенными, чересчур симметричными и рациональными. До Державина пииты не смешивали торжественный штиль с приземленным, низким и – когда речь шла о государственных или философских материях – прибегали к высокопарному слогу. Гаврила Романович со стереотипами не считался. Он раскрепостил русскую поэтическую речь, снабдив ее новыми эмоциями. Даже императрицу воспевал без академизма, с прибаутками и шутливыми намеками. Это и подкупило государыню в «Фелице». Разговорный иронический тон Пушкин позаимствовал для «Евгения Онегина». Поэзия становилась полнокровной, человечной, необходимой всем, «как летом вкусный лимонад». Цитата, разумеется, из Державина, чье творчество сродни фламандской живописи – то же буйство красок, любование бытовыми подробностями, схожее жизнелюбие: пиво пенится в кружке, приятели играют в карты, пляшут румяные крестьянки. И все это зримо-осязаемо.
Екатерина нуждалась в непринужденном и остроумном собеседнике, у которого к тому же имелись такие доблести как честный патриотический настрой и мужское обаяние. Россия крепла, главный слоган империи звучал до предела мощно: «Победа!» – и Державин создал непревзойденный гимн екатерининской эпохи, в котором искренне, с восторгом призывал: «Веселися, храбрый Росс!»
Наконец, именно он подарил нам слово «Родина». В стихотворении «Арфа» промелькнуло:
Как весело внимать, когда с тобой она
Поет про Родину, Отечество драгое,
И возвещает мне, как там цветет весна,
Как время катится в Казани золотое!
Слово вошло в русскую речь как влитое. Мало кто сравнится с Державиным по точности крылатых выражений. Зачастую мы повторяем их, не вспоминая про автора: «Учиться никогда не поздно», «Где стол был яств, там гроб стоит», «Умеренность есть лучший пир», «Отечества и дым нам сладок и приятен» (да-да, герой Грибоедова цитирует Державина).
Вьючить бремя должностей
Под знаменем «богоподобной царевны» он стал первым поэтом, приблизился к престолу. Его честность не вызывала сомнений. Императрица поручала ему деликатные расследования, связанные с коррупцией и клеветой. Не гнушался обязанностей придворного стихотворца. До него литераторы славили правителей витиевато, велеречиво-таинственно. А Гаврила Романович, по обыкновению, не только воспевал, но и забавлял. Заставлял улыбнуться, а то и призадуматься. Умел «истину царям с улыбкой говорить».
Постепенно Державин превращался во влиятельного политика, не страшился идти наперекор конъюнктуре. Мог, по собственному выражению, «вьючить бремя должностей». Подчас тяготился службой, но преодолевал душевную смуту, не опускал рук. При Павле I не смирился с опалой Суворова. И открыто ликовал, когда император вернул полководца из ссылки, чтобы направить того в Италию – воевать против французских революционных армий.
«Дней Александровых прекрасное начало» Державина не восхищало. Новый царь увлекся республиканскими идеями, а его молодые друзья-советники, по мнению Гаврилы Романовича, плохо знали Россию. Он помнил пугачевщину, когда на «злонравие» помещиков и чиновников простой люд ответил кровавым мятежом. Стихотворца пугало, что «прогрессивные» аристократы мечтали не о службе, а о вольностях. Их устремления выглядели благородно, но за ними виделось опасное разрушение устоев. Дворянам за то и полагаются привилегии, что они защищают Отечество, служат Родине с оружием в руках. Сторонники безграничных свобод ополчились на «ретрограда». Все закончилось отставкой старого юстиц-министра. Государь отпустил его «на волю» со словами, которыми Державин в глубине уязвленной души гордился: «Ты слишком ревностно служишь».
К тому времени он выстроил дворец на Фонтанке – туда шли и материальные поощрения монархов, и жалованье, и деньги из деревень, и картежные выигрыши. Устроил там домашний театр и зал для заседаний «Беседы любителей русского слова». Правой рукой хозяина в этом благородном собрании стал адмирал Александр Шишков. Вместе они пытались возродить дух патриотизма накануне решающей битвы с Наполеоном. Державин говаривал: «Французить нам престать пора!» Стихийный почвенник, он понимал, что столкновение с Западом неизбежно.
Поэма Званская
По меркам того времени он дожил до глубокой старости. В закатные годы сочинил несколько шедевров, в том числе поэму о сельской жизни «Евгению. Жизнь Званская». Это произведение Державин облек в форму послания к митрополиту Евгению Болховитинову, с которым сдружился в последние годы.
Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут;
Идет за трапезу гостей хозяйка с хором.
Я озреваю стол – и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором:
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером
Там щука пестрая, – прекрасны!
Это колоритное описание незабываемо, у стихов есть не только настроение, но и запах, и вкус.
В юности гимназист Гавриил участвовал в археологических экспедициях на развалинах древнего Булгара, изучал сохранившиеся островки бывшей Золотой Орды. А под старость лет облюбовал берега Волхова – край, откуда во времена Рюриковы «есть пошла Русская земля». Обосновался в Новгородской губернии, в имении Званка. «Здесь царство комарье, / Царица в нем Дарья», – поддразнивал он свою хозяйственную супругу. Идиллию отставного поэта нарушил Бонапарт. Когда враг перешел Неман и полумиллионной армией навалился на русских чудо-богатырей, Державин встал в строй, не армейский, конечно, – возраст не тот. Писал стихи во славу защитников Отечества. А еще послал царю трактат с предложениями о том, как одолеть Наполеона не только на поле брани, но и на политическом фронте. Первые месяцы войны его, привыкшего воспевать виктории Суворова и Румянцева, привели в отчаяние. В кругу друзей – екатерининских стариков – он ругал политику «молодых друзей» императора, легкомысленных западников, которые, по его мнению, ослабили Россию.
Ближе к осени 1812-го Державин приветствовал назначение Кутузова главнокомандующим, а когда захватчики оставили Москву, молился о победе. И она пришла. Окончательная – весной 1814-го, с маршем русской армии по Парижу. Гаврила Романович даже собирался лично прибыть во Францию, дабы пировать с победителями. Но так и не решился на дальнюю дорогу. Удивительно, но за долгую жизнь ему не довелось выбраться за пределы Российской империи. Он был во всех смыслах неотделим от державы.
Бокал за здравие триумфаторов поднял в Петербурге. Ликовать не разучился и первым громогласно нарек императора Александра Благословенным:
Спесь мы Франции посбили,
Ей кудерки пообрили,
Убаюкана она!
Уж не будет беспокоить,
Штуки разные нам строить:
Дайте чашу нам вина!
Веселися, царь блаженный,
Александр Благословенный!
Русская земля сильна.
Военные песни в простецком духе в те дни удавались ему лучше, чем глубокомысленные оды.
Он еще успел благословить юного Пушкина на лицейском экзамене и плакал от радости, увидев, что национальная поэзия продолжается, что державинское слово оказалось подхвачено сильными голосами. Летом 1816-го захворал…
Осыпанный цветами гроб по Волхову на лодке бережно доставили в Хутынский монастырь. Там поэта и похоронили – в Богословском приделе собора Преображения Господня. Слуги обнаружили в его кабинете грифельную доску, на которой мелом были начертаны слова последней оды – «На тленность»:
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
Он успел написать только восемь первых строк. Получилось единственное в своем роде «упадническое» стихотворение Державина. В следующей строфе, будь она сочинена, автор непременно оспорил бы мрачный тезис, рассказал бы о бессмертии – и земном, и небесном. Однако не все безотрадно, если даже стихи, начертанные хрупким мелом, сохранились на века…
В 1943-м, после Сталинградской победы, Россия отмечала державинский юбилей. Казалось бы, какое дело стране победившего социализма до дворянина, щеголявшего в припудренном парике?
Но он снова оказался необходимым – как в суворовские времена, как в 1812 году. Фронтовые газеты цитировали: «А слава тех не умирает, кто за Отечество умрет».
Мы ищем национальную идею, придумываем формулу патриотизма. А Державин давно об этом рассказал. В его стихах – военная тайна той России, которую невозможно победить, которую вслед за ним мы называем Родиной.
Валерий Бурт. Люблю, где случай есть, пороки пощипать. О баснях дедушки Крылова
У читателей многих поколений его басни были первыми текстами и навсегда запечатлелись в памяти. В них, если вдуматься, все довольно просто, доходчиво: мудрецы – глупцы, добрые – злые, прямодушные – льстецы, жадные, циничные – щедрые, милосердные. Читай да наматывай на ус. Не просто стишата со смыслом – учебник жизни. И приговор самым непонятливым: «А вы, друзья, как ни садитесь, / Все в музыканты не годитесь».
Легок, прост, свободен
Василий Жуковский, познакомившись с его первым сборником, не мог сдержать радости: «Можно забыть, что читаешь стихи; так рассказ легок, прост и свободен, и между тем какая поэзия». А это мнение Николая Гоголя: «Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительной и выражаться так доступно всем, как Крылов».

И. А. Крылов. Художник К. Брюллова, 1839 год
И прежде него русские литераторы – Александр Сумароков, Иван Дмитриев, Александр Измайлов – обращались к басне, имели при этом успех у читателей. Но крыловские творения оказались лучше и долговечнее, превзошли изяществом слога, четкостью мысли. В сочинительстве Иван Андреевич поднаторел изрядно, поскольку занимался им смолоду: из-под его пера вылетали стихи, фельетоны, эпиграммы. «В молодости моей я все писал, что ни попало, была бы только бумага да чернила», – рассказывал он своему приятелю, поэту Михаилу Лобанову. Значился автором комедийных и трагедийных пьес, исполнявшихся на столичных подмостках. К слову, свою первую драму «Кофейница» Крылов написал шестнадцати лет от роду. Гонорар взял за нее необычный – большую связку книг.
Он начал было выпускать журнал со странным и длиннющим названием «Почта духов, или ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами». За словесной завесой скрывались размышления о тяжкой народной доле, чиновниках-казнокрадах, молодых людях, обремененных «трудной наукой ничего не думать».
Цензоры за ним уже пристально следили, да и читателей набиралось не густо, несколько десятков. Выпуск издания пришлось прекратить.
Вскоре взялся за другой журнал – «Зритель», превратившийся позже в «Санкт-Петербургский Меркурий». Публиковал на его страницах опять же свои пьесы. Творческий полет сдерживался опасением попасться на крамоле, бюрократы смотрели на литераторов косо, видя едва ли не в каждом вольнодумца или, того хуже, бунтовщика. В Шлиссельбургской крепости сидел издатель сатирических журналов Николай Новиков. В немилость Екатерины II впал Денис Фонвизин. Ему, тяжелобольному, запретили публиковать собственные произведения.
Крыловский «Меркурий» закрыли, однако его хозяин не пострадал, более того, был награжден: литератору выделили деньги – выражаясь современным языком, грант, – для получения образования за границей.
Карты, деньги и хандра
Крылов, тем не менее, остался дома. Его обуяла русская хандра, постигло разочарование – то ли в себе, своих способностях, то ли в окружающем, недружелюбном по отношению к свободному творчеству мире. К перу прикасался редко. Послужил секретарем у приятеля – князя Сергея Голицына, был учителем его детей. Когда шеф уехал генерал-губернатором в Ригу, взял с собой Ивана Андреевича. А тот вскоре подал в отставку. Его поглотила страсть к карточной игре.
Биограф Владислав Кеневич утверждал: «Нельзя сказать: он играл в карты; он жил ими, он видел в них средство разбогатеть. Он отыскивал сборища игроков и проводил с ними дни и ночи».
В письме Николаю Гречу будущий баснописец рассказывал: «Стыдно сознаться, я ездил по ярмаркам, чтобы отыскивать партнеров». Однажды ему бешено повезло: выиграл 110 000 рублей ассигнациями, огромную по тем временам сумму. Увы, улыбнувшаяся поначалу фортуна резко нахмурилась.
У Крылова есть стихотворение «Судьба игроков», которое, не исключено, в известной мере автобиографично:
Сегодня же пешком попался мне мой друг.
«Конечно, – я сказал, – спустил уж все ты с рук?»
А он, как философ, гласил в своем ответе:
«Ты знаешь, колесом вертится все на свете».
Покончить с пагубной страстью ему, по счастью, сил хватило. Вернее, заставили обстоятельства: Александр I издал указ «Об истреблении непозволительных карточных игр», где говорилось, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». Игорные дома подлежали закрытию, составлялись списки заядлых картежников, куда угодил и Крылов. Пришлось на время скрыться, отсиживаться в тиши-глуши, иначе угодил бы в острог.
Таким образом, у него было время подумать, устыдиться, задуматься о превратностях судьбы и начать новую жизнь.
Bepul matn qismi tugad.