Kitobni o'qish: «Ректор, я вас не привязывала!»

Глава 1. Дверь, которой не было

К тому моменту, когда в полу открывается шестая дверь, я уже понимаю: зачет по фамильярам придется пересдавать.

Пятая хотя бы была нормальной. Зеленая, круглая, с медным кольцом вместо ручки. Из нее к Нейре вышел болотный кот, чихнул на магистра Фейр и тут же уснул у ног своей новой хозяйки. Четвертая выпустила белого ворона. Третья — существо, похожее на лису, если лису долго убеждать, что хвостов должно быть три.

Моя дверь появляется боком.

Прямо в воздухе.

Тонкая черная щель идет от пола до потолка, расширяется до ширины ладони и начинает тихо гудеть. На стенах Зала Отзвуков один за другим гаснут учебные светильники.

— Вейн, — говорит магистр Фейр тем голосом, которым обычно объявляют о пожаре. — Руки от контура.

Я и сама собиралась, правда. Но из щели высовывается морда.

Сначала нос. Потом одно ухо — белое, нелепо большое. Потом второе, серое. Зверек протискивается наружу, упираясь лапами в края разлома, и падает прямо на серебряную линию моего призывного круга.

Пепельная куница размером с хороший сапог: два хвоста, белое левое ухо и золотые глаза, в которых нет ни тени почтения к древнему ритуалу.

Она оглядывает меня.

Я — ее.

— Нет, — произносим мы одновременно.

По залу прокатывается нервный смешок.

Магистр Фейр не смеется.

— Ты его слышишь?

— К сожалению.

Куница садится и чешет задней лапой ухо.

— Я тоже не в восторге, — сообщает она. — Закрой дверь.

— Я ее не открывала.

— Значит, закрой ту, которую не открывала. Какая сложность.

— Вейн! — рявкает магистр.

Я вскидываю ладони.

— Я ничего не делаю!

Это чистая правда, что особенно обидно.

Я хорошо учусь. Иногда даже слишком хорошо, если верить Тэссе, которая считает отличные оценки разновидностью хронической болезни. Я умею читать каркас заклинания быстрее большинства четверокурсников, чиню треснувшие печати за деньги и ни разу не взорвала лабораторию целиком.

Только один шкаф.

И тот был плохой.

Но сейчас я стою внутри идеального призывного круга, нарисованного лично деканом кафедры связей, и вижу в воздухе разрез, которого по всем правилам магии здесь быть не может.

За щелью нет леса духов. Нет серого тумана, откуда приходят обычные фамильяры. Там чернота, исполосованная медленными бледными вспышками, словно кто-то за тканью мира двигает огромным фонарем.

Куница перестает чесаться.

— Быстро, — говорит она уже без насмешки.

Из щели тянется тонкая рука.

Не человеческая: пальцы слишком длинные, суставов больше, чем положено.

Я делаю то, что всю жизнь делаю в моменты, когда остальные разумные люди отступают.

Лезу ближе.

— Лиора! — кричит Тэсса из-за защитного барьера.

На рукаве моей формы вспыхивает руна допуска. Я опускаюсь на колено и смотрю на края разлома.

Любое заклинание имеет швы. Даже самое простое. Место, где воля мага сцепляется с формулой; где формула цепляется за мир. Большинство людей видят сияние, цвет, красивую геометрию. Я вижу стежки с детства.

Один из них сейчас вывернут наружу.

— Плохая идея, — говорит куница.

— Я заметила.

— Нет. Ты пока только подошла к плохой идее. Сейчас собираешься в нее залезть.

Рука в щели вытягивается дальше. Я цепляю ногтем серебряную нить контура и сдвигаю ее на толщину волоса. Мир дергается.

У меня перед глазами вспыхивает кухня в доме родителей: мама режет яблоко, отец что-то говорит с набитым ртом, я смеюсь. Картинка пропадает раньше, чем успеваю испугаться.

Вот и цена моего дара.

— Вейн, остановись! — магистр Фейр пытается войти в круг, но защитный барьер не пропускает ее. — Ты прожигаешь память!

— Еще один стежок.

— Не смей!

Я смещаю второй. Щель начинает закрываться. Длинная рука дергается и хватает куницу за хвост.

Зверек визжит так, что у Нейры болотный кот просыпается и в панике лезет ей под юбку.

Думать некогда. Я хватаю куницу обеими руками.

— Отпусти меня, дурная! — орет она.

— Тебя туда тащат!

— Я в курсе! Это моя проблема!

— Уже нет!

Я тяну. За разломом что-то издает низкий, почти довольный звук — и страх наконец добирается до меня: живот сводит, ладони мокнут, а на секунду до смешного хочется бросить наглого зверя и побежать к маме, хотя мне двадцать два и до родительского дома триста лиг.

Куница перестает вырываться.

— Левый шов, — выдыхает она. — Нижний. Рви.

— Он обрушит контур.

— Именно.

Я рву.

Серебро вспыхивает белым.

Меня отбрасывает на пол. В ушах звенит. Кто-то кричит. Защитное стекло вдоль стены покрывается трещинами.

Когда зрение возвращается, никакой черной двери уже нет. На моей груди сидит куница. Тяжелая, между прочим.

— Слезь.

— У тебя сердце быстро бьется.

— Потому что на нем сидишь ты.

— Убедительно.

Она спрыгивает и деловито осматривает зал. Магистр Фейр белее учебного мела. Тэсса пытается прорваться через погасший барьер. Остальные студенты стоят так тихо, словно всем одновременно пришла в голову одна мысль: хорошо, что сегодня сдавали не они.

Фейр приближается первой.

— Назови себя, дух.

Куница зевает.

— Шор.

— Полное имя.

— Полное мне не нравится.

— Ты фамильяр рода Вейн?

Шор переводит взгляд на меня.

И на этот раз в его золотых глазах нет ничего смешного.

— Нет.

Я сжимаю пальцы, чтобы не выдать дрожь.

Фейр переводит взгляд на нетронутый знак связывания в центре круга.

— Лиора, ты произносила формулу принятия?

— Нет.

— Кровь давала?

— Нет.

— Тогда почему он остался?

Шор поднимает белое ухо.

— Потому что ваша студентка только что вытащила меня сюда и захлопнула дверь у меня за спиной.

Он оглядывает зал и вздыхает.

— И если кто-нибудь знает, как снова ее открыть, я готов слушать. Желательно быстро.

Я сажусь на полу. На внутренней стороне запястья проступает тонкая черная линия. Шор замечает ее первым.

— Вот это уже плохо.

— Что?

Он подходит, нюхает мою руку и морщится.

— Ты зацепила не только дверь.

— А что еще?

Шор внезапно замирает. Я прослеживаю направление его взгляда. В верхней галерее Зала Отзвуков стоит мужчина в черной ректорской мантии. Кайрен Морр вернулся в академию на три дня раньше.

И судя по тому, как он смотрит на мою руку, его это ничуть не радует.

Глава 2. Фамильяр, которого у меня нет

— Значит, ты не мой фамильяр.

— Наконец-то добрались до сложных мыслей.

— И связи между нами нет.

— Правильно.

— Но ты не можешь уйти дальше, чем на тридцать шагов.

Шор замирает на подоконнике.

Я стою у противоположной стены своей комнаты и держу в руке моток красной нитки. Между нами ровно двадцать девять с половиной шагов. Тэсса измеряла. Потом измерила еще раз, потому что ей понравилось наблюдать, как на тридцатом шаге Шора буквально протаскивает по воздуху обратно ко мне.

— Это временная техническая неприятность, — заявляет он.

— У тебя хвост дымится.

Он быстро оборачивается.

— Где?

Тэсса давится смехом.

— Шор, она тебя разыграла.

Куница медленно поворачивает голову ко мне.

— Я запомнил.

— Прекрасно. Значит, память у тебя работает. Расскажи, что за черная линия у меня на руке.

Шор соскакивает с подоконника и идет к столу. Там лежат три книги, две кружки и вчерашняя булка, которую Тэсса упорно отказывается выбрасывать.

— Это след перехода.

— Какого?

— Моего.

— Ты сказал, что мы не связаны.

— Мы и не связаны так, как ведьма связывается с фамильяром. Я не питаю тебя силой, ты не держишь меня именем. Мы… застряли на одном шве.

Мне совсем не нравится, как он произносит последнее.

Тэсса садится на кровать и подтягивает колени.

— То есть если Лиора умрет, ты тоже?

— Хороший вопрос, — говорит Шор. — Давай проверим на тебе.

— Какая прелесть. Оставим.

Я развязываю красную нить на запястье. Под ней черный след стал ярче. Он похож на тонкую ветку, которая за ночь дала еще один отросток.

— Магистр Фейр сказала идти к ректору утром.

— Не ходи.

— Почему?

— Потому что он веллар.

Тэсса перестает улыбаться. Я тоже. Название расы никто не запрещал произносить, но в обычном разговоре оно почти не звучит.

Веллары появились в Эрдане двести семьдесят лет назад, во время Войны Клятв. В учебниках это описывали скучно: «пришли через северные разломы», «заключили союз с человеческими коронами», «обеспечили победу над изменниками». На картинках они были высокими, красивыми и не похожими на то, что изображали старые гравюры.

На старых гравюрах веллары ели магию вместе с теми, кто ее использовал.

Кайрен Морр принадлежит к Дому Ночи. Я видела его всего дважды до сегодняшнего дня: на церемонии начала года и на дисциплинарном разборе Тэссы, когда она случайно превратила декоративный фонтан в крепкий вишневый ликер.

Она утверждала, что это была чистая случайность.

Я пробовала фонтан. Не верю.

— Он ректор, — напоминаю я.

— Вот именно.

— Это обычно означает, что он знает об академии больше, чем студенты.

— А еще это означает, что он имеет ключи, охрану и отдельный кабинет, где никто не услышит твой крик.

— Шор.

— Что?

— Ты слишком драматичный для куницы.

— Я не куница.

Тэсса медленно опускает кружку.

— А кто?

— Усталый человек, окруженный идиотами.

— Ты человек?

— Был бы — выбросился бы из окна.

Он подходит к моей кружке и засовывает в нее нос.

Я успеваю отнять чай.

— И все-таки. Почему мне нельзя к Морру?

Шор некоторое время молчит.

Это уже тревожно. Обычно его молчание длится ровно столько, сколько требуется для вдоха перед новой гадостью.

— Веллары чувствуют разломы, — говорит Шор. — И тех, кто через них проходил.

— Значит, ректор заметил тебя еще в зале?

— В таком виде — наверняка. Если память у него приличная, заметит и другое: я не оставляю обычного следа духа.

— И чем это грозит?

Шор шевелит усами.

— Тебе пока ничем. Мне — смотря насколько он любопытен.

Тэсса ставит кружку на пол.

— Я не люблю слова «пока ничего».

— Я тоже, — говорю.

Шор снова залезает на стол, обнюхивает книги и останавливается возле самой старой. «Практическая топология переходов». Я украла — то есть взяла без регистрации — ее из кафедрального шкафа после занятия.

— Найдем способ вернуть тебя, — говорю я. — До того, как ректор поймет, кто ты.

— Наконец здравая мысль.

— А потом я пойду к нему и скажу, что произошла ошибка на ритуале.

— Это уже снова глупость.

— Я не могу скрыть инцидент, который видели двадцать человек и три преподавателя.

— Можешь. Надо просто устранить свидетелей.

Тэсса задумчиво кивает.

— Мне начинает нравиться этот зверь.

Я швыряю в нее подушкой.

Через час выясняется, что «Практическая топология переходов» написана человеком, который ненавидел людей. На сто двенадцатой странице есть семь определений слова «граница», четыре схемы, похожие на кишечник, и сноска, отсылающая к книге, которую запретили еще до основания академии.

Шор спит на моих конспектах.

Тэсса ушла на тренировку.

Я перечитываю абзац третий раз и внезапно замечаю на полях тонкую запись карандашом.

Обратный стежок возможен только на месте первичного надрыва либо при наличии якоря противоположной стороны.

Почерк мне незнаком. Под записью — знак кафедры старых структур. Я знаю, где хранят их закрытый архив. И знаю, что доступа у меня нет. Зато у ректора есть.

— Шор.

Куница не шевелится.

— Шор, проснись.

— Умер.

— Мне нужен доступ в Нижний архив.

Одно золотое око открывается.

— Нет.

— Там может быть схема обратного стежка.

Второй глаз тоже открывается.

— Все равно нет.

— Значит, предложи другой способ.

Я жду. Он тянет время, но нового способа не находит.

— Есть еще один, — наконец говорит Шор.

— Какой?

— Снова открыть ту же дверь.

— И что?

— Отдать ей то, что она не успела забрать.

— Тебя?

Шор встает.

Белое ухо дергается.

— Нет, Лиора.

Он кивает на черную линию на моей руке.

— Тебя.

Глава 3. Ректор и мертвая тень

До кабинета ректора я не дохожу. Это можно считать хорошей новостью. Плохая состоит в том, что причиной становится труп.

Он лежит в арке между главным корпусом и старой библиотекой, свернувшись на боку, будто решил поспать прямо на камнях. На нем форменная куртка пятого курса с синими нашивками факультета барьеров; светлые волосы прилипли ко лбу.

Сначала я прохожу мимо, но затем замечаю тень: она лежит отдельно, на полшага левее тела. Я возвращаюсь.

— Не трогай, — говорит Шор.

Он сидит у меня в сумке. После вчерашнего мы решили, что так безопаснее. Шор утверждает, что пахнет учебниками и сухими яблоками. Я утверждаю, что мог бы быть благодарен, что вообще не запихнула его в корзину для белья.

— Я и не собираюсь.

Приседаю рядом.

У юноши открыты совершенно пустые серые глаза.

Я знаю его в лицо. Кажется, зовут Рен. Он пару раз чинил защитные купола на практикуме Тэссы.

Тень не повторяет его позу. Она вытянута, словно человек стоит. У меня по спине проходит холод.

— Шор.

— Вижу.

— Это возможно?

— Все возможно. Вопрос только в цене и степени безумия.

Я поднимаюсь. Коридор пуст, до первой пары еще двадцать минут. Надо позвать преподавателей — и я уже собираюсь это сделать, когда тень поворачивает голову. Тело не двигается. Я отступаю; из сумки высовывается белое ухо.

— Беги, — тихо говорит Шор.

Тень отрывается от пола.

Она становится объемной без единого звука — черная человеческая фигура, плоская по краям и пустая внутри. Там, где должно быть лицо, открывается светлая щель.

Я успеваю выставить ладонь. Заклинание щита собирается слишком медленно. Черная фигура бросается на меня и рассыпается в воздухе, будто ее втянули в невидимую воронку.

Кто-то стоит за моей спиной. Голос звучит секундой позже.

— Если вы сейчас снова начнете извиняться, я вас отчислю.

На миг зажмуриваюсь и поворачиваюсь.

Кайрен Морр выглядит так, будто весь мир вокруг честно проспал ночь, а он сам — нет. Верхняя пуговица черной рубашки застегнута не в ту петлю. Волосы, почти серебряные, собраны кое-как. На левой ладони свежий порез.

От этого маленького беспорядка мне легче. До тех пор, пока я не смотрю ему в глаза. Темные. Не черные — скорее цвет стекла, за которым погас свет.

— Я собиралась позвать помощь.

— Конечно.

— И ничего не трогала.

— Уже достижение, — говорит он, опускаясь возле тела.

Шор в сумке тихо говорит:

— Мне не нравится, как он пахнет.

— Тихо.

Бровь ректора приподнимается.

— Что?

— Ничего.

Он переводит взгляд на мою сумку. Шор замирает так, что я ощущаю это бедром через ткань. Кайрен проходит мимо меня и опускается возле погибшего.

— Знали его?

— В лицо.

— Имя?

— Рен... кажется, Рен Альбо.

— Рен Ильмар. Пятый курс. Защитные структуры.

Он касается двумя пальцами шеи юноши. Потом запястья. Тень снова лежит на месте.

— Вы видели, что произошло? — спрашивает ректор.

— Его тень встала.

Он перестает двигаться.

— Повторите.

— Тень отделилась от тела. Повернула голову. Потом стала... объемной. Бросилась на меня.

— А потом?

— Вы ее уничтожили.

— Я ничего не уничтожал.

Теперь замираю я.

Кайрен поднимает взгляд.

— Я поглотил заклинание, направленное в вашу сторону. Это была не тень.

Он встает.

— Это было то, что осталось от его магии.

Шор в сумке перестает дышать.

— Магия не встает после смерти, — говорю я.

— Обычно нет.

— Тогда что с ним сделали?

— Вот это я и пытаюсь выяснить уже две недели.

Две недели.

Эти два слова застревают у меня в голове.

— Он не первый?

Ректор смотрит так, будто решает, сколько можно сказать студентке, которую встретил возле свежего трупа.

— Третий.

Откуда-то из дальнего коридора доносится звук шагов.

Кайрен поднимает руку. На стенах вспыхивает темная сетка охранной печати.

— Вы никому не расскажете о том, что видели.

— Но...

— Это не просьба.

Я мгновенно злюсь.

Страх отступает куда-то в сторону.

— Тогда не задавайте мне вопросы.

Он чуть склоняет голову.

— Простите?

— Вы требуете, чтобы я молчала, но сами хотите знать все, что я видела. Не очень честный обмен.

Шор царапает меня через сумку. Наверное, просит замолчать. Поздно. Ректор приближается на шаг.

— Вы торгуетесь со мной возле тела студента?

— Я пытаюсь понять, почему должна вам доверять.

— Не должны.

Ответ приходит слишком быстро. Я не знаю, что с ним делать. Кайрен протягивает руку.

— Дайте запястье.

— Зачем?

— Вейн.

— Морр.

Уголок его рта едва заметно дергается.

— Проверю, не зацепила ли вас остаточная структура.

Это разумно. Поэтому мне особенно не нравится. Я протягиваю левую руку. Его пальцы смыкаются на моем запястье ровно поверх черной линии. Мир на секунду теряет звук.

Слышны шаги в коридоре, шорох Шора в сумке и собственное дыхание — а потом тишина обрывает все разом. Черный след на коже вспыхивает золотым. Кайрен дергается, будто его ударили.

Рывок проходит и через меня. Перед глазами вспыхивает чужая память: снег, залитый кровью; мужчина на коленях; детская рука в черной перчатке. И голос: не смотри на них как на людей.

Потом все исчезает. Я отдергиваю руку. В лице Кайрена что-то меняется. Перед ним уже не просто студентка и не просто человек — скорее дверь, которую он однажды видел закрытой.

— Откуда у вас этот след?

— Не знаю.

— Ложь.

— Тогда не спрашивайте, если уже решили, какой ответ считать правильным.

Он медленно вдыхает через нос.

В сумке Шор шепчет:

— Уходим. Сейчас.

Кайрен слышит.

Я понимаю это по его лицу.

— Кто с вами разговаривает, Вейн?

Коридор вдруг кажется слишком узким.

Я сжимаю ремень сумки.

— Никто.

— Сегодня в восемь вечера. Мой кабинет.

— У меня практика.

— Уже нет.

— Вы не можете просто...

— Могу.

Он отходит к телу и опускается рядом, будто разговор окончен.

Через три шага я слышу:

— И принесите того, кто сидит у вас в сумке.

Шор вздыхает.

— Я же говорил. Кабинет. Ключи. Никто не услышит крик.

Я ускоряю шаг.

Впервые за утро мне кажется, что он, возможно, не преувеличивал.

* * *

Это еще не официальный обыск. Пока следственная служба оформляет место гибели Рена, Нелле разрешают забрать из комнаты лекарства и личные вещи, а Кайрен берет меня с собой только затем, чтобы проверить: не оставил ли Рен чего-то, связанного с утренним магическим следом. После этого комнату опечатают до полноценного осмотра.

Комната мертвого человека почти всегда выглядит так, будто он сейчас вернется.

У Рена Ильмара на подоконнике стоит чашка с засохшей чайной пленкой. На спинке стула висит рубашка без одной пуговицы. Под кроватью торчит ботинок, второй лежит возле двери. На столе раскрыт учебник по устойчивым барьерам, и кто-то — видимо, сам Рен — нарисовал на полях маленького осла в профессорской мантии.

Рисунок удерживает меня дольше, чем следовало бы.

— Он рисовал преподавателей, когда злился, — говорит Нелла.

Она стоит у шкафа, обнимая себя за локти. До сегодняшнего утра я видела ее только мельком: староста пятого курса, спокойная, собранная, с привычкой разговаривать так, будто у любой проблемы есть номер страницы. Теперь она выглядит на десять лет старше.

Кайрен остался у двери: он спросил Неллу, можно ли войти. Она сказала:

— Лучше там.

И он остался.

Это запоминается.

Шор в форме куницы ходит по комнате вдоль стен. Ничего не трогает. Для него это почти подвиг.

— Вы с Реном были близки? — спрашиваю.

Нелла кивает.

— Лабораторные партнеры. Три года.

— Он говорил о реестре Латерры?

— Последний месяц — постоянно.

Она подходит к столу, берет тетрадь, но не открывает.

— Сначала я думала, он опять нашел способ спорить с системой. Рен любил спорить с системой. В прошлом году добился, чтобы студентам разрешили видеть итоговый расчет стипендии.

— Разве раньше нельзя было?

— Можно было получить сумму.

— А расчет?

— «Внутренняя финансовая информация академии».

Шор поднимает голову.

— Мертвый мне нравится все больше.

Нелла впервые улыбается, но улыбка быстро гаснет.

— Ему бы ты тоже понравился.

Шор отворачивается к стене.

Я не комментирую.

— Что именно он искал в реестре?

— Свой договор на обучение.

Я моргаю.

— Зачем?

— Сказал, что в нем появилась строка, которой раньше не было.

Кайрен у двери перестает листать протокол.

— Какая строка?

Нелла смотрит на него.

— Не знаю. Он не успел показать.

— Когда заметил?

— Две недели назад. После пересдачи допуска к защитным контурам.

У меня под кожей на руке тихо тянет черный след. Я машинально прикрываю его рукавом.

— Договоры могут меняться сами?

— Нет, — отвечает Кайрен.

— А если человек подписал дополнительное соглашение?

— Тогда остается запись.

— А если запись подделали?

— Тогда человек, который это сделал, должен иметь доступ к Первичному реестру.

Нелла возвращает тетрадь на место.

— Рен говорил то же самое.

В комнате становится холоднее: окно плохо закрыто.

Я подхожу к столу.

— Можно посмотреть?

Нелла кивает.

Вещи Рена разложены неаккуратно. Перья. Пара монет. Половина засахаренного ореха в бумаге. Три заколки, явно не его. Маленький камень с пляжа, отполированный водой. Под учебником — треснувший кристалл для записи лекций.

— Это было рядом с ним? — спрашиваю.

— Нет. Здесь.

— Он разбит недавно.

— Откуда знаешь?

— Пыль в трещину не набилась.

Я беру кристалл двумя пальцами.

Кайрен сразу говорит:

— Вейн.

— Я в перчатках.

— Это не делает идею хорошей.

— Только менее плохой.

Шор запрыгивает на стол.

— А вот это уже наш стандарт качества.

Кристалл обычный. Дешевый студенческий накопитель: записывает звук и схему магического поля вокруг говорящего. Такие запрещено использовать на экзаменах, поэтому, конечно, у половины академии они есть.

Трещина проходит через сердцевину. В ней проступает тонкий, почти прозрачный и неправильный шов.

— Его ломали не ударом.

Кайрен делает шаг ближе. Останавливается.

— Что видите?

— Пытались уничтожить запись. Перерезали накопительную структуру в трех местах.

— Можно восстановить?

Я знаю ответ сразу.

— Можно.

И одновременно вспоминаю предупреждения о прожигах памяти. После больших ремонтов иногда пропадает что-то мелкое: вкус, запах, кусок дороги.

Раньше это казалось смешной ценой.

Сейчас — нет.

— Можно, — говорю. — Но не бесплатно.

Его внимание задерживается на моих руках.

— Тогда не надо.

Я раздражаюсь.

— Вы даже не знаете цену.

— Знаю достаточно.

— А если на записи убийца?

— Мы найдем другой способ.

Нелла резко говорит:

— Почините.

Мы оба поворачиваемся.

Она бледная.

— Если Рен что-то записал, он хотел, чтобы это осталось. Он последние дни боялся. Не показывал, но я видела. Если вы можете…

Она запинается.

— Я заплачу.

Я кладу кристалл на стол.

— Память нельзя оплатить деньгами.

— Тогда чем?

Хороший вопрос.

Шор садится рядом с моей рукой.

— Внешним резервом.

— Нет.

— Я не сказал, что твоим.

— Ты сам нестабилен после перехода.

— Тоже верно.

Нелла вытирает ладонью глаза. Сердито, будто слезы ее предали.

— Значит, все?

Возвращаюсь к кристаллу. Он маленький, всего три разрыва, ничего похожего на мост или разлом. Свой предел я знаю. По крайней мере, мне так кажется.

— Я попробую один шов.

— Лиора, — говорит Кайрен.

Впервые он произносит мое имя без «адептка» и без фамилии.

— Один. Если почувствую прожиг — остановлюсь.

Он явно хочет приказать.

Вижу, как он принимает решение — и тут же отказывается от него.

— Хорошо.

Нелла отходит. Я снимаю перчатку и касаюсь кристалла. Мир сужается до трещины.

У любой структуры есть направление, в котором она хочет быть целой. Люди часто думают, что ремонт — это заставить вещь вернуться в прежнее состояние. Нет. Вещи не помнят прежнее состояние. Это мы помним.

Нахожу два края первого шва и свожу их. Сил уходит немного; кристалл нагревается.

В голове вспыхивает кухня дома. Мама ставит на стол банку сливового варенья. Я тянусь ложкой.

Картинка гаснет, но не целиком. Банку я помню. Маму тоже. Помню, что любила это варенье, — а вкуса больше нет. Пальцы разжимаются сами. Кайрен оказывается рядом и останавливается, не касаясь меня.

— Что потеряли?

— Ничего важного.

Его лицо застывает.

— Вы опять уходите от вопроса.

— Вкус сливового варенья.

Нелла закрывает рот ладонью.

Мне становится неловко.

— Правда, ерунда. Я могу попробовать снова и…

— Нет, — говорят трое одновременно.

Шор даже рычит.

— Хорошо.

Кристалл лежит на столе: один шов восстановлен, два нет, но этого хватает. Внутри вспыхивает слабый свет, запись запускается рывком — сначала шорох, потом голос Рена.

— …если снова изменилось, я иду к Морру.

Другой голос слишком тихий.

Рен отвечает:

— Нет. Я ничего не подписывал.

Шор вытягивается.

Белый шум.

— Я сказал нет.

Еще шум.

Потом отчетливо:

— Перестаньте говорить, что я согласился. Я не соглашался.

Запись обрывается. Никто не двигается. Нелла садится на кровать. Кайрен спрашивает:

— Вы узнаете второй голос?

Она качает головой.

— Нет.

Кристалл холодит пальцы.

— Его не убеждали подписать договор.

— Его убеждали, что он уже подписал, — говорит Кайрен.

Шор царапает стол когтем.

— Старый прием.

— Какой?

Он не отвечает сразу.

— Если человек верит, что однажды дал согласие, некоторые клятвы могут использовать эту память как петлю. Не настоящее согласие. Его отражение.

Я вытираю ладони о юбку.

— Значит, сначала им меняют память.

— Или заставляют сомневаться в ней.

Нелла поднимает голову.

— Рен вел дневник.

Мы смотрим на нее.

— Не здесь. Он говорил, что прячет его там, где никто не читает добровольно.

— Налоговый архив? — предполагаю.

Кайрен медленно поворачивается ко мне.

— Почему вы сразу подумали о нем?

— Потому что я студентка.

Шор спрыгивает на пол.

— Идем читать налоги.

У двери Нелла зовет меня.

— Лиора.

— Да?

— Он ненавидел сливовое варенье.

Я не понимаю.

Она кивает на кристалл.

— Рен. Терпеть не мог. Говорил, оно на вкус как сладкая грязь.

У меня вырывается короткий смешок. Нелла тоже смеется. Это ничего не исправляет.

Но когда мы выходим, я думаю, что теперь у мертвого человека есть хотя бы еще одна вещь, кроме имени на бумаге.

Он рисовал ослов, спорил со стипендиями и не соглашался.

Кайрен забирает кристалл в опечатанный пакет, выводит нас в коридор и накладывает на дверь временную печать.

— До официального осмотра никто не входит, — говорит он Нелле.

Она кивает. Теперь утренний визит закончен.

Глава 4. Три правила магистра Морра

Через два часа после того, как комнату Рена опечатали, Кайрен Морр присылает мне список правил. Их три. Первое: не касаться неизвестных магических следов голыми руками. Второе: не пытаться самостоятельно преследовать человека, связанного с убийствами.

Третье: если Шор говорит «беги», не спорить. Под списком приписка другим почерком:

Четвертое: не слушать ректора, если он начинает считать до десяти. На восьми он обычно очень злой. Шор.

Я сижу на кровати, читаю записку второй раз и думаю, что день обещает быть длинным.

— Ты залез в ректорскую почту?

Шор выглядывает из моего шкафа. В зубах у него чулок.

— Я искал еду.

— В шкафу?

— Никогда нельзя исключать удачу.

— Верни.

— Несъедобно.

Он выплевывает чулок и исчезает в нижнем ящике.

Тэсса спит, раскинувшись поперек своей кровати. Вчера вечером у нее был практикум по взрывным смесям. Судя по запаху дыма, которым пропахли волосы, практикум удался.

Я одеваюсь и иду в старое общежитие пятого курса.

Кайрен ждет у комнаты Рена Ильмара.

— Вы опоздали на две минуты.

— Доброе утро.

— Не отделаетесь.

— Тогда да. Опоздала.

Он протягивает мне пару тонких перчаток.

— Правило первое.

— Я читала.

— Тогда наденьте перчатки.

Я натягиваю одну до половины и шевелю пальцами.

— Они мешают видеть швы.

— Придется научиться работать через них.

— Это как чувствовать ткань через рукавицы.

— Хирурги справляются.

— Я не хирург.

— К счастью для пациентов.

Я вскидываю голову. Кайрен уже отвернулся к двери.

Шор у моей ноги шепчет:

— Это была шутка. Плохая, но была.

Комната Рена все еще под утренней печатью. Кайрен снимает внешний слой защиты, внутренний оставляет.

— Утром мы искали то, что Рен успел сохранить, — говорит он. — Теперь ищем того, кто пытался это уничтожить. Ничего не берем без фиксации.

Кристалл уже лежит в хранилище улик. Комната выглядит почти так же, как несколько часов назад, но официальный обыск заставляет смотреть на нее иначе.

Кровать не заправлена. На столе три кружки, хотя человек жил один. На стене расписание тренировок. На подоконнике высохший кактус.

— Рен погиб не в общежитии, — говорит Кайрен. — Но, как и две предыдущие жертвы, перед смертью провел в старом корпусе несколько часов.

— Откуда знаете?

— Студенческие пропуска.

— Вы следите за входами в общежития?

— После второго убийства — да.

— Студенты знают?

— Теперь знаете вы.

Я подхожу к столу. Перчатки действительно мешают. Закрываю глаза и пытаюсь почувствовать следы через них. Ничего.

— Можно снять?

— Нет.

— Тогда я бесполезна.

— Значит, найдем другой способ.

Он говорит это спокойно. В его ответе нет ни «постарайтесь», ни «вы обязаны». Есть только спокойное «найдем».

Я замечаю маленькую трещину в деревянной поверхности.

— У вас есть графит?

Кайрен достает карандаш.

Я беру лист бумаги, кладу на стол и начинаю заштриховывать.

— Что вы делаете?

— Если след оставил физическое напряжение в структуре, поверхность могла его повторить.

Через минуту на бумаге проступает часть печати: белая спираль с тремя засечками. Кайрен наклоняется ближе.

— Знаете знак?

— Нет.

Шор запрыгивает на стол, замечает знак и тут же отшатывается.

— Шор?

— Не знаю.

— Ты только что побледнел под шерстью.

— Талант.

Кайрен перекрывает дверь магией.

— Что это?

Шор обнюхивает знак.

— Старый символ сбора имени.

— Чьего имени?

Шор на секунду задерживает взгляд на Кайрене.

— Того, кто умеет менять форму. Для таких существ имя — не просто слово. Это связка памяти, формы и воли. Во время войны такими печатями снимали часть личности, чтобы пленник не мог менять облик.

На подоконнике сохнет забытый кактус.

— Но Рен не умел менять форму.

— Поэтому на нем печать работала иначе, — говорит Кайрен. — Забрала память, на которой держался его магический образ.

— То есть убийца использует инструмент времен войны.

Шор спрыгивает на пол.

— Я бы не называл это инструментом.

— Почему?

— Потому что его придумали не люди.

Кайрен замирает.

— Веллары?

Шор не отвечает. Ответ понятен. Кайрен не отрывает глаз от знака.

— Вы знали, что такие печати существовали?

— Нет.

— Ваши архивы?

— Дом Ночи хранит военные документы, к которым у меня нет доступа.

— Вы из этого Дома.

— Это не означает, что мне дают ключ от каждого шкафа с семейными преступлениями.

Сказано сухо, но пальцы у него сжимаются сильнее.

— Простите.

— Не за что.

Он снимает слепок знака.

— Правило пятое.

— Уже пятое?

— Если расследование касается моей расы, вы не предполагаете автоматически, что я знаю ответ.

— Разумно.

— Я иногда способен.

Шор фыркает.

Мы обыскиваем комнату почти два часа. Ничего больше.

Когда выходим, я замечаю женщину в конце коридора. Серая преподавательская мантия. Она быстро отворачивается и уходит за лестницу.

— Кто это? — спрашиваю.

— Не видел.

— За нами наблюдали.

Он сразу становится другим. Собранным.

— Правило второе.

— Я и не собиралась за ней бежать.

— Хорошо. Я собираюсь.

— Магистр Морр.

— Что?

— Там в начале правила есть слово «не».

Он кивает, будто я сообщила что-то полезное.

— Поэтому пойдем в другую сторону.

Мы идем не за женщиной.

Мы идем в противоположную сторону.

Через десять минут Кайрен открывает портал на короткое расстояние и выводит нас на лестницу, куда она свернула.

— Это считается преследованием.

— Я не писал правил для себя.

Шор довольно щелкает зубами.

— Начинаю уважать начальство.

Женщины уже нет, но на подоконнике лежит маленькая бумажка. На ней одно предложение:

Не позволяйте ему дать вам кровь.

Я читаю. Кайрен тоже. Мы еще не знаем, не слишком ли поздно получили предупреждение.

Глава 5. Преподаватель, которого я испортила

К половине пятого я успеваю испортить одного преподавателя. Не специально. Это важно.

Магистр Эдвар Прайс сам попросил меня продемонстрировать ремонт говорящей печати перед группой. Печать висит на учебном големе и должна повторять одну фразу: «Остановитесь и назовите код допуска».

После моего ремонта голем говорит:

— Остановитесь и назовите, наконец, причину, по которой я двадцать лет преподаю людям, не способным отличить левый узел от собственной задницы.

В аудитории становится тихо. Прайс медленно поворачивает голову ко мне. Голем невозмутимо смотрит на него.

— Это не я, — говорю.

— Действительно? — очень спокойно уточняет магистр.

— Я только восстановила голосовой канал.

Голем оживает:

— А еще мне ненавистны вторники. Кто придумал пары в семь утра? Скотина.

Кто-то сзади начинает кашлять в рукав. Прайс краснеет. Шор сидит у меня под столом и трясется.

— Ты смеешься? — шепчу.

— Я умираю, — отвечает он. — Не мешай.

Прайс двумя шагами оказывается возле голема, срывает с его груди пластину и швыряет на кафедру.

— Вейн. После занятия останетесь.

— Конечно.

— И перестаньте улыбаться.

Я не улыбаюсь. Это лицо такое. На самом деле я уже думаю о другом.

Когда голем заговорил чужими словами, я увидела внутри печати тонкий белый волокнистый след. Не мой. Старый, почти стертый. Я всего лишь соединила оборванный узел — и вместе с голосовой формулой наружу вышел отпечаток памяти того, кто часто касался пластины.

Магистр Прайс.

Раньше такого не происходило.

Мой дар всегда позволял видеть устройство заклинаний. Иногда — чинить. В детстве я случайно распустила охранную печать на кладовой и потом неделю ела варенье прямо из банки. Но память внутри магии я никогда не слышала.

Все началось после Зала Отзвуков, Шора и прикосновения Кайрена Морра. Я тру запястье под рукавом. Черная линия горячая.

— Ты снова это делаешь, — говорит Шор.

— Что?

— Думаешь так громко, что у меня уши болят.

— Ты не слышишь мои мысли.

— Нет. У тебя лицо разговаривает.

Прайс начинает лекцию о восстановлении сложных структур. Я заставляю себя записывать. Минут десять получается. Потом дверь аудитории открывается. Входит мужчина в темно-зеленой форме имперской следственной службы. Ивар Тейл. Перо в моей руке ломается. Чернила растекаются по пальцам.

За год Ивар стал шире в плечах, коротко подстригся и избавился от привычки оставлять ворот расстегнутым — теперь рубашка застегнута до самого горла. На левой щеке появился тонкий новый шрам.

Все остальное слишком знакомо. Он видит меня сразу. Конечно, видит.

У Ивара всегда был талант находить меня в комнате, полной людей. Когда-то я считала это романтичным.

Теперь хочется нырнуть под стол вслед за Шором.

— Магистр Прайс, — Ивар показывает жетон. — Мне нужно задать несколько вопросов вашим студентам о Рене Ильмаре.

По аудитории прокатывается шепот. Новости разошлись быстро: утром Кайрен велел молчать, а к вечеру академия уже знает, кого нашли мертвым. Прайс хмурится.

— Во время занятия?

— Желательно.

Ивар снова смотрит на меня.

— В первую очередь адептке Вейн.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Она останется после занятия у меня, — говорит Прайс.

— Тогда я подожду.

Он садится на свободное место у стены.

Шор высовывает нос из-под парты.

— Кто этот красивый неприятный человек?

— Никто.

— Ты побледнела.

— Мне душно.

— У тебя пальцы трясутся.

— Шор.

— Молчу.

Шор выжидает ровно секунду.

— Бывший?

Я наступаю ему на хвост. Он кусает меня за щиколотку. Прайс резко оборачивается.

— Вейн!

— Да?

— Что происходит?

— Ничего.

Голос звучит слишком высоко.

Ивар опускает взгляд, пряча улыбку.

Вот за это я его когда-то любила. За то, что он умел смеяться без звука, одними глазами.

И вот за это же сейчас хочется ударить.

После занятия Прайс пытается выяснить, каким образом его личные мысли попали в учебную печать. Я честно отвечаю, что не знаю. Он не верит. Потом голем со стола вдруг добавляет: «И декан Рест каждый год ворует мои засахаренные орехи», после чего магистр решает, что разговор можно продолжить завтра.

Ивар ждет меня в коридоре.

— Лиора.

— Следователь Тейл.

Он морщится.

— Давай без этого.

— Без чего?

— Мы знакомы десять лет.

— Одиннадцать.

— Тем более.

Шор тихо фыркает из сумки. Я прижимаю ее локтем. Ивар замечает движение.

— Что у тебя там?

— Учебники.

— Они рычат?

— Новая редакция.

На его лице появляется знакомая улыбка, но почти сразу исчезает.

— Я слышал, ты нашла Рена.

— Слышал от кого?

— Это расследование.

— Значит, от кого-то, кто имеет право тебе рассказывать.

Он смотрит внимательнее.

— Морр уже успел тебя запугать?

— Ректор попросил не распространяться.

— Морр ничего не просит. Он приказывает.

Я пожимаю плечами.

— Тогда почему ты спрашиваешь меня, если уже все знаешь?

Ивар делает шаг ближе. Запах хвои и кожи перчаток. Знакомый до глупости.

— Потому что два других погибших тоже были связаны с кафедрой структур. И потому что твое имя есть в списке студентов, получавших доступ к их лабораториям.

Вот это уже не похоже на попытку поговорить о прошлом.

— Ты подозреваешь меня?

— Я пытаюсь убедиться, что никто не подозревает тебя первым.

— Какая забота.

— Лио.

Только он так меня называл.

Под ребрами коротко сводит — и тут же отпускает.

Я удивляюсь собственной реакции. Год назад одного «Лио» хватило бы, чтобы я простила ему многое.

Сейчас просто неприятно.

Наверное, это хорошо.

— Я не убивала Рена.

— Я знаю.

— Тогда отойди.

Он не отходит.

— Твой отец писал мне.

Это останавливает.

— Когда?

— Месяц назад. Просил убедить тебя вернуться домой после семестра.

Теперь я злюсь уже на другого мужчину.

— Это не твое дело.

— Он беспокоится.

— Пусть попробует написать мне.

— Лиора...

— До свидания, следователь.

Я обхожу его. Шор молчит до лестницы. Потом высовывает морду.

— Он тебе врет.

— Все иногда врут.

— Нет. Этот — профессионально.

— Ты его впервые видишь.

— И что? Я тоже впервые вижу лестницу, по которой ты сейчас идешь, но если третья ступень сломана, я это замечу.

Я машинально смотрю вниз. Третья ступень цела. Шор усмехается.

— Видишь? Тебя легко отвлечь.

Я уже собираюсь ответить, когда черная линия под рукавом дергается. Боли нет — только тяга вперед, к ректорскому крылу. До восьми еще больше трех часов, но напоминание получается настойчивым.

— Идем, — говорю Шору.

— Куда?

— Сначала к лечебнице. Потом туда, где есть кабинет, ключи и никто не услышит крик.

— Какая настойчивая женщина.

— Если умру, будешь виноват.

— Хорошо. Тогда пойду. Люблю ясные обязанности.

Глава 6. Три имени на стене

До встречи с ректором остается три часа с небольшим. Первые двадцать минут я трачу на то, чтобы не идти к ректору раньше времени. Это называется рациональным распределением времени.

В главном холле сегодня тихо. У входа в лечебницу кто-то поставил три свечи и прикрепил к стене лист бумаги.

Я останавливаюсь. На бумаге три имени. Рен Ильмар. Марас Фельд. Юна Кер.

Рена нашли мы с Кайреном. Про двух других я слышала только слухи: несчастные случаи, истощение после практики, ошибка при работе с духами. Академия умеет быстро давать трагедиям приличные названия.

Под именами кто-то написал:

Они не были неосторожными.

Шор замирает с конфетой в лапах.

— Это интересно.

— Не называй так память о мертвых.

— Я про почерк.

Он прыгает на подоконник и вытягивает шею.

— Видишь букву «р»?

— Вижу.

— Писал левша.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Уверенно придумал.

Я толкаю его пальцем.

Сзади говорят:

— Рен тоже считал, что это не случайности.

Я оборачиваюсь. Девушка в форме пятого курса держит стопку книг. Я узнаю ее: Нелла, староста факультета структурной магии.

— Вы были знакомы?

— Мы работали в одной лаборатории.

Она поправляет стопку книг в руках.

— За неделю до смерти он спросил, может ли человек забыть собственную клятву, если вырезать память о моменте, когда ее давал.

По рукам пробегает холод.

— Почему он спрашивал?

— Не сказал.

— Кому еще говорил?

— Магистру Дорну. И кому-то из канцелярии. У нас был спор на семинаре.

Шор поднимает голову.

— Какой спор?

Нелла его не слышит. Я повторяю вопрос.

— О природе согласия, — отвечает она. — Дорн утверждал, что клятва должна считаться действительной только пока человек помнит обстоятельства выбора. Рен спорил. Говорил, что память можно подделать, поэтому нужна независимая запись.

— И что сказал Дорн?

— Что это опасная тема для учебной дискуссии.

Очень на него похоже. И совсем не похоже.

— У вас остались записи семинара?

Нелла пожимает плечами.

— В лаборатории, наверное. Если их не забрали следователи.

— Кто забирал?

— Мужчина из имперской службы. Синие глаза, темные волосы.

Имя Ивара отзывается неприятным уколом в груди. Связь тут ни при чем. Это мое.

— Когда?

— Вчера вечером.

То есть до того, как сегодня днем Ивар сказал мне, что только начинает разбираться в смертях.

Шор тихо свистит.

— Профессионально врет, говорил же.

Нелла уходит. Я остаюсь перед стеной. Три имени. Три человека, которых я не знала. Очень легко превратить их в улики. Мне не нравится. Я достаю карандаш и на краю листа пишу:

Если вы что-то знаете о Рене, Марасе или Юне — оставьте записку в ящике лаборатории 4-Б. Без имени.

— Это законно? — спрашивает Шор.

— Понятия не имею.

— Наконец достойный метод расследования.

— Я не расследую.

— Ты назначила тайный ящик для свидетелей.

— Я собираю информацию.

— Конечно.

Когда мы приходим в лабораторию, я нахожу старую коробку из-под реактивов, прорезаю отверстие и ставлю на дальнюю полку.

Тэсса входит через пять минут.

Смотрит на коробку.

— Что это?

— Ничего.

— На ней написано «АНОНИМНО».

— Значит, анонимное ничего.

Она читает мою записку на стене, которую я успела переписать.

— Я помогу.

— Ты даже не спросила зачем.

— Ты нашла мертвого студента, после чего ректор стал ходить за тобой как проклятие с хорошими скулами. Я уже по уши в этой истории.

— Он за мной не ходит.

Тэсса кивает на черную линию на моем запястье.

— Конечно.

За следующие два часа в ящике появляются три записки.

Первая — без подписи.

Юна перед смертью перестала узнавать песню, которую пела с детства. Лекарь сказал — переутомление.

Во второй: Марас за два дня до смерти не помнил имени младшей сестры.

Третья приходит ближе к семи. Бумага дорогая, с водяным знаком администрации.

По всем троим есть записи в реестре клятв Латерры.

Я перечитываю.

Шор уже не шутит.

— До встречи осталось меньше часа, — говорит он.

Я складываю записки в карман.

Теперь у меня есть три мертвых имени, один лгущий бывший и причина не терять время. Но прежде чем идти к Кайрену, я сворачиваю в лечебницу: слишком многое в записках связано с провалами памяти.

Для обычного четверга неплохо.

* * *

В лечебнице четыре пустых стула стоят у стены. Лекарь говорит, что это для посетителей. Я уже понимаю, для кого их поставили. Семьи погибших приехали утром.

Рен — единственный, чьи родители не смогли добраться до Латерры: северную дорогу размыло, порталы в их округе работают через день. За Марасом приехал старший брат. За Юной — мать и тетка. Четвертый стул оставили для семьи Эмеля Варна, которого нашли три недели назад; его смерть списали на истощение.

Четвертое имя.

Его не было на стене.

— Почему? — спрашиваю.

Лекарь продолжает раскладывать пузырьки по ящику.

— Потому что тогда мы не знали, что это убийство.

— Вы знали, что он потерял память.

— После практики с договорными печатями. Это случается.

— Часто?

Он смотрит на меня поверх очков.

— Достаточно редко, чтобы я сейчас чувствовал себя идиотом.

Я сажусь на край стола.

— Можно посмотреть карту?

— Нет.

— Почему?

— Врачебная тайна.

— Он мертв.

— Тайна переживает пациента.

Шор высовывает морду из моего кармана.

— Очень уважаю принципиальных людей. Их документы особенно приятно красть.

Лекарь указывает на дверь.

— Вы оба — вон.

— Я ничего не делала.

— Ты принесла его.

— Он сам пришел.

— Я был похищен через межмировую границу, — подтверждает Шор. — Очень травматичный опыт. Мне положен чай.

Лекарь закрывает глаза.

— Почему я не ушел на пенсию?

Из соседней комнаты доносится звон разбитого стекла. Он уходит туда, ругаясь. Шор выбирается из кармана.

— Три минуты.

— Ничего не крадем.

— Две с половиной.

— Шор.

— Я осматриваюсь.

Он осматривается прямо в сторону шкафа с историями болезней. Я встаю между ним и шкафом. Дверь лечебницы открывается. Входит Тэсса с пакетом булочек.

— Я принесла взятку.

— Врачу?

— Тебе. Врач меня не любит.

— Почему?

— У него скучная система учета спирта.

— Что ты сделала?

— Исправила.

— Тэсса.

— Теперь система честная.

Шор одобрительно кивает. Лекарь возвращается. Видит Тэссу.

— Нет.

— Я даже ничего не сказала.

— Тем более.

Она кладет пакет на стол.

— Булочка?

Он берет. Через пять минут мы сидим вокруг карты Эмеля Варна. Я ничего не спрашиваю о педагогических методах Тэссы.

Эмель был второкурсником факультета права печатей. Двадцать лет. Из семьи нотариусов. Поступил со второй попытки. За неделю до смерти жаловался, что забыл имя школьного друга. Потом перестал узнавать дорогу в общежитие.

— Почему его не оставили здесь? — спрашивает Тэсса.

Лекарь сжимает губы.

— Оставили. Он ушел ночью.

— Сам?

— На двери была его подпись выхода.

— Подпись или клятва?

— Формальная печать согласия пациента.

Шор перестает есть булочку.

— Покажите.

— Нет.

— Пожалуйста, — говорю.

Лекарь долго смотрит на меня.

Потом достает из ящика маленькую стеклянную пластину.

— Руками не трогать.

Печать похожа на обычную. Имя Эмеля. Дата. Фраза: «Покидаю лечебницу добровольно, осознавая риск».

Все правильно — почти.

— Здесь две линии согласия.

— Где? — Тэсса склоняется ближе.

Я показываю.

— Основная — от его подписи. Вторая проходит под ней.

Лекарь щурится.

— Я не вижу.

— Она старая. Спрятана в формуле подтверждения.

Шор тихо произносит:

— Отражение.

Я вспоминаю голос Рена из кристалла.

Перестаньте говорить, что я согласился.

— Можно заставить человека подписать что угодно, если сначала украсть у него память о том, что он отказался?

— Не совсем, — говорит Шор. — Нужно оставить ему другую память. Убедительную.

Тэсса перестает жевать.

— То есть Эмель мог помнить, что сам решил уйти?

— Да.

— А на самом деле?

— На самом деле его решение могли собрать из чужой воли и дырки в памяти.

Мне становится физически холодно.

Лекарь садится.

— Он спорил со мной.

— О чем?

— Я не хотел отпускать. Он повторял, что уже все решил. Сказал… — лекарь трет переносицу. — Сказал: «Вы же сами объяснили, что я согласился».

— Вы объясняли?

— Нет.

В комнате тихо.

Тэсса первой нарушает молчание.

— Значит, это делают не только перед убийством.

— Что?

Она тычет пальцем в карту.

— У него память начала пропадать за неделю. Его учили сомневаться в себе.

Тэсса пожимает плечами.

— У меня две старшие сестры. Я знаю, как выглядит человек, которого убеждают, что разговор был совсем не таким.

Иногда я забываю, что Тэсса умнее большинства людей именно тогда, когда перестает пытаться это доказать.

— Кто посещал Эмеля? — спрашиваю.

Лекарь качает головой.

— Журнал забрала следственная служба.

— Ивар?

— Старший. Роэн.

Шор спрыгивает на стол.

— Как удобно.

Я поднимаюсь.

— Где он сейчас?

— В административном корпусе.

— Лиора, — говорит Тэсса.

— Что?

— У тебя встреча с ректором через двадцать минут.

— Через тридцать.

— Ты считала дорогу?

— Быстро пойду.

— В прошлый раз ты «быстро пошла» и чуть не попала под учебную химеру.

— Она была маленькая.

Лекарь кашляет.

— Вейн.

— Да?

— Стой.

Он достает еще одну бумагу.

— После смерти Эмеля я сделал копию списка посетителей. На случай внутренней проверки.

— Вы только что сказали…

— Что официальный журнал забрали.

Он протягивает лист.

— Это моя запись.

В списке два однокурсника, преподаватель, служитель общежития и Арвел Дорн. Я перечитываю.

— Магистр Дорн был здесь?

— Дважды.

— Зачем?

— Сказал, что Эмель помогал ему с архивной работой.

Тэсса тихо свистит. Шор не шутит. Я складываю копию.

— Можно?

Лекарь кивает.

У двери меня догоняет голос:

— И еще.

Я оборачиваюсь.

— Эмель перед уходом оставил мне одну вещь. Я тогда не понял.

Лекарь открывает нижний ящик и достает обычную красную нить. Короткий кусок. На одном конце узел.

— Сказал: «Если забуду, какой конец мой, не давайте мне выбирать».

У меня перехватывает дыхание. Я беру нить через платок: обычная, без магии, с засохшей каплей крови на узле.

— Почему вы сохранили?

Лекарь пожимает плечами.

— Иногда мертвые оставляют нам работу.

Мы выходим в коридор.

Тэсса идет рядом.

— Ты сейчас подозреваешь Дорна?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что ты его любишь как учителя. Если бы сразу решила, что он невиновен, было бы хуже.

Шор с моего плеча говорит:

— А я подозреваю всех.

— Очень зрелая позиция.

— Двести лет опыта.

Я останавливаюсь.

— Сколько?

Он уже спрыгивает на перила.

— Опаздываем к ректору!

— Шор!

Он несется вниз.

Тэсса поворачивается ко мне.

— Ты правда призвала двухсотлетнюю куницу?

— Я никого не призывала.

— Конечно.

Мы спускаемся следом.

В кармане лежит красная нить человека, который просил не давать ему выбирать, если он забудет себя.

Впервые мне приходит в голову, что память — это не просто то, что можно потерять.

Иногда память решает, считаем ли мы собственное «да» своим.

Глава 7. Сделка с чудовищем

Секретарь ректора — пожилой мужчина с лицом человека, который однажды увидел конец света и с тех пор считает все остальное мелочью.

Он даже не спрашивает имя.

— Адептка Вейн. Заходите.

— А если я передумала?

— Тогда магистр Морр выйдет сам.

— Понятно.

— Я бы не советовал.

— Передумывать?

— Заставлять его выходить.

Шор в сумке шепчет:

— Мне нравится дед.

Я открываю дверь. Шор на этот раз идет рядом, а не прячется в сумке: после дневного обыска притворяться, будто Кайрен его не видел, бессмысленно.

Кабинет Кайрена Морра совсем не такой, каким я его представляла. Нет черепов. Нет клеток. Нет коллекции студенческих заявлений об отчислении, прибитых к стене.

Книг много. Два кресла у камина. Большой стол. Чайник на подоконнике. На краю стола стоит деревянный кораблик с отломанной мачтой.

Взгляд цепляется именно за него.

Кайрен замечает.

— Подарок племянника.

— Я ничего не спрашивала.

— Но подумали.

— Вы читаете мысли?

— Нет. У вас лицо разговаривает.

Шор начинает тихо давиться смехом. Вот предатель.

Ректор сидит без мантии, в простой темной рубашке, рукава закатаны до локтей. На его предплечьях тонкие серебристые линии, похожие на старые шрамы. Я стараюсь не смотреть.

Получается плохо.

Кайрен переводит взгляд на Шора.

— Сегодня без сумки?

— Вы уже видели его утром.

— Видел зверя. Теперь хочу услышать ответы.

Шор садится между нами.

— Добрый вечер, пожиратель, — говорит он.

Кайрен не удивляется.

— Добрый вечер, верен.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Шор медленно встает. Его два хвоста распушаются.

— Повтори.

— Не вижу смысла.

— Ты уверен, что видишь именно то, что думаешь?

— У вас нет тени духа. Вы материализуетесь без договора. При переходе оставили на человеке структурный след, а не знак связи. И вы слишком много знаете о разломах.

Кайрен складывает руки на груди.

— Да. Уверен.

Шор подходит к двери.

— Запечатана, — сообщает ректор.

— Ненавижу умных.

— Взаимно.

— Может, вы объясните мне, кто такой верен? — спрашиваю я.

Оба молчат.

— Конечно. Зачем отвечать человеку, которого сюда притащили?

— Она не знает? — спрашивает Кайрен.

— Не твое дело.

— Теперь мое.

— Почему?

Ректор протягивает ладонь.

— Запястье.

— Снова?

— На этот раз без прикосновения.

Я показываю черную линию. За день она дошла почти до локтя. Шор ругается негромко, зато очень выразительно. Кайрен хмурится.

— Когда появилась новая ветвь?

— После утра.

Я достаю из кармана копию списка посетителей, три анонимные записки и красную нить Эмеля.

— И прежде чем вы продолжите: у нас есть четвертое имя. Эмель Варн. Его смерть три недели назад списали на истощение. Перед этим у него тоже пропадала память, а в лечебнице он оставил вот это.