Kitobni o'qish: «Проблемы субъектов в постнеклассической науке»
Российская академия наук
Институт философии
Препринт
Анисимов О.С. (6.4.), Аршинов В.И. (1.1.; 3), Буров В.А. (5), Журавлев А.Л. (1.2.2), Князева Е.Н. (4), Лекторский В.А. (предисловие), Лепский В.Е. (1.1; 1.2.3; 1.3; 6.16,3; 6.5.3; 6.7), Малинецкий Г.Г. (6.5), Моисеев В.И. (2), Петровский В.А. (1.2.1), Рабинович В.Л. (1.4), Реут Д.В. (6.6), Свирский Я.И. (3)
Препринт подготовлен и издан при поддержке РГНФ, исследовательский проект 05-03-03473а

© ИФ РАН, 2007
© Авторский коллектив, 2007
Предисловие
Сегодня как в нашей стране, так и за рубежом мы являемся свидетелями явного кризиса доверия к исторически сложившимся институтам социального проектирования, управления и развития. В перечне его признаков можно выделить: резкое снижение роли культурных норм и традиций; дискредитация демократических процедур делегирования властных полномочий; разрушение традиционных механизмов идентификации; ослабление роли государств; возникновение сложнейших проблем обеспечения легитимности субъектов власти; неадекватность способов обеспечения безопасности социальных систем, ее отрыв от проблем развития и др. Указанные трансформации в XXI веке становятся глобальными, а потому и способность социальных систем к изменениям с сохранением их собственной культурной идентичности должна стать более глубинной и масштабной. Отсюда актуальность проблемы креативной самоорганизации социальных систем – формирования адекватных эпохе глобализации форм и типов субъектности.
Современная наука оказалась не готова к бурным изменениям в мировом сообществе, обусловленным процессами глобализации и вступлением в эпоху «позднего модерна». В частности, в России практически разорвана связь между наукой и властной элитой. Не готовы к ним оказались и управленцы.
Начало XXI века ознаменовалось позитивными для России действиями власти – государство стало инициатором и организатором проектной деятельности по развитию страны. Этим шагом был явно засвидетельствован как кризис неолиберального подхода, так и высокая неопределенность для власти в выборе стратегических ориентиров развития России.
В этой связи становится крайне актуальной проблема создания фундаментального теоретического обеспечения процессов развития, единой методологии исследований, анализа социальных последствий различного рода инноваций. И лишь субъектно-ориентированный подход адекватен условиям динамично изменяющейся среды XXI века.
В монографии ставятся и решаются актуальные междисциплинарные проблемы совершенствования механизмов социального проектирования, управления и развития. При этом важно отметить ключевую роль философии, как метасистемного интегратора междисциплинарных исследований. К наиболее важным, на мой взгляд, проблемам, затронутым в данной работе, следует отнести: Онтологии субъектов развития социальных систем. Сетевая парадигма субъектообразования и развития. Новые механизмы идентификации в обществе «позднего модерна», социально-философский анализ «проектной идентификации» и легитимизации субъектов власти. Социально-философский анализ связи проблем развития и безопасности. «Стратегичность» социальной системы как базовый критерий ее развития. Рассмотрение ключевых вопросов в контексте конкретных проблем изменяющейся России.
Уверен, что монография будет встречена с интересом широким кругом читателей – ученых и управленцев практиков.
В.А.Лекторский,
академик РАН
Глава 1
Тенденции повышения роли субъектности в отдельных областях научного знания
1.1. Субъектность в контексте этапов развития науки (от классической к постнеклассической науке)
В последние десятилетия в науке происходят принципиальные изменения, связанные, согласно В.С.Степину, со становлением постнеклассического этапа ее развития, Не принимая во внимание этих изменений, мы рискуем (помимо всего прочего) упустить из виду принципиальные изменения в понимании рациональности в науках об управлении и организации. Смена общенаучных картин мира сопровождалась коренным изменением нормативных структур исследования, а также философских оснований науки. Эти периоды правомерно рассматривать как глобальные революции, которые могут приводить к изменению типа научной рациональности.
Три крупные стадии развития науки1, каждую из которых открывает глобальная научная революция, можно охарактеризовать как три исторических типа научной рациональности, сменявших друг друга в истории техногенной цивилизации. Это – классическая (соответствующая классической науке); неклассическая и постнеклассическая рациональности. Между ними как этапами развития науки существуют своеобразные «перекрытия»: что появление каждого нового типа рациональности не отбрасывало предшествующего, а только ограничивало сферу его действия, определяя его применимость только к определенным типам проблем и задач.
Следуя В.С.Степину, можно сказать, что каждый этап характеризуется особым состоянием научной деятельности, направленной на постоянный рост объективно-истинного знания. Если схематично представить эту деятельность как отношения «субъект-средства-объект» (включая в понимание субъекта ценностно-целевые структуры деятельности, знания и навыки применения методов и средств), то описанные этапы эволюции науки, выступающие в качестве разных типов научной рациональности, характеризуются различной глубиной рефлексии по отношению к самой научной деятельности.
Классический тип научной рациональности, центрируя внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и описании элиминировать все, что относится к субъекту, средствам и операциям его деятельности. Такая элиминация рассматривается как необходимое условие получения объективно-истинного знания о мире. Цели и ценности науки, определяющие стратегии исследования и способы фрагментации мира, на этом этапе, как и на всех остальных, детерминированы доминирующими в культуре мировоззренческими установками и ценностными ориентациями. Но классическая наука не осмысливает этих детерминаций. Научные исследования рассматриваются как познание законов Природы, существующих вне человека.
Неклассический тип научной рациональности учитывает связи между знаниями об объекте и характером средств и операций деятельности. Экспликация этих связей рассматривается в качестве условий объективно-истинного описания и объяснения мира. Но связи между внутринаучными и социальными ценностями и целями по-прежнему не являются предметом научной рефлексии, хотя имплицитно они определяют характер знаний (определяют, что именно и каким способом мы выделяем и осмысливаем в мире). На результаты научных исследований накладывается осмысление соотнесенности объясняемых характеристик объекта с особенностью средств и операций научной деятельности.
Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над деятельностью. В нем учитывается соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами. Причем эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными, социальными ценностями и целями, решается задача осмысления ценностно-целевых ориентаций субъекта научной деятельности в их соотнесении с социальными целями и ценностями.
С точки зрения стратегии развития принципов управления можно сказать, что классическая наука исследует законы и осваивает создание и применение простых систем (примером может служить часовой механизм), неклассическая – сложных саморегулирующихся систем, постнеклассическая наука – сложных саморазвивающихся систем.
Все внимание сегодня обращено на человекоразмерные саморазвивающиеся системы с их проблемой включения человека в сам процесс научных исследований.
Исходя из того что основой современной научной картины мира является универсальный эволюционизм, включающий в себя и «состояния социальной жизни», В.Степин обращает внимание на удивительное соответствие «современной научной картины мира не только тем новым менталитетам, которые постепенно формируются в недрах западной (техногенной) культуры конца 20-го столетия в связи с осмыслением современных глобальных проблем», но и на ее соответствие «философским идеям, выросшим на почве самобытности России и ее Серебряного века, а также философским и мировоззренческим представлениям традиционных культур Востока»2. Исходя из принципа универсального эволюционизма, он подчеркивает необходимость коммуникативного (диалогического) включения в современную научную картину мира всей совокупности ценностей мирового культурного развития. Только на этом, уподобляемом вселенскому, пути можно ожидать успехов с построением действительно человекомерных саморазвивающихся систем (примем это как некий очевидный постулат) – а также подлинного понимания альтернативных идей восточных культур, в частности идеи о связи истины и нравственности.
Это можно рассматривать как научное предсказание, основанное на философских исследованиях путей развития научного познания. И сделано оно, как видится, с позиций западной научно-философской культуры.
Каждый новый тип научной рациональности характеризуется особыми, свойственными ему основаниями науки, которые позволяют выделить в мире и исследовать соответствующие типы системных объектов (простые, сложные, саморазвивающиеся системы). При этом возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не следует понимать упрощенно в том смысле, что каждый новый этап приводит к полному исчезновению представлений и методологических установок предшествующего периода. Напротив, между ними существует преемственность.
Неклассическая наука вовсе не уничтожила классическую рациональность, а только ограничила сферу ее действия. При решении ряда задач неклассические представления о мире и познании оказывались избыточными, и исследователь мог ориентироваться на традиционно классические образцы (например, при решении ряда задач небесной механики не требовалось привлекать нормы квантово-релятивистского описания, достаточно ограничиться классическими нормативами исследования). Точно так же становление постнеклассической науки не приводит к уничтожению всех представлений и познавательных установок неклассического и классического исследования. Они будут использоваться в некоторых познавательных ситуациях, но только утратят статус доминирующих и определяющих облик науки.
Современная наука, как уже отмечалось выше, на передний край своего поиска поставила уникальные, исторически развивающиеся системы, а в центр исследований в качестве особого его компонента включен сам человек. Требование экспликации ценностей в этой ситуации не только не противоречит традиционной установке на получение объективно-истинных знаний о мире, но и выступает предпосылкой реализации этой установки.
Есть все основания полагать, что по мере развития современной науки эти процессы будут усиливаться. Для техногенной цивилизации на современном этапе ее развития гуманистические ориентиры становятся исходными в определении стратегий научного поиска. Стоит ли в этой связи специально подчеркивать, сколь востребован нашим временем эпохи бифуркации и макросдвига (Э.Ласло) развертывающийся буквально на наших глазах переход к парадигме открытой постнеклассической рациональности в междисциплинарных науках о социальном проектировании, стратегическом управлении и организации.
1.2. Проблема субъекта в психологии
1.2.1. Индивидуальность. Личность. Субъект
Термину «индивид» («индивидуум») в психологии соответствует представление о живом существе, сходном с другими живыми существами (о них говорят как об «отдельных представителях одного и того же вида»), причем оно понимается как общность психофизических свойств, обеспечивающих их существование в определенной среде обитания, своего рода «сумма психотехнологий» жизни. Независимо от того, идет ли речь о человеке – носителе сознания, или, например, насекомых – обладателе сенсорной психики (А.Н. Леонтьев подчеркивал присутствие у них психических свойств «гораздо более уверенно», чем у высших инфузорий), под термином «индивид» подразумевается некое «психофизическое целое», а, следовательно, и проблески «субъективности»: чувствительность, чувствования, «чувственная ткань», ощущения, переживания и др.3).
Однако субъективность, как таковая, еще не делает индивида субъектом. Понятие субъекта значительно богаче определениями. «Субъект» – и таков образ субъекта в культуре! – не просто ощущающее, живущее (движущееся, растущее) существо. Субъект заключает в себе источник своего существования. К примеру, он не просто пребывает в движении, а производит это движение «сам», воспроизводя себя в процессе своего движения. Здесь речь может идти о восстановлении энергии, структуры, свойств, процессов и функций живого существа, его места в мире, вообще говоря, – о воспроизведении любых измерений его жизни, если только они рассматриваются как существенные и неотъемлемые.
Имея в виду это особое качество – способность к самодвижению, в ходе которого живое существо воспроизводит себя, – говорят, что оно представляет собой субъект активности. «Быть субъектом» значит: воспроизводить себя, быть причиной своего существования, на философском языке – быть «причиной себя (causa sui)»
Из этого понимания вытекают четыре характеристики субъекта:
1) субъект – целеустремленное (то есть целеполагающее и целедостигающее) существо: иначе ни о каком «воспроизводстве» речи нет, и не может быть;
2) субъект – рефлексирующее существо, обладатель образа себя; иное немыслимо, так как самовоспроизводство подразумевает наличие образа того, что должно быть воспроизведено;
3) субъект есть свободное существо (никто, кроме его самого, не отвечает за процесс, не направляет его и не заключает о том, что всё завершилось или должно быть продолжено);
4) субъект – развивающееся существо, ибо ему приходится действовать в изменчивой, непредсказуемой, среде, и по этой причине воспроизводству подлежат новые, обозначившиеся на предшествующем шаге активности, условия и способы самовоспроизводства4.
Когда говорят о личности индивида, то как раз и имеют в виду его способность быть целеустремленным, рефлектирующим, свободным, развивающимся существом, то есть полноценным (вполне раскрывшим свою суть, сущностные свои определения) субъектом активности в социуме. Подчеркиваю: «Так говорят..»; «Так принято говорить…» и т. п.
Однако вопрос состоит в том, насколько понятие «субъект» (равно как и «личность» в данном контексте) совместимо с понятием «индивид».
Анализ, предпринятый нами ранее, показывает, что, при общепринятой трактовке, эти понятия неконгруэнтны5. Но мы можем выделить, как минимум, четыре условия, выполнение которых позволяет индивиду приобрести статус подлинного субъекта активности (а стало быть, и шанс «быть личностью»). Перечислим эти необходимые условия.
Первое состоит в том, что частично преодолевается целевой хаос функционирования различных подсистем индивида (многие годы назад для их обозначения я ввел термин «заинтересованная подсистема»6, отталкиваясь от принципов «локального управления», выдвинутых в работах И.М.Гельфанда и И.М.Цетлина). Выскажу предположение, что в этом движении от целевого хаоса к целостности, никогда, впрочем, не достижимой, могут быть задействованы процессы самоорганизации, «состыковки» разнонаправленных тенденций, акты спонтанного синтеза схем, а также – задаваемые извне эталоны и способы поведения. В конечном счете, и сам индивид приобретает способность транслировать освоенные формы поведения другим людям (в этом отношении большой интерес представляют работы В.И. Панова).
Таким образом, «субъектность» других людей как бы присваивается индивидом Рождается способность к целеполаганию и целедостижению (произвольность), позволяющая индивиду воспроизводить себя, упорядочивая проявления собственной активности (возникает волевое «я», своего рода локальный центр управления).
Второе условие заключается в том, что произвольные действия приобретают активно неадаптивный характер (индивид предпочитает цели с непредрешенным результатом достижения: бескорыстный риск, творчество, непрагматические формы общения, самопознания, исследованные нами в (1971–1983 гг.);
Третье условие: индивид отражается в других людях значимыми для них (а не только для него самого) аспектами своего бытия, – обретая, как я говорю, свое «инобытие», идеальную представленность и продолженность в других людях (и, таким образом, в зеркале другого, а на некотором этапе жизни, и в зеркале собственного cogito, он находит инструмент воспроизводства, полагания своего «я» в других и в себе как другом);
Четвертое условие приобретения индивидом статуса субъектности заключается в том, что рано или поздно, но совершенно неизбежно, он обнаруживает факт несовпадения своего «в себе и для себя бытия» («Я в самосознании») и – «бытия в другом и для другого» («отраженное Я»); это становится источником развития индивида как личности, и, в частности, возрастных кризисов развития.
Является ли, однако, выделенные необходимые условия бытия индивида как личности в то же время условиями, достаточными для этого?
На данный вопрос мы вынуждены ответить отрицательно, если 1) продолжаем придерживаться традиционной, классической точки зрения, согласно которой личность индивида «локализована» в пространстве жизни самого индивида (то есть является исключительно внутренней детерминантой его активности), 2) рассматривая «индивида как личность», мы по-прежнему видим в нем единственного субъекта активности, игнорируя факт множественности «я» индивида.
Предлагаемая нами мультисубъектная теория исходит из того, что личность индивида представлена многими субъектами, в которых он фактически обнаруживает свое бытие; при этом выделяются два полюса личности индивида – «индивидуальность» и «личностность», а также динамика их перехода друг в друга (см. рис. 1–1).

Рис. 1-1
Ранее, говоря о полюсе индивидуальности, мы ограничивались общими замечаниями, перенося основной акцент анализа на полюс «личностности» (думается, это было естественно, так как, вводя новое понятие, мы не могли обойти вниманием как теоретические, так и эмпирические аспекты этой проблемы). В данном случае мы может отдать должное «индивидуальности», рассматривая ее под углом зрения мультисубъектной теории личности.
1.2.2. Большие социальные группы как коллективные субъекты: постановка проблемы и направления исследования
На возможностях и особенностях исследования больших социальных групп как коллективных субъектов целесообразно по целому ряду причин остановиться специально.
Во-первых, для современной социальной психологии данная проблема исследования является относительно новой, так как психология таких групп с позиций субъектного подхода ранее глубоко не анализировалась и профессионально не осмысливалась. Выделение субъектных характеристик существенно дополнит понимание психологии больших социальных групп, которая по-прежнему остается недостаточно богатой в социальной психологии.
Во-вторых, исследование психологии больших групп как коллективных субъектов, несомненно, будет способствовать пониманию глубинных изменений, происходящих в современном российском обществе. Такие надежды связаны, с одной стороны, с необходимостью анализа изменений психологии известных социальных групп: процессов осознания ими нового места, функций и ролей в современном обществе, роста их социальной активности, новых явлений в межгрупповых отношениях и т. д. С другой стороны, существует актуальная потребность в изучении психологии новых социальных групп, возникших в российском обществе в 1990-е годы и продолжающих активно формироваться в настоящее время. Имеются в виду не только относительно изученные за последние 15 лет социальные группы предпринимателей, безработных, деловых женщин и т. п., но и совсем малопонятные «новые русские», средний класс, «новые беспризорные», обманутые вкладчики (инвесторы), «зеленые», дворянские собрания, кадеты, правозащитники, новые профессиональные группы и др.
Актуальной проблемой является исследование таких изменений в психологии и первых, и вторых вышеприведенных групп, которые превращают их в коллективных субъектов, способных реально влиять на состояние общества и тем самым изменять его. Особый и теоретический, и практический интерес вызывает анализ тех социальных групп, которые становятся или способны стать субъектами совместных социальных действий, акций, различных форм и видов социального поведения, реализованных в масштабах крупных территорий, регионов, страны в целом.
В-третьих, исследование психологии больших социальных групп с позиций субъектного подхода является вполне релевантным, позволяет расширить научное поле применения данного подхода, раскрыть его реальные теоретические возможности на новом объекте социально-психологического анализа и тем самым способствовать развитию самого субъектного подхода.
В-четвертых, возрастающий интерес к использованию субъектного подхода в изучении психологии больших социальных групп неизбежно усилит интеграционные междисциплинарные связи социальной психологии с социологией, экономической и исторической науками, политологией и наукой управления и др., так как каждая из них имеет свой актуальный интерес к большим социальным группам. В этом взаимодействии социальная психология не просто сохраняет свое полноценное участие, но и является явно востребованной со своим специфическим предметом исследования и результатами, дополняющими научные представления о больших социальных группах.
На процессы становления, функционирования и развития больших социальных групп как коллективных субъектов и коллективной субъектности как их свойства оказывает влияние многочисленная совокупность факторов, выделение и изучение которых представляет собой одно из перспективных направлений исследования. Фактически большой интерес вызывает изучение того, как конкретные факторы воздействуют на формирование и проявление уже известных социально-психологических феноменов групповой идентичности, социальной категоризации, межгрупповых отношений, самооценки перспектив развития своей группы и ее возможностей влияния на социальное окружение и др., и того, как на их основе становятся и развиваются собственно субъектные качества больших социальных групп. К ним относятся, как минимум, следующие:
• социальная активность и инициативность;
• социальная ответственность;
• высокая степень самоорганизации и самоуправления;
• навыки и опыт совершения согласованных групповых действий;
• относительная автономность, самостоятельность и самодостаточность;
• групповая саморефлексивность (наличие и уровень);
• открытость/закрытость для внутригруппового или межгруппового взаимодействия и др.
Результаты конкретных эмпирических исследований, выполненных в Институте психологии РАН (ИП РАН) М.И.Воловиковой, Т.П.Емельяновой, Н.А.Журавлевой, А.Б.Купрейченко, В.П.Позняковым, В.А.Хащенко и др. с помощью преимущественно качественных методов фокус-групп, анализа отдельных случаев и ассоциаций, экспресс-интервью и глубинного интервью, беседы, контент-анализа и др., свидетельствуют, что большинство изучавшихся социальных групп российского общества, выделенных по признакам пола и возраста, характера занятости и семейного положения, отношений собственности и имущественного статуса, типа поселения и региона проживания и т. д., находятся на уровне предсубъектности, не соответствуя основным признакам и свойствам коллективного субъекта.
Выполненные в ИП РАН Т.П.Емельяновой исследования психологии больших социальных групп позволили выделить некоторые социально-психологические феномены и механизмы, как правило, включенные в процесс становления этих групп коллективными субъектами.
Первым таким феноменом является формирование коллективных социальных представлений, которые в процессе их конструирования социальными группами российского общества выполняют не только познавательные функции или функции ориентации поведения, которые ранее уже были известны по результатам исследования более стабильного в социально-экономическом отношении французского общества. У членов фрустрированных групп российского общества (безработных, пенсионеров, особенно неработающих, некоторых групп госбюджетных организаций и т. п.) социальные представления выполняют также важную функцию поддержания позитивного эмоционального состояния. Одним из действенных механизмов ее реализации является функционирование коллективной памяти. Кросскультурные исследования воспоминаний о Второй мировой войне позволили обнаружить в их структуре психологические феномены (мнения, оценки, представления, отношения, установки), которые служат именно для поддержания позитивного эмоционально насыщенного образа собственной группы у ветеранов войны или играют роль объединяющего символа величия нации, вызывающего чувство гордости за свой народ у молодежи. Это фактически происходит в условиях противоречивого дискурса в российском обществе о минувшей войне, особенно о ее причинах и начальном периоде.
В периоды радикальных общественных изменений большие социальные группы остро испытывают потребность в психологическом подкреплении и подтверждении собственной групповой значимости, удовлетворение которой, во-первых, как-то компенсирует моральный дискомфорт от переживаемого исторического периода, а во-вторых, служит эффективным способом реального объединения и сохранения социальной группы как субъекта.
Другим важнейшим феноменом больших социальных групп как коллективных субъектов является коллективный символический коупинг (collective symbolic coping). В исследованиях данный термин встречается у австрийского социального психолога В.Вагнера, который рассматривал дискурс в Большом сообществе как конкретный способ коллективного коупинга. Конечно, коллективный коупинг существует не только в форме дискурса, необходимого для преодоления каких-то групповых проблем. В целом, он выступает важнейшим механизмом стабилизации социального поведения в сложных ситуациях, экстремальных условиях, при столкновении группы с реальными проблемами и т. п. Выявление стратегий и закономерностей протекания коллективного коупинга в условиях общественной, региональной или групповой нестабильности может рассматриваться перспективным направлением исследований.
Изучение феноменов и коллективной памяти, и коллективного коупинга фактически являются новыми областями в отечественной социально-психологической науке, их целесообразно развивать, особенно в парадигме субъектного подхода. Эти феномены, наряду с такими социально-психологическими атрибутами больших групп как психологические отношения, социальные представления и социальные установки, стереотипы и предрассудки, групповые ценности и ценностные ориентации, социальная категоризация и различные виды идентичности, социальное сравнение и социальные ожидания, социальные нормы и правила, социальные эталоны и идеалы и мн. др., помогают понять закономерности переживания людьми периода сложных трансформаций российского общества.
Новые данные о феноменах больших социальных групп как коллективных субъектов, в частности, о динамике коллективной памяти и формировании коллективного коупинга, будут способствовать, с одной стороны, прогнозированию возможных негативных психологических последствий общественных преобразований, а с другой – поиску путей стимулирования процессов развития гражданской ответственности и социальной активности представителей разных групп российского общества.
Сформулированные выше научные направления и проблемы исследования вполне вписываются в содержание макропсихологического анализа состояний современного общества (или макропсихологии как научной отрасли), разрабатываемого в ИП РАН. Выделенные психологические проблемы, безусловно, имеют региональную специфику, поэтому организация сравнительных исследований субъектных особенностей больших социальных групп в разных российских регионах будет реально инициировать также становление региональной психологии как отрасли психологической науки.
1.2.3. Исторический экскурс
В психологии проблема субъекта имеет свою специфику, раскрываемую с позиций субъектного (субъектно-деятельностного) подхода. Понятие субъект становится центральным понятием в психологии, в связи с тем, что С.Л.Рубинштейн показывает: деятельность, так же как и сознание, – это способность деятельного субъекта.7
Субъектом представители субъектно-деятельностного подхода называют человека, рассматриваемого на высшем для него уровне активности, целостности, автономности.8 Он выступает как носитель определенной системности, раскрывающийся во взаимодействии с миром. Именно субъект становится системообразующим фактором на каждом этапе своего развития.9
Для человека как субъекта сознания особенно существенно, что именно в ходе рефлексии он формирует и развивает свои цели, т. е. цели деятельности, общения, поведения, созерцания и других видов активности. При этом он осознает хотя бы частично некоторые из своих мотивов, последствия совершаемых действий и поступков и т. д.10
Субъектный подход органично связан с развитием методологических основ всех областей психологии. Решение проблем в его рамках опиралось на исследование рефлексивных процессов. В частности С.Л.Рубинштейн подчеркивал, что для принятия испытуемым экспериментальной задачи, экспериментатор должен перейти вместе с испытуемым на позицию участника совместной деятельности, направленной на решение общей жизненной задачи, выходящей за пределы экспериментальной ситуации. Приведем несколько примеров:
– Переход в психологии памяти от исследований, основанных на запоминании бессмысленного материала (типа работ Г.Эббингауза), к работам,
где изучаются роль деятельности субъекта и решаемых задач при усвоении им осмысленного материала.
– В рамках психофизических исследований выделяется направление – субъектная психофизика.11 Введение в теоретический арсенал психофизики представления об активном субъекте способствовало кардинальному сближению психофизики с общепсихологическим подходом к исследованиям.
– В психофизиологии физиологические сдвиги интерпретируются как активно управляемые субъектом.
– Формирование зрелой личности связывается с ее превращением из «элемента» социальной системы в субъекта деятельности.12
– Развитие механизмов рефлексивной самоорганизации, положенное в основу формирования субъектов-профессионалов управленческой деятельности.13
– В психотерапии ведущей становится личностно-ориентированная терапия К.Роджерса14, которая предложила отнестись к личности не как к пациенту, а как к субъекту, способному с небольшой помощью решить свои проблемы.15 В основу формирования структуры и логики психологических исследований закладываются субъект-объектные, так и субъект-субъектные отношения.16
В целом новый подход к человеку и миру позволяет преодолеть концептуальный разрыв между ними, обратить внимание на активность субъекта и, в конечном итоге, выработать методологические основания для гуманистического понимания человека сопоставить гуманистическую и антигуманистическую (тоталитарную) точки зрения.
С.Л.Рубинштейн17 связывал становление человека подлинным субъектом своей жизнедеятельности, когда его поступки обретают философский оттенок и он действительно ответственен за ход своей жизни, с появлением рефлексии, которая как бы приостанавливает, прерывает этот непрерывный процесс жизни и выводит человека мысленно за ее пределы.
Взаимообусловленность, взаимопроникновение и взаимодействие при решении социальных задач различных типов субъектов (личность, группа, организация и др.) и различных видов сознания (индивидуальное, групповое, массовое) подталкивает многих исследователей к принятию некоторой обобщенной логической структуры, инвариантной по отношению к видам и «носителям» сознания. Такого рода структуры позволяют в единых понятиях анализировать процессы информационного взаимодействия качественно различающихся элементов, не снимая возможности учета их специфики.18 В этих логико-психологических схемах мы имеем дело с формализованными субъектами, которые могут выступать как модели различных типов реальных субъектов (личность, группа, коллектив, организация и др.).
Системообразующим механизмом для различного рода субъектов является сознание, которое выполняет функцию формирования внутренних представлений (образований) субъектов, регуляции действий и взаимодействий субъектов.
Инвариантными структурами сознания (по отношению к различным типам субъектов) выступают структуры сознания построенные на основе выделения «позиционных» представлений субъектов. Рефлексивные структуры сознания – основа для анализа информационных воздействий во взаимодействия субъектов различных типов.
Особый план структур сознания субъектов определяют социальные нормы, которые охватывают весь спектр возможных поведенческих реакций, действий и активности личности, вводят в мир человека особый аспект, особый план, особую модальность долженствования – модальность ценности и оценки, измерения допустимого, приемлемого, желательного, ожидаемого, необходимого.19 С их помощью общество в целом и различные социальные группы, вырабатывающие эти нормы, предъявляют своим членам требования, которым должно удовлетворять их поведение, направляют, регулируют, контролируют и оценивают это поведение. Через социальные нормы осуществляется координация и интеграция субъектов разных типов. Этот особый план структуры сознания может быть представлен как многомерное пространство позиций субъектов социальной деятельности значимых для конкретной личности, через «призму» которых она оценивает весь спектр своих представлений и действий.20
Принципиальным для субъектного подхода является снятие противопоставления между «исследователем» и «объектом исследования». В его контексте появляется возможность перехода от парадигмы «субъект – объект» к парадигме «субъект – субъект», что позволяет, в частности, наметить пути преодоления ограниченности естественно-научного подхода.
Игнорирование специфики, самостоятельного значения гуманитарных и субъективных знаний и методов неразрывно связано с проблемой целостности представлений сложных социальных систем. В последние годы, благодаря совместным усилиям представителей гуманитарных и естественных наук, достигнуты значительные успехи в повышении роли гуманитарных и субъективных знаний в различных сферах деятельности, создании механизмов формирования, хранения и обмена такого рода знаниями.
Наиболее яркими примерами являются следующие исследования:
– борьба за представимость целого, за наглядность мыслимого, способность решать конкретные задачи построения внутреннего образа структуры: визуализация, схематизация мышления и мыследеятельности, когнитивные модели и др.;21
– разработка методов и систем синтеза естественно-научных и гуманитарных знаний;22
– развитие механизмов рефлексивного мышления субъектов учебной деятельности;23
– развитие механизмов рефлексивной самоорганизации субъектов управленческой деятельности;24
– попытки реформирования системы образования с ориентацией на увеличение роли искусства и значения гуманитарных знаний в социализации, обеспечении жизнедеятельности и социальном управлении.
При решении подобного рода задач оказывается недостаточным использовать только одно системное представление и, следовательно, использовать лишь одно членение целого на элементы. Объект как бы проецируется на несколько экранов. Каждый экран задает свое собственное членение на элементы, порождая тем самым определенную структуру объекта. Экраны связаны друг с другом так, что исследователь имеет возможность соотносить различные картины, минуя сам объект. Подобное «устройство», синтезирующее различные системные представления, было названо «конфигуратором».25Поэтому и решение вышеуказанных задач возможно только при использовании различных системных представлений, связанных друг с другом.
1.3. Онтология субъекта в работах Г.П.Щедровицкого и В.А.Лефевра
1.3.1. Представление о субъекте в работах В.А.Лефевра и Г.П.Щедровицкого
Деятельностная ориентация Щедровицкого
«…Так где существует человек? Является ли он автономной целостностью или он только частица внутри массы? Это одна форма вопроса. Другая – творчество. Принадлежит ли оно индивиду или оно принадлежит функциональному месту в человеческой организации и структуре? Я на этот вопрос отвечаю очень жестко: конечно не индивиду, а функциональному месту.»
Г.П.Щедровицкий [с.10]26
Среди психологов часто приходится слышать нелестные слова в адрес идей и работ Щедровицкого. И эта реакция вполне понятна, но вместе с тем не оправдана. Да, Щедровицкий открыто провозгласил антипсихоло-гическую позицию как ведущую методологическую установку. Провозглашение такой установки – это экстремистский шаг для соблюдения чистоты рассуждений и исследований, но при этом Щедровицкий был многолик и допускал прямо противоположные установки [с.18]27. Более того, результаты его «антипсихологических» исследований могут служить развитию психологии, если они получены в рамках соблюдения строгих правил. Эта позиция четко высказана В.П.Зинченко:
«На мой взгляд, центральные проблемы, которые на протяжении всей жизни волновали Г.П., это проблемы мышления и деятельности. Хотя при их рассмотрении Г.П. и субъективно и объективно чаще всего был настроен антипсихологически, именно здесь можно найти наиболее интересные и значительные для психологии результаты. В том числе значительные для ее теории и методологии.» [с.344]28.
Кроме того, в ММК сегодня имеют место психологически ориентированные линии. Поэтому недооценивать роль ММК в развитии современной психологии нельзя. Подтверждением могут служить следующие соображения.
Во-первых, многие ведущие психологи (В.В.Давыдов, А.В.Брушлинский, В.П.Зинченко, Я.А. Пономарев и др.) имели непосредственные контакты с участниками ММК, что, безусловно, влияло на их концептуальные представления.
Во-вторых, многие ведущие специалисты из тесно связанных с психологией областей знаний также попадали под влияние представителей ММК и их последователей. Мимо идей Г.П.Щедровицкого и его учеников не мог пройти ни один философ, интересующийся проблемами познания и мышления, в частности, в различные периоды развития методологического семинара в нем принимали участие А.А.Зиновьев, В.Н.Садовский, В.С.Швырев, Э.Г.Юдин, В.А.Лекторский, В.С.Степин и др.
В-третьих, представители ММК или специалисты, продвигающие идеи ММК, являлись и являются руководителями и ведущими специалистами в ряде организационных структур, ориентированных на решение психологических проблем.
В-четвертых, участниками ММК опубликовали много работ по психологической проблематике.
Что дают психологии методологические разработки ММК и развивающих его идеи последователей? Главный результат связан с признанием того, что основа для применения психологических знаний определяется «сверху»: принятой системой онтологических допущений и используемых теоретических моделей. Таким образом, перед психологией встает задача создания конструктивных элементов (онтологических схем и моделей) и проектирования механизмов создания форм организованности полисубъектных систем, на которые можно проецировать психологические знания для решения практических задач и на основе которых ставяться новые исследовательские проблемы. Эти идеи вынашивались в ММК с 50-х годов, когда Щедровицкий начал обсуждать роль моделей и онтологических картин в мыслительной деятельности. Именно последние определяют характер и смысл научного эксперимента. Работы ММК показали, что в отличие от распространенных представлений результаты эксперимента не определяют содержание теоретических понятий, а, скорее, фиксируют условия их применимости.
В дальнейшем Щедровицкий расширил сферу приложений методологии, заявив, что она вырабатывает предписания не только для мышления, но также и для других видов деятельности. В начале 70-х годов строится так называемая «Общая теория деятельности» [с. 233–280]29. Методология понимается как разработка предписаний для производства разного рода «организованностей» – и мыслительных, и практических: систем коммуникаций, социальных организаций и т. д.
Ведется много споров о степени универсальности полученных результатов, неоспоримо одно: в рамках ММК удалось разработать некоторые технологические и социально-организационные процедуры, применимые при решении ряда задач проектирования и других видов деятельности.30 Сегодня этот контекст расширяется и охватывает широкий спектр теоретических и прикладных проблем психологии.
Человек в исследованиях Щедровицкого предстает как материал, который вторичен по отношению к механизмам и средствам организации деятельности. «Или – если пользоваться чеховскими словами о том, что раба надо из себя выдавливать, – надо эту субъектность из себя выдавливать. Когда выдавите, можете быть ученым, методологом, учеником. Человеком быть не можете» [с.570]31.
Все же в последних выступлениях Щедровицкий скорректировал свою изначально жесткую ориентацию на бессубъектность. Он признал, что хотя схема «субъект-объект» не годится при исследовании мышления и при занятиях методологией, без нее нельзя обойтись при анализе процессов коммуникации и организационно-деятельностных игр [с.577], что деятельностный подход предполагает невозможность для человека снятия с себя ответственности, что эта сторона, субъективный подход и волевое решение, необходима в каждом деле и есть наверное, самое главное, что требуется от каждого человека [с.16]32.
Рефлексивно-субъектная ориентация Лефевра
«Меня поражает, что рассуждая о личности, общении, сознании, самосознании и даже самой рефлексии, многие исследователи до сих пор изъясняются так, будто бы теории В.Л.Лефевра не существовало вовсе.»
В.Л.Петровский [с.17]33
Первый шаг построения В.А.Лефевром концепции рефлексии был связан с тем, что он стал рисовать человечка, держащего в руках планшет, на котором изображен его двойник, выбирающий различные варианты действий. Так он иллюстрировал возможность проигрывания действия до его совершения, т. е. указывал на рефлексивность действия и его принципиальную субъективность. Щедровицкий ссылался на это особое изображение рефлексии, предложенное Владимиром Александровичем в 1962 г. [с.410]34. В 1965 г. была опубликована его статья, посвященная самоорганизующимся и саморефлексивным системам.35 В ней рассматривается возникновение индивидуального сознания и самосознания, а также некоторые условия организации коллективной деятельности.
Как справедливо отмечает В.П.Зинченко:
«Т.П. проигнорировал эту работу Лефевра, как и все последующие, посвященные конфликтующим структурам и рефлексивному управлению. Не думаю, что игнорирование имело личностные причины. Они скорее принципиальны и связаны с тем, что проблему сознания и самосознания Т.П. сознательно оставлял за пределами своих научных интересов и поисков. Включение этой проблематики могло бы поколебать его взгляд на деятельность как на бессубъектную» [с. 393]36.
Существенное влияние на понимание рефлексии Лефевром и дальнейшую направленность его работ оказали проведенные в 1960-е годы им и его учениками психологические экспериментальные работы с «дриблингами». Было обнаружено внезапное прерывание автоматизированной деятельности испытуемого в процессе экспериментальной игры.
Типичный эксперимент состоял из двух фаз. В первой программа, играющая роль оппонента, формировала у испытуемого определенный тип поведения, выгодный для испытуемого в контексте данной игры. Во второй программа внезапно меняла свою тактику таким образом, что выработанное поведение переставало быть выгодным.
В экспериментах было обнаружено, что испытуемые способны к резкому прерыванию поведения старого типа. Никаких свидетельств постепенного переучивания обнаружено не было (В.А.Лефевр, П.В.Баранов, В.Е.Лепский, А.Ф.Трудолюбов)37. В этих ситуациях понятие «осознание» приобретало функциональный смысл. С целью объективизации такого рода процессов Лефевр избрал путь построения простейших моделей субъекта, в рамках которых понятия, отражающие субъективный мир человека, могли бы приобрести ясный и однозначный смысл. Исследования привели к построению ряда моделей субъекта в ситуациях выбора. Наиболее проработаны модели, связанные с биполярным выбором.
Проблема субъекта и вклад Лефевра
Проблема субъекта актуальна для многих общественных, гуманитарных и технических наук, в психологии она имеет свою специфику, раскрываемую через принцип, согласно которому внешние причины действуют лишь опосредованно через внутренние условия. При этом в фокусе оказались проблемы сознания, выступающего в роли регулятора деятельности субъекта.
Для понимания человека как субъекта сознания особенно существенно, что именно в рефлексии он формирует и изменяет свои цели (цели деятельности, общения, поведения, созерцания и других видов активности). При этом он осознает (хотя бы частично) свои мотивы, последствия совершаемых действий и поступков и т. д.38 Действенная преобразующая роль сознания по отношению к внешнему миру выдвигается на первый план.39
С.Л.Рубинштейн связывал становление человека в качестве подлинного субъекта своей жизнедеятельности с тем, что поступки человека обретают философский оттенок и он берет на себя ответственность за ход своей жизни. Фактически, он связывает этот переход с появлением рефлексии, которая как бы приостанавливает непрерывный процесс жизни и выводит человека мысленно за ее пределы.
В России исторически сложился повышенный интерес специалистов различных областей к проблематике сознания, поэтому именно в ней рефлексивный подход получил наибольшее развитие. В русской культуре проблемы сознания играют такую же роль как проблемы поведения в американской культуре. Однако отечественная когнитивная наука развивалась не тем путем, как в Америке. Если там основным аспектом ее изучения являлась техника решения задач, то в России ее развитие было связано с построением моделей человеческого сознания.
В советской идеологии понятие сознания всегда рассматривалось в контексте отношения «материя – сознание». Этот идеологический постулат был положен и в основу психологии. Одна из попыток вывести проблемы сознания из идеологии в науку связана с расширением традиционного понятия рефлексии. В начале 1960-х годов В.А.Лефевр выступил одним из ведущих инициаторов привлечения внимания научной общественности к понятию рефлексии и к исследованию рефлексивных процессов. При этом его главная исходная посылка заключалась в следующем: «Развитие психологии задержалось из-за отсутствия моделей, которые включали бы в себя «внутренний мир» человека» (В.А.Лефевр подразумевал под моделями, прежде всего, математические модели).
И в этой связи нельзя недооценивать вклад Лефевра в становление субъектного подхода в психологии; он первым смог вывести проблематику рефлексии из под строгого идеологического контроля, воспользовавшись актуальностью проблем моделирования военных конфликтов. Тем самым он стимулировал развитие отечественной психологии.
Понятие рефлексии позволило выделить из проблем сознания один ее важнейший аспект – проблему самопрезентации конкретного человека и технической системы, а также социальной группы, общества и культуры в целом. Был создан профессиональный язык, лишенный идеологических побочных смыслов, разработаны модели рефлексивных процессов, в том числе математические.
Под рефлексией начала также пониматься способность встать в позицию исследователя по отношению к другому субъекту, его действиям и мыслям. Такое более широкое понимание позволило построить предмет исследования и выявить рефлексивные процессы как обособленный феномен, определяющий специфику взаимоотношений объектов исследования, являющихся в то же время исследователями.
Границы рефлексивной логики были расширены за пределы индивидов и стали включать произвольные интеллектуальные системы. Рефлексивный подход оказал существенное влияние на систему научных понятий и, более того, стал входить в массовое сознание. В настоящее время в России сложилось междисциплинарное «рефлексивное движение», которое оказывает существенное влияние на формирование концептуальных подходов различных областей знаний: философии, социологии, психологии, педагогики, проблематики искусственного интеллекта и компьютерных наук в целом, компьютеризации управленческой деятельности, военного дела и ряда других наук и практических направлений.
Взаимообусловленность, взаимопроникновение и взаимодействие при решении социальных задач субъектов различных типов (личность, группа, организация и др.) и различных видов сознания (индивидуальное, групповое, массовое) подталкивает многих исследователей к принятию некоторой обобщенной логической структуры, инвариантной по отношению к видам и «носителям» сознания. Такого рода структуры позволяют в единых понятиях анализировать процессы информационного взаимодействия качественно различающихся элементов, не снимая возможности учета их специфики.40 В этих логико-психологических схемах мы имеем дело с формализованными субъектами, которые могут выступать как модели различных типов реальных субъектов (личность, группа, коллектив, организация и др.).
Системообразующим механизмом для различного рода субъектов выступает сознание, которое выполняет функцию формирования внутренних представлений субъектов, регуляции действий и взаимодействий субъектов.
Противопоставление объекта и исследователя оказалось справедливым лишь для объектов «не наделенных психикой». В случае, когда исследователю противостоит объект, «наделенный психикой», отношение между исследователем и объектом превращается в отношение между двумя исследователями, каждый из которых является объектом по отношению к другому. В таких отношениях явно происходит нарушение «физических» постулатов. Исследователь становится всего лишь одним из персонажей в специфической системе рефлексивных отношений. Объекты становятся сравнимыми с исследователем по совершенству.
1.3.2. Представление о рефлексии в работах В.А.Лефевра и Г.П.Щедровицкого
«Объективность исследования как основная установка науки достигается каждый раз только благодаря соответствующему уровню рефлексии, а не вопреки ему».
В.С.Степин41
Рефлексия и ММК
История представлений ММК о рефлексии связана с яркими личностными и содержательными конфликтами. Это история формирования оригинальных трактовок рефлексии, порой вступающих между собою в непримиримый конфликт, а порой снова сходящихся в общих концепциях учеников и последователей ММК. Не будет преувеличением сказать, что именно благодаря работам ММК идея рефлексии вошла в отечественную науку намного раньше, чем на Западе, а ее разработка была существенно лучше оснащена методологически и методически. Сегодня именно эти разработки в значительной степени определяют стратегические направления развития современной психологии: как возможности ее интеграции с другими областями знаний, так и ее практические приложения.
По рассказам очевидцев, в 1960-е годы в Московском методологическом (тогда – логическом) кружке произошел бунт: молодой математик Владимир Лефевр стал требовать введения в состав базовых понятий ММК блокановых понятий. Предлагались понятия: рефлексия, рефлексивная система, рефлексивный процесс, субъект рефлексии, сознание и др.
Данное предложение следует рассматривать в двух аспектах. Во-первых, это призыв к расширению представлений о формально-логическом подходе, включению в него специфических рефлексивно-структурных детерминант и специфических механизмов, определяющих динамику рефлексивных структур. Фактически указанный аспект позволял развить представления о мышлении как объективном процессе и последовательно продолжать на новом витке линию ММК на рассмотрение мышления как деятельности (формально-деятельностное представление).
Во-вторых, это попытка включить в контекст рассмотрения носителей рефлексии (индивиды, группы, организации, государства и др.) – идея крайне революционная, поскольку она нарушала важнейшие исходные посылки Щедровицкого о бессубъектности методологического подхода.
Реакция Щедровицкого на предложения Лефевра была крайне негативной, прежде всего из-за принципиальной неприемлемости второго аспекта его предложения. Сгоряча был проигнорирован и первый аспект.
В 1970-е годы Щедровицкий вынужден был признать необходимость рефлексии в деятельностном подходе и тем самым пересмотреть свою теорию деятельности. Фактически была признана конструктивность первого аспекта предложения Лефевра, а в глоссарий ММК включено как ключевое понятие «рефлексия».42
Созданные Щедровицким и кружком в конце 70-х годов организационно-деятельностные игры (ОДИ) в основе своей строились как рефлексивные. «Рефлексивный выход» из деятельностной позиции стал ключевым моментом ОДИ, а технологии его обеспечения являются новаторскими и крайне актуальными для многих областей практики (проектировочная деятельность, управленческое консультирование, психотерапия, педагогика и др.). Рефлексия стала знаменем системо-мыследеятельностного подхода и игротехнического движения. Новые генерации методологов и игротехников уже не различали взгляды на рефлексию Лефевра и Щедровицкого, считая их классикой.43
По образному выражению Г.Л.Смоляна44, «В.А.Лефевр и Г.П.Щедровицкий оказались настоящими оригиналами, в смысле Ницше, поскольку назвали вещи, до них не названные: рефлексивные процессы, рефлексивные структуры, рефлексивные системы. Ради объективности стоит заметить, что Щедровицкий сделал это после Лефевра, когда искал выход из тупиков, разрабатываемой им содержательной логики».
Рефлексия в понимании Щедровицкого
«Рефлексия – один из самых интересных, сложный и в какой-то степени даже мистический процесс в деятельности; одновременно рефлексия является важнейшим моментом в механизмах развития деятельности».
Г.П.Щедровицкий45
Щедровицкий рассматривал рефлексию в контексте процедур преобразований различных видов деятельности. Рефлексия понималась им как сугубо деятельностная позиция, без учета специфики субъекта деятельности.
«…рефлексия интересует нас, прежде всего, с точки зрения метода развертывания схем деятельности, т. е. формальных правил, управляющих конструированием, или, при другой интерпретации, изображением механизмов закономерностей естественного развития деятельности. Однако в этом плане она оказывается слишком сложной. Представления, накопленные в предшествующем развитии философии, связывают рефлексию, во-первых, с процессами производства новых смыслов, во-вторых, с процессами объективации смыслов в виде знаний, предметов и объектов деятельности, в-третьих, со специфическим функционированием а) знаний, б) предметов и в) объектов в практической деятельности. И, наверное, это еще не все. Но даже этого уже слишком много, чтобы пытаться непосредственно представить все в виде механизма или формального правила конструирования и развертывания схем. Поэтому мы должны попытаться каким-то образом свести все эти моменты к более простым отношениям и механизмам, чтобы затем вывести их из последних и таким образом организовать все в единую систему.
Таким более простым конструктивным принципом служат связи кооперации. Уже из них или на их основе мы выводим потом специфические характеристики функционирования сознания, смыслов, знаний, предметов и объектов. Значит, должна быть создана схема такой кооперативной связи, которая могла бы рассматриваться как специфическая для рефлексии. В этой роли у нас выступает схема так называемого «рефлексивного выхода» [с.49]46.
Осознанное упрощение Щедровицким представлений о рефлексии, в частности, абстрагирование от роли субъектов, позволило сконцентрировать внимание на обобщенных технологиях продуцирования знаний в широком классе социальных систем. Рефлексия, в понимании Щедровицкого – это, прежде всего, процедура, лежащая в основе технологий порождения и интеграции знаний в социальных системах и развития различных видов деятельности, в контексте его деятельностного подхода, это рефлексия деятельностных позиций, функциональных мест.
Как заметил В.М.Розин, у Щедровицкого:
«…тип рефлексивной работы представляет особый тип дедукции. Есть классические работы Г.П.Щедровицкого, где он разворачивает схемы деятельности за счет рефлексии. Задается клеточка деятельности, затем механизмы рефлексии и организации деятельности, что позволяет вводить разные позиции (практика, методиста-ученого, методиста-педагога), виды знания, структуры коммуникации. По сути, это тип дедуктивного теоретического мышления… но осознавался он как рефлексия» [с.20]47.
Рефлексия в понимании Щедровицкого имеет антипсихологический характер, вместе с тем она «порождает» структуры и механизмы взаимодействия субъектов различных типов, на которые психологические знания могут проецироваться, что позволяет осмысленно включать их в широкие системные контексты, в том числе и практические. Она продуцирует онтологические схемы для различных областей знаний, в том числе и для психологии; это – социальная рефлексия, отвлеченная от специфики конкретных субъектов. И ее актуальность особенно возрастает в контексте современных представлений об управлении и развитии социальных систем.
В последнее время появилась трактовка рефлексии в понимании Щедровицкого как рефлексии мышления.48 Она, безусловно, имеет определенные основания в контексте работ ММК, где было постулировано «.признание мира мышления как особой субстанции, существующей в социокультурном пространстве, то есть в пространстве между людьми, а не в голове отдельного человека» [с.347]49. Щедровицкий утверждал, что мир мышления должен быть положен как новая реальность, противопоставленная реальности материи [c.10]50. «.Г.П. проделал огромную работу по конструированию онтологических картин мира мышления, существующего не как психический процесс, а объективно, как субстанция особого рода» [с.350]51.
Рефлексия в понимании В.А.Лефевра
«Любопытно, что Фалес, родоначальник философии физики, и Сократ, диалоги которого дошли до нас благодаря Платону, говорили на языке рефлексии. Всем известны их афоризмы: «Познай самого себя» (Фалес) и «Я только знаю, что ничего не знаю» (Сократ). Кстати, последний является прекрасной иллюстрацией к одной из теорем Лефевра, выведенных из его булевых алгоритмов: «Совершенный индивид не может считать себя совершенным».
Л.Б.Рапопорт [с.47]52
В самом общем виде рефлексия в понимании Лефевра – способность некоторых систем строить модели себя и одновременно видеть себя строящими такие модели. На этом пути удается провести конструктивные различия между знанием о себе и осознанием себя как носителя такого знания.
В многовековой философской традиции рефлексия понималась как способность анализировать собственные мысли. Лефевр существенно расширил это понимание рефлексии. Еще в 60-е годы прошлого столетия он ввел понятия рефлексивной системы и рефлексивного управления, существенно изменившие парадигму исследования сложных социально-культурных объектов. Лефевр показал, что теория, описывающая такие объекты, являясь их внутренней компонентой, способна разрушить собственную истинность. Поэтому изучение рефлексивных систем требует пересмотра традиционных отношений между исследователем и объектом исследования.
Рефлексивные процессы включены во все механизмы регуляции функционирования рефлексивных систем. Рефлексией могут обладать любые типы субъектов: индивид, группа, организация, государство, человечество и т. п. При таком понимании рефлексии ею потенциально могут обладать системы любого происхождения, в том числе и системы искусственного интеллекта.
Ориентация Лефевра на исследование механизмов рефлексии независимо от морфологии ее носителей предопределяет изначально ярко выраженный междисциплинарный характер его подхода. Продуктивное использование конструктивных исходных установок позволило автору внести серьезный вклад в математическую психологию, а также обеспечить интересные научные прорывы, связанные с новыми типами морфологий носителей рефлексии, в частности, высоко оцененные оригинальные постановки проблем в области космологии.
Созвучные представления о сознании мы встречаем в идее И.Канта о наличии устойчивых, инвариантных структур, схем сознания, накладывающихся на непрерывно меняющийся поток сенсорной, поступающей от органов чувств информации и организующих его определенным образом. Согласно И. Канту и В. Лефевру, сознание всегда эгоцентрично: оно выталкивает человека в центр мироздания и заставляет взять на себя (в пределе нравственного императива) всю полноту ответственности за этот мир.
Принципиальные различия в понимании рефлексии у Щедровицкого и Лефевра сегодня могут быть проинтерпретированы и в контексте введенных В.С.Степиным этапов развития науки: классическая, неклассическая, постнеклассическая.53
Г.П.Щедровицкий был созвучен в большей степени с идеалами и нормами неклассической науки. Рефлексия в понимании Щедровицкого связана, прежде всего, с осмыслением соотнесенности характеристик объекта с особенностями средств и операций деятельности, с преобразованием деятельности.54
В.А.Лефевр последовательно развивает представления о рефлексии, соответствующие идеалам постнеклассической науки. В центре его внимания оказывается рефлексия конкретных субъектов (индивидов, групп, организаций, государств и т. д.), в том числе осмысление ценностно-целевых ориентаций субъектов в их соотнесении с социальными целями и ценностями.
Очевидно, что три типа научной рациональности (классическая, неклассическая и постнеклассическая) взаимодействуют и, более того, органично связаны. Появление нового типа не отменяет предыдущего, а лишь ограничивает его, очерчивает сферу его действия.
1.3.3. Заключение
Георгий Петрович Щедровицкий и Владимир Александрович Лефевр – крупнейшие отечественные мыслители. Разработка проблем рефлексии, деятельностного и рефлексивно-субъектного подходов определила методологическую основу для актуальных направлений современной психологии.
«Ортогональные» идеи Г.П.Щедровицкого и В.А.Лефевра порой разводили их в разные стороны, но талант и интуиция всегда задавали стратегичность выбранных направлений, что приводило к интеграции разработок на новых уровнях развития науки. Их имена тесно связаны со становлением неклассического и постнеклассического этапов развития науки, именно в ее рамках снова встречаются и взаимно обогащаются их идеи.
Сегодня можно с уверенностью утверждать, что ММК в лице Лефевра и Щедровицкого инициировал рефлексивное движение в России, которое имеет громадное значение как для науки, так и для практики.55 Нельзя считать случайностью, что первые шаги в этом направлении были сделаны в России, где влияние бихевиоризма было неизмеримо слабее, чем в Америке.
Работы Лефевра оказали существенное влияние и на зарубежную мысль. Не случайно такие выдающиеся философы как Карл Поппер и Анатоль Рапопорт сочли необходимым принять участие в широкой дискуссии вокруг работ Лефевра, развернувшейся на Западе. В частности, Карл Поппер сказал Лефевру: «Я бы на вашем месте начал книгу словами: Я думаю, что я сделал крупное психологическое открытие, состоящее из нескольких ступеней. Говоря упрощенно, оно принадлежит психологии морали, понимаемой в новом смысле» [с.142]56.
1.4. К философии естествознания как метафорической антропологии
В постнеклассической науке в центре внимания оказываются функции обеспечения взаимодействия субъектов научного познания:
• коммуникативная – обеспечение эффективной коммуникации субъектов
• репрезентативная – обеспечение рефлексии субъектов;
• онтологическая – связь субъекта познания с реальностями бытия;
• интегративная – интеграция пространства знания.
Реализация этих функций требует построения выходов субъекта знания из дисциплинарных в трансдисциплинарные пространства и оснащения его трансдисциплинарной позиции соответствующим трансдисциплинарным инструментарием.
Мы привыкли, что такую позицию науке дают философия и методология, которые берут на себя обеспечение указанных функций. Однако наиболее общим таким пространством является культура. Формальная логика научного знания и его точные определения создают образ кажущейся замкнутости и отделенности науки от широкой культуры.
Если такая замкнутость системы научных истин и заложена в конструкцию науки, то для конкретного человека это совсем не так. Даже очень рафинированное и формализованное знание остается представленным словами, где почти каждое принадлежит культуре и является культурным посредником – медиатором, выводящим субъекта научного знания из замкнутой конструкции науки. Возвращаясь после такого выхода в пространство точного научного знания, субъект не оставляет это знание неизменным, а структурирует и реструктурирует его на основе открывшихся ему способов видения исследуемого предмета.
Культурные медиаторы, включенные в научное знание, создают поток креативности – порождения новых формальных схем, конструкций, определений. Эти же медиаторы позволяют разным субъектам научного познания, находящимся в разных научных дискурсах, найти общие точки для построения коммуникации через метафоры.
Сегодня уже существует практика конструирования культурных микросред, через которые возможна коммуникация разных научных дискурсов. И если для классической модели науки такие практики лежали вне научного знания и относились к индивидуальному коммуникативному мастерству ученого, то постнеклассическая наука переводит конструирование культурных микросред в поле науки.
Сложность такого конструирования заключается в том, что осуществлявшие его ученые всегда сами были вхожи в мир живописи, музыки, поэзии, театра – реального художественного творчества. Они чувствовали звук, слово, цвет и форму, ощущали жизнь и красоту. Для постнеклассики возникает ситуация, когда эта способность должна сознательно включаться в сложную коммуникативную научную ткань, обеспечивающую сшивку множества результатов человеческого познания. То есть наука для обеспечения реальной эффективности создаваемого ею пространства знаний должна вобрать в себя и развить как метод ранее отделенные от нее опыты конструирования коммутирующих целостное знание культурных медиаторов.
Высказанные здесь соображения подсказаны автору В.Е.Лепским и В.А.Буровым57 и удачно совпали с тем, что последует далее. А далее последует вот что: культура как среда, в которой творилась вся моя исследовательская жизнь и что из этого получилось.
1. Тема, поставленная так, как она поставлена, вынуждает представить философию естествознания неотъемлемой частью философии науки как целого, а философские вопросы естествознания как частные специализации философии естествознания. Обозначенный контекст возможен лишь в том случае, если представить культуру в модусе гуманитарного знания, взаимодействующего со знанием естественнонаучным. И тогда философское осмысление этого комплекса могло бы подвигнуть мысль к постижению оснований естественных наук как феноменов культуры в их историческом первородстве, творческих замыслах и прогностических возможностях.
2. В конкретных философско-исторических реконструкциях раритетные образцы предстают живыми образами культуры, актуальными и после их исторической исчерпанности. В качестве таковых взяты связанные между собой сюжеты, сущностно значимые в интеллектуальной летописи европейской культуры. Это: западная алхимия, учительско-ученическая культура раннего средневековья, корпус так называемых оккультных наук, ars moriendi в истории культуры, русский авангард. Изучение этих сюжетов – существенная часть моей многолетней работы как автора.
3. Историческая реконструкция западной алхимии как феномена средневековой культуры – этой синкретической полифункциональной деятельности – в ее одновременном оперировании с веществом и размышлении по поводу его природы «предвосхищает» образ и судьбу научной химии, осуществляющей средостение, казалось бы, всемогущей физики и, казалось бы, всеобещающей биологии в образе «жизненной смерти» (vita mortua), «моделирующей» образ новой науки, теоретического мышления и науки Нового времени.
4. Паракультурная, в сущности, алхимия как исторически определенный вид деятельности выявляет суть магистрального средневековья и, взаимодействуя с ним, сулит возрожденческое обновление. Но вместе с тем свидетельствует, загадывая наперед, возможные исторические формы взаимодействия науки и ее паранаучных антиподов. Отстаивание гносеологически безупречного статуса собственно науки от паранаучных посягательств в настоящее время особенно актуально. Исторический опыт, опыт всей европейской культуры в этом отношении сущностно необходим.
5. Историческая реконструкция книгочейской – учительско-ученической – учености раннего средневековья актуально и для реформирования нынешнего образования (не только гуманитарного, но естественнонаучного и технического). Преподавание знания как истории знания – надежный путь гуманитаризации образования. Опыт истории в модусе образования может быть представлен образованием-обучением и образованием-воспитанием, то есть образованием самого себя не только как знающего, но и как культурного человека.
6. Изучение проблемы жизни и смерти не только как проблемы гуманитарной, но и как естественнонаучной в исторической развертке позволяет по-иному представить знание о естестве и культуру – историей встреч способов обдумывания предельного вопроса бытия: как свою конечную, ограниченную датой рождения и датой смерти, жизнь приобщить к вечности. Но смерть предстает метафорой, понятой как «дизайнер культуры», как формообразующий принцип культур в их единстве и единственности.
7. Реконструкции явлений русского авангарда воспроизводят еще один образ культуры – как творчества в его нескончаемых начинаниях. В этой связи уместен контекст пространственно-временных соотнесений «другого» искусства и «другой» науки (физики) с ее принципиально иным пониманием времени и пространства.
8. Так представленные здесь исторические реконструкции, осуществленные на границе образа и понятия, складываются в новое и продуктивное направление современной философии естествознания в его ориентации на «метафорическую антропологию» по пути от массовой культуры к культурам индивидуальных миров с иными образами науки, воспринимаемыми в противовес мертвенным образцам живыми образами культуры.
9. Многолетний опыт автора запечатлен в проекте «Человек в культуре (Образы и образцы)», обобщающем основные идеи, изложенные в данных пролегоменах.
Глава 2
К эволюции феномена субъектности в истории философии
(взгляд с позиции интегрального подхода)
В этом разделе мы вкратце рассмотрим основные этапы эволюции феномена субъектности в истории западной философии. Мы хотели бы попытаться представить эволюцию феномена субъекта в рамках многомерной и достаточно просторной концептуальной системы. С нашей точки зрения, в качестве таковой полезно было бы обратиться к концепции современного американского философа Кеннета Уилбера – к его так называемому «интегральному подходу» (integral approach)58, в рамках которого выдвигается, пожалуй, одна из самых полных и объемлющих картин бытия, направленная на синтез философских традиций до-современности, современности («модернизма») и пост-современности. Ниже дана его краткая характеристика, затем мы попытаемся применить ее к анализу и интерпретации заданной темы.
2.1. Интегральный подход Уилбера
Подход Уилбера предполагает конструкцию некоторого пространства возможностей, в котором выделяются вертикальные уровни и горизонтальные сектора, и самости-субъектности, которая проходит развитие в этом пространстве. Уилбер выделяет около 10 вертикальных уровней («Великое Гнездо Бытия», «Великая цепь»), соответствующих все более интегрированным состояниям сознания развивающейся самости, и 4 горизонтальных сектора (мы будем называть их «Большой Четверкой»), символизируемые местоимениями разного лица и числа: Я-МЫ-ЭТО-ЭТИ59. Левые сектора Я-МЫ связаны с внутренним миром живых существ, правые сектора ЭТО-ЭТИ – с миром объектно-внешним. Верхние сектора Я-ЭТО выражают индивидуальное начало, нижние сектора МЫ-ЭТИ – коллективное начало. Часто Уилбер объединяет правые сектора под знаком неопределенно-безличного местоимения «Это» или «Оно» (It), и тогда 4 сектора сокращаются до трех («Большая Тройка»).
Самость не только растет по вертикальным уровням, но и дифференцируется по секторам. Подобная схема (Уилбер называет ее AQAL – «All Quadrants All Levels») создает своего рода когнитивную карту, в рамках которой получают свое топическое определение разнообразные подходы и теории в самых различных областях знания и практики. Обычно каждый подход ограничен частью либо вертикальных уровней, либо горизонтальных секторов. Уилбер ставит задачу интегрального подхода как новой практики синтеза всего положительного в разных областях и создания наиболее полного образа реальности.
Из основных исторических обобщений Уилбера можно упомянуть его представления о значении трех основных периодов мировой истории – до-современности, современности и пост-современности. Главная заслуга до-современности – это утверждение идей вертикальных уровней, модели Великого Гнезда Бытия. Однако до-современность еще не различала и смешивала между собой разные горизонтальные сектора. Заслуга современности (модерна) как раз состояла в дифференциации определений четырех основных сфер, в частности, в разделении сфер науки («Это»), искусства («Я») и морали («Мы») – Большой Тройки. Но и современность главным своим недостатком имела разрушение целостности Великого Гнезда, в частности, – отрицание всех трансперсональных уровней бытия, что в конечном итоге повело к развитию редукционизма-материализма и ограничению Большой Тройки только областью внешнего «Это» («Большой Единицей»). Подобное состояние современности Уилбер называет «флатландией» – царством материалистически-редукционистской поверхности бытия-Космоса.
Задача пост-современности, по мнению Уилбера, – синтез вертикальных и горизонтальных делений бытия, соединение Великого Гнезда Бытия и Большой Тройки60. Постмодернизм попытался начать выполнение этой задачи, в частности, возродив идею интерпретации как основного герменевтического метода обоснования в области внутреннего. Уилбер считает важными идеи постмодернизма – конструктивизма, контекстуальности и интегрального аперспективизма61 – для преодоления флатландии и восстановления онтологической значимости внутреннего мира и трансперсональных уровней бытия. Однако и постмодернизм, с его точки зрения, не смог выполнить синтетические задачи пост-современности, скатившись в свою разновидность синтаксической флатландии («смерть автора» и утверждение бытия только внешних знаковых форм текстов).
2.2. Уровни Великого Гнезда Бытия
Из описанной модели вытекает, что главные дифференциации субъекта в эпоху до-современности вертикальны, а не горизонтальны, т. е. они связаны с уровнями развития Великой цепи. В связи с этим обратимся к более точным определениям уровней, которые развивает в своем подходе Уилбер.
Это следующие уровни:
1) Физиоцентрический уровень, на котором субъект отождествляет себя с простейшими сонсомоторными ощущениями и не имеет разделения внешнего и внутреннего мира. В истории этому уровню соответствует архаическое мировоззрение самых ранних стадий развития человечества.
2) Биоцентрический уровень, для которого характерно уже первое разделение себя и внешнего мира в сфере восприятий, но слиянность того и другого в эмоциональном плане. Этому уровню соответствует магическое мировоззрение, в котором субъект рассматривает мир как свое эмоциональное продолжение, оперируя с определениями мира как со своими аффективно-ценностными структурами (идея магии).
3) Эгоцентрический уровень, на котором впервые я отождествляет себя с сознательным и концептуальным уровнем, начинает использовать образы, символы и понятия, овладевая «ноосферой» как сферой семиотического бытия (до-операциональное сознание, по Пиаже). Тип мировоззрения на
этом уровне является смешанным, магически-мифологическим (о мифологическом мировоззрении см. след. уровень).
Однако на всех трех описанных уровнях субъект еще не способен принимать на себя точку зрения другого, пребывая в преимущественно эго-центрическом и нарциссическом состоянии. Коренное преобразование в этом плане появляется на следующем уровне.
4) Этноцентрический (социоцентрический, конвенциональный)уровень, на котором субъект-самость отождествляет себя с коллективным сознанием некоторой социальной общности и во многом растворяет себя в коллективном сознании, еще не обретая подлинную индивидуальность. Но здесь впервые субъект оказывается в состоянии принимать на себя другие роли и позиции, что и делает его по-настоящему коллективным существом (в периодизации Пиаже этому уровню соответствует период конкретных операций). Здесь субъект формирует мифологическое мировоззрение, в котором собственное я уже вполне отделилось от внешнего мира и требуется помощь могущественных сил-богов для влияния на внешний мир.
Первые четыре типа сознания господствуют в истории (на уровне массового сознания) на протяжении всей до-современности. В эпоху современности формируется массовый тип сознания и мировоззрения следующего уровня.
5) Космополитический (постконвенциональный) уровень, на котором я субъекта впервые отрывается от тех или иных ограниченных социальных отождествлений и поднимается до осознания собственной универсальности, правда, выражающей себя еще в формально-логической общности (что соответствует стадии формальных операций в периодизации Пиаже). Именно этот тип сознания массово возникает во времена Возрождения и все более проявляет себя в эпоху современности, формируя новоевропейскую классически-рациональную науку и научную парадигму, порождая материалистический редукционизм флатландии и открывая стандарты научной строгости в дифференциации Большой Тройки.
6) Постформальный (визуально-логический, холистический) уровень развития сознания, на котором субъект преодолевает формально-логические ограничения и отождествляет себя с холистическим образом космоса, пронизанного взаимосвязями («паутина жизни», философия Геи, теория систем и т. д.), интегрирующего душевно-телесные определения (синтезируется кентавр «душа-тело»62). На этом уровне сознанию присущ концептуальный интегратизм различных позиций и точек зрения в рамках системно-диалектического мировоззрения. Это уже более массовое мировоззрение пост-современности, разного рода постмодернистких и экзистенциально-феноменологических направлений в философии, протестных экологических и феминистских движений, парадигмы (пост)неклассической научной рациональности (синергетика, системный подход, холизм), релятивисткой методологии.
Начиная с 7-го уровня, возникают трансперсональные стадии развития субъектности, обычно отрицаемые научно-ориентированными школами, но издавна развиваемые в разного рода религиозно-духовных традициях. В определенной мере возрождение этих уровней на более научной основе происходит сегодня в рамках трансперсональной психологии. Уилбер выделяет здесь следующие 4 уровня.
7) Экстрасенсорный (природно-психический) уровень, на котором сознание достигает своего отождествления с разного рода природными феноменами – Душой Мира. Этому уровню соответствует мировоззрение природной мистики (культ единства с Мировым Процессом и т. д.).
8) Тонкий (архетипический) уровень, на котором субъект прорывается в своем сознании в так называемый мир «архетипов» – чисел Пифагора, идей Платона, форм Аристотеля, сферу ума в философии Плотина и т. д. Архетипы лежат в основании бытия как некоторые его первообразы-коды. Этому уровню соответствует божественный мистицизм, единство тонкой сферы.
9) Каузальный уровень, на котором субъект отождествляет себя с так называемым «Свидетелем» – глубочайшей инстанцией сознания, которая позволяющей осознать все; сама она не осознается и предстает как буддийская Великая Пустота, которая на самом деле есть Высшая Полнота, содержащая и объективирующая в себе все, выступающая как высшее основание-причина всего. Этой стадии соответствует мировоззрение бесформенного мистицизма, единение с источником проявленной реальности.
10) Недуальный уровень, который по сути есть уже не отдельный уровень, но пронизывающий фон всех предшествующих уровней (по выражению Уилбера, это та бумага, на которой нарисованы все уровни). Здесь сознание достигает тождества Свидетеля и проявленных форм, сливая Пустоту и Форму в высшую недуальность. Этот уровень характеризуется недвойственным мистицизмом (сознание бодхисатвы, в отличие от негативной нирваны каузального уровня), единство формы и бесформенности.
Ниже мы попытаемся применить интегральный подход Уилбера к реконструкции истории философии как эволюции своего рода философского субъекта-самости. В отличие от общепринятых «рефлексивных» подходов описания представлений о субъекте в истории философии, нам кажется более верным описание самой философии как философского субъекта, который уже вторично мог более или менее адекватно отражаться в собственном самосознании. Такой подход можно было бы обозначить как «дорефлексивный». Особенность его также в том, что он призван не просто повторить ту или иную известную реконструкцию историко-философского процесса, но обязан в первую очередь увидеть в философском процессе эволюцию сознания, развитие философского субъекта. В связи с этим дорефлексивный подход прежде всего нуждается в некоторой схеме эволюции сознания – достаточно глобальной, чтобы соединить в ней онто- и филогенез, генезис индивидуального субъекта и исторический процесс. Вот почему в качестве подобной схемы мы здесь и обращаемся к философии Уилбера.
2.3. Образы философского субъекта до-современности
Рождение философии обычно связывается со следующим шагом развития духа после мифологии. Этому соответствует космополитический 5 уровень, на котором сознание впервые вступает в область рационально-логического мировоззрения. Период досократиков (от Фалеса до софистов включительно), по-видимому, представляет собой спектр состояний сознания от 3-го эгоцентрического уровня, где происходит прикосновение к миру образов-понятий, через 4-й социоцентрический уровень с мифологическим мировоззрением до 5-го уровня рациональной обработки материала опыта универсальными понятиями.
Софисты открывают проблему «другой точки зрения», множественности истин и диалектики, т. е. с них начинается, как представляется, рождение постформального сознания 6-го уровня. Платонизм и перипатетизм в своих высших проявлениях развивают представления 6-го уровня визуальной логики (античная диалектика), 7-го уровня природного мистицизма (Мировая душа), 8-го уровня архетипов (теория «идей» и форм) и 9-го каузального уровня (Высшая идея Блага-Единого, Перводвигатель).
Философия эллинизма, венчаемая неоплатонизмом, поднимается до 10-го недуального уровня (Всеединое, единство Единого и Многого).
Христианская и возрожденческая философия либо скатываются до более низких уровней (на что влияет выраженный этноцентризм 4 уровня исторического христианства с крестовыми походами против язычников и борьбой инквизиции с еретиками), либо вновь поднимаются к недуальному всеединому (христианский мистицизм, «ученое незнание» Николая Кузанского и т. д.).
Интересно, что Уилбер временами строит модель всего исторического процесса только в рамках движения по вертикальным уровням, т. е. в рамках модели вертикального развития. Тогда на Возрождение приходится переход от 4-го к 5-му уровню. По-видимому, такой подход также имеет смысл, если иметь в виду средний уровень развития сознания в каждую историческую эпоху. Развитие философии в рамках модели метаразвития предполагает оценку не среднего, но высшего уровня философского сознания в данное время. Тот факт, что в рамках массово-усредненного сознания вся Античность и Средневековье движутся от 1-2-го к 4-му уровню, несомненно накладывает «снижающий» отпечаток и на философские построения того времени (например, философские идеалы античности во многом сужаются только до сообщества свободных мужчин античного полиса, или христианский образ Бога не распространяет себя на «неверных», за которыми стоят представители просто иных религиозных практик).
Из описанной схемы мы получаем ключ к обнаружению множества образов субъекта в философии эпохи до-современности.
Например, у досократиков субъект будет представлен самостью, отождествляющей себя со спектром от 3-го до 5-го уровней. В высших проявлениях 5 уровня такой субъект будет впервые для себя открывать сферу всего Космоса как область собственного определения, использовать возможные миры и мышление «как если бы»; прописывать все пространство возможностей при решении любой задачи, например, все возможные комбинации стихий и первоэлементов в пространстве мировой калькуляции. Недаром, уже Фалесу приписывается первое использование метода доказательства. В то же время влияние более низкой части спектра сознания досократического субъекта облекает эти формально-логические и космологические схемы еще в густые тона мифологических образов (связь досократических архэ с мифологическими культами Матери, циклами рождения-смерти и т. д.).
Сознание софистического субъекта можно представить как достижение принципиальной полиперспективности (множественности точек зрения) на всякую проблему, что соответствует в высших своих проявлениях 6-го уровню визуальной логики. Однако софисты не справляются с открывшейся им многомерностью и скатываются в релятивизм, который просто уравнивает все позиции, не различая. В итоге диалектика вырождается в софистику, истина вообще отвергается, а ее место занимают личный произвол и польза. Тупик софистики был связан с отрицанием трансперсональных измерений бытия, которые открываются Сократом.
Субъект Сократа-Платона-Аристотеля выражает собой сознание, впервые прорывающееся в трансперсональные уровни Великой Цепи. Как уже отмечалось, в античном платонизме-перипатетизме особенно выражается 8 архетипический уровень, подчеркивающий значение идей-первообразов бытия. В аристотелевской версии происходит, по-видимому, некоторое снижение этих состояний до их более формально-логических и визуально-логических проекций 5-го и 6-го уровней. В этой же линии продолжается более позитивное развитие 6 уровня визуальной логики (программа синтеза предшествующих систем, понимание человека как единства души и тела), выражаются моменты природного мистицизма 7-го уровня (особенно в образах Мировой Души и ее единства с частными душами) и делаются прорывы на 9-й каузальный уровень сознания беспристрастного Свидетеля бытия, выступающего инстанцией Великой Пустоты-Полноты бытия (Идея Блага, Перводвигателя – источника всякого движения, самого остающегося неподвижным).
Эллинистический субъект, особенно в лице неоплатонистического субъекта, как уже отмечалось, впервые прорывается к 10-му недуальному уровню, в котором выражено единое второго порядка – единое единого и многого (всеединое), уже не находящее себя вне мира, но проникающее его до самой последней эманации. У стоиков же наряду с тенденцией к каузальному (атараксия) и недуальному (настроение универсального духа), выражен 7-й уровень природного мистицизма (сперматические логосы-души-порядки, прорастающие материю).
В средневековом субъекте эти великие озарения античности частью сохраняются, частью «оплотняются» до более формально- и визуально-логических представлений (феномен схоластики, этноцентризм исторического христианства), частью находят свое высшее развитие в традициях христианского мистицизма. Катафатическое богословие можно рассмотреть как проявление более архетипического 8-го уровня (совершенства Бога как архетипы-первообразы бытия), в то время как апофатика более негативно выражает природу Высшего Начала на 9-м каузальном уровне. Антиномизм христианского логоса – в лице антиномических догматов троичности, богочеловеческой природы Христа, теодицеи – в своих высших проявлениях дорастает до 10-го недуального уровня – идея тождества противоположностей (coincidentia oppositorum) у немецких христианских мистиков, Николая Кузанского и т. д.
Так вкратце может быть представлена эволюция философского субъекта в эпоху до-современности. Его состояниями сознания проходится Великое Гнездо Бытия – от 5 до 10 уровней, но в сфере донаучной строгости, при еще малой дифференцированности горизонтальных секторов Я-МЫ-ОН-ОНИ. Нет еще подлинного отделения внутреннего от внешнего, и до-современность не знает мучительной проблемы декартовского дуализма, разделения сфер индивидуального и коллективного; личность еще не обрела той же «весовой категории», что и государство (нет теории «общественного договора» личности и государства как двух равноправных партнеров).
2.4. К эволюции философского субъекта эпохи модерна
В эпоху современности, как уже отмечалось, происходят два глобальных процесса: 1) процесс горизонтальных дифференциаций сознания и 2) процесс его вертикального спуска от более высоких к более низким уровням Великого Гнезда Бытия. Эволюцию последнего можно проследить в ряду «теизм – пантеизм – деизм – атеизм», развертывающемуся от конца Средневековья через Возрождение к Новому времени и Просвещению.
Кроме того, все основные процессы современности находят свое воплощение в отмеченных двух линиях эволюции. Рассмотрим некоторые примеры.
Гуманизм Возрождения постепенно ставит светского человека на вершину мировой иерархии, совершая этим и работу свержения высших духовных (трансперсональных) планов, и освобождение человеческой Личности от пут разного рода коллективных начал. Ту же работу освобождения-оплотнения Личности выполняет светское искусство Ренессанса.
Реформация кладет начало разного рода протестным движениям современности и пост-современности (движение меньшинств, феминизм и т. д.). Личность – Я – постепенно освобождается от своего отождествления с МЫ культуры и ОНИ общества.
В том же направлении движется социально-политическая философия Возрождения: Макиавелли утверждает политику как светскую деятельность, Кампанелла выражает идею государства как естественного образования, которое можно изменять и улучшать. В дальнейшем развитие либерализма и учения о демократии поддержится и разовьется в английской философии Нового времени и Просвещения. Во Франции оно найдет свое первое воплощение. Права человека, общественный договор, принцип разделения властей, народное представительство, конституция, светское государство – вот великие вехи на пути отделения Я от МЫ-ОНИ, Личности от государства и общества и нахождения между этими равными силами некоторого равновесия. Личность просыпается и требует уважения своих прав. Общество-государство теряет свою сакральную силу и становится одной из сил человеко-бытия. В итоге отделяются друг от друга индивидуальное и коллективное (верхние и нижние сектора Великой Четверки) и движутся к установлению между собой наиболее оптимальных отношений.
Столь же глобальный процесс происходит и в сфере второй великой дихотомии – разделения внутреннего и внешнего (левых и правых горизонтальных секторов Великой Четверки).
С возникновением эпохи модерна внутренний мир личности резко углубляется и дифференцируется. Она начинает жить доселе невиданным внутренним напряжением и противостоянием к миру внешнему. С одной стороны, этому послужило разделение индивидуального и коллективного в самом внутреннем мире – личность стала отделять себя от культуры, обнаружила в себе индивидуальность, окончательно не растворимую в каких-либо ценностях и нормах.
Но шел, с другой стороны, и самостоятельный процесс поляризации внешнего-внутреннего. По-видимому, лучше всего он заметен в философии модернизма, достигая крайнего своего выражения в картезианском дуализме. Внутреннее и внешнее – это разные субстанции. Одна есть вещь мыслящая (res cogitans), другая – вещь протяженная (res extensa), и совершенно невозможно понять, как они могли бы где-то соприкасаться. Ничего подобного до-современность не знала.
Наконец, феномен нарождающейся новой науки (Кеплер, Галилей, Ньютон) вызвал к жизни принцип объектной объективности, требущей элиминации из научного это-языка всего, относящегося к внутреннему миру (я- и мы-языков). Одновременно научное мировоззрение утверждало новые стандарты познания, опирающиеся на эмпирически интерпретируемые математические структуры и описывающие их логические теории.
Общими усилиями сознание современности постепенно утверждает себя на 5 формально-логическом уровне. Все более высокие уровни постепенно падают жертвой великой светской революции, утверждающей бытие только той реальности, которая познается научным персонально очерченным разумом, замкнутом кругом индивидуальных органов чувств. Проявление горизонтальных дифференциаций Великой Четверки обнаруживает себя одновременно как все большее отрицание своих левых половин и движение к материалистической поверхности флатландии.
Таким образом, не просто 5 уровень, но только правая (right) половина горизонтальных делений этого уровня (кратко это можно обозначить как 5Я-уровень), – итоговая характеристика сформированного субъекта эпохи модернизма.
Можно проиллюстрировать эту общую логику множеством частных примеров. Мы остановимся, как и ранее, лишь на некотором кратком обзоре отдельных философов и школ.
Галилей впервые формулирует научный метод познания, в основе которого лежат три компонента: 1) математические структуры (как единство множества элементов и предикатов-операций, заданных на элементах), 2) эмпирические реализации структур, т. е. возможность интерпретировать структуры на эмпирической реальности, и 3) логические теории, использующие специальный язык для описания структур63. Эти моменты стали основой нового уровня научной строгости, к стандартам которого стала постепенно приближаться и философия. Новый уровень строгости также можно рассматривать как один из симптомов горизонтальной дифференциации Большой Тройки64. Достаточно вспомнить здесь о философских установках Бэкона и Декарта строить философию подобно науке. Позднее тема философии как науки оказывается – в утвердительном или отрицательном смысле – значимой для всей философии модернизма и пост-современности. Так или иначе она ставится и решается в философии Лейбница (Mathesis universalis), Канта (критика разума), Фихте (наукоучение), Гуссерля (философия как строгая наука), (нео)позитивизма, аналитической философии и философской логике, в постмодернизме (критика логоцентризма), постструктурализме – (не)фундаментальность структур и т. д.
В философиях Бэкона и Декарта продолжается развитие научного метода (Бэкон больше отмечает связь структур с эмпирическими реализациями, в то время как Декарт подчеркивает значение самих структур и их связи с логическими теориями). У Декарта, как уже неоднократно отмечалось, впервые достигает своего полного разделения дихотомия внешнего и внутреннего – левой и правой половин Большой Четверки.
В линии эволюции английского эмпиризма Гоббс-Локк-Беркли-Юм мы наблюдаем движение от принятия двух – внешней и внутренней – субстанций, затем к отрицанию одной из них (внешней), и, наконец, к отрицанию обеих субстанций. Так субъект современности продвигается ко все более жесткому редукционизму материалистической флатландии. В лице модели субъекта в философии Юма – как сенсомоторного потока с сопутствующими пучками концептуализаций – определения этого субъекта приближаются, возможно, даже к более низким уровням, чем третий, где впервые возникает идея Я.
В французском материализме Гольбаха и Ламетри мы находим, по-видимому, одну из самых жестких версий флатландии, которая знаменует собой нижний предел отката по вертикальным уровням Великого Гнезда с одновременным максимальным ослаблением левой половины Великой Четверки. Это крайняя версия 5Я-уровня.
Со времени французского материализма начинается постепенное возвращение сознания европейского философского субъекта к попыткам более интегрирующего образа реальности, но и здесь его поджидает множество ловушек флатландии.
Для Уилбера линия модернистского идеализма Шеллинга-Гегеля была недолгой попыткой пойти по верному пути синтеза двух отдифференцированных половин Великой Тройки с последующим восхождением за пределы 5 уровня. Это по сути получается момент пост-современности в самой современности. Однако немецким диалектикам не удалось подняться в выражении своей синтетической позиции выше 6 уровня визуальной логики.
Позднее, начиная с Фейребаха и Маркса, разворачивает себя все более жесткий материализм флатландии, который вообще стремится отказаться от внутреннего мира, от средств я-мы-языка и свести все к это-языковым представлениям только внешней стороны бытия. Успехи науки лишь закрепляют эту базовую тенденцию современности.
Хотя часто полагают, что развитие неклассической науки в 20 веке знаменует собой отход от материализма, реальная ситуация остается по-прежнему правосторонней. На место более атомистической научной картины мира приходят образы сетевой, самоорганизующейся и холистической реальности, но это по-прежнему редукционизм, оперирующий более изощренной версией это-языка. Здесь есть упования, что «внутреннее» можно было бы объяснить как эмерджентный эффект более высоких материальных уровней организации, но реально это все то же внешнее, пускай и более высокоорганизованное состояние материи.
Итак, философский субъект эпохи модернизма проходит непростой путь эволюции, несущий в себе множество как положительных моментов (дифференциация Большой Тройки, выход на более высокий уровень строгости, идея эволюции Великой Цепи), так и ловушек-редукций более полного бытия (отрицание внутреннего мира, абсолютизация это-языка и 5 уровня формально-логического познания). Окончание модернизма – подлинный кризис в том числе и философского субъекта, впервые столь остро прочувствованный Ницше. Господство материалистического редукционизма, новая псевдорелигия атеизма и коммунизма, бездуховность и клетка флатландии, – основные итоги этого кризиса. Эпоха пост-современности во многом начинается благородным стремлением преодоления этих модернистских патологий.
Лефевр В.А. Элементы логики рефлексивных игр //Проблемы инженерной психологии /Под ред. Б.Ф.Ломова. Вып.4, Ленинград, 1966. С. 273–299.
Рубцов В.В. Основы социально-генетической психологии. М.: Изд-во “Институт практической психологии”, Воронеж: НПО ”МОДЭК”, 1996.– 384с.
Жегалин В.А., Нечипоренко А.В. Концепция философско-методологического и психолого-педагогического обеспечения человеко-машинных систем (ЧМС) //Вопросы методологии. 1991, N4. С. 9–20. И др.
Проблемы эвристики. М.: Высшая школа, 1969.
Лефевр В.А. Элементы логики рефлексивных игр //Проблемы инженерной психологии /Под ред. Б.Ф.Ломова. Вып.4, Ленинград, 1966. С. 273–299.
2002. N2. Том 2. С. 23–47. www.reflexion.ru
Bepul matn qismi tugad.