Kitobni o'qish: «Последний эфир»

Глава 1

Кровь отвратительно отмывается от поролоновой ветрозащиты микрофона. Если честно, она вообще не отмывается. Засыхает ржавой коркой, делая поролон жестким, и когда ты говоришь прямо в мембрану, на губах остается металлический привкус.

Я знаю это, потому что прямо сейчас прижимаюсь разбитым ртом к микрофону «Октава», а по моему подбородку стекает теплая, липкая капля.

— Вы слушаете «Радио Фантом», частота сто и четыре и пять, — шепчу я. Голос дрожит, и я сглатываю, чтобы не закашляться. Ребро, по которому мне съездили арматурой полчаса назад, пульсирует острой болью при каждом вдохе. — И если вы думаете, что это очередной пранк… если вы, как и вчера, собираетесь просто переключить волну на кассету с «Руки Вверх» или «Prodigy»… не делайте этого. Клянусь, если вы сейчас выключите приемник, завтра вы будете мертвы.

За тяжелой железной дверью радиорубки — бывшей щитовой на заброшенном заводе железобетонных изделий — раздается глухой, методичный удар. Потом еще один. Металл жалобно лязгает. Петли осыпают бетонный пол веером ржавой трухи. Они уже здесь. Те, кто не оставляет следов. Те, кто стирает людей из реальности так же легко, как Славик стирал магнитной головкой неудачные записи на кассетах.

Я смотрю на свои дрожащие пальцы. В левой руке я сжимаю стандартную аудиокассету TDK C-90. Пластиковый корпус треснул, когда я падал на пожарной лестнице, но пленка цела. Эта пленка — мой смертный приговор. И одновременно — единственный шанс спасти этот проклятый город. На ней записан голос. Голос, который мы поймали сегодня ночью. Голос из послезавтрашнего дня, который в деталях рассказывает, как именно сгорит наша школа вместе со всеми, кто придет на осеннюю дискотеку.

Удар. Еще удар. Лом скрежещет в щели между косяком и дверью.

— Давай же, Костя, думай, — шепчу я себе под нос, лихорадочно щелкая тумблерами на пульте. Красный светодиод с надписью «В ЭФИРЕ» равнодушно пялится на меня, как налитый кровью глаз.

Внутренности скручивает от животного ужаса. Инстинкт самосохранения орет благим матом: выруби аппаратуру, брось кассету, сдайся. Если я открою дверь и отдам им эту чертову кассету с магнитной лентой, может быть, они просто сломают мне обе руки. Может быть, оставят в живых. Но стоит мне нажать кнопку «Play» на деке — и пути назад не будет. Как только город услышит этот эфир, начнется паника, которую они так пытаются предотвратить. И тогда я точно труп.

Но если я промолчу… Лера умрет. Лера прямо сейчас там, в актовом зале школы, вешает дурацкие гирлянды из фольги и смеется, надувая пузыри из жвачки. Она не верит мне. Никто не верит.

Как мы вообще до этого докатились?

Всего три недели назад главной проблемой в моей жизни было то, как достать новые аккумуляторы для нашего кустарного передатчика. Шел октябрь тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Страна захлебывалась в кризисе, взрослые хмуро курили на кухнях, считая обесценившиеся миллионы, а мы… мы играли в богов эфира.

Наш штаб находился здесь, под самой крышей заброшенного ЖБИ. Славик, наш гениальный технарь, помешанный на микросхемах и ходивший в растянутой футболке с Куртом Кобейном, спаял передатчик буквально из мусора и деталей, украденных из кабинета физики. Лера, с ее вечной кожаной косухой и подведенными черным карандашом глазами, отвечала за музыку и дерзкие подводки. А я был голосом. Диджеем «Котом». Мы крутили гранж, альтернативу и несли в эфир всякую подростковую чушь про свободу, бунт и то, как нас достала серая реальность этого мертвого индустриального городка.

Мы думали, что мы вне системы. Думали, что контролируем волны.

Пока волны не начали контролировать нас.

Это случилось в ночь на четырнадцатое октября. Шел мерзкий, косой дождь. Славик тогда притащил какой-то старый советский военный усилитель — серый металлический ящик с тугими ручками-крутилками, который он выменял на радиорынке за две пиратские кассеты с играми для «Денди» и блок «Сникерсов».

— Сейчас мы накроем сигналом не только наш район, но и соседний город! — хвастался он, припаивая провода. В воздухе пахло канифолью и дешевым растворимым кофе.

Лера тогда сидела на старом диване, закинув ноги в тяжелых «гриндерсах» на стол, и красила ногти черным лаком.

— Смотри не спали нам хату, Тесла недоделанный, — хмыкнула она.

Славик щелкнул рубильником. Лампы на усилителе вспыхнули желтым, трансформатор загудел так, что у меня заныли зубы. А потом аппаратура сошла с ума.

Вместо привычного ровного шипения белого шума из колонок-мониторов рванул такой визг, что Лера выронила лак. Звук был физически плотным, он давил на барабанные перепонки, как вода на глубине. Я бросился к пульту, чтобы убрать громкость фейдерами, но они не реагировали.

И тут сквозь треск статики прорвался голос.

Он был искаженным, механическим, словно пропущенным через воду, но интонации… интонации были до одури живыми. Человеческими. Наполненными чистым, неподдельным ужасом.

«…повторяю, экстренный выпуск… пожар на химическом складе в промзоне… улица Строителей перекрыта… число жертв возросло до семнадцати… токсичное облако движется к центру города… оставайтесь в укрытиях… повторяю, сегодня, шестнадцатого октября…»

Мы замерли. Все трое. Я помню, как расширились зрачки Леры, как повисла в воздухе рука Славика с зажатым паяльником.

— Какого хрена? — выдавил я. — Какое шестнадцатое октября? Сегодня четырнадцатое.

— Кто-то влез на нашу частоту, — пробормотал Славик, лихорадочно крутя настройки. — Радиолюбители, наверное. Прикалываются. Перехватили сигнал и гонят какую-то радиопостановку.

Мы записали этот эфир на кассету чисто смеха ради. Лера даже выдала в микрофон издевательскую тираду про «очень страшные сказки на ночь». Мы посмеялись, выпили остывший кофе, покурили в открытую форточку, глядя на мокрые крыши нашего унылого города, и разошлись по домам.

А через два дня, шестнадцатого октября, в три часа дня над промзоной поднялся черный, густой столб дыма. Химический склад на улице Строителей сгорел. Семнадцать человек, работавших в ночную смену, задохнулись в ангаре, у которого заклинило автоматические ворота. Токсичное облако накрыло центр, и занятия в школах отменили.

Всё до последнего слова совпало с тем, что мы слышали.

Сначала мы пытались убедить себя, что это совпадение. Что радиолюбитель просто знал о готовящемся поджоге. Мы пытались цепляться за логику, потому что альтернатива была слишком безумной, чтобы в нее поверить. Но на следующей неделе Славик снова включил тот усилитель. И мы поймали новый эфир.

На этот раз голос рассказывал о крушении рейсового автобуса «Икарус» на мосту. Мы записали сообщение. И мы попытались это остановить. Мы дозвонились в дежурную часть с таксофона, мы кричали в трубку, что автобус свалится в реку. Дежурный мент послал нас матом и положил трубку.

На следующий день автобус пробил ограждение. Погибло восемь человек.

Мы стали проводниками смерти. Радистами на тонущем корабле, которые слышат сводки из будущего, но ничего не могут изменить. Мы поняли, что пространство вокруг нас искривилось. Тот советский усилитель, прикрученный к кустарному передатчику, каким-то образом ловил волны, которые еще не были излучены. Мы слушали эхо катастроф, которые только собирались произойти.

Но самое страшное началось, когда мы решили выдать эти предсказания в прямой эфир.

Я хотел предупредить людей. Хотел спасти их. Мы пустили в ротацию запись о грядущем обвале крыши в местном супермаркете. Никто не прислушался. Взрослые считали нас ублюдками, которые ради хайпа играют на человеческих трагедиях. Местная пресса разразилась статьями о «больных подростках», которые либо причастны к терактам, либо обладают невероятной наглостью.

А потом нами заинтересовались «они».

Я не знаю, кто они такие. Спецслужбы? Бандиты, которые делают деньги на инсайдерской информации? Или какая-то правительственная теневая структура из тех самых девяностых, где люди исчезают в безымянных могилах в лесополосе? Они не показывали удостоверений. Вчера они просто забрали Славика. Прямо посреди бела дня, у дверей радиокружка. Черная «Волга» без номеров, визг тормозов — и нашего друга больше нет. Ни звонка с требованием выкупа, ни требований. Только тишина.

А сегодня ночью мы с Лерой поймали последнюю запись.

Очередной удар в дверь вырывает меня из воспоминаний. Помещение содрогается. С потолка, прямо на микшерный пульт, сыплется белая штукатурка, похожая на перхоть мертвеца. Верхняя петля тяжелой стальной двери лопается со звонким, почти музыкальным звуком. В образовавшуюся щель пробивается тусклый свет из коридора и просовывается черное дуло пистолета с накрученным глушителем.

— Открывай, пацан, — раздается из-за двери спокойный, бесцветный голос. В нем нет злости. Только абсолютная, ледяная уверенность хищника, загнавшего добычу в угол. — Тебе конец. Отдай кассету, и мы сделаем это быстро. Не заставляй нас пачкать здесь всё.

Я смотрю на кассету в своей руке. На ней куском белого пластыря наклеена бирка. Корявым почерком Славика, еще до того, как он исчез, там написано маркером: «СМЕРТЬ. 23 ОКТЯБРЯ».

Сегодня 22-е.

На этой пленке голос — на этот раз мой собственный голос, сорванный, постаревший на тысячу лет — кричит о том, как кто-то заблокировал двери в школе номер четыре во время дискотеки. Кричит о запахе бензина. О том, как плавился линолеум, и как дети давили друг друга в темноте, пытаясь выбраться через узкие окна раздевалки на первом этаже. Триста трупов. Включая Леру.

Они хотят забрать эту пленку, потому что именно они — те, кто стоит за дверью — устроят этот пожар завтра. Им нужно, чтобы никто не знал. Им нужно, чтобы будущее осталось неизменным.

Дверь жалобно скрипит, поддаваясь под напором монтировки. Металл гнется. В образовавшуюся щель я вижу часть лица — пустые, мертвые глаза человека в черной кожаной куртке.

Внутри меня идет война. Оглушительная, разрывающая на части. Я обычный семнадцатилетний пацан. Я хочу жить. Я хочу поступить в институт, хочу набраться смелости и поцеловать Леру, хочу дождаться нового альбома Radiohead. Я до одури, до тошноты боюсь умереть здесь, на грязном полу, от пули в живот.

Но если я отдам им пленку — я убью всех.

Если я запущу ее в эфир сейчас, на максимальной мощности… весь город услышит. Родители заберут детей. Школа будет пуста. Будущее сломается, как ломается сейчас эта чертова дверь.

Я сжимаю челюсти так, что солоноватый вкус крови на языке становится невыносимым.

— Вы слушаете «Радио Фантом», — громко, перекрывая скрежет рвущегося металла, говорю я в микрофон. Мой голос больше не дрожит. — Я — Кот. И это наш последний эфир. Запомните каждое слово, которое сейчас прозвучит. Потому что это не шутка. Это ваше завтра.

Дверь с грохотом срывается с нижней петли и с лязгом падает внутрь рубки, поднимая облако цементной пыли. В проеме вырастают две темные фигуры. Они поднимают оружие.

Я не смотрю на них. Я смотрю только на кнопку «Play».

И с силой вбиваю по ней кулаком.

Глава 2

Пластиковая клавиша деки с громким, почти оружейным щелчком уходит вниз.

На долю секунды в рубке повисает абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом магнитной ленты, коснувшейся считывающей головки. А затем из старых колонок-мониторов «Радиотехника», подвешенных под потолком, вырывается мой собственный голос.

Искаженный. Хриплый. Захлебывающийся кашлем и слезами. Голос человека, который смотрит, как заживо горят его друзья.

«…пожалуйста, кто-нибудь! Четвертая школа! Двери заперты, они намотали цепи на ручки! Здесь пахнет бензином… Лера! Лера, не иди туда!..»

Человек в черной куртке, замерший в дверном проеме, не меняется в лице. В его глазах не мелькает ни удивления, ни злости. Он просто поднимает свой пистолет — массивную черную трубку с накрученным глушителем — и нажимает на спуск.

Никакого киношного грохота. Только сухое, злое «пфуть-пфуть-пфуть», словно кто-то быстро бьет хлыстом по мокрой ткани.

Первая пуля разносит в щепки край столешницы в сантиметре от моего бедра. Вторая вдребезги разрывает пластиковый корпус микшерного пульта. Во все стороны летят искры, осколки тумблеров и куски зеленого текстолита. Меня окатывает горячим пластиком, и я инстинктивно падаю на грязный бетонный пол, закрывая голову руками.

Боль в сломанном ребре взрывается сверхновой, перехватывая дыхание. Я открываю рот, как выброшенная на берег рыба, глотая цементную пыль и запах сгоревшей проводки.

«…они уже здесь! Они блокируют окна! Не пускайте детей на дискотеку! Двадцать третье октября, умоляю вас…» — продолжает надрываться из колонок мой голос из завтрашнего дня.

Нападающие делают шаг внутрь рубки. Их движения плавные, текучие, как у хищников, загнавших добычу. Ботинки бесшумно ступают по крошеву из бетона и гильз. Один из них, тот, что повыше, переводит ствол на меня. Я вижу черную дыру глушителя. Вижу палец, ложащийся на спусковой крючок.

Время замедляется. Я жмурюсь, ожидая тупого удара свинца в плоть.

Но вместо меня пуля находит другую цель.

Второй стрелок, пытаясь заткнуть эфир, дает короткую очередь по аппаратуре. Две пули прошивают насквозь старенькую кассетную деку, обрывая трансляцию на полуслове. Пленка, жалобно пискнув, наматывается на разорванный валик. А третья пуля попадает точно в центр серого металлического ящика — того самого советского военного усилителя, который Славик притащил неделю назад.

Раздается звук, от которого закладывает уши. Это не взрыв. Это низкочастотный, вибрирующий гул, будто где-то под полом завели турбину реактивного самолета. Волосы на моих руках встают дыбом. В воздухе мгновенно сгущается густой, тошнотворный запах озона и паленого металла.

Я приоткрываю один глаз и вижу, как из пробитого корпуса усилителя вырывается неестественный, слепящий фиолетово-белый свет. Он пульсирует, живет своей жизнью. Провода, идущие от него к передатчику, раскаляются докрасна, плавя изоляцию.

— Назад! — впервые подает голос второй стрелок. В его идеальной, ледяной выдержке наконец-то проскальзывает человеческая паника.

Усилитель воет. Пространство вокруг него словно начинает рябить, как раскаленный асфальт в июльскую жару. А затем происходит хлопок.

Ударная волна сшибает меня с ног, хотя я и так лежу на полу. Меня швыряет спиной в стену. Вспышка света настолько яркая, что даже сквозь плотно сжатые веки бьет по сетчатке белым огнем. Колонки лопаются, осыпая комнату градом бумажной трухи от диффузоров. Лампочка под потолком с треском взрывается, погружая рубку во тьму, которую тут же прорезают синие дуги короткого замыкания.

Я слышу глухой стон — одного из стрелков отшвырнуло к дверному косяку. Они ослеплены. Дезориентированы.

Беги.

Мой инстинкт самосохранения берет управление телом на себя. Я не думаю о боли. Не думаю о том, что штаб уничтожен. На четвереньках, сдирая в кровь колени о битое стекло и куски пластика, я ползу к единственному выходу, который не перекрыт людьми с оружием — к окну.

Стекло там было выбито еще в начале девяностых. В лицо ударяет ледяной октябрьский ветер, несущий мелкую водяную пыль. Я хватаюсь руками за кирпичный подоконник, подтягиваюсь, игнорируя дикую резь в боку, и переваливаюсь наружу.

Подо мной — пять этажей пустоты и ржавая конструкция пожарной лестницы.

Пальцы вцепляются в мокрый металл поручней. Ноги скользят по гладким, обледеневшим от дождя ступеням. Я срываюсь вниз, пролетая целый пролет, и чудом успеваю повиснуть на руках. Плечевые суставы хрустят, грозя выскочить из сумок. Из горла вырывается сдавленный хрип.

Стиснув зубы, я нащупываю ногами опору и начинаю судорожно, как загнанная крыса, спускаться вниз. Дождь усиливается, превращаясь в сплошную холодную стену. Он смывает с моего лица кровь, смешивает ее с ржавчиной от лестницы.

На уровне третьего этажа я поднимаю голову.

В окне нашей радиорубки мелькают лучи тактических фонарей. Они не кричат. Не палят вслепую в темноту, как это делали бы обычные бандиты. Они действуют слаженно и методично. Один луч скользит по пожарной лестнице, прорезая дождь всего в паре метров надо мной.

Я замираю, вжимаясь в холодную кирпичную стену завода. Тень спасает меня. Луч фонаря скользит дальше, шаря по заброшенным гаражам внизу, затем возвращается в рубку.

Они думают, что я упал? Или просто понимают, что в такой темноте меня уже не достать?

Я продолжаю спуск, пока мои кроссовки не чавкают в глубокой луже на земле. Ноги ватные. Меня трясет крупной дрожью — то ли от ледяного дождя, пропитавшего тонкую вельветовую куртку насквозь, то ли от отходняка после адреналинового передоза.

Опираясь одной рукой о бетонный забор, я ковыляю прочь от завода, в сторону спальных районов. В темноту. В спасительные лабиринты хрущевок и теплотрасс.

В голове стоит звенящая пустота, сквозь которую медленно, как ядовитый туман, просачивается осознание реальности.

Я сделал это. Я нажал кнопку.

Сигнал ушел в эфир. Тридцать секунд. Этого мало, катастрофически мало, но я успел назвать школу и дату. Если хоть один подросток с бессонницей слушал нас в эту ночь, если хоть один таксист на ночной смене не переключил волну — завтра по городу поползут слухи.

Но цена… Господи, цена.

Я оглядываюсь на черный, массивный силуэт завода ЖБИ, возвышающийся на фоне свинцового неба. Там, на пятом этаже, слабо мерцают отблески начинающегося пожара — короткое замыкание сделало свое дело. Наш штаб горит. Место, где мы чувствовали себя свободными, превращается в пепел.

Кассета уничтожена. Единственное физическое доказательство того, что я не сумасшедший, расплавилось в разбитой деке. У меня не осталось ничего, кроме моих слов.

А кто поверит моим словам завтра?

Ублюдки в черном не просто хотели забрать пленку. Они стерли Славика. Теперь они сожгли студию. Завтра они найдут способ выставить меня виноватым. Я для них — просто статистическая погрешность, грязь на ботинке времени, которую нужно счистить, чтобы их идеальный механизм продолжал работать.

Я сплевываю на мокрый асфальт вязкую, красную слюну.

В кармане джинсов нащупываю холодный пластик старого диктофона «Olympus» — единственную вещь, которую успел сунуть туда еще до нападения. Привычно, чтобы успокоиться, щелкаю кнопкой. Щелк. Щелк.

Мне нужно найти Леру. Прямо сейчас. Прежде чем эти твари доберутся до нее. Прежде чем настанет рассвет двадцать третьего октября.

Если будущее хочет нас стереть — ему придется очень сильно постараться. Я натягиваю капюшон на голову и растворяюсь в дожде, впервые в жизни понимая: мой настоящий эфир только что начался. И в нем не будет ни музыки, ни пафосных речей. В нем будет только борьба за выживание.

Утро двадцать второго октября выдалось пепельно-серым, под стать моему состоянию. Дождь закончился, оставив после себя лишь промозглую сырость и запах гниющих тополевых листьев, который навсегда врежется в мою память как запах безысходности.

Я провел остаток ночи в подвале соседней пятиэтажки, прижавшись спиной к теплым, обмотанным стекловатой трубам теплотрассы. Спать я не мог. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивал слепящий фиолетовый свет, а в ушах снова начинал звучать мой собственный сорванный голос из будущего.

К семи утра, когда дворы начали оживать — захлопали двери подъездов, зафыркали прогреваемые двигатели старых «жигулей» и «москвичей» — я выбрался наружу. Умылся ледяной водой из ржавой колонки во дворе, смывая с лица засохшую кровь и цементную пыль. В отражении в мутной луже на меня смотрел чужой человек. Скула распухла и налилась черно-синим, губа разбита, в глазах — затравленное выражение зверя, которого обложили флажками.

Я доковылял до четвертой школы к половине восьмого. Долбаная типовая коробка из белого силикатного кирпича буквой «Н». Сегодня она казалась мне не просто унылым зданием, а гигантским бетонным саркофагом, который только и ждет, чтобы захлопнуть свои челюсти.

Леру я заметил сразу. Она стояла за углом школьного спортзала, там, где мы обычно прятались от трудовика. В своей безразмерной потертой косухе, накинутой поверх клетчатой рубашки, она казалась неестественно маленькой. Она нервно курила тонкий «Парламент», глядя прямо перед собой, и постоянно перекатывалась с пятки на носок в тяжелых «гриндерсах».

Я шагнул из-за мусорных баков.

— Лера.

Она вздрогнула, выронив сигарету прямо в лужу. Резко обернулась. Секунду она просто смотрела на меня, и я видел, как в ее подведенных черным карандашом глазах вспыхивает узнавание, сменяющееся чистым, неприкрытым ужасом.

— Твою мать, Костя… — выдохнула она, бросаясь ко мне. Ее холодные пальцы коснулись моего лица, едва не задев разбитую скулу. — Что с тобой? Где ты был всю ночь? Я звонила тебе на домашний, твоя мать сказала, что ты не ночевал… Господи, ты весь в крови.

— Штаб сгорел, — хрипло выдавил я. Горло саднило так, словно я глотал битое стекло. — Они пришли за мной. Те же люди, что забрали Славика. У них было оружие. С глушителями, Лера. Настоящие стволы.

Она замерла. Ее руки медленно опустились. Вся ее вечная бравада, весь этот напускной гранж-нигилизм испарились в одно мгновение, оставив только испуганную семнадцатилетнюю девчонку.

— Ты… ты пустил эфир? — спросила она шепотом.

— Да. Я успел. Я выдал запись на максимум. Весь город должен был слышать.

Я жадно вглядывался в ее лицо, ища подтверждения. Я ждал, что она скажет: «Да, Костя, я знаю. Предки устроили скандал. Дискотеку отменили. Мы победили».

Но Лера медленно покачала головой, отступая на шаг.

— Костя… ты не понимаешь, что ты наделал.

Она схватила меня за рукав вельветовой куртки и потянула за собой, к заднему входу в школу. Мы проскользнули через дверь кухни, минуя пропахший хлоркой и вареной капустой коридор, и вышли в главный холл первого этажа.

Там царило неестественное для утра оживление. Обычно в это время сонные школьники только стягивали куртки в раздевалке. Сейчас же перед вахтой толпились учителя, а в центре стоял пузатый телевизор «Горизонт», который обычно выкатывали на тумбочке с колесиками только для просмотра обучающих кассет по ОБЖ.

Сейчас телевизор был включен. Шел экстренный выпуск местных новостей по кабельному.

Мы замерли за колонной, сливаясь с тенями. Я уставился в выпуклый кинескоп.

На экране стоял наш директор, Виктор Степанович, потный, с багровым лицом. Рядом с ним переминался с ноги на ногу капитан милиции в мятой форме — тот самый дежурный, который послал нас матом, когда мы пытались предупредить об автобусе на мосту. За их спинами виднелся черный, дымящийся остов нашего заброшенного ЖБИ.

Мое сердце пропустило удар.

«…беспрецедентный акт телефонного и радио-терроризма», — вещал с экрана диктор. «Сегодня ночью незаконная радиостанция, работавшая под псевдонимом "Фантом", выпустила в эфир сообщение с угрозами массового убийства в средней школе номер четыре. Сразу после этого преступники подожгли собственную радио-рубку, пытаясь скрыть следы».

— Что?.. — только и смог выдать я. Воздух внезапно стал густым, как кисель. Мне нечем было дышать. — Нет. Нет, я не угрожал… Я предупреждал! Запись! Там же был мой голос из будущего, он кричал, чтобы люди не шли…

— Слушай, — жестко перебила Лера, впиваясь ногтями мне в предплечье.

Из динамиков телевизора сквозь сильное шипение и треск прорвалась запись. Мой ночной эфир. Но он был другим.

«…пожалуйста… Четвертая школа… Двери заперты, намотаны цепи на ручки… Здесь пахнет бензином… Двадцать третье октября…»

Фразы были вырваны из контекста. Вырезаны слова «помогите» и «кто-нибудь». Склейка была сделана настолько виртуозно, что отчаянная мольба превратилась в психопатическое обещание. Это звучало не как крик о помощи. Это звучало как гребаный манифест спятившего маньяка. Как инструкция того, что он собирается сделать.

«Экспертиза уже установила личность говорившего», — продолжил капитан милиции на экране, сурово глядя прямо в объектив камеры. «Это ученик одиннадцатого класса этой же школы, Константин Волков. Подросток находится в нестабильном психическом состоянии. В данный момент он объявлен в розыск. Любого, кто увидит Волкова, просим немедленно сообщить в органы. Не пытайтесь вступить с ним в контакт».

Мои ноги подкосились. Я бы осел на грязный линолеум, если бы Лера меня не удержала.

Они перевернули доску. Одним движением эти ублюдки из «черной Волги» взяли мой единственный козырь — правду — и забили его мне же в глотку. Они не просто уничтожили улики. Они сделали меня козлом отпущения. Я больше не жертва. Я не герой. Для всего этого гребаного города я — террорист, пироман, который планирует сжечь собственных одноклассников.

Но самое страшное было впереди.

Директор школы вытер лоб клетчатым платком и пододвинулся к микрофону.

«Я хочу успокоить родителей и учеников», — сказал он дрожащим, но полным решимости голосом. «Мы не позволим малолетнему хулигану сорвать Осенний бал и запугать нас. Дискотека завтра, двадцать третьего октября, состоится, как и планировалось. Но в целях безопасности милиция выставит патрули. А главное — во время проведения мероприятия мы примем беспрецедентные меры. Все запасные выходы и окна первого этажа, включая раздевалки, будут заблокированы и закрыты на замки изнутри, чтобы никто посторонний не смог проникнуть в здание. Центральные двери будут охраняться. Дети будут в абсолютной безопасности».