Kitobni o'qish: «После Измены. Прости, что предал, Бывшая!»

Глава 1

Дверь распахивается так резко, что штукатурка сыплется с косяка.

— Собирай вещи, — говорит Дмитрий, даже не глядя на меня. — Быстро. У нас гостья.

Я стою посреди прихожей с чашкой в руках — той самой, что он подарил мне на годовщину свадьбы, — и не понимаю, что происходит.

— Дима, что случилось? Ты чего…

За его спиной появляется она. Катя. Двадцать шесть лет, длинные ноги, взгляд победительницы.

— О, а вот и хозяйка дома, — тянет она, окидывая меня взглядом с ног до головы, будто оценивает товар на распродаже. — Дим, ты не преувеличивал. Действительно, серенько как-то.

— Катюш, ну не начинай, — усмехается Дмитрий, но в голосе — ни капли упрёка, скорее нежность. — Хотя она права, Лика. Даже я забыл, когда ты последний раз краситься пыталась.

— Дима, кого ты привёл в наш дом? — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Уже не наш, — поправляет он спокойно. — Мой. Ты у меня, если помнишь, в графе собственности вообще не значишься. Умно я тогда сделал, что квартиру на мать оформил.

Катя проходит мимо меня вглубь квартиры, проводит пальцем по полке, будто проверяет на пыль.

— А ничего, что она стоит и слушает? — спрашивает она у Дмитрия с лёгким раздражением, кивая на меня, как на неодушевлённый предмет. — Мне неприятно при ней разговаривать. Как будто мебель лишняя в комнате.

— Сейчас разберёмся, — кивает он и поворачивается ко мне: — Дима, у нас сын! — кричу я, не давая ему договорить. — Ты вообще в своём уме?!

— В своём, — отвечает он холодно. — Впервые за десять лет в своём. Саша останется со мной. Ему нужен отец-генерал, а не мать-неврастеничка.

— Слушайте, а вы правда думали, что он вас любит все эти годы? — вдруг встревает Катя, склонив голову набок с деланным сочувствием, за которым явно прячется удовольствие. — Он мне ваши переписки показывал. Как вы ему по десять раз в день писали «где ты, когда придёшь». Знаете, как это называется? Это называется — вы его придушили своей любовью. Мужчина от такого бежит.

— Ты читал ей мои сообщения? — спрашиваю я мужа, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— А что такого, — пожимает плечами Дмитрий. — У нас с Катей секретов нет. В отличие от нашего с тобой брака, где ты вечно что-то от меня скрывала.

— Я ничего никогда от тебя не скрывала! — Слёзы жгут глаза, но я держусь.

— Ой, да ладно вам, — вмешивается Катя, зевая демонстративно, прикрывая рот ладонью с идеальным маникюром. — Мне вообще-то скучно слушать эти разборки. Дим, скажи ей уже, чтобы шла, у нас планы на вечер.

Дверь подъезда открывается — соседи. Марья Петровна, Оксана с собачкой. Останавливаются, смотрят.

— Дмитрий Андреевич, что тут происходит? — осторожно спрашивает Марья Петровна.

— Ничего особенного, — отвечает он громко. — Жена уходит.

Катя, заметив публику, оживляется, будто актриса, дождавшаяся своего выхода на сцену.

— Соседи, вы уж простите, что так шумно, — говорит она сладким голоском, но глаза при этом смеются надо мной в открытую. — Просто некоторые женщины не умеют достойно проигрывать. Вцепилась в мужа, как в последнюю надежду. Даже жалко смотреть, честное слово.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать, — выдыхаю я.

— А что, неправда? — она делает шаг вперёд, приблизившись почти вплотную, понижая голос до шёпота, слышного только мне: — Знаете, что он мне сказал в первую же нашу ночь? Что рядом с вами он чувствовал себя, как в тюрьме строгого режима. Что каждый вечер, приходя домой, представлял, что это — последний. А со мной он снова живой. Как вам такое, а?

— Замолчи, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

— Дим, скажи ей правду, — Катя оборачивается к Дмитрию с невинным видом, — ну хоть один раз, напоследок. Она заслужила знать.

Дмитрий смотрит на меня — и впервые за вечер в его глазах мелькает что-то, отдалённо похожее на жалость. Но только на секунду.

— Она права, — говорит он ровно. — Я разлюбил тебя ещё пять лет назад. Просто не хватало смелости уйти. Катя дала мне эту смелость.

Каждое слово впивается в грудь острее ножа.

— Пять лет, — повторяю я шёпотом. — Пять лет ты жил со мной, зная это?

— А что было делать, — Катя отвечает за него, будто имеет на это полное право. — Терпел. Мужчины вообще терпеливые существа, если рядом удобно. А вы были удобной, Лика. Тихой, покладистой. Идеальная жена для того, чтобы её не замечать.

Из детской доносится всхлип. Саша, шесть лет, стоит в дверях с плюшевым мишкой, глаза полны слёз.

— Мама, — шепчет он, — ты куда?

Катя, заметив ребёнка, морщится, будто он мешает её триумфу.

— Дим, ну сделай что-нибудь с этим нытьём, — говорит она капризно. — У меня от детского плача мигрень начинается.

— Саша, иди в комнату, — приказывает Дмитрий.

— Хочу к маме! — кричит мальчик, вырываясь, бежит ко мне, обхватывает ноги.

— Отставить, — рявкает Дмитрий, отрывает сына силой.

Катя, наблюдая эту сцену, зевает откровенно, без стеснения, поглядывая на часы.

— Слушайте, у нас столик в ресторане заказан на восемь, — говорит она мужу, полностью игнорируя происходящую драму. — Может, уже закончим этот цирк?

— Ты называешь моего плачущего сына цирком? — спрашиваю я, чувствуя, как ярость наконец побеждает отчаяние.

— А как это ещё назвать, — Катя пожимает плечами с абсолютным равнодушием. — Драма на пустом месте. Взрослые люди разводятся каждый день, и никто из-за этого спектакли не устраивает.

Дмитрий заталкивает плачущего Сашу в комнату, закрывает дверь.

— Уходи, Лика, — говорит он устало. — Такси уже вызвано.

Катя протягивает мне пальто двумя пальцами, будто прикасается к чему-то грязному.

— Возьмите, — произносит она с фальшивой заботой, а затем, наклонившись ближе, добавляет тихо, чтобы слышала только я: — И знаете что, дорогая? Не пытайтесь бороться за ребёнка. У Дмитрия связи, деньги, звание. А у вас — истерики и слёзы в подушку. Суд встанет на нашу сторону, даже не сомневайтесь.

— На «нашу»? — переспрашиваю я, застёгивая пальто трясущимися руками.

— На нашу, — подтверждает она с торжествующей улыбкой, беря Дмитрия под руку. — Мы теперь семья. А вы — просто неприятное воспоминание, от которого мы избавляемся сегодня вечером.

Соседи молча расступаются, когда я иду к лифту. Двери закрываются, отрезая меня от всего, что было моей жизнью.

— Мама! — приглушённый крик Саши доносится даже через стены.

Стою одна в кабине лифта, и внутри разверзается пустота — огромная, беспощадная. Но сквозь эту пустоту уже пробивается что-то другое.

— Я вернусь, Сашенька, — шепчу я в пустоту лифта. — Я вернусь…

Глава 2

— Женщина, вы серьёзно думаете, что с такими данными вам дадут ребёнка? — усмехается инспектор органов опеки, даже не поднимая на меня глаз от бумаг.

Я сижу перед этим столом, сжимая сумочку так, что белеют костяшки пальцев.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю тихо.

— Съёмная квартирка в Подмосковье, — она листает мои документы двумя пальцами, будто брезгует прикасаться. — Тридцать квадратов. Ни машины, ни стабильного дохода. А у отца — особняк, звание, положение в обществе.

С этого стоило начать по порядку.

Три дня назад я стояла на пороге агентства недвижимости с последними деньгами в кошельке.

— Сто тысяч предоплата, — сказала риэлтор, женщина с ледяными глазами, даже не отрываясь от телефона. — И комиссию нашу — сто тысяч. Отдельно.

— У меня столько нет, — прошептала я, чувствуя, как краснею от стыда. — Может, что-то подешевле…

— Подешевле — это общежитие, — она хмыкнула, наконец подняв взгляд. — Вы вообще понимаете, что творится на рынке аренды? Все хотят гарантий.

— У меня есть гарантии, — сказала я, доставая из сумки маленькую коробочку. — Возьмите вот это.

Серёжки. Те самые, что мама подарила мне на свадьбу — золотые, с маленькими сапфирами. Единственная память, которую я взяла с собой в тот страшный вечер.

Риэлтор повертела их в руках, оценивающе прищурившись, будто оценивает не украшение, а мою искалеченную жизнь.

— Ну, тысяч пятнадцать за них дам, — сказала она равнодушно. — По знакомству. Больше не проси.

Пятнадцать тысяч за мамину память. Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то оборвалось окончательно, и подписала договор трясущейся рукой.

Квартирка нашлась крошечная — на окраине, в старой хрущёвке, с обоями, выцветшими ещё при советской власти. Но она была моей. Единственным местом в мире, куда я могла приходить и не притворяться счастливой.

И вот теперь я сижу в этом холодном кабинете и слушаю, как женщина в строгом костюме выносит приговор моей жизни.

— Дмитрий Андреевич предоставил прекрасные характеристики, — продолжает инспектор, доставая из папки глянцевые листы. — Генерал-майор, орденоносец, безупречная репутация. А вот у вас, — она смотрит на меня с явным осуждением, — справка от психиатра о том, что вы наблюдались после развода. Депрессивное расстройство.

— Это была реакция на измену мужа, — говорю я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Любая нормальная женщина…

— Нормальная женщина держит себя в руках ради ребёнка, — обрывает меня инспектор резко. — А вы обращались к психиатру. Это уже говорит о многом.

— Обращалась, чтобы справиться и быть сильной для сына! — почти кричу я. — А не потому что я больна!

— Не повышайте голос, — она смотрит на меня холодно. — Видите, даже здесь вы не можете сдержать эмоции.

В дверь кабинета стучат — и входит он. Дмитрий, в парадной форме, с орденскими планками, безупречный, уверенный.

— Добрый день, — говорит он с лёгкой, обаятельной улыбкой, кивая инспектору как старой знакомой.

— Дмитрий Андреевич, проходите, — расплывается инспектор в улыбке, будто перед ней сам министр явился.

— Ты ещё и сюда явился, — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Пришёл поддержать процесс, — отвечает он спокойно, садясь в кресло рядом. — Хочу, чтобы всё было по закону. Ради Саши.

— Ради Саши, — повторяю я с горькой усмешкой. — Ты хоть знаешь, что он последние две недели плачет каждую ночь без меня?

— Плачет, потому что мать вырвала его из привычной среды разговорами о разводе, — тут же вставляет инспектор, даже не дожидаясь ответа Дмитрия.

— Это не я вырвала его из среды! — я вскакиваю со стула. — Это ваш безупречный генерал выгнал меня из дома на глазах у соседей!

— Лика, не преувеличивай, — говорит Дмитрий мягко, с притворным сочувствием в голосе. — Ты сама решила уйти. Я лишь сказал, что нам нужно расстаться.

Ложь настолько наглая, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты выставил мои вещи за порог! — кричу я. — При Марье Петровне, при Оксане, при всём подъезде!

— У вас есть свидетели этого? — тут же спрашивает инспектор, доставая ручку.

— Есть, — отвечаю я твёрдо. — Соседи видели всё.

— Соседские сплетни — не документ, — она пренебрежительно машет рукой. — А вот справка о психиатрическом наблюдении — документ. И жилищные условия — тоже документ.

— Какие жилищные условия? — спрашиваю я, чувствуя, как ярость сменяется отчаянием.

— Однокомнатная квартира в отдалённом районе, — читает она равнодушным голосом. — У Дмитрия Андреевича — четырёхкомнатный особняк, детская, оборудованная всем необходимым.

— Оборудованная для Кати! — не выдерживаю я. — Она уже переехала туда, живёт с моим сыном под одной крышей!

— Катерина Викторовна — прекрасный педагог по образованию, — тут же вставляет Дмитрий. — Помогает Саше с уроками, водит на кружки.

— Педагог? — я почти смеюсь от абсурдности происходящего. — Ей двадцать шесть лет, она ещё сама ребёнок!

— Достаточно, — обрывает меня инспектор строго. — Ваша эмоциональность лишь подтверждает мои опасения насчёт стабильности психики.

— Моей психики?! — Я чувствую, как слёзы жгут глаза, но заставляю себя держаться. — Отец выгнал мать ребёнка из дома, привёл любовницу, а виновата в итоге я?!

— Лика, успокойся, — говорит Дмитрий тем самым покровительственным тоном, который я слышала тысячу раз за годы брака. — Ты только вредишь себе такими сценами.

Инспектор кивает, соглашаясь с ним полностью.

— На данном этапе, — произносит она сухо, закрывая папку, — мы рекомендуем оставить постоянное место жительства ребёнка с отцом. Ваши визиты будут согласованы отдельным графиком. Под наблюдением.

— Под наблюдением? — переспрашиваю я, не веря собственным ушам. — Вы хотите, чтобы я виделась с собственным сыном под присмотром, как преступница?

— Это стандартная процедура при нестабильном психическом состоянии одного из родителей, — отвечает она, вставая.

Дмитрий поднимается следом, смотрит на меня почти с жалостью — фальшивой, отрепетированной.

— Я знал, что ты поймёшь, — говорит он тихо, проходя мимо. — Так будет лучше для всех.

Выхожу из здания опеки на негнущихся ногах. Холодный ветер бьёт в лицо, но я не чувствую холода — внутри всё онемело от несправедливости.

Ведь я еще не знала что ждет меня потом…