Kitobni o'qish: «Поселок Безымянный»

Глава 1. Конец мая.

Неприятный сквозняк в полутемном ресторанчике, который я про себя назвала «Склеп» - уровень освещенности и уюта там примерно такой же - вот что окончательно убедило меня в необходимости временного переезда в Безымянный. Плечи под тонкой футболкой неприятно ныли, и пальцы ног тоже настойчиво напоминали о себе под почти арктическим кондиционированным воздухом. Одновременно хотелось чихнуть и потереть кулаками зудящие глаза. Домик в Безымянном, как мне помнилось, хранил в своих толстых бревенчатых стенах уютную прохладу, даже в самый разгар полуденной июльской жары. До чего ж странное заведение - думаю я. Возможно ли вообще получить удовольствие от еды в такой темноте? Обстановка здесь, пожалуй, просто идеальна для переедания – легко съесть огромную порцию, когда ее почти не видишь.

Лениво ковыряю высохший торт, отвратительно отдающий картонной упаковкой. С трудом удерживаю вилку в руке, ведь после приступа мигрени всякий раз чувствуешь себя так, словно пару раз попала под товарный состав из сотни вагонов. Голова до сих пор гудит, и настроение соответствующе паршивое и далекое от человеколюбия и спокойствия. В такие периоды всегда очень хочется бессмысленно поскандалить - например, с администратором из-за этого черствого торта.

Стараюсь глубоко вдохнуть и выдохнуть, провожу несколько раз языком по нёбу, и раздражение очень медленно уходит. Хоть в моей работе без неисчерпаемых запасов терпения невозможно долго продержаться, но порой так и тянет выплеснуть подальше от себя усталость, словно ведро помоев на улицы средневекового Лондона - не думая о чистоте одежды случайных прохожих, что некстати оказались рядом. Отчего-то собственный неказистый образ в богатом парчовом платье и - почему-то - крестьянском белом чепце на голове неожиданно рассмешил меня так, что я не смогла сдержать тихий смешок. Я вообще люблю так фантазировать - это здорово забавляет, особенно когда стоишь в утомительных очередях.

Но всё же дешевый вздорный спектакль - абсолютно не мой стиль, да и взгляд на осунувшееся маленькое личико девчонки-бариста окончательно отбил желание конфликтовать с кем бы то ни было. Быстро встаю, с грохотом проехав по полу ножками стула под быстрым обстрелом молчаливого недовольства от остальных посетителей, расплачиваюсь и несколько секунд стою у входной двери , набираясь смелости выйти в жаркий вечер.

Конец мая: липкая духота на пыльных улицах и вездесущее солнце, больше похожее на раскаленную спортивную гирю - настолько ощутимо оно давит на голову и глаза. Если забудешь дома солнцезащитные очки, то духота будет ощущаться еще сильнее, к тому же, прибавится резь в глазах. Даже ночью нет отдыха - ворочаться поверх одеяла, непрерывно потеть и пытаться найти удобное положение, чтобы легче дышалось. Синоптики романтично называют это "тропической ночью", но они вообще склонны к странным словесным формулировкам.

Наверное, все дело не только в погоде, но и в Графе – парализованном после инсульта старике, за которым я ухаживала весь последний год. Он умер на прошлой неделе – организм давно и постепенно выключал все свои системы по очереди, а во время очередного рекордного подъема атмосферного давления отказал мозг, будто Господь просто, наконец, нажал на кнопку аварийного отключения всего организма.

В тот вечер у всех нас раскалывалась голова - жена Графа лежала на диване, на ее огромном животе примостился тонометр, я сидела у постели подопечного и пыталась хоть немного разогнать неподвижный воздух с помощью прошлогодней пожелтевшей газеты, больше похожей на пергамент, которую всё никак не могли выбросить. Ушел он почти незаметно: пару раз хрипло вдохнул, вытянулся на кровати с мгновенно остекленевшими глазами, и спустя пару секунд его грудная клетка навсегда опустилась. В комнате повисла пронзительная тишина - не более десяти секунд, и затем волна всхлипываний и причитаний новоиспеченной вдовы накрыла меня с головой. Плеск воды в граненом стакане, стук чайной ложки о его стенки, острый запах корвалола. Натужное пыхтение механизма тонометра, нагнетавшего воздух в манжету. Гудки в телефонной трубке, которую я из последних сил удерживала плечом. Звонки трамвая под окнами, перестук каблуков, детский смех.

Пришлось пережить пару непростых часов, ожидая полиции и врачей, не спуская глаз с Графини. Домой в тот вечер я добралась гораздо позже обычного, и еще некоторое время провисела на телефоне, общаясь с немногочисленными родственниками покойного. Конечно, пришлось везде их сопровождать, и даже пару раз грубовато рявкнуть на нерасторопных сотрудников ЗАГСа да желторотого санитара морга, чтобы пресечь попытки затянуть процесс. Выяснилось, что красное удостоверение социального работника оказалось неплохим катализатором происходящего процесса. Заодно и надежным фильтром от армии агентов всевозможных ритуальных контор - никто не отважился совсем уж бессовестно навязывать дорогие и ненужные услуги.

После похорон Графа я отвезла вдову домой, затем добралась к себе и проспала почти сутки. Голова болела до тошноты, страшно хотелось пить. За несколько дней круговерти я устала так, что мозг не мог отключиться сразу - глаза не хотели закрываться, но в какой-то момент я всё же крепко уснула. К счастью, никто не пытался будить срочными звонками и бестолковыми сообщениями, посему проснулась я вполне бодрой и отдохнувшей. Села в кровати и пыталась сообразить, что же делать теперь.

Многие месяцы ежедневного распорядка – последовательность действий не подвергалась изменениям ни при каких условиях, а теперь вдруг жизнь вырвалась из-под контроля, и, надо признать, это не слишком приятно. Импровизировать я не умею, увы, но отлично себя чувствую в четких дисциплинирующих границах и быстро привыкаю к ним, но вот крах устоявшейся системы порой здорово выбивает из колеи. Конечно, куратор быстро найдет мне нового подопечного – я довольно неплохая сиделка – но меня непонятно трясет от необходимости приехать в офис, поговорить с начальством и взять новый адрес и новые телефоны родственников – все новое, но правила остаются почти неизменными. Некоторое время уйдет на то, чтобы наладить отношения с новыми подопечными и с его семьей - чаще всего именно родственники больше всего замедляют работу.

Если откровенно, я не отдыхала уже года полтора и до последнего времени чувствовала себя вполне недурно. Можно сказать, полной сил, но тут я в один момент почувствовала страшную усталость и раздражение на всех вокруг, да и на себя тоже. Вот ведь надо было неосторожно дойти до такого состояния, что сил нет смотреть по сторонам и всюду видеть людей и слышать их. Выгорание? Переутомление? - вероятно. В любом случае, отчего бы не попробовать поговорить с Ольгой и заодно напомнить о том, что мне положен отпуск, коим я бессовестно пренебрегала?

Все мне нравится в этой работе, кроме ее несколько “изолирующего” свойства - стоит рассказать о ней новым знакомым, и тут же я превращаюсь в странное и непостижимое существо (даже отдаленно не похожее на человека). Впрочем, если люди не видят в этой работе ничего, кроме “выносить судно” и “лечить пролежни” - разве это моя проблема? До сих пор помню смешное свидание с мужчиной, чье имя из моей памяти, на удивление, не изгладилось - в памяти засел наш телефонный разговор после встречи и его фразу: “Я сразу понял, что с тобой что-то не так. Ты сказала, что тебе нравится твоя работа - это ненормально, когда человеку нравится менять грязные подгузники лежачему старикану!” - тогда я еле успела вежливо завершить разговор из-за накатившего приступа смеха и долго не могла успокоиться (как прабабка говорила в таких случаях “смешинка в рот попала”).

Просторный офис, спрятанный на первом этаже делового центра в лабиринте узких центральных улиц города - шкафы, до отказа забитые бумагами и бесконечными рядами тяжелых картонных папок, жужжание принтера, сухой воздух…

Ольга сидит у окна, прижав телефонную трубку плечом, и что-то зачеркивает на исписанном со всех сторон клочке бумаги. Я терпеливо наблюдаю за ней - с такими буквами-муравьями можно уместить здесь чуть ли не “Повесть временных лет”, но, к счастью, она решительно заканчивает разговор и машет рукой в сторону крохотной офисной кухни - пойдем, мол, проветримся.

Пока вода в дряхлом электрическом чайнике закипает, Ольга насыпает в разномастные затертые чашки растворимый кофе вперемешку с сахаром, я мысленно пытаюсь подобрать хоть какой-нибудь весомый аргумент о срочной необходимости отдыха. Наконец, мы обе делаем первый глоток, и начальница опережает меня и тут же ломает все приготовления к разговору:

– А ты вообще умеешь отдыхать? - безапелляционно спрашивает она. Таким же тоном она говорила со мной во время собеседования, предупреждая о возможных неприятных запахах, запущенных пролежнях, грязи и прочих темных сторонах моей будущей работы. Наверное, она думала, что такая пигалица, как я, не сможет даже повернуть лежачего человека на бок. Или меня затошнит при виде неаппетитных физиологических подробностей. Теперь, узнав некоторых своих коллег и их "методы работы", я прекрасно понимала ее опасения.

– Видимо, не очень, - начинаю я и тут же набираюсь смелости - было бы неплохо научиться, да времени нет.

– Можешь начинать учиться хоть сегодня. Я просмотрела твои документы и не хочу, чтобы служба охраны труда мне штраф влепила за твою непрерывную работу. Деньги можно потратить с большей пользой. Отпускные тебе выплатят, и чтоб целый месяц я тебя тут не видела. А то и два. Кыш!

Я не могу не улыбнуться, глядя в свою чашку. Ольга - человек крайне эмоциональный, и потому с ней не всегда просто найти общий язык, но она всегда стоит за нас горой, умело разрешая сложности между семьями и социальными работниками. По ее мнению, самое ужасное в нашей работе - равнодушие, что появляется со временем от усталости и постоянной высокой ответственности, посему старается нас поддерживать. Когда умер мой первый подопечный, она целый час просидела со мной на этой самой кухне, протягивала бумажные салфетки и с удивительной для нее мягкостью повторяла, что смерть - это для нас очень больно, но неизбежно, к сожалению. “Мы делаем большое и важное дело, помогаем людям сохранить достоинство до самого конца, но их срок - не в нашей власти.”

Глава 2. Воспоминания

Я вышла из офиса и отключила уведомления рабочего чата. По-детски подпрыгнула на одной ноге и отправилась на ближайшую автобусную остановку – вокзальные кассы работают вроде бы круглосуточно, но лучше не тянуть с покупкой.

Когда на следующее утро я решила осторожно сообщить друзьям, что собираюсь месяц (или – о, ужас! — целых два) прожить в глухом поселке, где нет ни больницы, ни газопровода, и даже сотовая связь ловит через раз, а наилучшим способом поймать волну — это выйти на окраину и вскарабкаться на холм, но проще всего просто оставить телефон в городе… И захотела сфотографировать их застывшие то ли в ужасе, то ли в изумлении лица. Целый день меня допрашивали, будто пленную партизанку, как же это я собираюсь существовать там в одиночку, просчитывали все возможные чрезвычайные ситуации и бытовые затруднения – я, конечно, вежливо слушала и прилежно кивала головой, но мысленно уже застегивала свой огромный рюкзак. Они действительно попытались запугать соцработника бытовой неустроенностью? — по сравнению с условиями, в которых жили некоторые мои подопечные, старый скрипучий дом — просто дворец.

Спустя несколько дней ковровая бомбардировка вопросами, звонками и сообщениями, наконец, прекратилась, и я смогла выдохнуть спокойно. Друзья, видимо, окончательно зачислили меня в ряды безумцев и вернулись к своим делам.

А я словно вернулась лет на двадцать назад – вот мне десять, и я представляю себя королевой в изгнании: собираю старый сундук, чтобы навсегда покинуть дворец и жить на опушке мрачного леса по соседству с хижиной какой-нибудь колдуньи. И было совершенно всё равно, что роль сундука играл потертый детский рюкзачок. В таком возрасте видишь мир гораздо более привлекательным и захватывающим, особенно если ты – застенчивая девочка, которая с трудом отрывается от книг. Сейчас мне было трудно усидеть на месте от волнения и нетерпения — билет на поезд лежал в коридоре на комоде, и я по паре раз на дню брала его в руки и тщательно изучала строчки с датой отправления и пунктом назначения — конечно, ошибки быть не могло, но всякий раз я боялась упустить что-то по досадной невнимательности.

Перед самым отъездом я внезапно решаю избавиться от семи толстых тетрадей, где надежно хранились все мои студенческие годы и несколько лет после — за несколько часов все дневники обращаются в груду разорванных страниц и смятых обложек. Временный переезд в Безымянный видится мне новой главой в жизни, предчувствием чего-то совершенно… иного, более неожиданного и доброго. А в этих тетрадях — лишь умершее прошлое, где слишком много времени потрачено на мысли об одном и том же, будто я пыталась добраться до некой точки отсчета — отчего я стала вот такой. Не жалею, когда бросаю пакет с бумажными останками в мусорный контейнер — поскорее бы они исчезли на свалке. Надеюсь только, что чайки и вороны не растащат мешок по всему двору, и обрывки мыслей не станут общественным достоянием. Впрочем, кому какое дело? Вряд ли мои мысли столь уж оригинальны — наверняка всё человечество думает примерно об одних и тех же вопросах. Так что — никакого революционного инакомыслия.

Все вещи собраны, но отчего-то никак не могу избавиться от тревоги. Я легкомысленно надеялась, что буду наслаждаться предвкушением неожиданного путешествия, но ощущение внутри такое липкое и противное, будто я снова сдаю государственный экзамен в институте. До самого утра отъезда я лежу на диване и пытаюсь читать, но строчки расплываются перед глазами, и приходится по нескольку раз перечитывать предложения. Весьма утомительно, но не могу заставить глаза закрыться.

Наконец сигнал будильника поставил мозг на место — за секунду справился! Этакое официальное разрешение действовать, чтобы прогнать надоевшую тревогу. Быстро умываюсь, завтракаю, бросаю взгляд в зеркало — отражение кажется не вполне знакомым. Кто эта сосредоточенная женщина — неужели я? Дверь в квартиру заперта, лифт доставил меня до первого этажа, и на улице я окончательно успокаиваюсь и даже чуть замедляю шаг, ведь трамвая долго ждать не придется, а метро уж точно не подведет, так что на вокзал приеду заранее.

Уезжала я в одиночестве — всю жизнь было спокойнее ездить без провожатых и без встречающих, словно дорога принадлежала только мне одной, к тому же, не нужно по тысяче раз отвечать на бесконечные вопросы вроде «ничего не забыла?» и «всё же решилась поехать?» — в дороге я люблю молчать, даже с соседями по вагону не говорю. Не вижу ничего интересного в том, чтобы слушать бесконечный монолог абсолютно незнакомого человека и делать усилие, чтобы в нужный момент кивать головой и выдавать хотя бы неопределенное «хмм…» Стоит соседу начать разглагольствовать и, что еще утомительнее, интересоваться моим мнением, я отрешенно улыбаюсь окну и отгораживаюсь от надоедливого попутчика музыкой в наушниках.

Для меня путешествие — пространство без места (что логично) и почти без времени, и я не хочу пересекаться с другими. Стакан чая, книга, меняющийся пейзаж за окном — всем спасибо, но это самые желанные попутчики, долгожданные собеседники. Целый вечер суетливая старушенция пытается выбить себе нижнюю полку взамен купленной верхней, бессмысленно тараторит с соседями по отсеку в плацкарте — от ее дребезжащего голоса не спасает ничего. Очень хочется нетактично осадить ее, но я отдаю себе отчет, что не смогу ограничиться парой предложений, настолько она раздражает, и явно не меня одну.

Поезд легко покачивается, а ложка в стакане тихо звякает в такт. Надо бы отнести стакан проводнице, но глаза закрываются, и сил хватает, только чтобы повернуться на бок и поудобнее устроить голову на высокой подушке. Короткий тревожный сон — в нем слишком много красного, много злых взглядов и невнятных шепотков, вспышки холодного блеска ламп на больничных кафельных стенах, тошнотворный запах хлорки и неотступная тянущая боль. Она исчезает в тот момент, когда я открываю глаза, оставляя после себя легкое головокружение.

Третий час ночи. Я всматриваюсь в густую темноту – мы «пришвартовались» к неизвестному, неразличимому в глухой ночи полустанку – пропускаем скоростные составы. Они проносятся мимо, и старые вагоны на пару мгновений вздрагивают от мощного воздушного потока и замирают в удивлении. Сумбурное состояние, в котором я прожила последние недели, рассеивается посреди бесконечных лесов. На рельсах позади поезда окончательно умирает тот зимний день — хотела бы я выдумать его заново, только гораздо более удобным и… приемлемым? Иными словами, сотворить абсолютную ложь, где я действительно испытываю отчаяние и пустоту.

Оказывается, отсутствие слез и сожаления после перенесенного выкидыша считается социально уродливым и даже бесстыжим. Ну уж, как минимум, возмутительным. Может ли потеря плода быть безэмоциональной? — да. Можно ли бояться стать матерью? — еще как! Меня трясло от понимания огромной пожизненной ответственности и постоянной парализующей неуверенности: а если с ним произойдет ужасное? Например, неуправляемый грузовик на дороге в школу? Грязный подвал многоэтажки и его холодное тело в следах насилия? — Иисусе, я действительно сходила с ума. По вечерам после работы, я до поздней ночи отключала все контакты с реальностью: статистика детской смертности, статистика преступлений против детей, семейные проблемы, побеги из дома, кризисные специалисты, подростковые самоубийства…

Ну почему, почему все эти социальные ролики о радостях материнства только пугали меня? Я не могла со спокойной радостью и ожиданием думать о будущем ребенке, ре могла даже смотреть на маленьких детей в транспорте или на улице. Страх стал моим навязчивым спутником, и я просила далекого Бога избавить меня от парализующего ужаса.

Поэтому, когда пришла кровь, я не испугалась. Потом крови стало больше, но я просто воспользовалась прокладкой и легла на диван. Если бы не внезапный сильный озноб, я бы не стала дергать «скорую помощь» в первом часу пополуночи. Единственное, что меня по-настоящему тревожило — вдруг врачи начнут спасать то, что в судорогах умирало во мне? Иначе почему они так суетятся? Объяснить бы, что не нужно так переживать за меня, но никто не слушал сбивчивых моих объяснений.

По дороге в больницу я размышляла о суровых северных льдах, грубых, словно насквозь просоленных морем, китобоях и гарпунах в телах огромных млекопитающих. К счастью, в больнице ко мне быстро пришел анестезиолог с лукавыми морщинками в уголках глаз и привел с собой спасительный общий наркоз. Тошнота, головокружение, резиновый пузырь со льдом внизу живота — нужно было удержать его непослушными и слабыми руками, холодная, отдающая нашатырем сухость во рту… а внутри — ничего. Океан безвозвратно поглотил мертвого кита, и волны улеглись.

Когда я окончательно пришла в себя и узнала результат операции, то моментально оказалась под полным ужаса взглядом соседки по палате с промокшими насквозь глазами, и презрением за стеклами очков врача. Она раздраженно дернула плечом и мимоходом бросила в меня «приговором»: матерью мне больше не бывать. Наверное, стоило кинуться за ней, изобразить непонимание, потерянность, даже раскаяние… Иногда скользкие щупальца стыда от своей внутренней мертвости пытаются задушить меня, но я легко отсекаю их, прежде чем кончится кислород.

Я пуста — к добру или к худу — я пуста. Я — амфора из-под пепла Помпеи. Только смотреть на нее, спрятанную под музейное стекло — никак не прикоснуться, не оживить, не наполнить.

Когда темнота за окном чуть дергается, я вновь ложусь и пытаюсь представить, как выглядит Безымянный сейчас.

Поселок расползался с вершины холма по склонам и порой старался заполнить собой обрывистые берега реки, вода то и дело подкрадывалась к домам и бесцеремонной гостьей заглядывала внутрь, оставляя после себя осклизлые потеки на стенах и тяжелый запах гнили. Первые дома появились здесь в конце четырнадцатого века, и всего-то восемьдесят лет назад построили плотину, что отправила в прошлое весенние паводки. А еще через полвека история повернулась спиной и к плотине, и к Безымянному.

Чудом уцелевшую в лихие богоборческие годы церковь начали было реставрировать в начале нулевых в порыве необъяснимого оптимизма, но о размахе мероприятия напоминали лишь неприятно белые стеклопакеты, вмонтированные в облупленные серые стены; проржавевший крест из последних сил держался на столь же ржавом куполе. Старожилы поговаривали, что собираются восстанавливать даже разрушенную колокольню, но так она и стояла нищей сиротой — три стены да небо вместо колоколов и крыши.

Каждое лето река, богатая на водовороты и холодные подземные ключи, уносила кого-то с собой — иногда рыбаков, иногда беззаботных детей. На кладбище выкапывали свежую могилу, женщины бросались с причитаниями на гроб, а через несколько недель жизнь неизбежно возвращалась в прежнее полусонное состояние.

Приезжие дачники быстро справлялись с неловкостью, когда расплачивались с местными умельцами за мелкие подсобные работы бутылками водки, а то и самогоном. Деньги здесь не имели особого значения — мало у кого они были в достаточном количестве, да и тратить почти что некуда. Продуктовый магазин — одно из двух кирпичных зданий в поселке (после церкви) был, скорее, центром обмена новостями и последними сплетнями. Пойдешь за сладостями к чаю — забудешь и про чай, и про конфеты.

В тридцати километрах от границы поселка прыгали по разбитой дороге новенькие иномарки, а здесь люди до сих пор ездили на деревянных телегах, запряженных тощими лошадьми, пасли коров, овец и коз, носили ведра на коромысле. В детстве такая жизнь казалась мне ожившей сказкой — жаль только, что никто не носил ни красных сарафанов, ни кокошников, ни лаптей.

Безымянный всю жизнь был для меня миром непостижимым и прекрасным: в детстве я укладывала куклу в игрушечную коляску под кустом смородины и представляла, как покажу это место семье, что у меня будет, когда мне исполнится двадцать лет. Конечно, в четыре года от роду кажется, что двадцать — очень солидная цифра, и к этому возрасту все обзаводятся семьей и работой. Что ж, малышка, — тебе уже тридцать, и первого пункта этого короткого списка у тебя не предвидится.

Когда я была маленькой, меня привозили сюда на лето. Машина с пыхтением взбиралась по холму, а я едва сдерживала улыбку — что-то уютно обнимало меня изнутри с самого начала поездки, и мне хотелось обнять в ответ всё вокруг. Не выдавая своего волнения, переполненная радостью, я высматривала любимые, щедро украшенные резными узорами дома. Говорить не хотелось — вряд ли бы взрослые поняли меня, а уж слушать их шутки и снисходительный тон — только портить себе настроение. Я любила их, но зачастую ощущала себя подкидышем, ведь слишком задумчивой и молчаливой я была — противоположностью веселым и шумным родителям. Впрочем, мое ощущение непринадлежности к ним нисколько меня не угнетало, мне нравилось воображать себя исследовательницей этих странных, внешне похожих на меня существ с размашистыми жестами, хохотом и громкой речью. Они часто спрашивали: «О чем думаешь, дочка?», но услышанный ответ всегда казался им чересчур серьезным, так что скоро мои слова «ни о чем таком» стали устраивать всех. А что может сказать ребенок, что живет среди книг и своих фантазий? — я и сейчас порой скучаю по своему Невидимому Миру, где жили мои тогдашние друзья.