Kitobni o'qish: «Пока я ещё помню себя»

Рия Кобальт
Shrift:

Часть I. Искушение

Глава 1. Чистый лист.

Нью-Йорк не умел стареть. Он кашлял паром из канализационных люков, выл сиренами пролетающих по нему машин, скрежетал тормозами поездов под землёй и бесконечно переваривал людей, выплёвывая их обратно в стеклянные офисы, клубы, кофейни и метро. Дождь этим утром не смывал с него грязь, а только делал её заметнее. Под тонкой водяной плёнкой асфальт начинал источать еле-уловимый запах плесени, ржавчины и мокрой земли.

Элиас сидел за круглым, деревянным бежевым столиком у панорамного окна маленькой кофейни в Нижнем Манхэттене, и наблюдал, как дождевые капли медленно ползут по стеклу, сталкиваются друг с другом и исчезают. Иногда ему казалось, что они делают это нарочно, лишь бы не задерживаться рядом с ним слишком долго. Из-за двери вместе с заходящими внутрь людьми проникал запах этого дождливого утра, смешиваясь с ароматом крепкого кофе. Перед Элиасом стоял ноутбук. Белый экран, пустой документ и непрерывно мигающий курсор. Он мерцал с такой равнодушной размеренностью, словно был не частью программы, а сердцебиением существа, которому нравилось наблюдать за человеческими поражениями. Элиас не печатал уже почти час. Он перечитал название документа.

“Новый сценарий”.

Само название выглядело как издёвка.

Полгода назад он подписывал контракт с голливудской студией. Люди, которых он раньше видел только по телевизору, жали ему руку, говорили, что он — «новый голос поколения», продюсеры смеялись над его шутками, а журналисты просили рассказать, откуда он черпает вдохновение. И он соврал каждому. Потому что и сам понятия не имел. Сценарий словно написал кто-то другой, воспользовавшись его руками. А потом этот кто-то бесследно исчез, и с тех пор остался только человек, которому все почему-то продолжали верить. Кроме него самого.

Он открывал новый документ уже бесчисленное количество раз, писал первое предложение и удалял его. Иногда ему казалось, что талант похож на сон: пока спишь — он существует, но стоит проснуться, и невозможно доказать даже самому себе, что он вообще был. Элиас провел пальцами по своим черным волосам, убирая челку с лица, и потер переносицу. Кожа под пальцами была горячей, а ладони ледяными. Он плохо спал уже несколько месяцев. Сначала приходили бессонные ночи, потом исчез аппетит, а потом появилось чувство, будто внутри грудной клетки кто-то осторожно затягивает проволоку вокруг сердца и лёгких, делая каждый вдох чуть короче предыдущего. Врач назвал это тревожным расстройством. Элиас называл это своим обычным вторником.

Он поднял взгляд. За стеклом люди торопились под зонтами, как если бы дождь мог растворить тех, кто задержится хотя бы на минуту. Мужчина в дорогом пальто смеялся, разговаривая по телефону. Девушка в ярко-синем плаще тащила за руку плачущего мальчика. Курьер на велосипеде едва не оказался под такси, выругался, махнул рукой и поехал дальше, будто смерть опоздала на несколько секунд. Все знали, куда идут, только он один сидел на месте. В кармане куртки завибрировал телефон. Уведомление о просроченном платеже за квартиру. Он быстро заблокировал экран. Иногда проще не смотреть на проблему, чем признать, что она существует.

— Он опять пустой? — поток его мыслей нарушил тихий и мягкий женский голос.

Элиас не услышал ни звука шагов, ни как открылась дверь кофейни. Эмма стояла рядом, глядя в экран. В одной руке она держала черный, уже сложенный зонт, с которого глухо падали на пол капли дождевой воды, в другой у неё было два пакета из крафтовой бумаги, в некоторых местах уже пропитанных маслом от выпечки внутри них. Рыжие волосы женщины намокли и стали немного темнее, прилипнув к вискам, а на щеках выступил румянец от уличного холода и быстрой ходьбы. Белый прямоугольник отражался в её светло-зеленых глазах. Элиас заметил, как её улыбка дрогнула, совсем чуть-чуть, будто кто-то невидимый коснулся её пальцем.

— Привет, — тихо сказал он.

— Привет.

Она села напротив, поставив пакеты с выпечкой на стол, нарушая молчание шорохом плотной бумаги, который в этот момент показался Элиасу слишком громким, даже неуместным и слегка раздражающим. Кофейня была наполнена разговорами, музыкой и звоном посуды, но между ними повисла тишина. Эмма первой отвела взгляд.

— Ты здесь давно?

— Часа два.

— И всё это время…

Она кивнула на ноутбук.

— Да.

Он даже не пытался соврать жене. Она медленно выдохнула, не раздражённо, но устало, как человек, который слишком долго надеялся и верил, но так ничего не получил.

— Знаешь, — сказала она, снимая шарф, — раньше я думала, что самый страшный звук на свете — телефонный звонок ночью. Оказалось, нет.

— А какой?

Она посмотрела на мигающий курсор.

— Этот.

Элиас опустил глаза, ему вдруг стало стыдно за себя. За то, что каждое утро Эмма вставала раньше него, рисовала нелепых улыбающихся кроликов для детских книжек, спорила с издателями из-за смешных гонораров, приходила домой с больной спиной, а он встречал её одним и тем же белым экраном.

— Прости.

Он произнёс это почти шёпотом.

Эмма покачала головой.

— Не извиняйся за то, что тебе плохо. Извиняться стоит, когда перестаёшь пытаться. — Она улыбнулась, очень мягко, но эта улыбка не дошла до глаз. И именно это оказалось страшнее любой ссоры. — Ты ведь всё ещё пытаешься?

Вопрос прозвучал спокойно, но Элиас не ответил, потому что не был уверен. Пытался ли он? Или уже несколько месяцев только делал вид? Он посмотрел за окно на дождливую Нью-Йоркскую улицу.

— Видишь мужчину в красной куртке? — спросила Эмма.

Элиас проследил за её взглядом, у витрины обувного магазина стоял мужчина лет сорока. В одной руке он держал пакет с детскими кроссовками, другой нервно теребил воротник куртки. Он смотрел в стекло так пристально, словно надеялся увидеть там кого-то вместо собственного отражения.

— Вижу.

— Кто он?

Элиас невольно усмехнулся.

— Откуда мне знать?

— Ты знаешь. — Она сказала это без тени сомнения.

Как если бы речь шла о чём-то совершенно очевидном. Он молчал. Потом снова посмотрел на мужчину. И слова сами начали складываться в историю.

— Он приехал слишком поздно.

Эмма ничего не сказала.

— Его дочь сегодня впервые выступает в школьном спектакле. Он обещал, что обязательно придёт. Даже купил ей новые кроссовки. Видишь пакет?

Она кивнула.

— Но он не успеет. Он стоит здесь уже десять минут. Делает вид, что выбирает обувь, хотя на самом деле боится войти в метро. Он развёлся год назад. Каждый раз, когда обещает приехать, что-нибудь случается. Работа, пробки, болезнь… Сегодня ничего не случилось. Он просто… не смог. Потому что чем сильнее любишь человека, тем страшнее однажды понять, что он уже перестал тебя ждать.

Он замолчал.

Кофейня исчезла, дождь исчез. Остался только человек в красной куртке. Элиас моргнул. Одного мысленного щелчка пальцев оказалось достаточно — история рассыпалась, и он посмотрел на Эмму. Она смотрела на мужа так, словно хотела одновременно обнять и встряхнуть.

— Видишь? — тихо сказала она.

— Что?

— Ты только что прожил жизнь совершенно незнакомого человека.

Он ничего не ответил.

— Ты всё ещё умеешь писать, Эли.

Он горько усмехнулся.

— Нет.

— Тогда что это было?

— Болтовня.

— Нет.

Она осторожно закрыла крышку ноутбука.

— Это был талант. И ты так боишься не оправдать собственный успех, что предпочитаешь не писать вообще, потому что пустую страницу нельзя раскритиковать. А готовую — можно.

Эти слова ударили больнее, чем он ожидал, потому что были правдой. Он вдруг понял, что всё это время боялся не провала. Он боялся узнать, что прошлый успех оказался случайностью. Что все восторженные статьи были написаны о человеке, которого никогда не существовало.

— Эли… — Она осторожно положила ладонь ему на руку, — Нам нужны деньги.

Он кивнул. Конечно нужны. Она не произнесла слово «ребёнок», но оно всё равно повисло между ними.

— Я найду выход.

— Как?

Он поднял голову. Ответ появился неожиданно, как если бы всё это время ждал где-то за дверью.

— Мы уедем.

— Куда?

Он почувствовал, как внутри живота что-то холодное медленно перевернулось… Слово вырвалось раньше, чем он успел осознать.

— В Провинстаун.

Мир словно задержал дыхание. Он не был там почти тридцать лет, но стоило произнести это название вслух, как память открылась сама собой… Запах соли, гнилых водорослей, досок старого пирса и почти чёрной воды. Почему именно воды? Почему он никогда не вспоминал лицо матери и почему всегда первым приходил запах? Он почувствовал лёгкий привкус соли во рту… Невозможный, и всё же настоящий.

— Почему именно туда? — тихо спросила Эмма.

Он посмотрел на дождь.

— Потому что там тихо.

Это была ложь.

Настоящий ответ всё ещё стоял по колено в холодной воде и ждал его где-то на самом краю памяти.

Эмма долго молчала, потом взяла его руку в свою. Её пальцы были холодными, как всегда. Но впервые за долгое время он не почувствовал желания их согреть, потому что понял одну страшную вещь: холод исходил уже не от неё.

Он жил внутри него самого.

— Хорошо, — сказала она. — Поедем.

За окном город продолжал шуметь, будто ничего не произошло, но Элиас вдруг поймал себя на странной мысли. Ему показалось, что Нью-Йорк только что облегчённо выдохнул, словно избавился от человека, которого никогда не считал своим.

Глава 2. Край земли

Часть

Ⅰ

.

Дорога заканчивалась медленно.

Не обрывалась, а истончалась — карандашной линией, которая становилась всё тоньше ближе к концу, как если бы художник устал держать карандаш. За окнами машины деревья становились ниже, ветер — настойчивее, а небо, казалось, всё ближе прижималось к земле. Мир постепенно избавлялся от лишних деталей, оставляя только самое необходимое: серый асфальт, темно-синий, почти чёрный океан, и воздух, пахнущий солью.

Элиас всегда представлял себе возвращение иначе. Память о детстве казалась ему чем-то, похожим на фотографии: неподвижные, чёткие, неизменные. Но годы сделали своё дело. Теперь это место из воспоминаний напоминало старый холст, картину на котором десятки раз переписывали поверх первоначального рисунка. Иногда проступали отдельные знакомые мазки, иногда — лишь смутные силуэты. Он не помнил события, слова и дома. Он отчетливо помнил запах. Солёная вода, мокрое дерево, водоросли, и что-то сладковатое, почти приторное. Казалось, океан годами собирал в себе всё умершее и не спешил отпускать…

Когда впереди появилась табличка с надписью «Welcome to Provincetown» и живописной сценой с рыбацкими лодками, рыболовными сетями и одинокой чайкой на фоне песчаных дюн, его пальцы сами собой сильнее сжали руль. Он даже не заметил этого, но заметила Эмма.

— Всё хорошо?

— Конечно.

Она не поверила. За последние полгода она научилась различать десятки оттенков его молчания. И это было молчание человека, который уже не здесь. Но она ничего не сказала. Иногда любовь выглядела именно так — не как разговор, а как решение не задавать вопрос, ответ на который причиняет дискомфорт.

Машина медленно свернула на Коммершиал-стрит, Провинстаун встретил их безразлично. Туман лениво ползал между домами, как старый кот, давно переставший интересоваться людьми. Он скрывал крыши, размывал очертания улиц и делал расстояния обманчивыми. Казалось, до любого здания можно дойти за минуту, но стоило сделать несколько шагов — и оно снова оказывалось далеко. Эмма первой нарушила тишину.

— Здесь красиво.

Она сказала это почти шёпотом. Казалось, боялась потревожить сам город. Элиас посмотрел в окно... По обе стороны дороги тянулись старые деревянные дома, ни один не пытался казаться новым. Краска на фасадах выгорела настолько, что белый превратился в цвет морской соли, голубой — в цвет зимнего неба, а жёлтый — в воспоминание о солнце. Казалось, океан годами стирал с них яркость, как вода стирает рисунок мелом с асфальта. На верандах слегка покачивались от ветра пустые кресла, в окнах на подоконниках виднелись керамические чайки, где-то на крыльце одиноко горела гирлянда, которую, должно быть, забыли снять после прошлого Рождества. Или не забыли. Просто здесь никому не было дела до времени. Летом Провинстаун, вероятно, шумел. Можно было представить толпы туристов, художников, музыкантов, бесконечные фестивали, шум баров и галерей. Но сейчас…

Город выдохнул после долгого спектакля. Занавес опустился, а зрители разошлись. Остались только декорации. Элиас заметил вывеску художественной галереи. За большим окном висели абстрактные полотна, выглядящие так, будто художник пытался нарисовать ветер. Чуть дальше располагалась маленькая книжная лавка, за ней — кофейня, после которой находился магазин сувениров, а за ним виднелся бар с большим ярким флагом, лениво покачивавшимся на ветру.

Эмма улыбнулась.

— Мне нравится, что здесь никто не пытается скрывать, кто он.

— Здесь слишком маленький город, чтобы долго что-то скрывать.

Она посмотрела на него.

— Это плохо?

Он задумался.

— Не знаю… Иногда человеку нужны люди, которые ничего о нём не знают. Чтобы хотя бы самому поверить, что можно начать сначала.

Машина медленно проехала мимо старого пирса. Элиас невольно повернул голову. Океан почти сливался с небом, граница между ними исчезла и только несколько чаек неподвижно висели в воздухе, словно ветер забыл, что их нужно качать. Странные птицы. Они будто не летали. Элиас поймал себя на этой мысли и тут же нахмурился. Почему “не летали”? Глупость, летели против ветра. Он отвернулся.

Но ощущение осталось.

Эмма тем временем смотрела совсем в другую сторону.

Для неё город выглядел иначе. Она замечала не улицы, а цвет, фактуру, следы времени. Казалось, весь Провинстаун кто-то написал ограниченной палитрой: серая Пейна, необработанная умбра, охра, немного выцветшего ультрамарина. Лишь изредка эту сдержанную гамму прорезал яркий акцент — красная дверь, бирюзовый велосипед, разноцветный флаг на ветру. Не как вызов. Скорее как уверенный мазок художника, который точно знает, где композиции не хватает жизни.

— Здесь всё похоже на акварель, — сказала она.

— Скорее на старую фотографию.

— Нет.

Она покачала головой.

— Фотографии сохраняют момент, а здесь… Как будто краска ещё не высохла.

Элиас улыбнулся, впервые за весь день.

— Это очень по-художнически.

— А ты ожидал чего-то другого?

— Наверное, нет.

Машина остановилась возле небольшого белого дома. Элиас заглушил двигатель и наступила тишина. Не городская, настоящая. Он вышел наружу и вдохнул холодный, чистый воздух. Он чувствовал соль на губах, запах мокрых досок, дым из чьей-то трубы. И что-то ещё… Очень далёкое и почти забытое. Элиас закрыл глаза, и на одно короткое мгновение ему почудился скрип старых досок пирса. Он резко обернулся. Пустая улица, туман, несколько чаек на крыше соседнего дома и больше никого.

— Эли?

Он посмотрел на Эмму, которая уже стояла возле багажника и улыбалась ему.

— Поможешь? Или ты решил первым делом познакомиться с местными призраками?

Он усмехнулся.

— Не люблю торопить события.

Но, закрывая дверь машины, он ещё раз посмотрел туда, где ему почудился тот звук. Ветер лениво качнул пустую лодку у соседнего причала, дерево тихо заскрипело. И этого оказалось достаточно, чтобы воспоминание, которое он пытался забыть, как если бы его никогда и не было, снова шевельнулось где-то внутри. Казалось, океан узнал Элиаса даже раньше, чем он успел увидеть его вблизи.

Дом оказался именно таким, каким обычно выглядят дома в местах, где люди живут рядом с океаном уже не первое поколение. Он не пытался производить впечатление. Небольшой, двухэтажный, обшитый белым сайдингом, с узким деревянным крыльцом и покатой крышей. Белая краска местами вспучилась и потрескалась, как если бы древесина устала сопротивляться влажному воздуху.

Эмма остановилась на дорожке и подняла голову.

— Он похож на иллюстрацию из старой книги.

Элиас проследил за её взглядом. Действительно. Если убрать припаркованную рядом машину и электрические провода, дом мог принадлежать любому десятилетию прошлого века. Дом существовал вне времени, спокойно переживая каждого нового жильца. Ключ повернулся в замке неожиданно легко и дверь почти бесшумно открылась. В доме пахло влажным деревом, старыми книгами, и льняным маслом, которое когда-то использовали для ухода за мебелью. Казалось, океан проникал сюда через стены, медленно пропитывая всё вокруг. Элиас переступил порог, половицы негромко скрипнули и он замер. Этот звук он не просто услышал, он узнал его, словно тело вспомнило его раньше чем сам Элиас.

Нелепое чувство исчезло так же быстро, как появилось. Он провёл ладонью по теплым и гладким деревянным перилам лестницы, отполированным сотнями чужих рук.

— Здесь уютно, — сказала Эмма.

Она всегда замечала не роскошь, а уют. В гостиной стоял диван с бежевой обивкой, деревянный книжный шкаф, покрашенный матовой белой краской, несколько кресел и круглый стол у окна. Всё было простым, но удивительно живым. Дом выглядел так, будто люди действительно жили здесь, читали книги, пили чай по вечерам и засыпали под шум ветра.

Пока Эмма поднималась наверх посмотреть спальню, Элиас медленно обходил комнаты. Дом казался удивительно тихим, но не пустым, будто умел молчать. На каминной полке стояли несколько старых фотографий. Маяк, пирс, зимний шторм… Всё это выглядело совершенно обычно, пока взгляд не остановился на одной фотографии в массивной дубовой рамке, висевшей отдельно, чуть в стороне. Казалось, хозяин дома почему-то считал её важнее остальных. Под стеклом запечатлелась группа людей, пять человек. Все стояли на тёмных скалах возле маяка. Фотография была старой — края пожелтели, эмульсия местами потрескалась, лица потеряли резкость, но выражения всё ещё читались. Никто не улыбался, никто не смотрел в объектив, все смотрели куда-то за пределы кадра, как если бы фотограф окликнул их слишком поздно. Элиас сделал шаг ближе. Сначала он узнал пальто, потом — осанку. Тонкая фигура, руки в карманах, чуть приподнятый подбородок. Мать. Лицо было почти невозможно разглядеть, но её невозможно было спутать ни с кем другим. Он не видел эту фотографию раньше, но был уверен, что это она. Рядом с ней стоял высокий мужчина, судя по внешности ровесник матери. В нижнем углу фотографии кто-то аккуратным почерком подписал:

“Маяк. Зима 1984.”

Больше ничего.

Значит фотография была сделана за два года до того, как родился Элиас.

— Эли?

Он даже не услышал, как подошла Эмма.

— Это… — Он поднял руку. — Это моя мать.

Эмма молча встала рядом и несколько секунд они рассматривали фотографию.

— Ты уверен?

— Да.

— А остальные?

Он покачал головой.

— Не знаю. Хотя…

Ему показалось, что мужчина рядом с матерью выглядит слишком знакомо. Нет. Не знакомо, похоже. Как человек, которого он когда-то видел во сне.

Или в детстве...

Элиас нахмурился. Чем дольше он всматривался, тем сильнее фотография начинала казаться неправильной, будто композиция нарушала какое-то правило, которое мозг знал, но Элиас не мог сформулировать.

— Странно…

— Что?

Он моргнул. Наверное, усталость.

— Да нет, ничего… Остальных я точно не знаю.

Разбирать вещи оказалось удивительно легко. Как если бы они приехали сюда не на месяц, а возвращались домой после долгого отсутствия. Эта мысль показалась Элиасу настолько нелепой, что он почти рассмеялся. Домой… Он не был здесь почти тридцать лет. И всё же тело двигалось уверенно. Как если бы знало, где искать выключатели в доме и заранее понимало, какая дверь ведёт в кухню, а какая — в кладовую.

За обедом он поймал себя на мысли, что тянется именно к тому шкафчику, где действительно находилась посуда, когда она была нужна.

— Ты уже бывал в этом доме?

— Нет.

— Тогда откуда ты всё время угадываешь?

— Угадываю?

Эмма кивнула.

— Ты три раза подряд открыл именно те шкафы, которые были нужны.

— Совпадение.

Но внутри у него снова появилось то же неприятное чувство, что и возле машины, словно память двигалась где-то на полшага впереди сознания.

К концу дня туман стал гуще, он почти растворил соседние дома. За окнами остались лишь белёсые силуэты фонарей и медленно качающиеся ветви голых деревьев.

— Пойдём, прогуляемся… — Эмма застёгивала пальто, улыбаясь так, как улыбаются люди, искренне радующиеся новому месту. — Пока совсем не стемнело.

Элиас подошёл к окну. Вдалеке, за рядами крыш, виднелась узкая полоска океана. Свинцовая и неподвижная. Ему вдруг показалось, что океан отсюда выглядит слишком близко. Возникало ощущение, что весь город построили не рядом с водой, а прямо на её краю, и после ещё одного сильного прилива океан спокойно заберёт обратно всё, что когда-то позволил людям построить.

— Элиас

Он вздрогнул.

— Да?

— Идём?

Он ещё несколько секунд смотрел в сторону воды, а потом медленно надел пальто.

— Идём.

Часть

Ⅱ

.

Они вышли на Коммершиал-стрит уже под вечер. Туман понемногу рассеивался, уступая место прозрачным сумеркам. Небо стало почти белым, а океан — таким тёмным, что казалось, будто кто-то вырезал в мире длинную полосу пустоты. Город жил удивительно тихо в это время года. Редкие прохожие здоровались друг с другом так естественно, словно были соседями всю жизнь, возле небольшой пекарни пожилой мужчина сметал с крыльца мокрые сухие листья, хотя ветер тут же приносил новые, из-за стеклянной двери художественной галереи пробивался тёплый жёлтый свет, и Эмма невольно замедлила шаг.

— Давай зайдём?

Элиас улыбнулся.

— Давай, почему бы нет…

Внутри пахло древесиной, маслом и свежей краской. Настоящей, а не типографской, как в издательстве Эммы. Так пахнут мастерские, где люди работают руками. Эмма медленно переходила от одной картины к другой, она почти ничего не говорила. Иногда наклоняла голову, иногда подходила совсем близко, разглядывая фактуру мазков. Элиас поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел её настолько сосредоточенной.

— Что ты ищешь?

— Ошибки.

— Чтобы почувствовать себя лучше?

Она тихо рассмеялась.

— Чтобы понять, насколько живой этот художник.

Он вопросительно поднял бровь.

— Когда человек рисует слишком идеально, мне становится скучно. Настоящая картина всегда сопротивляется. Всегда. — Она коснулась взглядом большого абстрактного полотна. — Видишь? Вот здесь он передумал. Уже почти закончил работу, а потом вдруг понял, что всё неправильно. И переписал половину картины.

Элиас прищурился.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что сама так делаю.

Он посмотрел на жену. Иногда ему казалось, что Эмма умеет читать чужие картины так же легко, как он когда-то читал людей.

Когда они вышли обратно на улицу, ветер усилился, а туман окончательно ушёл к воде. Впервые за день стало отчетливо видно океан. Настоящий, бесконечный. Он лежал за последними домами, тёмный, почти неподвижный, и только редкие чайки медленно описывали круги над пирсом.

Пирс оказался длиннее, чем казался издалека. Старые доски были влажными и тихо поскрипывали под ногами, а по обе стороны покачивались рыбацкие лодки. Некоторые выглядели так, будто не выходили в плавание уже много лет, другие, наоборот, казались готовыми отплыть прямо сейчас. Несколько рыбаков молча перебирали сети, кто-то курил, прислонившись к перилам, кто-то просто смотрел на воду.

Элиас остановился.

— Слушай…

— Что?

— Здесь почти нет шума.

Эмма прислушалась.

Она услышала ветер, чаек, скрип канатов, плеск волн… И всё. Никаких машин, сирен, и громких голосов. После Нью-Йорка эта тишина казалась почти оглушительной.

— Даже странно. — тихо сказал Элиас.

— Наверное, поэтому художники сюда и приезжают, — задумчиво ответила Эмма. — Вдохновляются тихим местом.

— Или сходят с ума. — Мужской голос с едва заметным русским акцентом прозвучал совсем рядом.

Они одновременно обернулись. Человек сидел у самого края пирса, перед ним стоял большой холст. Он работал быстро. Очень быстро. Не суетливо, уверенно. Широкая плоская кисть двигалась по холсту так легко, будто уже знала, где окажется через секунду. На картине был океан, но совсем не такой, каким они видели его перед собой. Настоящий океан был серым, а этот — глубоким, почти чёрным, с густыми синими тенями и неожиданными вспышками багрово-красного цвета, словно под водой медленно тлели угли.

Художник сделал ещё несколько мазков, потом вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Не люблю писать людей. Они всё время двигаются.

Элиас невольно улыбнулся.

— А океан?

— Он тоже. Но он хотя бы не возмущается, что поза не удобная.

Только после этих слов художник повернул голову. Он оказался лет на двадцать моложе Элиаса, длинные чёрные волосы были небрежно собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к щеке из-за влажного ветра. У мужчины были карие глаза, а сбоку под правым глазом была маленькая татуировка в виде улыбающегося смайлика. Черная куртка была испачкана засохшей краской, так, как пачкается одежда человека, который давно перестал замечать подобные мелочи. Когда он отложил кисть, Элиас заметил татуировки на его руках. Они не выглядели попыткой кого-то впечатлить — просто были частью него, как голос или походка. На фалангах пальцев переплетались тонкие линии, точки и геометрические фигуры, на кистях темнели лица демонов, а на мизинце неожиданно выделялось маленькое красное сердце — почти детское среди всей остальной графики.

Художник поймал его взгляд, посмотрел на свою руку, потом снова на Элиаса.

— У них нет смысла.

Элиас растерялся.

— Я…

— Все сначала об этом спрашивают. — Он широко улыбнулся. — Особенно местные.

Эмма тихо засмеялась.

Он вытер кисть о тряпку и наконец поднялся. Мужчина был высоким и худым, двигался легко, почти лениво, будто совершенно не чувствовал холода. Несколько секунд он просто смотрел на Элиаса. Не пристально, скорее изучающе, как художник смотрит на интересную натуру. И только потом сказал:

— Знаешь… Я почему-то сразу понял, кто ты.

Элиас нахмурился.

— Правда?

— Конечно. — Он слегка наклонил голову. — У тебя лицо человека, который слишком долго разговаривает с самим собой.

Повисла короткая пауза, а потом художник вдруг усмехнулся.

— Ладно, это прозвучало странно, извини... Я Лео. И, поверь, обычно я произвожу гораздо менее пугающее первое впечатление.

Лео поднялся с низкого складного стула и, прежде чем протянуть руку, тщательно вытер её о старую тряпку, лежавшую рядом с мольбертом.

— Я Элиас.

— Знаю.

— Откуда?

— От отца. — Он пожал плечами, — Он рассказывал о твоей матери. Часто.

На несколько секунд повисла тишина. Лео сразу почувствовал, что наступил на тонкий лёд.

— Это было слишком резко?

Элиас покачал головой.

— Нет… просто неожиданно.

— Неожиданности - моя специализация. — Он улыбнулся одним уголком губ

Эмма протянула ему руку.

— Я Эмма.

— Художница?

Она удивлённо подняла брови.

— Да.

— Так и думал.

— Почему?

— Ты внимательно смотришь на мой холст, а не на меня.

Элиас усмехнулся.

— Это может значить что угодно. — сказал он, глядя на Лео

— Конечно. — Лео кивнул. — Но теперь я выгляжу так, будто я понимаю людей. Очень полезный навык. Особенно если на самом деле не понимаешь вообще никого.

Эмма тихо рассмеялась.

— Вы всегда такой?

— Нет. Иногда молчу. Но редко.

Он снова сел перед мольбертом. Несколько секунд работал молча, кисть двигалась быстро, без сомнений. Элиас наблюдал за этим почти завороженно. Каждый мазок появлялся именно там, где должен был быть, где смотрелся наиболее гармонично. Никаких поисков, исправлений и долгих пауз перед холстом. Как если бы картина уже существовала, а Лео просто помогал ей выбраться наружу.

— Красиво, — сказал Элиас.

— Нет. Сегодня посредственно. — спокойно ответил Лео, проводя очередной резкий штрих плоской кистью.

— Серьёзно?

— Конечно. Океан сегодня скучный. — Он ткнул кистью в сторону воды. — Видишь? Он всегда зимой выпендривается.

Эмма перевела взгляд с настоящего океана на картину.

— Но у тебя он совсем другой.

— Потому что настоящий мне не принадлежит.

Лео коснулся середины холста пальцами, на коже осталась густая синяя краска.

— А этот принадлежит. Его можно испортить. Настоящий — нет.

Элиас задумался.

— Ты всегда рисуешь океан?

— Нет. Иногда абстракцию. Но океан живой, ещё и дышит.

— Океан дышит?

— Да, волнами.

Повисла короткая пауза. Лео вдруг посмеялся.

— Не обращайте внимания. Это был мой способ признаться, что я просто люблю океан. А ещё я практикую необычные способы смущать незнакомцев.

В этот момент рядом с мольбертом тяжело приземлилась крупная чайка. Она важно прошлась по пирсу, остановилась возле бумажного пакета и начала настойчиво потрошить его клювом.

Лео даже головы не повернул.

— Нет.

Чайка продолжила своё занятие.

— Даже не начинай.

Элиас непонимающе посмотрел сначала на птицу, потом на художника.

Чайка победила. Пакет открылся.

Лео тяжело вздохнул.

— Хорошо. Хлеб можешь взять. Но сыр не трогай, он дорогой.

Эмма не выдержала и засмеялась.

— Вы сейчас серьёзно разговариваете с чайкой?

— Конечно. Она здесь часто бывает. Я тоже. А добрососедские отношения ещё никому не вредили.

Будто услышав его, чайка вытащила кусок хлеба, оставив остальное в пакете. Лео победно развёл руками.

— Вот. Мы с ней договорились.

Элиас тоже улыбнулся, в этот раз по-настоящему, впервые за долгое время. Лео искоса посмотрел на него, совсем коротко, и неожиданно сказал уже совершенно другим тоном, спокойным, без шутки:

— Кстати…

— М?

— Ты ведь сценарист?

— Да.

— Хороший?

Элиас усмехнулся.

— Последние полгода — вряд ли.

— Жаль.

— Почему?

Лео наконец посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся той лёгкой улыбкой, которая совершенно не вязалась с его серьёзным взглядом.

— Потому что хорошие сценаристы встречаются гораздо реже, чем хорошие художники.

А потом, сам испугавшись, что разговор становится слишком серьёзным, он махнул кистью в сторону города.

— Ладно, хватит о работе. Вы только приехали. Нельзя в первый же день думать о профессии… Это как открыть отпуск бухгалтерским отчётом. Сначала нужно хотя бы позволить себе немного пожить.

Лео снова повернулся к холсту. Казалось, разговор для него уже закончился. Он работал так же легко, как некоторые люди разговаривают, — не задумываясь о каждом движении. Несколько минут они просто молчали.

Эмма подошла ближе к картине.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Только не ищи смысл. Но если найдёшь, обязательно мне расскажи. Я сам до сих пор не уверен, что здесь происходит.

Она улыбнулась и долго рассматривала густые мазки краски.

— Мне кажется…

— Уже опасно.

— Почему?

— Потому что почти все хорошие предложения начинаются с “мне кажется” — Он засмеялся. — Потом художник десять лет пишет манифест, объясняя, что именно хотел сказать. А мне лень. Пусть зрители сами ищут смысл и мучаются.

Элиас слушал их разговор почти отстранённо. Он смотрел не столько на Лео, сколько на то, как тот существует. Никакой скованности, никакого желания понравиться. Он был собой с такой естественностью, что рядом с ним становилось удивительно спокойно. Будто рядом находился человек, который давно перестал сомневаться в собственном праве быть таким, какой он есть.

Элиас почти забыл, как это ощущается.

Ветер усилился, с океана потянуло холодом, где-то далеко глухо и протяжно загудел корабль. Так, словно звук пришёл не по воздуху, а прямо из воды. Лео поднял голову.

— Скоро стемнеет. — Он посмотрел на небо. — Люблю это время. Всё становится понятнее.

— В каком смысле? — Элиас снова посмотрел на художника.

— Днём люди смотрят друг на друга, ближе к ночи начинают слушать себя. — Он пожал плечами. — Хотя, может, это только у меня так.

Именно в этот момент с противоположного конца пирса раздался голос.

— Элиас!

Он прозвучал неожиданно громко, как отчаянная попытка докричаться до человека, который уже почти ушёл. Все трое одновременно обернулись.

По мокрым доскам быстро шла женщина. На ней было надето слишком много одежды сразу. Несколько старых кофт, мужское пальто не по размеру, шерстяной шарф, потерявший цвет. Светлые волосы спутались в плотные пряди, как если бы ветер расчёсывал их вместо хозяйки. Лицо казалось измождённым, но больше всего поражали глаза. Не безумные, а по-настоящему испуганные. Она остановилась в нескольких шагах, тяжело дыша.

— Ты… — Она посмотрела на Элиаса. Очень внимательно, — Ты её сын.

Элиас нахмурился.

— Мы знакомы?

Женщина не ответила. Она вдруг перевела взгляд на Лео и выражение её лица изменилось. Страх сменился чем-то гораздо тяжелее. Ненавистью.

— Не смей.

Тихо сказала она.

Лео тяжело вздохнул.

— Здравствуй, Маргарет.

— Не смей подходить к нему.

— Я стою в двух метрах.

— Ты понял, о чём я.

Он спокойно опёрся рукой о мольберт.

— Нет… Честно говоря, я уже давно перестал понимать, о чём ты.

Она сделала шаг вперёд, её палец дрожал, когда она указала на него.

— Ты… Ты всегда начинаешь одинаково. Сначала разговариваешь, потом слушаешь. Потом…

Она замолчала, будто слова застряли где-то в горле.

— Маргарет… — Тихо сказал Лео. Без раздражения, почти устало. — Иди домой.

— Нет у меня дома.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что на некоторое время наступило молчание. Лео опустил взгляд, его лицо впервые стало совершенно серьёзным.

— Тогда… Найди место, где сегодня будет тепло.

Она словно не услышала и снова посмотрела на Элиаса.

— Ты похож на неё.

Он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

— Вы знали мою мать?

Маргарет медленно кивнула.

— Она… Она была хорошим человеком. — На последних словах голос предательски дрогнул. Она замолчала. Элиас уже хотел сделать шаг к ней, но Маргарет вдруг посмотрела на Эмму и впервые заметила её округлившийся живот. Лицо женщины побледнело ещё сильнее.

— Нет… — Совсем тихо сказала она.

Она подошла почти вплотную к Эмме. Та невольно напряглась, но не отступила. Маргарет смотрела не на её лицо. На живот. Будто увидела там что-то, чего никто другой увидеть не мог.

— Береги его.

Эмма растерянно моргнула.

— Простите?

— Просто… Береги. Его и себя.

Она резко перевела взгляд на Элиаса, и произнесла почти шёпотом:

— В этом городе не всё, что приходит как вдохновение… Приходит с добром.

Повисла тишина, даже ветер стих. Лео медленно закрыл крышку деревянного ящика с красками.

— Маргарет.

— Замолчи!

Она впервые почти крикнула.

— Хоть раз… Замолчи.

Её плечи задрожали, казалось, она сейчас заплачет. Но слёз не было, только бесконечная усталость человека, который слишком долго носил в душе что-то тяжёлое. Она развернулась и быстро пошла прочь.

У самого конца пирса остановилась и не оборачиваясь, сказала:

— Если однажды тебе покажется, что ты стал лучше… Сначала спроси себя, что именно в тебе исчезло.

И ушла. Долго никто не говорил.

Было слышно только, как доски тихо поскрипывают под её шагами, пока силуэт окончательно не растворился в вечернем тумане.

Эмма нарушила молчание.

— Кто она?

Лео смотрел туда, где только что исчезла Маргарет, и неожиданно усмехнулся. Не зло, скорее с печалью.

— Самая талантливая художница, которую я когда-либо знал, — Он поднял мольберт, закинул рюкзак на плечо. — И самая несчастная.

Элиас посмотрел на него.

— Она сказала, что знала мою мать.

— Знала.

— И что это значит?

Лео помолчал, потом пожал плечами.

— В маленьких городах почти все когда-нибудь знали друг друга. — Он улыбнулся, снова легко. Как если бы тяжёлого разговора не было вовсе. — Не переживай. Маргарет пугает всех новеньких, это её способ заботиться о людях.

Эмма молча посмотрела вслед женщине. Почему-то ей совсем не хотелось смеяться. Лео же, будто почувствовав повисшее напряжение, хлопнул ладонью по ремню рюкзака и сказал уже привычным, почти беспечным тоном:

— Ладно. На сегодня достаточно драматизма.

Он сделал несколько шагов, потом обернулся.

— Кстати… если захотите выпить действительно хороший кофе, приходите завтра в мою мастерскую. Она прямо возле старого клуба Atlantic House. Заблудиться сложно.

Он поднял руку на прощание и ушёл. Элиас долго смотрел ему вслед. Потом — туда, где исчезла Маргарет. Ему казалось, что между этими двумя людьми лежит какая-то история. Старая, болезненная, ещё не законченная. Он не знал, кому из них верить. И, что странно, пока не чувствовал необходимости выбирать.

Где-то в темноте снова закричала чайка, а океан за пирсом оставался таким же спокойным, словно внимательно слушал всё, что было сказано, и терпеливо ждал своей очереди заговорить.

Глава 3. Холст

Часть I.

Элиас не спал.

Дом молчал так, как умеют молчать только незнакомые дома — настороженно, прислушиваясь к человеку, которого впустили переночевать. Старые доски едва слышно поскрипывали, а где-то далеко, за пустыми улицами и рыбацкими причалами, тяжело дышал океан.

Рядом спокойно спала Эмма. Она лежала, повернувшись к нему спиной, обняв обеими руками подушку, инстинктивно защищая жизнь, растущую внутри неё. Иногда она едва заметно вздрагивала во сне, и тогда кровать тихо поскрипывала, возвращая Элиаса в реальность. Он осторожно перевернулся на бок. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался холодный свет фонаря. Узкая серебристая полоса пересекала стену, медленно покачиваясь от ветвей дерева за окном. Казалось, кто-то водил по комнате длинной кистью, оставляя на стенах мазки разбавленной луны.

Элиас смотрел на этот свет уже, наверное, минут двадцать. Или час. Он давно перестал различать время, как если бы ночь перестала двигаться. Мысли не складывались в предложения, они были похожи на рассыпанные листы рукописи, поднятые ветром.

Перед глазами снова возникло лицо Маргарет. Элиас запомнил не то, какой грязной или измученной она выглядела, он запомнил её взгляд — испуганный настолько, что страх переставал быть эмоцией и становился частью человека. Она не просила, не угрожала. Она предупреждала. И больше всего его тревожили вовсе не её слова.

А Лео.

То, как спокойно он реагировал. То, как легко улыбался после каждой неудобной темы. То, как переводил любой разговор в шутку. Элиас слишком хорошо знал этот приём, он сам пользовался им много лет. Когда журналисты спрашивали, как рождаются идеи, когда друзья интересовались, почему он всё ещё пишет сценарии, когда Эмма осторожно спрашивала «Ты счастлив?». Он тоже всегда улыбался, всегда отвечал смешнее, чем чувствовал. Шутка была самым дешёвым способом не подпускать людей слишком близко. Лео делал то же самое, только намного талантливее. Эта мысль почему-то не отталкивала, наоборот, она делала его понятнее.

Элиас закрыл глаза. Перед внутренним взглядом возник пустой документ. Белый экран ноутбука, мигающий курсор. Такой маленький, такой нелепый, и всё же способный напугать. За последние полгода он превратился в маленькое живое существо и каждый вечер терпеливо ждал, каждое утро молча спрашивал:

“Ну что? Сегодня ты наконец докажешь, что не случайно стал сценаристом?”

Элиас больше не открывал ноутбук с надеждой, он открывал его, чтобы в очередной раз убедиться в собственной беспомощности. И хуже всего было не отсутствие идей.

Хуже было то, что он перестал доверять самому себе. Любая мысль казалась посредственной ещё до того, как он успевал записать первое предложение. Любой диалог звучал фальшиво. Любой сюжет казался неинтересным. Он стал самым жестоким редактором самого себя. И ни один текст не проходил через этого редактора живым.

Элиас почувствовал знакомое ощущение, словно что то невидимое с силой пытается давить на него. Он глубоко вдохнул. Солёный воздух проникал даже сквозь закрытые окна. Провинстаун пах иначе, чем Нью-Йорк, так, будто весь город много лет пролежал на морском дне, а потом однажды его осторожно подняли на поверхность. Элиас сам не заметил, как задремал.

Он снова стоял на пирсе, туман скрывал океан, маяк вдалеке и даже берег.

Впереди неподвижно стояла женщина.

Длинное тёмное пальто, чёрные волосы.

Тонкие пальцы, лежащие на перилах.

Он сразу узнал её.

Хотя не видел этого лица вживую почти тридцать лет.

— Мам…

Голос прозвучал тихо. Будто принадлежал не взрослому мужчине, а испуганному мальчику.

Она не обернулась.

Только ветер сильнее прижал ткань пальто к её фигуре.

Элиас сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Доски под ногами были мокрыми.

Каждый шаг отдавался глухим стуком.

— Мам!

Она медленно повернула голову.

Улыбнулась.

Так, как улыбалась на старых фотографиях.

Без грусти.

Без страха.

Как если бы знала что-то, чего не знал он.

— Не бойся. — Её голос прозвучал совсем рядом.

И в ту же секунду она сделала шаг назад.

В пустоту.

Элиас бросился к ней.

Но не успел.

Чёрная вода сомкнулась над её головой совершенно бесшумно.

Ни всплеска.

Ни круга на поверхности воды.

Он хотел закричать.

Но воздух исчез.

Лёгкие вдруг наполнились ледяной водой.

Соль обожгла горло.

Он судорожно вдохнул —

И проснулся.

Комната снова была настоящей. Темнота, дыхание Эммы, тиканье дешёвых часов на прикроватной тумбе. Элиас резко сел, грудь тяжело поднималась, а горло действительно пересохло. Он долго сидел, прижав ладони к лицу.

Сны всегда исчезали слишком быстро. Стоило проснуться — и они начинали рассыпаться, как истлевший уголь сквозь пальцы. Но чувство оставалось… Словно во сне он увидел нечто очень важное, и снова не успел понять что. Рядом пошевелилась Эмма.

Не открывая глаз, она тихо пробормотала:

— Эли…

Он посмотрел на неё, осторожно убрал рыжую прядь, упавшую ей на лицо.

— Спи.

Она едва заметно кивнула во сне и снова затихла. Элиас нащупал телефон.

07:18.

Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, потом бесшумно поднялся с кровати, натянул джинсы, свитер и тёмную куртку. Не включая свет, вышел в прихожую.

Когда дверь за его спиной тихо закрылась, холодный воздух мгновенно ударил в лицо и он вдохнул полной грудью. Элиас впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а желание идти. Без цели, пока ноги сами не приведут его туда, где мысли наконец перестанут шуметь. Он вспомнил вчерашнюю улыбку Лео, его слова.

“Если захочешь выпить действительно хороший кофе — заходи.”

Элиас невольно усмехнулся. Кофе ему сейчас был нужен меньше всего, ему нужен был человек, который не станет смотреть на него с жалостью. Потому что жалости за последние полгода он уже получил больше, чем заслуживал. И, сам того не замечая, он свернул на улицу, ведущую к старому Atlantic House. Серое зимнее утро медленно поднималось над Провинстауном, а океан всё так же размеренно дышал за последними домами, будто терпеливо наблюдал, как человек, сам того не понимая, делает первый шаг навстречу собственной судьбе.

Старое здание Atlantic House оказалось именно таким, каким Элиас представлял его ещё вчера. Низкое, кирпичное, с потускневшей белой краской и широким радужным флагом над входом. Казалось, само время здесь двигалось медленнее, дом выглядел так, будто пережил не одно поколение людей и теперь наблюдал за ними с усталой снисходительностью.

Элиас остановился. Справа от клуба действительно находилась небольшая дверь, матово-чёрная. Настолько чёрная, что выглядела почти инородной среди светлых фасадов Провинстауна. На ней белой краской были выведены несколько логотипов:

«Burzum», «Darkthrone», «Isengard»

Чуть ниже — совсем свежий, ещё не успевший облупиться логотип

«Ashen Light»

Элиас невольно усмехнулся.

— Очень гостеприимно…

Он постучал, но ответа не последовало. Постучал ещё раз. Тишина. Он осторожно нажал на ручку, и дверь оказалась незапертой. Первым, что он почувствовал, был запах масляной краски, скипидара и кофе. Из глубины мастерской доносилась музыка. Низкие гитары, размеренные барабаны, хриплый голос, больше похожий на далёкое рычание, чем на пение. Элиас не смог разобрать ни слова. Да и сомневался, что слова там вообще были нужны. Помещение оказалось неожиданно просторным, почти всё свободное место занимали холсты. Большие, маленькие, законченные, перевёрнутые к стене, натянутые на подрамники и просто прислонённые друг к другу. Они стояли повсюду так плотно, словно мастерская медленно зарастала картинами. У окна возвышался старый деревянный мольберт, покрытый таким количеством засохшей краски, что сам уже походил на абстрактную скульптуру. На полу лежали раскрытые тюбики, кисти, несколько карандашей, тряпка, пара медиаторов, и стопка виниловых пластинок, прислонённых к ножке стола. Элиас машинально прочитал названия: «Coffin Storm», «Morbid», «Apraxia».

На книжной полке соседствовали альбомы Кандинского, книги по композиции, сборник скандинавских саг, потрёпанный справочник по морским водорослям и толстый определитель птиц Новой Англии.

Элиас поднял бровь.

— Даже так…

Элиас поймал себя на мысли, что никогда ещё не видел мастерской, настолько похожей на своего хозяина. На подоконнике стояла небольшая деревянная фигурка Одина. Одноглазый старик с копьём выглядел не как сувенир, а как вещь, которую давно перестали замечать. Возле него лежали гладкие морские камни, несколько сосновых шишек и маленькая веточка можжевельника, перевязанная чёрной нитью. Элиас провёл взглядом дальше. Рабочий стол выглядел так, как если бы на нём одновременно творили художник, писатель и человек, хронически не умеющий выбрасывать вещи. Открытые скетчбуки, испачканные кофе листы, пустая кружка, канцелярский нож, старая плёночная камера, и множество карандашей разной длины. На самом краю столешницы ножом были вырезаны руны. Неглубоко, и выглядели так, будто их вырезали много лет назад. Элиас машинально провёл по ним пальцами, дерево было гладким, отполированным временем. Рядом лежал раскрытый блокнот. На плотной бумаге графитовым карандашом был нарисован молот. Не строительный, правильный, а живой, тяжёлый. Рукоять переплеталась с узлами, напоминающими водоросли, по краям листа тянулись лёгкие карандашные пометки. Руны, быстрые наброски, какие-то композиционные линии. Элиас наклонился ближе.

— Любишь рассматривать чужие вещи?

Голос прозвучал совсем рядом. Элиас вздрогнул и резко обернулся. Лео стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, в белой футболке и серых камуфляжных штанах. Чёрные влажные волосы свободно спадали почти до пояса, несколько прядей закрывали половину лица, но он вовсе этого не замечал. Он выглядел так, словно только что вышел из душа. И совершенно не был удивлён незваному гостю.

— Дверь была открыта, — спокойно сказал Элиас. — И ты сам вчера пригласил меня.

— Пригласил. Но не думал, что ты проснешься так рано и придёшь в восемь утра.

Элиас улыбнулся.

— Я вообще не ложился.

— Плохой знак.

— Почему?

— Потому что бессонница редко делает людей приятнее.

Он подошёл к столу и заметил, куда смотрит Элиас.

— А, Мьёльнир.

Он осторожно закрыл блокнот. Без раздражения, скорее машинально.

— Это для выставки?

— Нет.

— Тогда зачем рисовал?

Лео пожал плечами.

— Иногда идеи приходят просто потому, что им скучно сидеть в голове. — Он улыбнулся. — А иногда потому, что художник не умеет спать.

Повисла короткая пауза. Из колонок продолжал звучать негромкий блэк-метал, Элиас прислушался.

— Что играет?

— Darkthrone.

— Это музыка?

Лео посмотрел на него совершенно серьёзно. Несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

— Нет.

Пауза.

— Это норвежцы.

Элиас тихо рассмеялся.

Лео тоже.

Напряжение, с которым Элиас вошёл в мастерскую, вдруг стало меньше, словно этот странный человек с длинными волосами, рунами на столе и тяжёлой музыкой вовсе не пытался произвести впечатление. Он просто жил. И именно поэтому ему неожиданно хотелось верить.

Часть II

Лео поставил пакет из пекарни на стол и молча прошёл в соседнюю комнату. Через несколько секунд оттуда донёсся шум кофемолки.

— С сахаром?

— Нет.

— Правильно.

— Почему?

— Он убивает кофе.

Голос Лео звучал совершенно спокойно, словно они были знакомы уже несколько лет, и Элиас невольно поймал себя на мысли, что чувствует себя здесь удивительно свободно. Странно. Обычно новые люди быстро его утомляли, приходилось думать, что говорить, как выглядеть, какое впечатление производить. Рядом с Лео этого желания почему-то не возникало. В мастерской вообще было ощущение, будто никто никому ничего не должен.

Через минуту художник вернулся. В руках он держал две тяжёлые тёмно-зелёные кружки. Керамика была шероховатой, местами покрытой мелкими трещинами.

— Осторожно. Очень горячий.

Он протянул кружку Элиасу, тот сделал первый глоток. Кофе оказался почти горьким, без сиропов и без молока.

— Неплохо.

Лео сел прямо на край рабочего стола, свободно свесив ноги вниз. Он отпил кофе и некоторое время молча смотрел в окно. За стеклом ветер раскачивал телефонные провода, по пустой улице неторопливо прошла женщина с собакой, над крышами лениво кружили чайки.

— Любишь здесь работать? — спросил Элиас.

— Зимой? Да, очень.

— А летом?

— Терпеть не могу.

Элиас вопросительно посмотрел на него. Лео усмехнулся.

— Летом город принадлежит туристам. Все счастливые, все фотографируют закаты, все ищут “настоящий Провинстаун”. — Он изобразил пальцами кавычки. — Забавно наблюдать, как люди приезжают искать место, которого давно не существует.

— А зимой?

— Зимой город снова становится собой.

Повисла тишина, Элиас обвёл взглядом мастерскую. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он начал замечать новые детали. На одной из стен висела большая незаконченная картина. Сначала казалось, что это обычный океан. Но чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, где заканчиваются волны и начинаются человеческие силуэты. Океан словно состоял из людей. Или люди — из океана. Он не был уверен.

— Это…

Лео даже не обернулся.

— Не смотри слишком долго.

— Почему?

— Начинает казаться, что картина меняется.

Элиас снова перевёл взгляд на холст.

— Меняется?

— Конечно нет.

Лео улыбнулся.

— Но почти каждый спрашивает. — Он усмехнулся, — Люди очень любят мистику. Особенно когда можно объяснить этим хорошую живопись.

Элиас тоже невольно улыбнулся.

— Ты никогда не бываешь серьезным.

— Конечно.

— Почему?

Лео задумался.

— Наверное… Потому что серьёзных людей слишком легко сломать.

Элиас посмотрел на него. Эта фраза прозвучала совсем иначе, чем предыдущие, без улыбки, без иронии, как если бы сорвалась случайно.

Но уже через секунду Лео снова стал прежним.

— Кстати… — Он кивнул на дверь. — Я так и не спросил. Как Эмма?

— Нормально. Она очень терпеливая. — Элиас тихо усмехнулся. — Даже слишком.

Элиас опустил взгляд в кружку, пар медленно растворялся в прохладном воздухе.

— Она устала.

— Конечно устала.

— Я подвёл её.

Лео покачал головой.

— Нет. Ты пока только боишься её подвести, это разные вещи.

Элиас долго молчал, потом неожиданно спросил:

— Ты знал мою мать?

Лео медленно поставил кружку на стол.

— Нет. Но мой отец знал.

— Хорошо?

— Они были друзьями, вроде бы… Или просто занимались искусством вместе. Мой отец многое рассказывал о ней.

Лео поднял взгляд.

— Он говорил, что она никогда не входила в комнату тихо. А ещё у неё было странное свойство… После неё всегда хотелось что-нибудь создать. Написать, нарисовать… Хотя бы переставить мебель.

Элиас невольно улыбнулся. Это было первое воспоминание о матери, которое не заканчивалось её смертью. И именно поэтому оно оказалось неожиданно болезненным.

— Она действительно была хорошим драматургом?

Лео тихо фыркнул.

— Нет.

Элиас удивлённо поднял голову. Лео выдержал паузу, потом улыбнулся.

— Она была выдающимся драматургом. И, если честно… Я до сих пор думаю, что то, что ты пишешь, немного похоже на неё.

Элиас замер.

— Ты читал мои сценарии?

— Один. Случайно, через знакомого продюсера. Он сказал: “Прочитай. Парень либо станет великим, либо больше никогда ничего не напишет.”… Я тогда подумал, что он драматизирует. Оказалось… Не очень.

Лео пожал плечами. Некоторое время они молчали, музыка негромко заполняла мастерскую, смешиваясь с шумом ветра за окном. Где-то на улице хлопнула дверь, затем снова стало тихо. Элиас сидел, грея ладони о кружку, кофе уже начал остывать.

— Если честно… — наконец сказал он. — Я приехал сюда не только из-за сценария.

Лео слегка улыбнулся.

— Я догадался. Люди редко уезжают на край земли, когда у них всё хорошо.

Элиас тихо усмехнулся.

— Так заметно?

— Очень. — Он сделал глоток кофе. — У тебя взгляд человека, который постоянно перед кем-то извиняется.

Элиас опустил глаза. Эта фраза попала слишком точно.

— Наверное…

— Перед Эммой?

Он кивнул.

— И перед собой.

Лео ничего не ответил. Он ждал. И почему-то именно это молчание оказалось самым располагающим. Элиас вдруг понял, что уже давно не рассказывал никому правду. Не ту красивую версию, которую слышали журналисты. Не ту осторожную, которую слышала Эмма, а настоящую.

— Полгода назад мне казалось, что всё только начинается. Мой сценарий купили, продюсеры звонили почти каждый день. Все говорили одно и то же. “Следующая работа будет ещё лучше.” — Он горько усмехнулся. — А следующей работы просто не случилось. Каждое утро я открывал ноутбук, иногда писал страницу, через час удалял. Потом перестал писать вообще.

Лео внимательно слушал. Не перебивал, не кивал с понимающим видом, просто слушал.

— Самое отвратительное знаешь что?

— Что?

— Я ведь всё ещё вижу истории. Они никуда не исчезли. Иногда я смотрю на человека… И сразу понимаю, каким он был десять лет назад, о чём он врёт, чего боится, как закончится его жизнь. Я всё ещё это чувствую. Но стоит открыть документ… И я больше не могу сложить слова.

Лео медленно поставил кружку.

— Значит, дело не в таланте.

— Тогда в чём?

— В страхе.

Элиас нахмурился.

— Думаешь, всё так просто?

— Нет, наоборот. Очень сложно. Потому что страх редко выглядит как страх, чаще всего он надевает маску профессионализма. Ты начинаешь говорить себе: “Это недостаточно хорошо.”, “Это посредственно.”, “Я могу лучше.” —Он слегка наклонился вперёд.— И однажды замечаешь, что уже несколько месяцев не написал ни строчки. Не потому что не умеешь, а потому что решил сначала стать идеальным.

Элиас долго смотрел на него, потом тихо спросил:

— Откуда ты всё это знаешь?

Лео улыбнулся. Усталой улыбкой.

— Потому что пять лет назад я сидел точно так же.

Он встал и неторопливо подошёл к одному из больших холстов. На картине были только серые мазки, почти ничего больше.

— Это моя работа того времени.

Элиас подошёл ближе.

— Она незаконченная?

— Нет. Она законченная. Просто плохая. — Он провёл пальцами по засохшей краске.— Тогда я был уверен, что потерял всё, что больше никогда ничего не нарисую. Каждая новая работа становилась хуже предыдущей. Я ненавидел себя. Даже запах краски начал раздражать.

Элиас тихо сказал:

— Очень знакомо.

— Конечно. Мы же занимаемся одним делом, только разными инструментами. — Лео усмехнулся. — Ты рисуешь словами. Я — цветом.

Он подошёл к старому деревянному шкафу и открыл дверцу. Некоторое время что-то искал, а потом достал небольшую стеклянную баночку. Совсем обычную, без этикетки, без подписи. Внутри лежали тёмно-зелёные капсулы, почти чёрные, они напоминали маленькие кусочки спрессованных водорослей. Лео поставил банку между ними.

— Вот.

Элиас нахмурился.

— Что это?

— Это… У них нет названия. — Он усмехнулся. — Забавно. Нашли средство, которое меняет жизнь художников и писателей, а название придумать так и не смогли… Это таблетки из каких-то водорослей.

Элиас осторожно взял баночку и покрутил её в руках.

— “Каких-то”? Ты серьёзно? И ты не знаешь, что принимаешь?

— Знаю результат. Остальное меня никогда особенно не интересовало.

Элиас недоверчиво посмотрел на него.

— Это наркотик? Стимулятор?

— Нет.

— Тогда что?

Лео пожал плечами.

— Хороший вопрос. — Он снова отпил кофе. — Мой отец каждую зиму запирался почти на три месяца. Весной возвращался с новыми сценариями, книгами, пьесами. Он работал так, будто времени у него оставалось всего неделя. Я долго пытался понять, как у него это получается… А однажды он просто дал мне одну такую капсулу и сказал: “Попробуй.”

Элиас всё ещё держал баночку.

— И?

Лео усмехнулся.

— Через час я написал три картины. Не просто набросал или придумал. Написал. Полностью.

Элиас фыркнул.

— Да ты шутишь.

— Если бы я шутил… — Лео посмотрел на него со спокойным выражением лица — Я бы сказал, что принимать их нужно ректально.

Элиас не выдержал и посмеялся.

— Придурок.

— Спасибо. Это мой любимый комплимент.

Смех неожиданно разрядил напряжение, и именно поэтому следующие слова Лео прозвучали почти буднично…

— Они действительно работают.

Элиас перестал улыбаться.

— А побочные эффекты?

— Конечно есть.

— Какие?

Лео сделал вид, что задумался.

— Ну… Внезапно появляются деньги, премии, люди начинают говорить, что ты гений, приходится покупать шкаф для наград. Ужасная жизнь!

— Я серьёзно.

Улыбка медленно исчезла с лица Лео.

— Я тоже.

Повисла тишина. Он посмотрел на баночку, потом на Элиаса, и впервые за весь разговор сказал абсолютно серьёзно:

— Иногда мне кажется, что за настоящий талант всегда приходится чем-то платить. Просто большинство людей замечает цену слишком поздно.

Элиас долго смотрел на баночку. Тёмные капсулы лежали неподвижно, почти безобидно. Они не светились, не источали странного запаха, не выглядели чем-то мистическим. Скорее напоминали дешёвые витамины из аптеки, но от этого становилось только тревожнее.

— И ты хочешь сказать… это действительно сработает?

Лео пожал плечами.

— Я ничего не хочу сказать.

— Но ведь сказал.

— Нет. Я рассказал, что произошло со мной и моим отцом. Это разные вещи.

Элиас медленно покрутил баночку между пальцами. Стекло было прохладным, настолько обычным, что хотелось рассмеяться. Полгода отчаяния. Полгода бессонных ночей. Полгода страха перед собственным ноутбуком.

Bepul matn qismi tugad.

Рия Кобальт
Matn
5,0
1 ta baho
29 017,21 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
27 avgust 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
160 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: