Kitobni o'qish: «Пианист среди крон»

I

Та, с которой все началось

Я шагал по заснеженной тропинке. Стрелки часов давно перевалили за девять. Сначала задержали в школе, потом Сеня утащил гулять. В голове навязчиво крутилась одна и та же картина: недовольное лицо матери, её усталый взгляд, тихие жалобы отцу — моему могучему, когда-то богатому. Казалось, все мои тринадцать лет жизни оборвутся в тот самый миг, когда я переступлю порог. Впереди мерещилась лишь пустота. Словно я падаю в пропасть, в белоснежное, тягучее болото, и оно засасывает меня, обволакивая каждую частичку тела. И никто уже не найдёт.

Из потока мыслей меня выдернуло уханье совы. Я всё ещё шёл по узкой тропинке вдоль реки. Мой дом находился совсем близко — метров двести, не больше. Впереди большая замёрзшая река, которую я всегда переходил по большому, старому деревянному мосту. Снег с хрустом прогибался под ногами. Темно и холодно. Я уже сотню раз пожалел, что задержался сегодня и пошёл гулять. Хотелось винить всех: учителей, единственного друга Сеню, но не себя. Как найти силы, чтобы, будучи уставшим и замёрзшим, обвинять себя? Виновата зима и этот её предательский мороз. Всегда было интересно, почему большинство детей так любит это время года. Радует лишь наличие известного праздника — Нового года. Его атмосфера способна сразить даже самого угрюмого человека.

Мысли унесли меня в сторону этого праздника. Я сразу вспомнил, как мы отмечали прошлый Новый год. Я вместе с папой ехал два часа. Ехали на машине к родственникам, в Ноябрьск. Тётя Марина получила неплохой продуктовый набор — она работала поварихой в местной больнице. Машина несколько раз застревала в сугробах и мне приходилось выходить, чтобы помочь подтолкнуть её. Наша космическая «девятка» не справлялась с силами природы. Такую фантастическую машину отец получил за службу в Афгане. Подполковником был, пока не получил увольнение в начале девяностых и сертификат на квартиру на Урале. Жилище отец продал, а затем, после смерти моей родной мамы, вновь женился и переехал сюда, в посёлок с типичным названием — Заречный. Живём мы удалённо от всех, на краю деревни, у мрачного серого кладбища. Людей там обычно немного.

Воспоминание о той поездке вновь всплыло так ярко, будто это было вчера. Спустя три часа мы приехали к тёте Марине и дяде Саше. Их весёлые лица разбавили наш усталый вид. В их квартире кипела жизнь. Было множество неизвестных мне гостей, но самое главное — новогодний стол. Таких вкусностей я не видел давно. Там и банка болгарских маринованных огурцов, и коробка зефира в шоколаде, и банка шпрот, а также нарезка из сырокопчёной колбасы. Нарезка была максимально тонкой, почти прозрачными кружочками. Взрослые в основном пили самогон или водку, которую бережливо запасал дядя Саша последние несколько месяцев. Телевизор вперемешку с помехами показывал какое-то новогоднее шоу. Я танцевал вокруг ёлки в детстве. Взрослые специально переставили её из угла комнаты в центр, чтобы дети побегали и попрыгали, пока взрослые курили на улице. Помню, как играла загадочная мелодия...

Меня словно выдернули из воспоминаний. Я задумался и угодил ногой прямо в глубокий сугроб. Провалился. Холодный снег заполонил сапог, заставил пальцы ног съёжиться от холода. Мне захотелось выругаться, но я вовремя остановил себя. Отец всегда говорил, что нужно быть культурным. Только сейчас я понял, что музыка была не в моих воспоминаниях. Оглядел опушку. Пока я шёл на автомате, то явно перешёл мост через реку и был уже недалеко от дома. Мелодия пианино играла где-то в лесу. Это было невозможно — откуда ей взяться в этой холодной пуще? Как-то не осознавая своих действий, я побрёл через тёмный частокол сосен. Мелодия становилась громче, словно вот-вот я увижу причину своего интереса. Мои ноги проваливались в сугробах, холод становился ещё отвратительнее, чем был, но я не останавливался. Отодвинув последние ветки, я вышел на заснеженную поляну. Я обомлел.

Огромное фиолетовое фортепиано стояло посреди полянки. Мужчина сидел на небольшом мягком стульчике и играл свою мелодию. Скрипучую, загадочную мелодию. Он не смотрел на меня, а я боялся посмотреть на него. Я просто стоял в начале поляны, словно загипнотизированный своей необычной находкой. Мужчина был худощавым, одетым в строгий чёрный костюм. Его крючковатые пальцы порхали по клавишам. Ветер усиливался, словно подпевал его жуткой мелодии. Снежинки падали везде, кроме него самого и музыкального инструмента. Мужчина не проваливался под снег, не скулил от холода. Мелодия постепенно ускоряла свой темп. Я слышал, как где-то рядом воют волки. Весь лес подпевал жутковатой фигуре и её масштабному инструменту. Но вдруг мелодия стихла. Мужчина всеми пальцами ударил по клавишам и, я клянусь, уставился на меня.

В тот момент я осмелился посмотреть ему в лицо. Оно освещалось в свете луны. Я увидел его морщины и словно облезшую кожу. Глаза были лишь тёмными провалами, без зрачков. Его внешний вид показался мне ужасающим, словно сделанным из папье-маше — ненастоящим. Просто кто-то пришёл и слепил этого мужчину, оставил играть на этой поляне. Ужас окатил меня водой. Мои зрачки расширились, а вместо холода наступила жара. Я моментально понёсся назад, через сугробы, через частокол сосен и упавшие ветки. Почти наверняка знал, что если зазеваюсь, то умру или исчезну без следа. Будут потом мои родители ходить по соседям или в администрацию с листовками, на которых написано: «Пропал мальчик, тринадцать лет. Лесников Иван Витальевич. Волосы русые, глаза голубые, был одет в чёрную куртку и большие сапоги».

Я бежал так быстро, как никогда не бегал. Сугробы больше не казались бездонной ямой. Они казались небольшими углублениями, через которые я перелетал, всеми силами не желая застрять и узнать силу того худощавого мужчины. Пианиста, который наверняка заманил меня своей мелодией, заставил уйти с тропинки и пойти в лес. Мне захотелось обнять сестричек, захотелось пообещать родителям, что никогда больше не задержусь. И вообще больше гулять не буду. За моей спиной что-то жужжало, ухало, шептало. Эти звуки издавал сам лес. Ещё чуть-чуть — и когтистые лапы неизвестного мне существа схватят меня, сожрут, разорвут. Даже если так, пусть убьют меня быстро. Пусть родители не найдут меня расчленённым среди сугробов. В этот момент я уже выбежал на тропинку. Дальше бежать было легче. Мне было очень жарко, пот струился ручьями. Разве человек способен так быстро нагреться?

Вблизи показался мой дом и кладбище.Тёмные кресты с неизвестными мне фотографиями словно намекали на что-то. «Вот здесь тебя и похоронят» — показалось мне из леса. Это было моё больное воображение? Или я действительно слышал голос лесных тварей? Не успел я обдумать эти слова, как уже быстро заскочил к нам на участок. Домик был окружён небольшим деревянным забором. В душе я сто раз поблагодарил отца за то, что он почистил дорожку до дома сегодня днём. Иначе было бы глупо умереть в собственном дворе. Я молился, чтобы входная дверь была не заперта. Отец всегда запирал её по вечерам. Он говорил: «Это чтобы незваных гостей не было». Возможно, «незваные гости» гнались за мной прямо сейчас. Вот от кого наш сильный папа запирал дверь? Я с силой дёрнул ручку. Она поддалась. Я ввалился в дом и упал на пол, тяжело дыша.

II

Как снег

Тяжёлые шаги раздались по дому. Я, всё ещё вне себя от страха, отползал от входной двери. Казалось, что лесные гости могут зайти к нам в дом и закончить своё дело прямо на глазах моей семьи, на глазах моих любимых сестричек. Мама зашла в коридор и осмотрела меня усталым, осуждающим взглядом. Несмотря на это, тут, рядом с мамой, страх постепенно угасал. Он таял, как снег.

— Почему так долго не было дома? — Мама опустилась на корточки, помогла мне подняться и сняла с меня куртку.

— Там... — Ком сжал горло. Захотелось заплакать. — там кто-то был, мам, он гнался за мной...

Мама замерла на секунду. Лампа тускло освещала её хмурое лицо. Она стряхнула уже подтаявший снег с моих штанов, а затем ворчливо проговорила:

— Тише, не говори ерунды. Если Оля с Евой тебя услышат, то опять всю ночь спать не будут.

Маму словно не интересовали мои проблемы. Её не смущал мой растрёпанный вид, запыхавшееся лицо и насквозь промокшая одежда. Где-то в груди затаилась обида. В этот момент я услышал, как на втором этаже нашего домика быстро засеменили чьи-то ноги в нашу с мамой сторону. Я уже снял верхнюю одежду. Мама быстро ушла на кухню, смерив меня напоследок угрожающим взглядом. Я был вполне доволен таким исходом: никто меня не убил и не поставил в угол до утра. Завтра ведь выходной, и в школу не надо.

Близняшки уже спустились в коридор и радостно обняли меня. Они были искренне рады видеть своего братика. Оля и Ева были для меня лучиком солнца в этой тьме. Пианист и его лесные слуги словно сразу вылетели из моей головы. Но отголоски страха ещё оставались.

— Ваня, ну где ты был? Мы так ждали-ждали... — мило спросила Ева, уткнувшись мне в живот.

Я не знал, что ответить. Уж точно не хотелось рассказывать, как я позабыл о своих сестрёнках и гулял до вечера с Сеней.

— В школе задержали, — буркнул я и отвел взгляд в сторону, не желая выдавать истинных мотивов. Мне очень не хотелось ломать образ идеального брата в глазах девочек.

— Так долго? А ты им сказал, что у тебя сёстры есть? Что дома ужин стынет? — съехидничала Оля и слегка обиженно отстранилась от моих объятий.

Она явно не верила в мой рассказ про школу. Через год они и сами должны пойти в школу — вот тогда они и поймут меня, наверное. В любом случае Оле я не ответил, решив перевести тему разговора:

— Лучше расскажите, чем вы занимались. Есть ли что-нибудь покушать?

— Тарелка борща на столе. Ешь, пока горячее, и не трещи, отец скоро приедет, — сухо отозвалась мачеха из кухни.

Я кивнул, похлопал сестрёнок по плечам, а затем пошёл на кухню.

Кастрюля борща стояла на плите. Связка поленьев лежала у печки, я сразу почувствовал приятное тепло. Близняшки засеменили на второй этаж, к себе в комнату, заскрипели половицы. Я положил ложку в тарелку и стал аккуратно есть наваристую жижу, которой мы питались уже несколько дней подряд. Ко мне вновь пришли воспоминания из детства.

Мы с отцом когда-то жили в городе. Дома меня всегда ждала банка сгущёнки. Я её бережливо хранил, ел только раз в неделю с чаем и хлебом. Отец не настаивал на этом правиле, но я сам как-то интуитивно его придерживался. Когда папа снова женился и мы несколько месяцев назад переехали в эту деревню, моя жизнь кардинально изменилась. Мне пришлось привыкать жить со сводными сёстрами — Олей и Евой. Женитьба взрослых объединила меня и сестёр. Они стали для меня единственной причиной радоваться в последнее время. Сгущёнку я, конечно, больше не видел, но зато видел очаровательные и довольные лица девочек. Даже если бы у нас и появилась баночка сгущёнки, я бы наверняка не тронул её и оставил им.

Из воспоминаний меня выдернул звук подъезжающей машины отца. Каждый день он уезжал куда-то и возвращался лишь в девять вечера. Я всегда знал, что мой отец что-то скрывает. Эти люди, которые приходили к нам в городе... От них пахло сигаретами и угрозой. Хмурое «Батю позови, дела надо обкашлять» всегда заставляло моё сердце съёжиться от страха.

Серебристая «девятка» остановилась у двора дома, как раз напротив моего окна. Мама быстро выбежала из гостиной и, даже не надев куртку, направилась встречать отца на улице. Меня бы она за такое неделю ругала и наверняка запретила бы гулять. Я наблюдал за сценой на улице. Отец вышел из машины, на его поясе висел пистолет. Со времён войны он его ни разу не снимал. Кого-то боялся? Тех подозрительных людей, что ошивались у нашей машины месяц назад? Или тех, кто приходил к нашей квартире в городе?

Мама что-то расспрашивала у отца, а он устало отмахивался. Они спокойно шли по вычищенной тропинке к дому. Я внезапно представил, как украду у отца пистолет, а затем героически пристрелю жуткого мужчину-пианиста. Мысль о нём испортила мне аппетит. Стоит ли рассказывать родителям об этом инциденте в лесу? По крайней мере, отец должен мне поверить. Может, он будет чаще возить меня на машине до школы? Нет, вряд ли, взрослые никогда не верят детям. Метель на улице усиливала свой вой, поэтому я не слышал, о чём говорят родители. Деревянные стены нашего дома тонкие, но природа явно на их стороне.

Наконец они зашли в дом. Отец вошёл на кухню, строго кивнул, приветствуя меня.

— Привет, пап. Какие-то проблемы? Почему ты приехал так поздно? — любопытствуя, спросил я, ожидая, что отец наконец-то расскажет мне о своих вечерних делах. Ага, было бы так на самом деле.

— Ничего серьёзного, сын. Думай об учёбе и о сёстрах, — устало ответил отец, явно не желая делиться подробностями своей жизни.

Мама уже давно ушла на второй этаж и, вероятно, закрылась в спальне до утра. Через час после ужина и я лёг в свою кровать. После всего пережитого сегодня мне хотелось поскорее уснуть.