Kitobni o'qish: «Однажды в Борисово»

Глава

Хват: история одного обещания

1 том

Фольклорно-мистический сеттинг.

В селе Борисово, у самой воды, стоял двор Тимофея Андреева сына. Было ему под сорок, и с тех пор как отец, Андрей Петров сын, на смертном одре передал ему хозяйство, Тимофей знал: дело держится не только на руках и смекалке, но и на месте. Ведь вода в реке Городенке была быстрой, чистой - будто промывала не только сукно, но и само ремесло, смывая с него всё лишнее.

Его двор был устроен крепко: изба, амбары, погреба — всё на своих местах, и даже мастерская стояла отдельно, чтобы запахи и сырость не шли в жильё. В доме всегда было место и для семьи, и для запасов, и для торговых записей. Братья его были старше, да только ума в делах не имели, оттого отец и оставил хозяйство Тимошке — знал, что сын не предаст ремесло.

И всё же, хоть Тимофей и был человеком твёрдым и хозяйственным, он не раз замечал, как по вечерам у воды будто сгущается тень, а ветер шепчет что-то недоброе. В Борисове, где лес подходил почти к самым огородам, даже самое обычное дело могло стать частью чего-то большего.

Баня была протоплена в три жара. На полу лежала душистая солома, а поверх неё льняное полотно. Повитуха переодела роженицу в чистую рубаху, дала выпить ей заговорённой воды и зажгла перед иконами свечу.- Сейчас голубка, сейчас,- приговаривала повивальная бабка расплетая косы Агафье.Девкипомощницы аж взмокли, исподницы к телу прилипли. Прижались в углу, узлы на рубахах расплетают, отдуваются да на мужа роженицы поглядывают с хитринкой. А сами заговор шепчут, негромко, но старательно,-Бабушка Соломонида, пособи рабе Божией Агафьюшке дитя на свет родить, не мучиться, не страдать, легко младенца принять. Отверзи её, и как река течёт, не задерживается, так и дитя пусть выйдет без помехи. Аминь.Кольца и серьги Агафьи были сняты и аккуратно положены в кожаный мешочек стянутый шнурком.- Раскройся милая,- приговаривала повитуха аккуратно поглаживая живот Агафье, - не томись, дай свету дитя, не жмись, раскройся. Аль в грехе зачала?-Что ты, что ты! - подорвалась Агафья и со страхом глянула на стоящего поодаль мужа.Бабка искоса глянула на Тимофея:-Тимофей Андреевич, не грешил ли ты от Агафьюшки?-Как можно, - пробормотал Тимофей в косматую бороду. Он мельком глянул в сторону девок, шепчущих заговор и ему показалось что у них лошадиные уши,- как можно,- изумлённо повторил Тимофей и глянул на повитуху, но та спокойно сказала,— тогда отойди в сторонку, да за дверь ступай. Мы уж сами тут.Тимофей Андреев сын обошёл жену, которая лежала на льняном полотне, и двинулся к выходу.-Пошли кого в церковь, пусть священник отворит врата в царствие,- прохрипела ему в спину старая повитуха, - нам здесь легче"выйти" будет, да Агафьюшка?

Первым делом Тимофей отправил сына кухарки в церковь Святителя Николая Чудотворца,как и велела повитуха. Снабдил его большой корзиной с яствами и парой бутылок рейнского виноградного. Велел кланяться и открыть врата в царствие. И хоть беременность не первая, а почитай уже третья будет, но эта традиция помогала "тихим" родам. Батюшка будет журить за двоеверие, но потому и рейнское в корзине, а не перегон из ячменя.Тимофей Андреевич поправил на голове суконный колпак и обтёр пот со лба. А дворовые уже побежали и засуетились. Кухарка выглянув в окно крикнула кухонным девкам,- Дашка, Авдотька, живо в погреб! Вода уж на плете! Катька, где скатерка, а?И стрельнув глазами в сторону хозяина угодливо промолвила:- Чаю, Тимофей Андреевич, не изволите ли испить? Пока до дела ...

Тимофей махнул на неё рукой, как бы указывая " не до чаю мне", и кухарка исчезла в тёмном проёме окна. В мастерской застучал молот — звонко, с протяжным металлическим отголоском. И даже псы, точно лишь теперь очнувшись, нехотя перебрехивались, вяло и беззлобно.Тут конюх Прохор подвёл коня, который лоснился на солнце, играя мускулами.— Толкун, — прошептал Тимофей, поглаживая морду коня.Конь, почуяв хозяина, слегка толкнул Тимофея головой.— Нуну, полегче, — тихо приговаривал Тимофей, поглаживая Толкуна по шее.- Накормлен, напоен, - сказал Прохор,- не изволь тревожиться, Тимофей Андреевич!- Да знаю Прохор, знаю. Сегодня в ряды не поеду ,- Тимофей вздохнул и тяжело глянул на Прохора,- давай Толкуна в стойло, а потом подходи в избу. Вот-вот Агафья разродится. Надо вместе быть.Прохор крякнул,- как скажешь .Я быстро.- И Молчану скажи: хватит баню топить,- добавил Тимофей. - А то дотопил до черта, что и войти страшно.- Сделаем,-сказал Прохор и повёл Толкуна в конюшню. Подвязав коня, Прохор зашёл в истопную, где на лавке дремал Молчан.- Молчан, хватит дрыхнуть, то есть топить,- нахмурился Прохор видя что Молчан спит, а топка почти остыла.

2

Прохор был братом Агафьи и в доме Тимофея Андреевича жил очень давно. Ещё пацанами они сдружились. И когда уже Тимофей Андреевич встал на ноги и получил возможность держать суконное дело, Прохор выполнял разного рода поручения Тимофея. А познакомились Прохор с Тимофеем при таких обстоятельствах. В ту пору Тимофей служил сидельцем в суконной лавке у своего дальнего родственника, Василия Петровича. Тот был суконником не из мелких: основная его лавка стояла в Коломне, в торговых рядах, где кипела настоящая купеческая жизнь, а в Борисове Василий Петрович держал небольшую торговую точку — скорее для местных заказов и приёма обозов, чем для большой торговли. И так у Тимофея хорошо получалось ладить с клиентами, что дядя со временем стал оставлять Тимошку одного вести дела, пока сам уезжал по крупным сделкам то в Коломну, то и вовсе в Москву.В тот день Тимофей сидел в лавке один. День тянулся тихо, и оттого, когда в дверях появился нарядный господин, сердце у Тимофея ёкнуло от предвкушения хорошей продажи.

— Хочу большую партию товара, — объявил гость без лишних поклонов, — да не за наличные, а под долговую бумагу.Так он поступал всегда, и Василий Петрович ему доверял, охотно соглашаясь на такую сделку. Клиент, мол, надёжный — в этом будто никто не сомневался. Тимофей, конечно, забеспокоился: дядято отсутствовал, а большую продажу так хотелось совершить. Он видел у Василия Петровича такие долговые расписки от других людей и знал, что дело это не самое частое, но обычное: приходили люди и под заёмную брали товар в долг. Только вот в отсутствие хозяина это было впервые.Тимофею хотелось проявить самостоятельность: дядя ведь обещал сделать его приказчиком, если и дальше торговля пойдёт так же ладно. Наскоро пробежав глазами писанное, он на радостях отпустил товар. Гость поклонился, сел в небольшую повозку с одной лошадью и уехал - и будто и не бывал тут вовсе. Когда пришёл дядя, Тимофей первым делом похвастался, что удачно расторговался, и предъявил расписку. Василий Петрович удивился, взял листок, вчитался — и вдруг осел на скамью, будто ноги его не держали.

— Обман, — сказал он, схватившись за сердце. — Ты читал это?

Тимофей побледнел, подскочил и, выхватив листок, прочёл:

«Заёмная кабала.

Се яз, Яромей Фёдоров сын Хрипунов, взял есмя у суконника у Василия Петрова сына Пронина товаров на сто рублёв: сукна и полотна. А отдати те товары по цене в иулии месяце. А за рост дати три с полтиною рубли на год. А сто рублёв да три с полтиною рубля роста отдати непременно, как всегда, не будя возможность для меня, как честного человека. Премного кланяюсь и челом бью, милостивец мой».

Тимофей протёр глаза и прочёл ещё раз. Потом опять протёр и опять прочёл.

— Нет, — бормотал он, — не может быть… Тут не было такого.

Он поднял глаза на дядю, и в них уже стояли слёзы:

— «Не будя возможность»?.. Что же это?

— Обман, — повторил Василий Петрович упавшим голосом. — Мы с тобой за эту бумагу ничего не получим. Сами отдали, сами и дураки. Поспешил ты, Тимошка.

— Ну как же так? Может, можно чтото сделать?..— Тут ясно сказано: отдать деньгу нет возможности. А ты ничего, возьми и отдай товар — ровно подарил. Ступай домой, — вздохнул дядя Василий, — сегодня уже торговать нет нужды.

— Так неужто ты не знаешь этого Яромея? Он же сказал, что дружок тебе!

— Эх, Тимоша, — покачал головой дядя, — да таких дружков по нашим рядам довольно шатается. Лихие люди: только и гляди, чтоб не обчистили. Зря я тебя одного оставил… Ну кто ж знал, что они в этот час наведаются.— Я всё исправлю! — с жаром заговорил Тимофей. — Я верну…

— Иди, Тимофей, иди. Твой отец убыток вернёт.

Так и остался Тимофей и без дохода, и без доверия. А доверие всегда выше дохода было.

Дядя Василий решил не оглашать этот случай, чтобы не портить своего имени, но с отца Тимошки потребовал на эту сумму жеребца да семьдесят рублей деньгами. На том и разошлись.А Тимофей с той поры стал искать своего клетного татя — того самого Яромея, что так ловко обвёл их вокруг пальца.

По многим слободкам ходил, и по "черным", и по "белым". В разные места захаживал, но ни кто не слыхал про этого Яромея Фёдорова сына Хрипунова, и вот,как-то осматривая очередную слободку в поиске татя он, притамившись, сел перекусить. Неподалеку от него резвилась ватага ребят. И вдруг, приглядевшись ,он понял, что это не игра мальчишек, а самая настоящая драка. Жёсткая и хлесткая схватка двух банд.

3

Все они жили тут, на Болвановке. Знались лет с десяти, но по именам никогда не общались.Как сбились в шайку, сначала под Бзырей, а потом уже и под Хватом, так лет пять и носили свои прозвища- Шумилко шумный, Молчан тихий, Боян болтун, а Рыжко рыжий, и всё это придумал Бзыря, когда был главарём. Но Бзыря был свергнут Хватом в честной драке, а было это так.Пять лет назад Хват ещё откликался на имя Прохор и в одиннадцать лет был хилым мальчиком. Отец его сидел за разбой в «каменном мешке», и мать Прохора говорила, что отец уже не вернётся.— Живи, Проша, вот этим, — и мать звонко шлёпала его по лбу. — Не будет тебе отцовой помочи. Не повторяй отцовых дел. А то вон дружки его куда привели! Сидит теперь в пытошной, а мог бы с нами…Но Прошка уже не слушал — тихо сбегал во двор.

От отца ему достались раскосые глаза, смуглая кожа, да широкая кость, но постоять за себя силёнок пока не хватало.

На Слободке хилых не жаловали — их гоняли и дразнили. За раскосые глаза Прошку прозвали басурманом, а главный хулиган постоянно его колотил.

В один из таких дней его снова окружили: пятьшесть разношёрстных сорванцов да сам главарь, которого звали Бзыря. Встали в круг, и Бзыря схватил Прошку, начал его крутить. Прохор рвался убежать — да куда там.

Он быстро оказался на земле. Бзыря сел сверху и вдавил его лицом в землю.— Жри землю, басурман! — рявкнул он, давя ладонью на затылок. — Давай! Жри!Пока дружки Бзыри посмеивались, Прохор отдувался и сплёвывал горькую грязь. Он лежал на земле и чувствовал, как уходит последняя злость — остаётся только пустота. Победа Бзыри была отпразднована обычным смехом и хлопками, после чего шайка разбредалась, довольная собой. А Прохору от этого становилось невыносимо горько: заступиться было некому, и он снова убегал на пустырь. Там, среди тишины и ветра, он плакал, пока не высыхали слёзы. И в эти минуты он твёрдо понимал: никто его не защитит. Только он сам сможет однажды дать отпор.Успокоившись, Прохор твёрдо решил: больше никто не повалит его наземь. Он взялся ковать в себе силу — не игрой, а настоящим трудом, таким, что жилы гудят, а спина горит.

Каждое утро он шёл к делу, где сила нужна не для забавы, а чтобы выжить. Носил тяжести: мешки с зерном, вязанки дров, брёвна, которые приходилось ворочать, упираясь плечом, чтобы поставить на место. Рубил дрова так, будто каждый удар должен был стереть из памяти тот смех шайки: топор вгрызался в дерево, и Прохор чувствовал, как крепнет рука, как плечо запоминает движение. Тянул грузы — волокуши с брёвнами, тяжёлые сани, даже жернова ворочал, когда просили: пусть всё идёт в счёт, пусть каждая мышца станет щитом.Так он трудился каждый день, от Покрова до Петрова дня. Ни смёрзшаяся в груды земля, ни студёная белая пора не могли его остановить. В мороз он рубил дрова, пока рубаха не становилась мокрой от пота и тут же схватывалась ледяной коркой; в распутицу тянул волокушу, увязая в грязи по колено, но не останавливаясь. Он будто нарочно искал работу потяжелее, чтобы проверить себя: хватит ли духу, хватит ли сил.И с каждым днём в нём росло не только тело — росла уверенность. Он уже не думал: «Вдруг опять побьют». Он думал: «Пусть попробуют».

И вот, в преддверии лета, окрепший, возмужавший, с плечами, налитыми настоящей силой, Прохор снова повстречал шайку своих обидчиков. Теперь он смотрел на них не глазами мальчишки, который ищет, куда бы сбежать. Он стоял ровно, спокойно, и в этом спокойствии было обещание: теперь всё будет иначе.Он шёл на пустырь привычной дорогой, мимо иноземного кладбища в Заяузье. И вдруг прямо на тропу вылетела шайка Бзыри — шумная, горластая, точно стая галчат.— Гляньтека, басурман выискался! — гаркнул один.— Небось опять место для падения прикидывает! — захохотал второй.Прохор не дёрнулся, не отступил. Он просто стоял и смотрел. И от этого их смех стал как будто тише.— Накорми басурмана землёй! — крикнула шайка, смыкая кольцо вокруг Прошки.Бзыря шёл не спеша. На лице — та самая снисходительная ухмылка, которую Прохор столько раз видел перед побоями.— Ну, басурман, сейчас ты у меня землю грызть будешь, — протянул главарь, подходя вплотную.Их взгляды встретились. Озноб не отпускал, но вдруг Прохор заметил то, чего раньше не видел: Бзыря был ниже, его плечи казались узкими, а в дерзком взгляде уже дрожала неуверенность. И тут Прохор понял: страх был не в нём. Страх был в Бзыре.Эта мысль ударила сильнее любого удара — и принесла странную, твёрдую силу.— Бзыря, — тихо, но так, что все услышали, сказал Прохор, — уходи. Пока добром просят.

Но Бзыря, хоть и понял, что со временем чтото изменилось в этом «басурмане», уже не мог отойти. Его стая ждала от него зрелища, а он впервые был испуган и от напряжения вспотел. Он глянул на свою ватагу, криво усмехнулся и толкнул «басурмана» в грудь.

Пацаны весело заулюлюкали, подбадривая атамана. Но в следующий миг Бзыря отлетел в сторону, прямо к иноземному захоронению, и исчез в кустах. Оттуда доносились его жалобные стоны.

Прохор зло посмотрел на окруживших его шалапаев — те ещё не успели стереть с лиц ухмылки.

— Ктонибудь ещё желает? — процедил он и показал им здоровенный кулак.

Желающих не нашлось.

В полной тишине Прохор произнёс:

— Зовут меня Хват. Всем понятно?

Пацаны сбились в кучку и угрюмо закивали.

Прохор ещё дышал тяжело, злость и напряжение гудели в нём: он не думал, что расправа над Бзырёй окажется такой быстрой. Но раз главарь валялся в кустах, разбираться приходилось с его подручными.

— Как меня зовут? — бросил он резко.

— Хват! — нестройно выкрикнули пацаны.

— Вот и держите это в голове, — уже ровно сказал он и зашагал прочь.

Лишь оказавшись дома, Прохор задумался: почему он вдруг назвался Хватом? Сам себе не мог ответить.

4

Жил Прошка в курной избе с матерью и младшей сестрицей. В доме из одной клети стояли две лавки, стол, печь с топкой почёрному да длинный ларь с крышкой. На лавках спали Прошка с матерью, а на печи—сестра, двенадцати лет.

День начинали задолго до рассвета. К восходу солнца Прохор уже отодвинул задвижки на волоковых окнах, чтобы проветрить избу и выпустить остатки дыма. Наколол дров, подтопил печь. Принёс с колодца пару вёдер воды и подмёл пол. Печь уже прогрелась, и мать варила в чугунках ячменную кашу, а потом сдобряла её льняным маслом; рядом томился взвар из сушёной рябины да малины.

—Прошка, сынок,—сказала мать, входя в избу с улицы,—глянька, сарай наш совсем окосел. Брёвна разъехались, сруб повело. Сходи погляди: можно поправить, али так и останется всё косо стоять?

Утро выдалось серое, промозглое. Над слободой висел сырой туман, будто сама земля выдыхала холод после короткой летней ночи. Прохор, а для себя он всё ещё был Прохор, а «Хват» пока казался ему чужим и крикливым словом, ворочал тяжёлое бревно у покосившегося сарая. Мышцы ныли не от вчерашней драки — драка-то вышла как раз быстрая, без долгой возни, — а от привычки: с Покрова до Петрова дня он приучил себя к тяжести, и теперь даже обычное дело отзывалось в теле глухим, привычным напряжением.У плетня, топталась ватага. Только теперь в их топтании не было наглости. Они стояли, ссутулившись, пряча глаза, и будто боялись, что одно резкое слово — и Прохор снова глянет так, как вчера: холодно, без жалости, с силой, которую раньше на слободке никто за ним не знал.Прохор наконец выпрямился, упёр руки в бока, посмотрел на них тяжело:

—Ну? Чего надо? Не стойте, как овцы у бойни.

Шумилко дёрнулся было что-то ляпнуть, да только рот открыл и закрыл, будто слова застряли в горле. Молчан, как всегда, молчал, только пальцы теребили край рубахи. Рыжко переминался с ноги на ногу, косился на Бзырю, будто ждал от него знака.А Бзыря стоял чуть в стороне. Лицо у него было помятое, под глазом наливался тёмный синяк, шея в царапинах от кустов, куда он улетел после толчка. Он не прятал взгляд, но и не смотрел прямо — держал его где-то между землёй и лицом Прохора, будто боялся, что если глянет в глаза, то снова услышит этот спокойный, страшный голос: «Уйди по-хорошему».-Говори,—бросил Прохор, глядя прямо на Бзырю.—Ты тут главный был. Тебе и начинать.

Бзыря сглотнул. Видно было, как ему тяжело даётся каждое слово, будто он глотал не воздух, а битое стекло.

—Я… —он кашлянул, прокашлялся, и голос у него вышел хриплый. — Я не за тем пришёл, чтоб опять… ну, ты понял.

— Чтоб опять меня в землю тыкать?—жёстко уточнил Прохор.—Так я быстро напомню, чем это кончается.Бзыря поморщился, но кивнул:

—Да. И это… я не спорю. Ты теперь… сильнее.

Он не сказал «ты теперь главный», и Прохор был этому почти рад: не хотелось, чтобы его власть измерялась только тем, что он кого-то повалил.

—Значит, так,—Прохор наклонился, подхватил конец бревна, кивнул ватаге.—Раз уж пришли, помогайте. Сарай не сам себя подпрёт.Пацаны переглянулись. Это была не насмешка—это было дело. Обычное, тяжёлое, нужное. И в этом деле не было места для старых игр.

Они навалились все вместе: Молчан держал, Рыжко подталкивал, Шумилко что-то бормотал себе под нос, будто от страха хотел заполнить тишину словами. Бзыря встал рядом с Прохором, плечом к плечу, и когда бревно наконец легло на место, тяжело выдохнул.-Спасибо,—коротко бросил Прохор. И тут же добавил, чтобы не вышло слишком мягко:—Без вас бы провозился до полудня.

Они неловко заулыбалась, будто им дали что-то важное, но они ещё не знали, как это держать.

—А дальше что?—вдруг спросил Баян, почесав затылок.—Мы-то… мы привыкли вместе. Не по одному.Прохор посмотрел на него, потом на всех по очереди. И понял: они не хотят ни драться, ни издеваться. Они просто не знают, как теперь быть.

—Дальше,—медленно проговорил он,—дальше делаем так. На нашей стороне слабых не гоняем. Ни своих, ни чужих. Если кто-то лезет, толкается, дразнится —разбираемся, но без этой грязи, без «жри землю». Ясно?Молчан кивнул первым, коротко и твёрдо. Рыжко тоже. Шумилко хотел было что-то вставить, да прикусил язык.

—А если кто не послушает?—тихо спросил Бзыря.—Ну, не из наших.Чужаки, например.

—Тогда вместе,—отрезал Прохор.—Не один на пятерых, а все на всех.Так надёжнее.Бзыря хмыкнул, но в этом хмыке не было насмешки—скорее, облегчение:

—Это…это по-нашему.

И ещё,—добавил Прохор,и голос его стал совсем жёстким, будто рубил топором по сырому дереву.—Прозвища оставляем. Но теперь они не для того, чтоб обижать. Шумилко—значит, голоси когда надо. Молчан—значит, думает, прежде чем лезть. Ну Рыжко и так понятно,- улыбнулся Прохор,- а Баян всегда басней развлечёт.Ясно?-Ясно,—буркнул Бзыря, и впервые за утро в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

—А ты…—Прохор запнулся, сам не зная, как закончить.

—Я понял,—быстро сказал Бзыря.—Больше не буду.

И в этом «не буду» было больше извинения, чем в любых «прости».

5

С тех пор, Прохор понял: он больше не тот мальчишка, которого давили лицом в землю. А они больше не та шайка, которая гоняла слабых. Теперь они были ватагой, которая держит сторону.Так и стали они порядок в слободе держать. И с того дня все звали Прохора Хватом - будто само дело дало ему это имя.

Болвановка была им и домом, и школой, и полем битвы. Пять лет Хват, Бзыря, Молчан, Баян и Рыжко держались плечом к плечу — ватага, которую на улицах знали по смеху и по кулакам.

По весне они гоняли голубей над крышами, летом ныряли с крутого берега в Москвуреку, а осенью, когда над слободой тянуло сыростью, сбивались в кучу у костра и делили последний кусок чёрного хлеба. Бзыря вечно затевал какуюнибудь проказу — то петуха нарядит в лоскут, то крикнет посреди торга так, что бабы визжат, а ватага хохочет до слёз. Хват тут же тянул его за ворот: «Тише, бесовой сын, опять стражника накличешь!» — но в глазах у него плясали те же озорные искры.

А когда беда приходила всерьёз, шутки слетали, как шелуха. Однажды Рыжко чуть не угодил под кнут приказного дьяка за то, что вступился за сироту, и вся ватага встала стеной: Шумилко шептал стражнику чтото про «ошибку да недоразумение», Баян тянул время, рассказывая длинную байку, Молчан незаметно уводил мальчишку прочь, а Прохор смотрел прямо в глаза дьяку — спокойно, без вызова, но так, что тот в конце концов махнул рукой: «Убирайтесь».

Они знали друг друга до последней черточки: кто первым струсит, кто полезет в драку без оглядки, у кого в груди стынет обида и не даёт спать. Если у одного дела шли худо, остальные скидывались последним медяком, делились кровом, прикрывали спину. И если на другом конце Болвановки поднимался крик — ватага срывалась с места, не спрашивая, кто прав, кто виноват: сперва помоги своему, потом разбирайся.

Так и жили: шумно, дерзко, крепко — пять лет подряд, будто сама улица их сковала в одно целое, и разорвать эту связь было не проще, чем разломить кованую цепь.

В один из дней ватага собралась у колодца. Спорили, куда нынче податься: на пристань ли, в гончарные ли дворы, а может, и вовсе к реке — просто посидеть на берегу да поглядеть, как вода бежит.

Спор понемногу затих, и они постояли ещё немного, слушая, как над слободой постепенно рассеивается туман, как где-то рядом кричит петух, как скрипит на ветру покосившаяся калитка.

— Пошли, — наконец сказал Хват, отряхивая руки. — Поглядим, что на рынке творится. Говорят, на Болвановской опять чужаки шастают. Пусть знают, что тут свои порядки.Ватага двинулась за ним. Не гурьбой, не с криками, а ровно, плечом к плечу. Даже Бзыря шёл не позади и не впереди, а рядом, будто примерялся к новому месту.

6

Рынок на Болвановке жил своим шумным, злым голосом: кричали торговцы, бранились изза цены, гдето рядом визжал поросёнок, а над всем этим висел густой запах дёгтя, рыбы и горячего хлеба. Хват шёл впереди, не торопясь, но и не замедляясь: он знал, что ватага держится за ним, как верёвка за крепким узлом.Бзыря шёл рядом, чуть сбоку — не впереди, чтобы не спорить за место, и не сзади, чтобы не казаться прибитым. Остальные шли плотной кучкой: Молчан, Шумилко, Рыжко, Баян. Они не галдели, как раньше, и это само по себе уже было заметно: новая тишина ватаги звучала твёрже прежнего крика.А на краю рынка, у ряда с рогожами и мешками, стояли трое парней, которых здесь раньше не видывали. Ростом крупные, кафтаны поношенные, но крепкие, а в глазах — тот самый холодный блеск, какой бывает у тех, кто привык брать своё силой. Один из них, с кривой ухмылкой, тыкал пальцем в сторону старухи, торговавшей луком:-Эй, бабка, скидывай цену. А то товар твой живо по ветру разлетится.

Старуха съёжилась, прижала к груди корзину, будто она могла её защитить. Рядом топтался её внук лет десяти, сжимал кулаки, но что он мог сделать против троих взрослых парней?Хват остановился. Ватага замерла за его спиной.

— Это чья сторона? — громко спросил один из чужаков, оглядывая ватагу. — Ваши тут?

— Наши, — спокойно сказал Хват, глядя прямо в глаза говорившему. — И порядок тут наш.Чужак хмыкнул, будто услышал забавную шутку:

— Порядок? Да тут любой, кто посильнее, свой порядок ставит.

Бзыря шагнул было вперёд, но Хват чуть качнул головой — один незаметный жест, и Бзыря остановился. Не потому, что струсил, а потому что понял: сейчас нужно не кидаться, а стоять ровно.-Тут не силой ставят, — сказал Хват. — Тут держат. А если не держишь, тебя сдует, как сухую листву.

Шумилко, обычно не умевший молчать, сейчас стоял тихо, только пальцы сжимались и разжимались, будто он хотел чтото сказать, но боялся испортить момент. Молчан смотрел внимательно, будто запоминал каждую мелочь: как стоят чужаки, где у них руки, куда смотрят глаза. Рыжко и Баян встали так, чтобы никто не смог обойти их с фланга.-Ты мне зубы не заговаривай, — процедил чужак и шагнул ближе. — Мы тут по делу. И дело наше простое: хотим, чтоб нам цену скидывали.

— А мы хотим, чтоб по-честному было, — ответил Хват. — Тут своих не обижают.Один из чужаков резко махнул рукой, будто хотел оттолкнуть Хвата, но тот не шелохнулся. И в этот миг ватага сдвинулась вперёд — не с криком, не с воем, а ровно, как стена, которую не сдвинешь. Даже Бзыря стоял твёрдо, и в его взгляде не было прежней насмешки, а была холодная готовность: если начнётся, он будет драться.Чужаки переглянулись. Они привыкли, что мальчишки разбегаются, когда на них рявкнут. А эти не бежали. Они стояли.

— Ладно, — буркнул главный из чужаков. — Мы тут не за драку пришли.

— Вот и хорошо, — спокойно ответил Хват. — Тогда идите своей дорогой. А нашу сторону оставьте в покое.Чужаки ещё немного постояли, будто проверяя, не дрогнет ли кто, но ватага стояла как вкопанная. Потом главный сплюнул, махнул рукой своим, и они пошли прочь, оставляя за собой только запах дёгтя и неловкую тишину.

Когда они скрылись за углом, старуха выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать:

— Спасибо вам, ребятушки… Спаси вас Господь.Хват только кивнул, не стал говорить ничего лишнего. А Бзыря подошёл к её внуку, положил ему руку на плечо:

— Держи спину прямо. Если опять придут, кричи. Мы услышим.

Внук кивнул, в глазах у него стояли слёзы, но это были слёзы не от страха, а от того, что впервые за долгое время он почувствовал: он не один.Ватага пошла дальше, и теперь в их шаге была не просто привычка держаться вместе, а настоящая уверенность: они не банда, которая гоняет слабых, а сила, которая держит сторону.

7

Солнце уже перевалило за полдень, и на Чёрной слободе стало особенно душно: воздух стоял густой, пах гарью, конским навозом и кислым тестом из пекарни на углу. Ватага шла вдоль покосившихся заборов, не торопясь, но и не растягиваясь: Хват впереди, Бзыря рядом, остальные плотной кучкой. Они не искали драки — но знали, что если она придёт, то лучше встретить её лицом, а не спиной.А драка пришла сама.

На перекрёстке у старой кузницы, где даже в тихий день железо звенело, будто спорило с камнем, ватага наткнулась на другую шайку — не слободскую, не свою, парней постарше, в залатанных кафтанах, с тяжёлыми взглядами и привычкой смотреть на всех сверху вниз. Их главарь, плечистый парень с перебитым носом, стоял, расставив ноги, будто хотел занять собой весь проход.-А ну, посторонись, мелочь, — рявкнул он, не здороваясь. — Тут большие ходят.

Хват остановился. Не отступил ни на шаг, но и не полез вперёд грудью — просто встал ровно, будто врос в землю.

— Тут все ходят, — спокойно сказал он. — И большие, и малые.

Один из парней хохотнул:

— Слышь, какой смелый. Да мы вас сейчас по углам разгоним, как цыплят.Бзыря скрипнул зубами, пальцы сжались в кулаки, но он не рванулся вперёд. Он посмотрел на Хвата — и тот едва заметно сказал: не сейчас.

— Мы не за драку, — сказал Хват. — Мы за порядок. Тут своих не гоняют.

— Своих? — главарь хмыкнул, будто слово было ему противно. — Да вы тут никто. Мы с Замоскворечья пришли, будем тут свои правила ставить.И тут Молчан, который обычно молчал, вдруг тихо, но отчётливо произнёс:

— Не поставите.

Главарь глянул на него, будто только сейчас заметил, и лицо его исказилось насмешливой ухмылкой:

— Чего? Так может потолкаемся?,- спросил он хитро поглядывая на свою шайку,- на пустыре за кожевенной слободкой?Они захихикали.

Молчан не отвёл взгляда. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было больше силы, чем в любом крике.Шумилко, наоборот, вдруг заговорил — быстро, звонко, будто хотел прогнать тишину, чтобы никто не успел испугаться:

— Да легко! Схлестнёмся, как в последний раз. Давно руки чешутся прогнать это отребье с пустыря, — он оглянулся на Бзырю.

Бзыря зыркнул на Шумилко, потом перевёл взгляд на Хвата. В его взгляде читался вопрос: куда это его понесло?

А Хват не торопился. Он обвёл тяжёлым взглядом всю ватагу, будто примеряя, кто как встанет в драке, усмехнулся и спокойно сказал:

— А давай.

Пустырь за старой кожевенной слободой был ничейной землёй: тут не пахали, не сеяли, только ветер гонял сухую пыль да валялись обломки досок и старые бочки. Сюда сходились, когда не хотели, чтоб приказные глядели. Сюда шли, чтобы решить дело силой.Ватага Хвата пришла первой. Они не кружили, не кричали, не дразнили воздух. Встали полукругом у поваленной ограды: Хват впереди, Бзыря рядом, Молчан чуть позади — он лучше всех видел, откуда может прийти удар. Рыжко и Баян держались ближе к краю, где кусты могли скрыть внезапный рывок. Шумилко стискивал кулаки и старался дышать ровно, хотя сердце колотилось гдето в горле.-Не беги вперёд, — тихо бросил ему Хват, не поворачивая головы. — Держи строй.

Шумилко кивнул, будто проглотил слово.А потом из-за полуразвалившейся стены кожевенного двора вышли они — замоскворецкие буяны. Пятеро, а может, и шестеро: рослые, плечистые, в кафтанах, залатанных, но крепких. Их главарь, парень с перебитым носом и тяжёлым взглядом, шёл впереди, будто прокладывал дорогу. За ним тянулись остальные — кто с палкой, кто с обрезком цепи, кто просто с кулаками, привыкшими к делу.-Вот и вы, — процедил главарь, останавливаясь шагах в десяти. — Решили, что тут ваша сторона?