Kitobni o'qish: «Неземное "Евангелие от Изувера"»
Юрий Денисов Александр Ишимов
«НЕЗЕМНОЕ»
КНИГА ПЕРВАЯ:
“Евангелие от Изувера”
Исторический
Остросюжетный роман
Книга Ю. Денисова и А. Ишимова «НЕЗЕМНОЕ»
- ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИЗУВЕРА –
Глава 1 лето 1900 года с. Анашкино.
… В свете полоснувших молний раздался оглушительный грохот грома раскатом своим потрясший землю, и деревья, словно в страхе склонились под ураганным ветром… Его ревущие порывы, подобно когтям начали обдирать листву, а предрассветные облака, будто всадники, помчались по небу подгоняемые раскатами и воющим ветром.
Рассвет тяжело восставал из чёрного мрака ночи, и тьма вокруг умирала, цепляясь мраком за тени деревьев. И пасмурное, летнее утро рассек вырвавшийся золотой луч солнца, разгоняя застывший в низинах сумрак, и мир начал окрашиваться разноцветьем оживающей жизни. Божественное светило своими благодатными лучами заставляло сиять изумрудную зелень лесов и серебристое блюдце Ново-озера, а на виднеющемся в дымке тумана острове Огненный, ударил колокол древнего Ново-Озерского монастыря, подгоняя, казалось бы, застывшие тени богомольцев, идущих к заутрене В Святую Обитель, по деревянным мосточкам на благословенный остров.
… Начало нового века особо н изменило уклада жизни в селе Анашкино, зимние забавы и свадьбы, лесозаготовки, весенние пахоты, посевы и душистые первые сенокосы. Да, долгожданное тепло пришло и на благословенную Вологодскую землю, согревая все сущее, все живое!
… И в селе уж мало кто помнил, как появился их Илюша – сирота. Старые бабки судачили, мол, его мать Машка – скотница, была гулящая, порочная девка, и что забрал ее сам дьявол!!! Но земской доктор, Антон Семенович Старицкий, поправляя и протирая вдруг вспотевшие пенсне, вторил им: «… - Да глупа! Не образованна? Но позвольте…изгибы её тела…сияние голубых глаз, чарующий голос…» и доктор всегда начинал краснея кашлять.
- Не скрою господа! Обращался он и к деду Луке, глуховатому старцу, вечно сидящему у его приёмной на завалинке. Да, Мария вызывала острое, а иногда, непреодолимое желание…
… И позвольте, часто неуместное…это похотливо-стыдливое влечение! И доктор, смущаясь своих мыслей, отчаянно крестился, вспоминая Марию.
… Эта дьявольская красота, алые – зовущие уста – тфу! А улыбка? Тфу-тфу! Это блуждающий срам, кричащий во тьму ада! - Я говорил ей, Машка, окстись зараза! Покойся! Отрекись от Староверия! Так частенько бывший учитель, а ныне старенький дьяк прихода Николы Чудотворца, кричал вослед грешнице, потрясая старческим посохом.
Сироту Илюшу отрока лет 6, этого златокудрого ангелочка с дивными причудами, кто из жалости, а кто замаливая свои грехи, (селяне) ютились в своих избушках, где и своих ртов хватало. Но Илья и сам старался никому не быть обузой, и кормился своим посильным трудом! Да, и местный поп Грегор, что из обрусевших греков, с попадьей Лукерьей, приглядывали за мальцом, обучая грамоте и счёту, у самих-то с детьми не получалось!
Неспокойным и озорным временами рос Илья, а то вдруг замрет на тропинке, показывая пальцем в небо и залившись звонким смехом помахает ладошкой в синь небес! А иногда, проливая горючие слёзы, грозил кулаком проплывающим облакам.
- Чудной наш Илюша! Не от мира сего! перешёптывались за спиной селяне.
И в один из жарких летних дней, убегая огородами от вездесущей попадьи, незаметно для себя Илюша углубился в загадочный дикий лес, где чудеса ожившего сказочного леса очаровали детское сердце, ибо кроме огородов и загаженных сараев с живностью, где посильно работал Илюша, он больше нигде не бывал…
А сейчас, кружась и бегая босиком, он испивал чудесным вкусом чистые родники неглубоких овражков под чарующие трели неведомых птиц, он купался душой на солнечных полянах усеянных причудливо висящими ягодами земляники, он запускал руки в запутанные травники на которых, словно чёрные «жемчужины» с сиреневым отливом, сияли плоды черники! А маленькие, с его ладошку, змейки, с оранжевыми отметинами на голове, словно гибкие пальчики, расползались в рассыпную, заставляя Илью заливаться радостным смехом! Словно само Провидение, видя неискушённое детское сердце, одаривало чудным разнообразием эту чистую душу…
Но вдруг солнце, заблистав бронзовыми отливами, стало быстро садиться за высокие верхушки деревьев, и неожиданный страх перед темнеющим сумраком леса, начал сковывать сердце ребенка!.. – Боженька…помоги! закричало дрожащее сердце – Боженька…спаси, это я…Илюша! и горькие слёзы струйкой потекли на темнеющие травы, и уж померкли яркие землянички и чудные цветочки…
… Он не кричал – мама, ибо его сердце не знало ее ласки, но это чистое сердце любило только Бога, который всегда незримой поступью ходил рядом, и Илья это остро чувствовал, и часто вечерами смотря на пляшущий огонёк одинокой свечи – он имел беседы со своим личным Спасителем!..
- Боженька, милый, не оставляй меня! Рыдало одинокое сердце. – Я здесь, мне страшно!.. – Боженька, это ж я…Илюша!
И вдруг, в сгустившейся темноте Илья увидел сверкнувший маленький огонёк, который заметался в чернеющем мраке, словно ища спасительную дорогу к рыдающему сердцу!
- Боженька…да здесь я! закричал он подпрыгивая и радостно махая руками…Это же я…!
Твой Илюша! Я знал, что ты придёшь! и зарыдав без сил повалился на землю…
И огромные руки, словно чёрными крылами обхватили детское тельце, прижав к своему трепещущему сердцу… - Я здесь, дитя моё! прогремел громовым голосом Великан, укутав Илюшу в невидимый чёрный покров, взлетев с ним в чернеющую бесконечность, уносясь прочь из пугающего сумрака загадочного леса…
Проснулся Илюша от пугающего чувства голода и невероятного запаха каши с удивительными ароматами диких трав, которые в купе с «журчащими» звуками живота, окутали его сознание, но суетившиеся рядом чудовище в странном балахоне с капюшоном на голове, не хотело поворачиваться, гремя глиняной посудой!
И собрав всю свою волю в кулак, Илюша произнёс:
- Ну, здравствуй дедушка – Бармалей!..
Сначала упала глиняная кружка, потом упал глиняный жбан с квасом, который разбившись страшно забурлил шипя и пуская пену на половые доски, от чего две дремавшие кошки и старый ленивый кот Громобой, визжа, бросились в рассыпную, чуть не сбив с ног деда – Бармалея, который застыл рассеянно смотря на отрока, который ни смотря ни на что, просто закладывал за обе щёки его кашу...!
… - Эта самая лучшая каша!
… Боженька дал? Жуя спросил Илюша.
… Да милый, только Бог и даёт!... – Ну это, нам Бармалеям! – а мы, только и успеваем миски подносить! И дед- Бармалей сам удивился двоемыслию слов.
- Я, Илюша – сирота, мне пять! И отрок показал пятерню. – Или семь лет! Илья хотел показать еще два пальца, но вторая рука дрожа, держала ложку чудо-каши.
- А я, старец-Серафим…! и помолчав, добавил – Отшельник!
- Угу! промычал жующий отрок – Я, это…понял! и смеясь добавил – Как раз в бадье что у меня за сараем! И звонкий смех ребенка заполнил убогую избушку, словно маленькое солнышко осветило угрюмые стены старинного скита.
- Так это ты меня спас? Или Боженька? строго спросил отрок.
- Конечно Бог и только Бог, милый! и Серафим мыслью унёсся в три предыдущие ночи, и ту неведомую силу, которая понуждала его идти в ночь, в лес, со свечной лампой, и неведомо, что искать! И уж в третий день, когда силы были на исходе, во мраке леса он услышал призыв ребенка к Господу о помощи… У Серафима вновь выступили слёзы и дрожащим голосом он произнёс: - О этот ангельский голос, чистым звоном души, молил Господа спасти его, и взывал, взывал: - Боженька..,это я, Илюша! Илюша – повторяло эхо в ночи. Не думая, я кинулся в ночь, через трясину, освящая путь свечной лампой, и увидел ангела, чадо с златокудрыми волосами, без сил падающего оземь… И я вскричал, сам пугаясь своего дрожащего, громогласного голоса: - Я здесь, дитя моё! и старец зарыдал, роняя огромные капли слёз, и сотрясая от рыданий огромные плечи.
Это были слёзы благодарности Богу, что одарил его, не достойнейшего из грешных спасительной благодатью, частичкой душевного счастья, о котором он никогда не мечтал. Слёзы старца лились потоком, возрождая из небытия его душу.
- Старец, милый не плач! Тормошил его за брючину Илюша – Хочешь я за тебя Помолюсь?! – Я уже весь мокрый…т просоленный! От твоих слёз! и обняв, поцеловал наклонившегося старца Серафима, а потом почесав щёку, добавил – А и точно, дед-Бармалей, щетина как у ёжика колючка! и взяв старца за руку, повёл его на крыльцо слушать голос чудных птиц, что так красиво выводят сказочные трели в волшебных лесах благословенной Вологодчины!
Вот так и встретились два одиночества: Старец Серафим, ушедший в леса в поисках спасительной веры, отягощенным тяжелыми грехами, и отрок сирота Илюша, чадо Божие с чистой душой озарённою самим Господом!
Это сама благодать, СОПРИКОСНОВЕНИЕ земного с небесным!!!
Да и душа старца израненная, избитая, начала сиять гранями возрождения, обретая спасительную любовь в Господе, с рыданиями изломанных судьбой плеч, с россыпями жемчужных слёз, которые блистанием чистоты омывали загаженную грехами душу, ибо только через веру – дела которой Богоугодны, оживает спасительная Любовь – чрез которую прощаются многие грехи.!
И эта чудная, спасительная встреча запомнилась обоим навсегда, старцу, возрождением из небытия! Илюше…в том числе и кашей с неведомыми дикими травами, вкус которой он будет вспоминать всю свою жизнь!..
Спустя время…
Вечерами, когда Илюша навещал старца в скиту, Серафим читал ему Евангелия, от которых отрок пищал в восторге, прося всегда повторять, он очень восхищался словами Иисуса, которые Он говорил книжникам и фарисеям…И старец украдкой утирал свои слёзы дивясь такому чуду в понимании Святого Писания!
Чадо самого Господа! говорил старец, целуя чело своего ангела, уходя в сени в тайне плакал, дабы не нарушать душевный покой отрока.
А в селе особо и не переживали, где сутками пропадает сирота Илюша, появляется, бегает и слава Богу!
А Илья всегда заворожено ждал, когда между ежедневными хлопотами, появится возможность убежать в скит к старцу, читать и слушать Божественные истории, переживать за апостола Павла, путешествующего под конвоем в Рим, на суд к самому императору! А потом, с чувством неизмеримой радости петь псалмы и песнопения великому Богу!
И обычно Илюша быстро засыпал, после, иногда чудаковатых рассказов деда, но иногда и хитрил, наблюдая незаметно за старцем, который продолжая негромко говорить, уносился духом в неведомые дали, и уже багровая луна коснулась своим диском вековых сосен, и причудливые тени от мерцающей свечи забегали по стенам…
- Дивной красоты лазурное небо, казалось, красотой своей пленило само море, но то, сопротивляясь бархатными волнами, старались отлепиться, отстать от небес, гоня уже подраненные белые завитки волн к спасительному берегу! Где воды, растягивая свою нежность, омывали золотые пески загадочной лагуны. Другие подраненные волны желали спастись у скалистого берега, но разбивали свою лазурь об отвесные скалы, которые обнажив свои могучие плечи от пены. И вод, вторили морю грохотом прибоя. А чуть в глубине берега, за легкой дымкой тумана блестя изумрудным цветом, показался бархат чудный листвы, диковинных лиан и чарующих соцветий трав, манящих все сущее к себе… И даже озорному ветру, играющему с волнами, загадочный золотой цветок, чей светозарный облик манил, пригласил зайти в свои земли, и испить цветущие ароматы и нектары забытых богов! И ветер, отпустив небесные сплетения, и вязь моря, бросился вкусить наслаждения, неся на жаждущую влагу земли, спасительный бриз.
И вновь море сопротивляясь старалось отлепиться от небес…
- Старец, я что-то не пойму, море приклеилось к небесам? Громко воскликнул отрок. Серафим от неожиданности упал с табурета зацепив огарок свечи, который обжег шею старца, в сенях заблеяла полудикая коза Изольда, под окнами разбегались, воя какие-то тени, раздался далёкий раскат грома и медное светило луны резко погасло… Заскрипел топчан и старец чуть дрожащим голосом произнёс:
- Илюша, давай ближе к дедушке ложись!
- Дед, а чего ты дрожишь? засмеялся отрок.
- Спи, егоза! возмутился старец.
- Смельчак нашелся! – А то вон, с Изольдой положу! Не унимался дед.
Странная у тебя коза старец, сама пасется где-то, молча приходит, уходит, она ведь дикая? Спросил Илюша.
- Не дикая, а свободная! Помолчав отшельник добавил – она личность, друг!
- Старец, скажи мне, только честно-честно! Тебе здесь, в лесу, ночью, бывает страшно?
- Бывает милый, так бывает! И старец глубоко вздохнул.
- Такое привидеться, трясёт, словно сама тьма оживает! Хоть к людям беги!
- Расскажи, ну пожалуйста, дед! – Я один хожу по лесу к тебе!.. Я проснулся в февральской ночи, когда вьюга за окном воя сплетала снежные узоры, и в диком танце ломала ветви деревьев. Моя избушка ходила ходуном от ветра, мороз пробирал до костей, и вдруг резко открылась дверь… лохмотья истлевшей одежды, опущенный взгляд. Тёплый воздух избы продувал её насквозь, превращаясь за признаком в клубы пара, её голос звучал скрипом ржавых петель на дверях, она распахнула грудь, и я увидел душу призрака, изъеденную коррозией…
- Когда страшно, тогда с козой спишь? И громкий смех наполнил сторожку.
- Тепло, молоко под боком и друг с рогами! Отрок покатывался со смеху, держась руками за живот.
- Мал годами, да умом дерзок! Прошептал Серафим – спи, пойду.
Огонёк на крыльце зажгу…!
… Огненные косы лучей восходящего солнца, коснувшись сосновых верхушек и нежно прокравшись сквозь зеленеющую листву деревьев, окрасили радостным светом крышу и окно обветшалой избушки, заиграв розовым отсветом пляшущих огоньков на восточной стороне.
- Господи, горит! Бежавшая по тропинке попадья Лукерья, перекрестившись остановилась, выдохнула, и подойдя ближе поставила лукошко с восковыми свечами и крупами на крылечко.
- Спаси Бог, матушка! Прозвучал громовой голос где-то над головой. Попадья вздрогнув, воскликнула:
- Что ж ты чертяка, как леший пугаешь!
- Ну, началось! Прокряхтел Серафим.
- Что началось-та? Ты вон, избушку свою поскобли, стены поросли травой, меж брёвен грибы растут! Твоя хижина больше походит на логово людоеда, чем на скит богомольца! Попадья чуть отдышавшись, продолжила:
- Илюша-то у тебя, не съел сиротинушку?
- Тьфу ты! Ну что за язык у тебя Лукерья! Не выдержал старец.
- Серафимушка, ну ты посмотри на себя? Ходишь босиком во власянице, по году не моешься, на тебе самом трава растёт, да грибы…
- Что грибы матушка?
- Да не грибы, грибники жалуются, в лесах, мол, чудище видели! И попадья перекрестилась. Вдруг хлопнула дверь сторожки и на крыльце появилась коза Изольда, постояв с минуту, и подумав о чем-то своем, спрыгнула с крыльца, скрывшись в чаще леса.
- Вон, даже коза одичала!
- Не одичала, а освободилась от человеческого гнёта! Парировал старец.
- Молоко-то даёт? Не унималась Лукерья.
- А это, какое у неё настроение, с гонором, как и все бабы!
- Поговори еще, бобыль, на исповедь пришёл бы! Чертяка!
- Наприходился! Все Лукерья, бери коренья, травы и с Богом!
- За Илюшей…и на счёт исповеди…
- Иди, иди! Фу ты, весь день насмарку! выдохнул старец…
Глава 2
«Старец Серафим – в миру полковник Расколов»
… Мерцающая тенями потрескивающая свеча догорала, когда Илюша тихонечко встал с топчана, и взяв её, уединился в сени избушки.
Встав на колени, смотря на догорающий огарок свечи, тихим голосом зашептал:
- Боженька мой, не сердись на старца, он большой, много плачет, и всего боится…
- Без меня…пропадёт! и Илюша рукавом утёр бегущие слёзы. – Прости его! но впившийся сучок не струганного пола, из-за боли мешал говорить, но Илья продолжил: - Я его тоже люблю! и вскочив начал растирать болевшее колено, и опять встав на колени, сказал: - Я попрошу, чтоб он Тебе всё, всё, рассказал! и вытерев ладонью нос, шмыгнув, добавил:
- И мне, тоже!
… Старец безусловно слыша молитвенный плач своего ангелочка, укрывшись с головой овчинным тулупом, сотрясая огромными плечами, стараясь не быть услышанным, зарыдал горькими слезами, вспоминая себя когда он был Семёном Расколовым…
- октябрь 1890е годы: Санкт-Петербург: -
… Петербургский вечер, словно велением свыше сливаясь с наступающим пасмурным утром, начал окрашиваться в промозглую серость, когда холодный берег гранита реки Невы, начал обжигать холодом тёплые ладони рук редких прохожих, будто силясь напоминать всем живущим леденящей изморозью, о капризном величии матушки – природы, которая, закружив снежные хлопья над свинцовой волной, начала свой неповторимый танец снега, ветра и воды.
И вдруг, в наступившей звенящей капелью тишине, раздался протяжный гудок военного крейсера! И вновь ветер взвившись в высь, словно это была пощёчина, вооружившись мелкими крошками льда, закружив свою адскую карусель вгрызся в борт пришвартованного судна, которое, закряхтев всеми привязными канатами, заухало, заворчав стальными заклёпками, опасно закачавшись на волне громко заскрипело переборками отсеков, словно прося у сверкнувшего в дали шпиля адмиралтейства срочной помощи!!!
А совсем рядом, за гранитным бордюром, на чуть освещённой газовыми фонарями мостовой, колёса продрогших извозчиков орошали тротуар набережной снежно-коричневой грязью.
… Начальник первого управления жандармерии Санкт-Петербурга, гвардии полковник Расколов Семён Ильич, неспешной походкой в сопровождении офицера охраны направлялся в Петропавловскую крепость, где по долгу службы имел свой кабинет, ибо был куратором сего учреждения, занимаясь политическим сыском, и в то же время, нигилистами, бомбистами и другими террористическими организациями, в том числе, сектантами и душегубами всех мастей, некоторые из которых были настолько опасны для общества, что судьбы этих нелюдей обсуждались на самом высоком уровне с участием самого государя Императора!
И было принято двоякое решение, которое спустили в секретный отдел жандармерии:
С одной стороны: Данная категория заключённых могла подвергаться дознанию с высоким уровнем применения пыток, а в особых случаях, вплоть до критических показателей жизни.
С другой стороны, значительно улучшалось питание, вежливое обращение и появлялась необходимая фельдшерская помощь.
… - Иван Фролович! Расколов обратился к порученцу. – Вы подготовили мне интересующую справку о арестантах??
- Да, Ваше превосходительство…!
… Так, так! Водил карандашом по справке, полковник…Апрель 1849 год – Петрашевцы, 21 участник приговорён к смертной казни…замена, каторга.
… Тот же год…Достоевский Ф.М., писатель…
1850 годы. Анархист Бакунин, 1860й годы Чернышевский…Философ.
1880е года 73 члена «народной Воли» - убийство Императора Александра II. 10 членов – смертный приговор.
1887 г. террористы фракции «народной воли» покушение на Императора Александра III.
Пятеро из них казнены в Шлиссельбургской крепости. Так их фамилии – Ульянов Александр Ильич…
По старовером Филаретовского толка – ничего!
- Иван Фролович, запросите справку в Первопрестольной, в Москве хорошие архивариусы…
- Будет исполнено, господин полковник! Воскликнул порученец.
- Гвардии полковник! Иван Фролович!
- Простите Ваше превосходительство! смутился он.
… Войдя на территорию крепости Расколов задумался, ибо последние дни он был озадачен поведением и словами необычного сектанта – огнепоклонника, из забытого Богом аула под стенами древнего Самарканда, но что-то, в этом человеке притягивало Расколова…
Безусловно, он был чудовищем, которого обвиняли в сожжении более ста человек, шесть из которых были подданные Российской Империи, и не просто подданные, а состоящие на Государственной службе…
…- Я мечтал привести людей к осознанию мира, - говорил на дознании сектант, - но они, принимали меня за безумца, но я настойчиво указывал им путь, что все люди и каждый человек несёт в себе противоположенные понятия о добре и зле!
И именно каждый считает, что он имеет правильные понятия о своём внутреннем и внешнем мироустройстве для близких.
А при создании законодательства необходимо эти противоположности сочетать, чтобы получились высшие принципы единства человечества!
Это будет царство прекрасное своим разнообразием, где каждый осознаёт своё собственное эго растворённое в общих ценностях единства народов, где мнение каждого уникума, будет учтено единением ближайшего окружения, рода, и уклада местного управления от государства, и все это духовно нравственное возрождение должно пройти через очищение и поколению богу огня! Его по-разному называют народы, где-то зовут Прометей!
В другой раз со слезами рассказывал он:
«- Я был приёмным сыном горшечника, персом по национальности в забытом богами ауле, под стенами Великого Самарканда. И мы были одни в том мире песка, нужды и верблюдов, но мы имели счастье, ибо Огонь дарил нам небесные чувства, что здесь, пройдя земной путь и обретя опыт, чтобы при всесожжении плоти, вознестись во всё поглощающую негу солнца, стать частицей бога Огня, и…
… Но я был слишком мал, чтобы осознавать глубину той мудрости, что не досказал отец… Я горячо любил отца, он очень тяжело умирал, и каждый раз, когда боль скрючивала его, я сквозь слёзы кричал ему:
- Отец, ты будешь жить, я умоляю твоего бога Огня, я разведу костры, я подожгу землю, и ОН подарит тебе жизнь в огне, рядом со мной!
… Но отец умер! И тогда я, после кремации забрал его прах и высыпал его на гончарный круг, начав смешивать прах с глиной и со своими слезами, рыдая и плача, я молил отца возродиться – слезы и глина, и плач».
Я предал всё огню, вскричав в небеса:
- И бывшая плоть может обрести жизнь новую в красивом горшке, огонь – горшок из тлена с тишиной земли – слёзы и глина! Так сказал отец, приходивший во сне!
… Расколов вздрогнув, сделал два шага назад, к выходу из камеры, но споткнувшись о порог прошептал:
- Слёзы и глина!..
- Москва Первопрестольная – (середина 19 века)
… Детская песочница старинного Московского двора приюта для детей-сирот, утопала в золотистых лучах утреннего, июльского солнца!
Ярко-зелёная листва тополей кружась на тонюсеньких стеблях под легким ветерком с нехотью выпуская из своих объятий остатки тополиного пуха. Изредка слышался цокот копыт проезжающих мимо чугунного забора колясок и гружёных телег, где рядом прохаживался важного вила полицейский-будочник, держа левую руку на эфесе сабли, правой рукой поправляя чуть закручивающиеся вверх густые усы, и кивком головы поприветствуя дворника, влажной тряпкой протиравшего ручку и дверь парадного подъезда приюта.
… Мальчик лет семи, словно ангелочек с ореолом золотых с витушками полупрозрачных волос, поправив панамку, задрал голову к солнцу, и его прожилки освящённых светилом век, подрагивая засверкали искрами красных оттенков, и зажмурившись ещё сильней, повернув голову в бок от солнца, он вновь приоткрыл глаза, зачаровавшись глубокой небесной синью, и тихо, тихо прокричал:
- Где ты…Бог?! и его детское сознание начало омываться лучистыми мыслями…Но вдруг, в груди что-то кольнуло, и мысли сменились неожиданными картинками в его воображении, которые опутали разум чувством тревоги…
…И неожиданный грохот с раскатом грома потряс всю окрестность! Взлетели чёрные птицы и каркая устремились к церкви, рассаживаясь там на кладбищенских деревцах, а граничащий с Калитниковским кладбищем, птичий рынок, зашумев невообразимой какофонией всевозможных звуков зверей и редких птиц, вдруг стих…А редкие прохожие подняв головы к небу, закрестившись, побежали оглядываясь на темнеющие небеса.
Но свинцовые тучи наползали на, казалось беззащитный город, укутывая его тёмным покрывалом сумрака, и в нависшей тишине, словно в истерике, заметались молнии, расчёркивая небеса яркими зигзагами огненных трещин!
И в этой неожиданно-наступившей тишине улиц, сквозь тьму и застывающий мрак, подобно зазвеневшей басовой струне, пробился горя живительным золотом спасительный луч солнца, который разрезая тьму заигравшей жизнью, начал увеличиваться, гоня прочь наваждение тьмы!
… Со слегка закушенной губой и дрожащими ноздрями, утирая бегущие слёзы рукавом, мальчик под грибком яростно деревянным совочком копал песок, а попадающие комочки глины, откладывал в сторону…
В его голове начали всплывать, не вполне ясные образы недалёкого прошлого:
… Уличный балаган на городском базаре – ярмарке, папа и мама держат его за руки…идёт кукольное представление, где Бог из глины лепит людей…они жили в Саду у Бога…!
… - И я слеплю человечков, папу, маму и братика Мишу! Рыдая вскричал в небо мальчик, зажав нательный крестик с красным камушком посередине в грядной ладошке!
Сердобольная сестра-милосердия, увидев их ангелочка, так сёстры в приюте прозвали Сеню между собой, бросилась к нему, обняв его всего мокрого в грязи и слезах, сама зарыдала, унося его в спасительное тепло дома.
Годом ранее:
… Сеня с мамой, папой и братиком-двойняшкой Мишей, плыли на пароходе в Нижний Новгород, на знаменитую ярмарку по прекрасной и красивейшей реке Волге.
Но в предрассветное время их пароход столкнулся с отвязавшейся грузовой баржей, которую бурлаки плохо закрепили, оба судна затонули и несмотря на спокойную и ясную ночь, мало кто спасся! Особенно из восьми кают люкс-класса, расположенных на нижней палубе. Из 38 пассажиров зарегистрированных на пароходе 21 потонули, в том числе родители Сени, трое пропали без вести, в том числе и его братик Миша.
Но Сеня спасся, и это было чудо, ибо его ночью, в безветрие, выбросило на берег! и его невредимого под утро нашли еле ползущего по тропинке к одиноко стоящему на отшибе, дому бакенщика! И после беглого осмотра фельдшером, в сопровождении полицейского и сестры милосердия, был отправлен в Москву, под временную опеку приюта для детей-сирот чиновников и военнослужащих.
И часто гуляя во дворе приюта, нянечки и сёстры милосердия Марфо-Мариинской обители, обращали внимание на невозмутимый, но очень пронзительный взгляд их ангелочка Сенечки! И судачили между собой, что видимо ничего о трагедии не помнит, и слава Богу..!
Но он помнил всё! И как неведомая сила подняла его из леденящего мрака глубин чёрных вод реки, где ночным течением его волокло по дну, за которое обдирая пальцы в кровь он пытался зацепиться, но его затягивало в погибельные объятия бездны, и он, собрав силы, вскричал в сам водный смерч, и река исторгла его плоть…
И из последних сил, теряя трепещущую искру жизни, он всплыл, но не мог сделать спасительный глоток воздуха, ибо грудь ещё объятиями страха сдавливал глубинный холод.
- Мама! Мама, спаси! раздался раздирающий душу крик ребёнка в ночи и воды ослабили свои тиски, и невидимая длань небес, его, шестилетнего ребёнка, словно котёнка за шкирку, потянула к берегу, и швырнув в прибрежную грязь не давала отдохнуть, подталкивая его, обессиленного к спасительной тропинке…
… Аз воздам! Неожиданно громкое эхо уходящего раската грома пронеслось по двору приюта среди деревьев, и их зелёные листья затрепыхав, словно в агонии, опали, устлав зелёным ковром землю, и клумбы двора!..
… И вдруг опять, он, Расколов, идёт памятью воспоминаний по гулким коридорам тюрьмы Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, где был восстановлен старинный тюремный коридор, где затхлый запах человеческого пота и людской боли, начал преследовать его, а подойдя к особым камерам, его словно опять, и каждый раз, окружали жители потустороннего мира, шурша невидимыми платьями и ехидно шепчась…
И всегда, всегда, неожиданно резко открывалась дверь камеры обдавая камерным смрадом посетителя, и тусклым светом, будто сама тьма распахивала свои полупрозрачные крылья, приглашая войти…
И почему же так, всегда, переступая порог камеры смертников, он, куратор тюрьмы Петропавловской крепости, видит лишь взгляд затравленного человека и обнажённой души…а не душегуба?..
… Годы многочисленных дознаний …разной сложности…и интенсивности…И до сих пор Расколов, в своём дремучем и диком лесу, и топких болотах, во снах и наяву, слышит крики истерзанной плоти и угасающего духа..!
Для всех заключенных, оказавшихся в этом гулком коридоре смерти, прошлое умерло, будущее никогда не наступит, а живы они, только настоящим, а настоящее есть – только мучительная боль!..
Расколов вспомнил тех немногих проверяющих чиновников, которые якобы проверяли законность и порядок в тюрьме. И многих из них отличали такие черты, как: надменность очей и горделивость сердца, и почти каждый исторгал злословие, и каждое слово старался выплёвывать, подобно вкусившему отравлений плод, как будто сами вместо души и сердца имели рудимент*…
… - Боже мой, как я грешен, прости, прости меня! шептал старец, лёжа под овчинным тулупом – ибо я Господи, в мыслях своих, скитаюсь по причудливым заулкам памяти, блуждаю, ища спасительный выход из этого лабиринта несчастий, которые я принёс в этот мир! Господь Милосердный, смогу ли когда-нибудь отмолить их?
- Сможешь старец, сможешь, вместе попросим Боженьку! воскликнул Илюша, залезая под тулуп старца. Серафим вздрогнув и чуть смутившись, добавил:
- Илюшенька, я главного не сказал Господу! Язык не поворачивается рассказать такое..! Не готов я ещё…
- Ты говори, говори старец, а я посплю, но Боженька, всё слышит. Он не спит! Говори…
*рудимент – недоразвитый орган
Глава 3
- НИГИЛИСТ –
Петербург, район Васильевского острова, конец XIX века.
… Яркое, яркое декабрьское солнце неожиданно подарило Санкт-Петербургу свой благодатный свет, оно словно сжалилось, разогнав мрачный небосвод северного города, даря такой благословенный, ясный, зимний день!
И эта северная Пальмира была так чудесна освещена, как будто оправдывая своё величественное название, завораживала всех приезжающих!
- Великолепно! – Потрясающе! восклицали гости имперской столицы, осматривающие центральные скверы и парки. Блики солнечного света рассыпаясь искрами по улицам и площадям осыпали серую одежду домов мерцающими блёстками, а дворцы, словно генералы в парадных мундирах снисходительно взирая на прохожих с высоты своего положения отражали на белоснежные скатерти аллей и дорог множественные солнечные зайчики от своих царственных окон.
И в чудесном солнечном свете сияли золотые купола храмов и церквушек, а ближе к центру, возвышались могущественные стены, хранившие спасительную тайну бескрайнего неба.
- Господи, до чего же велико величие Твоё! шептали сердца прохожих, снимавших головные уборы и задирая головы вверх, проходя ограду в знаменитый Исаакиевский Собор!
