Kitobni o'qish: «Невыносимо близко»

Глава 1

Жара держалась четвёртый день — плотная, неподвижная, как будто над городом опустили стеклянный колпак. К полудню стены дома успевали прогреться насквозь и теперь медленно отдавали накопленное тепло комнатам. Казалось, от них пахло сухой штукатуркой и старой пылью.

Я лежала поперёк кровати, закинув босые ноги на стену и свесив голову с края матраса. В таком положении кровь приливала к вискам, зато прохладная простыня хотя бы ненадолго касалась затылка. Волосы тяжёлой тёмно-красной волной стекали к полу; несколько прядей прилипли к влажной шее. Я лениво отлепила одну, но через секунду она вернулась на место.

Занавески были задёрнуты с самого утра. За ними белым огнём горело распахнутое окно, однако ни единого сквозняка в комнату не проникало. Тюль висел неподвижно. Воздух был густым, прогретым, с запахом нагретого асфальта, выхлопных газов и липы, которая росла у самого подъезда. На тумбочке стоял стакан воды. Лёд в нём давно растаял, по стеклу уже не ползли капли, а сама вода стала неприятно тёплой.

Двор жил так, будто жара никого, кроме меня, не касалась. Дети визжали у ржавой качели; мяч с глухим ударом попадал в стену гаража, и чей-то мальчишеский голос каждый раз требовал пас. По дороге лениво проползали машины, шурша шинами по размякшему асфальту. Из окна напротив доносилась одна и та же песня — сосед включил её уже в третий раз, и басы монотонно дребезжали в оконной раме. В листве надрывались птицы. А прямо под моим окном, на лавочке, переговаривались соседские старушки. Их голоса то сливались с дворовым гулом, то вдруг поднимались над ним особенно отчётливо, стоило разговору коснуться чего-нибудь по-настоящему важного: чужого развода, цен на помидоры или недостаточной длины чьей-то юбки.

Я смотрела в потолок, на тонкую трещину у люстры. За последние полчаса успела проследить её от начала до конца и решить, что она похожа то ли на русло высохшей реки, то ли на молнию.

Когда же это кончится?

Мысль прозвучала устало, без надежды на ответ.

Меня зовут Алина Аверина, мне двадцать один. По утрам я работаю в ресторане при гостинице: ношу тарелки, улыбаюсь сонным постояльцам и делаю вид, будто меня не раздражает звон приборов и запах подгоревшего масла, который въедается в форму. Учёбу я пока отложила. Мне хотелось оплатить её самой — не из красивого упрямства, как считала мама, а потому, что я слишком хорошо помнила её вечера над счетами: очки на кончике носа, карандаш в руке, долгие паузы перед каждой цифрой. Она несколько раз пыталась меня переубедить. Я несколько раз обещала подумать. На этом мы молча сошлись.

Тёмно-красные волосы были, пожалуй, единственным, что я сознательно сделала заметным. Свой цвет казался мне бесхарактерным, а этот — глубокий, винный — менял лицо и особенно подчёркивал тёмно-голубые глаза. Мама говорила, что краска портит волосы. Кира говорила, что цвет делает меня похожей на женщину с тайной. Тайны у меня не было, но сравнение мне нравилось. В остальном я не слишком выделялась: невысокая, стройная, привыкшая проводить смену на ногах и потому выносливее, чем могла показаться. По крайней мере, в любую погоду, кроме этой.

В дверь постучали — два коротких удара, потом третий, нетерпеливый. Так стучала только Кира: для приличия, не дожидаясь разрешения войти.

Я приоткрыла один глаз. Ручка уже опускалась.

— Если ты пришла сообщить, что на улице стало ещё жарче, можешь уходить.

Дверь распахнулась. На пороге стояла моя старшая сестра, свежая и собранная так, словно за дверью была не раскалённая улица, а мягкое апрельское утро. От неё пахло цитрусовыми духами и лаком для волос.

Кира была старше меня всего на два года, но иногда между нами будто помещалась целая жизнь. Она умела просыпаться красивой, не мять одежду и находить повод выйти из дома даже тогда, когда плавились подоконники. Светлые волосы она заплела в две аккуратные косы до плеч. В больших голубых глазах уже светилась какая-то идея — почти наверняка касавшаяся меня и потому опасная. Когда Кира улыбалась, люди невольно улыбались в ответ. Я тоже. Обычно.

Она была мне не просто сестрой. Человеком, которому я могла позвонить среди ночи и сначала молчать, а объяснять потом. В детстве, когда родители ссорились на кухне, Кира забиралась ко мне под одеяло и рассказывала бессмысленные истории, пока голоса за стеной не стихали. Наверное, поэтому даже её самые раздражающие привычки я переносила дольше, чем позволила бы кому-либо другому.

Сейчас она оглядела комнату, остановила взгляд на мне и медленно упёрла ладонь в бок.

— Ты собираешься пролежать так весь день?

— Это не лежание. Это способ пережить природную катастрофу.

— Между прочим, кто-то обещал пойти со мной на распродажу.

Я отвела взгляд к потолку, словно трещина могла подтвердить моё алиби.

— Кто-то был молод, наивен и не видел прогноз погоды.

Кира подошла к окну, выглянула во двор и тут же отпрянула от солнечного света, на секунду зажмурившись. Но капитуляцией это не стало.

— Тебе самой не помешает купить что-нибудь летнее. У тебя половина шкафа — джинсы, вторая половина — ещё одни джинсы.

— Есть ещё форма.

— Великолепно. Джинсы, кеды и форма гостиничного ресторана. Гардероб женщины, которая окончательно отказалась от радостей жизни.

— Зато мне не приходится полтора часа решать, в чём вынести мусор.

Она посмотрела на меня с притворной обидой, потом без предупреждения распахнула шкаф. Плечики сухо застучали о перекладину. Кира перебирала вещи быстро и уверенно, как хозяйка магазина, недовольная работой продавца.

— Всё, вставай. Идём покупать тебе летнюю одежду.

— Буду лежать, — сказала я, хотя уже понимала, что проиграла. — Слишком жарко даже для сопротивления.

— Поэтому ты и наденешь шорты.

Она вытащила их с нижней полки, следом нашла светлую майку, а затем потянулась на носках к босоножкам, стоявшим наверху. Одна коробка опасно качнулась. Я машинально приподнялась, но Кира поймала её локтем, победно фыркнула и бросила всё выбранное на кровать. Босоножка угодила мне в живот.

— Пять минут, Алина.

— Десять.

— Семь. И это моё последнее предложение.

Она села на край кровати, оставив мне ровно столько места, чтобы переодеться, и сразу заговорила о Максе. По тому, как она старалась произнести его имя небрежно, было ясно: весь поход затевался в том числе ради возможности рассказать о нём ещё раз.

— Он милый. Правда. Ему семнадцать, но выглядит старше.

Я замерла с майкой в руках и медленно выглянула из-за ткани.

— Кира.

— Что? Я просто сказала, что он выглядит старше. И он очень воспитанный.

— Безусловно. Наверняка сам заправляет кровать перед школой.

Она сжала губы, подавляя улыбку, и поправила косу.

— Иногда он ведёт себя странно. Постоянно оглядывается, смотрит по сторонам. Будто ждёт, что за ним кто-то следит.

На мгновение её голос стал тише. Я заметила это, как заметила и то, что она отвела глаза. Под шутливой интонацией пряталось лёгкое беспокойство, которого Кира пока не хотела признавать.

— Может, он боится, что его мама увидит с такой взрослой девушкой и лишит карманных денег?

Кира резко повернулась ко мне.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. Ты уточнила, до которого часа ему разрешают гулять?

В меня полетел плюшевый заяц. Я поймала его одной рукой и прижала к груди, заслоняясь от возможной второй атаки. Мы обе не выдержали и рассмеялись. Напряжение исчезло так быстро, будто его и не было, но имя Макса я всё-таки запомнила вместе с этой короткой паузой.

Пока я собирала волосы в высокий хвост, Кира успела пересказать, где они познакомились, что он написал ей утром и как долго выбирал между двумя смайликами. Я слушала вполуха, умывая лицо холодной водой. Холодной она была секунды три, потом из крана снова потекла тёплая. На внутренней стороне запястья остался запах дешёвого мыла с ароматом зелёного яблока.

Мы вышли из квартиры. В подъезде было сумрачно, но не прохладнее: нагретый воздух стоял между этажами, смешиваясь с запахом пыли, кошачьего корма и вчерашнего табака. На первом этаже хлопнула дверь, где-то за стеной зазвонил телефон.

На улице солнце ударило в лицо так резко, что я остановилась на пороге. От асфальта поднималось марево. Металлическая ручка двери обожгла ладонь, и я тут же её отпустила.

— Какая прекрасная идея, — пробормотала я. — Давай ещё медленно прогуляемся по самой солнечной стороне.

— Не преувеличивай.

— Я чувствую, как у меня испаряются последние жизненные силы.

Кира рассмеялась и надела солнечные очки.

— Ты в двадцать один ворчишь убедительнее деда.

Возле подъезда нас уже заметили. На лавочке в узкой тени липы сидели четыре соседки. Рядом с ними стояла сетка с кабачками, у чьих-то ног дремала лохматая собака, изредка постукивая хвостом по земле. Пахло разогретыми досками, укропом и сладковатым кремом от комаров.

— Смотрите-ка, девочки идут, — первой оживилась тётя Валя.

Мы с Кирой одновременно замедлили шаг. Пройти мимо, не остановившись, означало нанести международное оскорбление.

— Совсем взрослые стали, — подхватила другая.

— Какие невесты!

— Женихи-то есть?

Кира улыбнулась своей безупречной улыбкой. Я почувствовала, как уголок моего рта дёрнулся в более скромной версии вежливости.

— Мы в ваши годы уже замужем были, — сообщила тётя Валя, поправляя платок. — И дети имелись.

— Двое, — уточнила соседка рядом, будто речь шла о норме выработки.

Вопросы сыпались один за другим. Где работаем, сколько получаем, почему редко видят маму, не похудела ли я и зачем Кира снова заплела косички. Мы отвечали коротко, переглядываясь в паузах. Кира едва заметно качнула головой в сторону дороги. Я поняла: при первой возможности бежим.

Возможность появилась в лице нашего соседа.

Он вышел из-за угла и направился к подъезду, не торопясь, но и не задерживаясь. Высокий, в тёмной футболке, совершенно неподходящей для такой погоды. Светлые волосы на солнце казались почти серебряными. Проходя мимо лавочки, он чуть склонил голову.

— Добрый день.

Голос у него был негромкий, низкий. Он не посмотрел ни на нас, ни на старушек дольше, чем требовала вежливость, и через секунду дверь подъезда закрылась за его спиной с тяжёлым металлическим стуком.

Повисла короткая, выразительная пауза.

— Ох уж этот Егор, — вздохнула тётя Валя.

— Взрослый мужчина, а жизни никакой.

— Совсем один.

— Некому его вежливости научить. Поздоровался — и будто одолжение сделал.

Пока соседская молва разворачивалась в новом направлении, Кира взяла меня под локоть. Мы попрощались так быстро и ласково, что возразить нам не успели, и свернули за дом.

Только там Кира прыснула. Сначала тихо, прикрыв рот ладонью, потом громче.

— «А женихи есть?» — передразнила она. — Это точно тебя спрашивали.

— Почему сразу меня?

Мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывала. Мужчина с пакетом продуктов обернулся; девушка у остановки подняла глаза от телефона. Я понизила тон и сердито поправила сумку на плече.

— Потому что меня они хотя бы видели с парнями. А ты для них — загадка природы. Уверена, они думают о тебе то же, что о Егоре: взрослая девушка, а личной жизни никакой.

Она снова засмеялась. Я смотрела на её довольный профиль и чувствовала, как раздражение поднимается от груди к лицу — жаркое, почти детское. Но вместе с ним пришло и другое, менее удобное чувство. Кира попала туда, куда не собиралась. В последнее время я и сама иногда думала, не превратила ли работу и планы на учёбу в удобное объяснение, за которым можно прятаться от всего остального. От знакомств, от неудачных попыток, от необходимости кому-то довериться.

Я не стала говорить ей об этом.

— Ещё слово, и понесёшь покупки сама.

— Какие покупки? Мы ещё даже не дошли.

— Тем более. У тебя есть время осознать угрозу.

До магазина мы шли минут двадцать, хотя мне казалось, что гораздо дольше. Под босоножками лип асфальт. Автобус, проезжая мимо, обдал нас тёплым воздухом и запахом дизеля. Из открытых окон первого этажа тянуло жареным луком; у киоска с фруктами сладко пахло персиками, уже начавшими портиться на солнце. Кира то и дело отходила в тень, но продолжала утверждать, что погода вполне терпимая.

Над дверью магазина звякнул колокольчик. Холод от кондиционера обрушился на кожу, и я остановилась, закрыв глаза. После улицы воздух казался почти ледяным; по влажным плечам пробежали мурашки. Пахло новой тканью, картоном и резким освежителем с ароматом ванили. В углу гудел огромный вентилятор, поворачивая тяжёлую решётчатую голову из стороны в сторону.

— Я буду здесь, — сказала я.

— Ты даже ничего не посмотришь?

— Я уже нашла вещь своей мечты.

Я встала перед вентилятором. Поток воздуха бил в лицо, трепал хвост и надувал майку на спине. Первые несколько минут я испытывала почти физическое счастье.

Кира исчезла между стойками и вскоре вернулась с ворохом одежды на локте. Потом с ещё одним. Шторка примерочной шелестела, вешалки звякали, продавщица повторяла дежурное «вам очень идёт». Кира выходила то в голубом платье, то в белых брюках, то в комбинезоне, который, по её словам, был одновременно прекрасным и совершенно непрактичным.

— Ну?

Она поворачивалась перед зеркалом, изучая себя с разных сторон.

— Хорошо.

— Ты на всё говоришь «хорошо».

— Потому что всё хорошо.

— А это?

— Это тоже.

— Ты бесполезна.

— Зато честна и нахожусь рядом с вентилятором.

В какой-то момент она сунула мне в руки платье цвета тёмной сливы и велела примерить. Я хотела отказаться, но ткань оказалась прохладной и мягкой. В примерочной я посмотрела на себя в зеркало: платье подчёркивало талию, открывало плечи, делало волосы ещё темнее. На секунду я увидела не официантку после смены и не младшую сестру Киры, а женщину, которая вполне могла куда-то пойти вечером — не по делу, не на работу, не потому, что её заставили.

Это ощущение смутило меня сильнее, чем собственное отражение. Я сняла платье слишком поспешно.

— Берём, — сказала Кира, едва увидев моё лицо.

— Нет.

— Именно поэтому берём.

Спор закончился тем, что платье оказалось в общей куче. Через полтора часа у кассы выросла батарея коробок и пакетов, большая часть — Кирина. Продавщица пробивала покупки, машинка выплёвывала длинный чек, а я смотрела на итоговую сумму и мысленно подсчитывала, сколько гостиничных завтраков нужно подать, чтобы столько заработать.

Когда мы вышли, солнце уже клонилось к крышам. Жара не исчезла, но стала мягче; в воздухе наконец появилось движение. Где-то далеко ворчал гром, хотя небо над нами оставалось чистым.

Кира вручила мне две коробки и несколько пакетов. Ручки сразу впились в пальцы. Верхняя коробка закрывала половину обзора, и я шла, выглядывая из-за неё то справа, то слева.

— Напомни, почему твой воспитанный Макс не помогает тебе носить покупки?

— Он занят.

— Контрольной?

Она показала мне язык и тут же вернулась к телефону. Одной рукой Кира держала пару лёгких пакетов, другой набирала подругу. Ей необходимо было немедленно сообщить, что она купила, от чего отказалась, что едва не купила и что купит, если вещь не исчезнет до пятницы. Я слышала обрывки разговора из-за коробок и только качала головой.

Бумажные ручки резали ладони. На одном перекрёстке мы остановились, и я переставила пакеты, пытаясь вернуть чувствительность пальцам. Из двора донёсся запах политой земли — кто-то щедро залил клумбу, и этот влажный, тёмный аромат на мгновение напомнил мне лето у бабушки. Мне было девять: гроза только прошла, мы с Кирой босиком выбежали в сад, и грязь прохладно разъезжалась между пальцами. Тогда жара всегда заканчивалась дождём. Теперь мне почему-то казалось, что город разучился остывать.

К дому мы добрались к началу вечера. Лавочка опустела: рядом осталась только забытая пластиковая бутылка да продавленная подушка. У соседок начинались сериалы — единственное обстоятельство, способное прервать наблюдение за двором.

В подъезде наши шаги сразу отозвались гулким эхом. Кира пошла впереди, легко переступая ступени, а я поднималась следом, время от времени задевая коробкой стену. На втором этаже пахло супом и свежей краской. За одной дверью спорили мужчина и женщина, за другой звенела посуда. Чем выше мы поднимались, тем отчётливее становился табачный запах.

Наш дом был трёхэтажным, но лестница над последним этажом продолжалась ещё на один пролёт и заканчивалась маленькой площадкой с окном. Когда-то там, вероятно, собирались хранить хозяйственный инвентарь. Жильцы приспособили её под курилку: поставили жестяную банку для окурков, подоконник покрыли круглыми следами от чашек, а на стенах со временем появились номера телефонов, признания в любви и советы разной степени непристойности. Никто особенно не возражал. Дым всё равно уходил в приоткрытое окно, а лестничные разговоры давали дому больше новостей, чем лавочка во дворе.

Кира уже поднялась на наш этаж, когда я только показалась из-за поворота. Она вдруг остановилась. Я, не видя дороги за коробками, едва не налетела на неё.

У окна стоял Егор Князев.

Он курил, опираясь плечом о стену. Окно было распахнуто, и редкий вечерний ветер шевелил его почти белые волосы. Дым вытягивался наружу тонкой лентой, но запах всё равно держался на площадке — горький, сухой, смешанный с запахом нагретого дерева. Услышав нас, сосед повернул голову.

— Привет, сосед! — Кира подняла руку и помахала ему так радостно, будто они расстались не утром у подъезда, а несколько лет назад на вокзале.

Он коротко кивнул. Его взгляд скользнул по Кире, по пакетам, потом задержался на мне — точнее, на шаткой башне в моих руках.

— Помочь?

Вопрос прозвучал спокойно. Я почему-то не сразу поняла, что он обращается ко мне.

— Не нужно, — ответила я быстрее, чем следовало.

Он слегка приподнял бровь, но настаивать не стал. Отвернулся к окну и стряхнул пепел в банку.

Я почувствлвала необъяснимое раздражение. Не нравился мне этот человек. Возможно, потому, что о нём ничего нельзя было понять с первого взгляда. Он ни с кем не общался, не задерживался во дворе, не участвовал в разговорах на лестнице. Когда он только переехал, мама отнесла ему пирог — свой обычный способ объявить незнакомца частью дома. Егор поблагодарил, пирог взял, но в квартиру её не пригласил. Мама вернулась озадаченная и немного задетая, хотя пыталась это скрыть.

Гостей у него мы не видели ни разу. Только маленького мопса в синей жилетке, которого он выгуливал рано утром или поздно вечером, когда двор пустел. Собака смешно переваливалась на коротких лапах и однажды долго стояла у наших дверей, принюхиваясь к маминой выпечке. Сам хозяин всё это время терпеливо ждал, не натягивая поводок.

Кира называла его «странным экземпляром» и собирала о нём сведения с азартом человека, которому поручили расследование. Благодаря ей я знала, что ему примерно двадцать пять или двадцать шесть, что он работает — неизвестно где, — и что тётя Валя однажды видела его в шесть утра в идеально чистой рубашке. Светлые волосы иногда делали его похожим на рано поседевшего. Высокий, крепкий; по Кириному экспертному заключению — «сложен возмутительно хорошо». Я уверяла, что не рассматривала. Она уверяла, что я вру.

Соседи говорили, будто в первые недели после переезда к нему приходила девушка. Потом она исчезла. Никто не знал, расстались они, уехала ли она или вообще была просто знакомой, но отсутствие фактов никогда не мешало дому создать законченную историю.

Вместо девушки на стене курилки появилась крупная надпись чёрным маркером: «Егор Князев бесполезен. Но надежда всё же есть».

Я каждый раз невольно читала её, выходя из квартиры. Почерк был размашистым и уверенным, последние слова уходили вверх. Надпись выглядела не злой, а почти нежной — так мог написать человек, который слишком хорошо его знал.

Сейчас часть фразы закрывало его плечо.

Кира уже возилась с ключами у нашей двери, негромко напевая. Я поставила коробки на пол и разогнула пальцы. На ладонях остались глубокие красные полосы. За спиной щёлкнула зажигалка — сосед прикурил новую сигарету от старой или просто проверил огонь; я не обернулась.

И всё же, пока Кира никак не могла попасть ключом в замок, я поймала себя на том, что прислушиваюсь. К тишине за спиной. К ровному дыханию. К едва слышному шороху одежды, когда он снова повернулся к окну.

— Ты войти собираешься? — спросила Кира.

Я подняла коробки.

— Если ты когда-нибудь снова возьмёшь меня на распродажу, я перееду.

— К Егору? — шёпотом уточнила она, распахивая дверь.

Я посмотрела на неё долгим взглядом.

Кира беззвучно рассмеялась и юркнула в квартиру, прежде чем верхняя коробка успела полететь ей вслед.

За нашей спиной закрылась дверь. Отрезанный ею лестничный полумрак остался снаружи — вместе с горьким запахом табака, странной надписью на стене и соседом, который предложил мне помощь всего двумя словами.

Глава 2

Кира не замолкала ни на минуту.

Она ходила по моей комнате от окна к двери и обратно, всякий раз огибая валявшуюся у кровати сумку, словно проложила себе короткий маршрут для переговоров. Доски пола поскрипывали под её шагами. В открытое окно тянуло вечерней прохладой и запахом мокрой земли: дневная жара наконец отступила, оставив после себя тяжёлые облака над крышами и редкие капли на подоконнике.

Я сидела за столом, подперев щёку ладонью, и следила за Кирой поверх кружки остывшего чая. Она уже успела трижды повторить, что будет весело, дважды напомнить, что Юля приглашала меня лично, и один раз сообщить, что в двадцать один год нельзя проводить вечера так, будто тебе семьдесят.

— Может, ты всё-таки передумаешь? — Кира остановилась напротив меня. — Ты даже не представляешь, сколько там будет народу.

— Именно представляю. Поэтому и не хочу.

— Будет музыка, еда, танцы…

— Ты перечисляешь это так, будто музыка, еда и танцы сами по себе делают людей счастливыми.

— Нормальных людей — да.

Я отпила чай. Он был холодным и слишком крепким; на языке осталась горечь.

В пятницу Юле исполнялось двадцать три, и она собиралась отметить день рождения у себя дома. Я знала её достаточно, чтобы здороваться при встрече и помнить, что она любит серьги-кольца и говорит громче всех в любой компании. Но этого, на мой взгляд, было недостаточно, чтобы провести вечер среди трёх десятков её друзей.

— Что я там буду делать? — спросила я. — Ты исчезнешь с Максом через десять минут, Юля будет занята гостями, а я просижу весь вечер в углу чужой квартиры, изображая заинтересованность в чужих разговорах.

— Во-первых, я не исчезну.

Я посмотрела на неё.

— Хорошо, — вздохнула Кира. — Не сразу исчезну.

— Вот видишь.

Она отвернулась к окну, скрестила руки на груди. В стекле отражалось её недовольное лицо.

— Ты ведь даже не пытаешься ни с кем познакомиться, Алина.

Шутливость ушла из её голоса так неожиданно, что я поставила кружку на стол.

— У тебя нет близких друзей. Ты либо работаешь, либо сидишь дома. Если тебя куда-то не вытащить силой, ты сама никуда не пойдёшь.

— Мне нормально.

— Тебе удобно. Это не всегда одно и то же.

Я отвела глаза. На столе лежала раскрытая книга, которую я уже неделю носила из комнаты на кухню и обратно, не продвинувшись дальше тридцатой страницы. Рядом валялась ручка, старый чек из магазина и резинка для волос. Внезапно все эти привычные вещи показались доказательствами в процессе, на который меня не приглашали.

Кира беспокоилась обо мне искренне. Именно поэтому её слова иногда раздражали сильнее, чем пустые нравоучения. Она не умела оставить тревогу при себе: если любила человека, тут же принималась улучшать его жизнь, не особенно интересуясь согласием.

— Ты хочешь, чтобы я пошла, потому что маме не нравится Макс, — сказала я. — Она велела тебе взять меня с собой, чтобы я присматривала за вами. Иначе домой ты вернёшься под лекцию о несовершеннолетних поклонниках и необдуманных решениях.

Кира обернулась слишком быстро.

— Неправда.

— Значит, она ничего тебе не говорила?

Сестра выдержала паузу, поправила косу и с достоинством произнесла:

— Мы обсуждали ситуацию.

— Разумеется.

— Алина, тебе настолько наплевать на единственную сестру?

Она прижала ладонь к груди и посмотрела на меня с трагизмом актрисы, которой только что сообщили о закрытии театра. Переигрывала она безнадёжно, но улыбаться мне всё равно пришлось.

— Ладно. Я подумаю.

— Это означает «да»?

— Это означает, что я подумаю.

— Прекрасно. Значит, да.

Кира заметно повеселела и тут же начала рассуждать, что мне надеть. Я отвернулась к окну, сделав вид, что снова рассматриваю улицу.

Конечно, я понимала, почему Кира так хочет на праздник. Там будет Макс, и никто не станет напоминать ей о разнице в возрасте или смотреть тем особенным маминым взглядом, в котором вопрос уже звучит как обвинение. Я хотела помочь сестре. Но вместе с этим мне было жалко себя — заранее, привычно, как будто вечер уже случился и я уже вернулась с него опустошённой.

Кира входила в любую компанию легко, не меняя ни голоса, ни походки. Через пять минут люди рассказывали ей то, о чём не собирались говорить. Мне же каждое новое знакомство напоминало попытку открыть дверь неподходящим ключом: вроде делаешь всё правильно, но механизм не поддаётся, и с каждой секундой становишься всё заметнее.

Одиночество было проще. В нём не приходилось угадывать, когда улыбнуться, как поддержать разговор и куда деть руки. Но слова Киры застряли в голове: удобно — не всегда нормально.

Вечером, когда она уже собиралась уходить к себе, я сказала:

— Я пойду.

Кира замерла на пороге.

— Правда?

— Если ты сейчас завизжишь, передумаю.

Она всё равно завизжала, бросилась меня обнимать и едва не опрокинула кружку. На шум заглянула мама. Услышав новость, она только кивнула, но напряжённая складка между её бровями разгладилась. Не нужно было спрашивать, чего именно она ждёт от меня в пятницу.

— Значит, гуляем, — объявила Кира. — И даже не пытайся заболеть.

Оставшиеся дни прошли неприлично быстро. На работе один завтрак сменял другой: кофейные чашки, смятые салфетки, просьбы принести ещё масла, звон посуды на мойке. Я несколько раз ловила себя на надежде, что Юля отменит праздник или город накроет шторм.

Пятница наступила без единого уважительного повода остаться дома.

За час до выхода квартира напоминала гримёрную после спешной эвакуации. Кира носилась между своей комнатой и ванной, оставляя за собой раскрытые косметички, вешалки и туфли. Фен гудел, дверцы шкафов хлопали, из колонки на кухне играла музыка. В воздухе смешались запахи лака для волос, пудры и маминых пирожков с капустой.

Я сидела на краю кровати в чёрных брюках и светлой блузке и наблюдала, как сестра красит левый глаз, почти касаясь носом зеркала.

— А ты почему не собираешься? — спросила она, не отрываясь от стрелки.

— Я собралась.

Рука с подводкой замерла.

Кира медленно повернула голову. Один её глаз был аккуратно накрашен, второй оставался почти без косметики, и от этого выражение лица казалось особенно недоверчивым.

— Ты собираешься на день рождения в этом?

— В одежде, да. Обычно так и делают.

Она закрыла подводку и положила её на стол с осторожностью человека, который пытается не совершить преступление.

— Быстро надевай платье.

— Я не хочу платье.

— Алина.

В одном произнесённом имени уместилось всё: сестринское разочарование, эстетическое возмущение и угроза разобрать мой гардероб до последней нитки. Я представила спор, который продлится следующие сорок минут, и решила сохранить силы для вечеринки.

В Кирином шкафу платья висели в два ряда, тесно прижавшись друг к другу. Ткань шуршала под пальцами, от одежды пахло её духами. Она перебирала варианты, прикладывая их ко мне и тут же отбрасывая на кровать: слишком светлое, слишком короткое, «совсем не твой цвет».

В конце концов мы остановились на тёмно-синем платье чуть выше колен. Оно плотно облегало фигуру, оставляя открытыми ключицы и плечи. Я провела ладонями по бокам, разглаживая ткань, и посмотрела в зеркало. Отражение было непривычным. Платье подчёркивало то, что я обычно прятала под свободной одеждой, и от этого возникало странное желание одновременно расправить плечи и прикрыться руками.

Кира встала у меня за спиной, собрала мои волосы, потом распустила их по плечам. Тёмно-красные пряди упали почти до поясницы.

— Вот так и оставим.

— Мне будет жарко.

— Зато красиво.

Следом она протянула белую коробку. Внутри лежали туфли на таком высоком каблуке, что я сначала решила: она шутит.

— Нет.

— Да.

— Я в них убьюсь.

— Не драматизируй. Они устойчивые.

Я просунула пальцы под ремешок и подняла туфлю на уровень глаз. Каблук выглядел как тонкий инструмент возмездия.

— Если я сломаю ногу, ты будешь носить меня на работу.

— Договорились.

Она улыбалась слишком довольно, чтобы её обещанию можно было верить.

Сама Кира выглядела безупречно. Красное платье до колен подчёркивало светлую кожу, белые туфли сочетались с маленькой сумкой. От её волос пахло цветочным спреем. Рядом с ней я ощущала себя человеком, которого случайно пустили за кулисы и наскоро подготовили к выходу.

Перед дверью мама окинула нас внимательным взглядом.

— Телефоны заряжены?

— Да, — хором ответили мы.

— Вместе вернётесь?

Кира отвела глаза к замку. Я застегнула ремешок сумки.

— Разберёмся, мам.

В этой неопределённости ей явно не понравилось ни одно слово, но она лишь напомнила вызвать такси, если будет поздно.

Мы вышли на лестничную площадку. Кира прикрыла дверь и стала искать ключи в сумке, перебирая помаду, салфетки и какие-то чеки. Я опиралась ладонью о стену, привыкая к каблукам.

Сверху пахнуло табачным дымом.

Егор стоял на площадке у окна — на своём привычном месте, словно действительно жил не в квартире, а между этажами. На нём была тёмная футболка с закатанными рукавами. Одну руку он держал в кармане, другой подносил к губам сигарету. Услышав щелчок нашего замка, он обернулся.

Его взгляд сначала остановился на Кире, потом перешёл на меня. Не скользнул, как обычно, а задержался. На несколько секунд — не больше. Но мне хватило.

Я почувствовала, как тепло поднимается от шеи к щекам. Захотелось поправить платье, прикрыть плечи волосами или спросить, что именно он рассматривает. Вместо этого я уставилась на подарок в моей руке.

Кира наконец нашла ключ, повернула его в замке и тоже заметила соседа. По тому, как изменился изгиб её губ, я сразу поняла: сейчас она сделает что-нибудь невыносимое.

— Егор! — окликнула она. — Пойдём с нами на вечеринку.

Он явно не ожидал приглашения. Сигарета замерла у его лица. Егор перевёл взгляд с Киры на меня, будто пытался определить, кто из нас участвует в шутке.

— Я… — начал он и кашлянул. — Нет, спасибо.

В его растерянности было что-то настолько человеческое, что Кира едва удержалась от смеха. Я схватила её за локоть и потянула вниз.

— Доброй ночи, — бросила я, не поднимая глаз.

На втором этаже каблук соскользнул с края ступени. Я вцепилась в перила и ещё сильнее возненавидела сестру.

Едва мы вышли из подъезда, я развернулась к ней.

— Где твои мозги?

Кира уже смеялась, прижимая ладонь ко рту.

— Ты видела его лицо?

— Какого чёрта ты позвала его с нами?

— Я пошутила. Он так смотрел, что мне стало интересно, как изменится его выражение лица.

— Может быть, он смотрел потому, что две ненормальные перегородили ему лестницу.

— Нет, — протянула Кира. — На меня он смотрел секунду. На тебя — гораздо дольше.

— Замолчи.

Я пошла вперёд, стараясь не слишком быстро переставлять ноги. За спиной снова раздался её смех.

До Юлиного дома мы добрались минут за двадцать. Уже на улице было слышно музыку: басы глухо проходили сквозь стены, и в окнах третьего этажа вспыхивал цветной свет. У подъезда курили несколько человек. Они громко разговаривали, передавая друг другу зажигалку, и Кира сразу узнала двоих.

Дверь квартиры была распахнута. В прихожей теснилась обувь, на крючках не хватало места для курток. Пахло духами, тёплой едой, алкоголем и чем-то сладким — вероятно, свечами на торте. Из комнаты вырвался очередной припев, и пол под ногами слегка задрожал.

Юля появилась из толпы в серебристом платье, с бокалом в руке и блестящими конфетти в волосах.

— Вы пришли!

Она обняла Киру, затем меня. От неё пахло шампанским и ванилью.

— Алина, я так рада, что ты всё-таки выбралась.

— С днём рождения.

Я протянула ей подарок. Юля поблагодарила, тут же кому-то его передала и снова исчезла среди гостей — её звали одновременно из кухни и гостиной.

Кира чувствовала себя здесь как дома. Она обнималась, здоровалась, выкрикивала имена через музыку. Время от времени вспоминала обо мне, касалась моей руки и представляла очередному человеку:

— Это Алина, моя сестра.

Мне улыбались. Я улыбалась в ответ. Имена растворялись в шуме раньше, чем я успевала их запомнить.

Макс нашёл Киру через несколько минут. Он действительно выглядел старше своих семнадцати — высокий, худой, в чёрной рубашке. Но внимательный взгляд выдавал напряжение: даже обнимая Киру, он успел оглянуться на дверь и проверить экран телефона.

Я вспомнила её слова о слежке и посмотрела на него внимательнее. Макс поймал мой взгляд и тут же улыбнулся — широко, почти вызывающе.

— Привет. Ты, наверное, строгая сестра.

— Иногда.

Кира сжала мою ладонь, предупреждая, чтобы я ничего не испортила. Через минуту они уже разговаривали, склонившись друг к другу так близко, будто вокруг не было никого.

Я отошла.

У стены стояли три девушки. Одна держала тарелку с виноградом, вторая то и дело поправляла прядь у виска, третья говорила, не отрывая взгляда от кухни. Я решила, что разговор с ними будет лучше одиночества.

— Привет, — сказала я.

Они подвинулись, освобождая место, и почти сразу вернулись к обсуждению парня, сидевшего на кухне. Кого он пригласит танцевать. С кем уйдёт. Почему на прошлой вечеринке проводил домой одну девушку, а утром написал другой. Имена ничего мне не говорили, подробности не вызывали любопытства. Я несколько раз кивнула, потом перестала понимать, о ком идёт речь.

Рядом с окном стояло свободное кресло. Я устроилась в нём, осторожно поставив ноги так, чтобы ремешки туфель меньше давили на кожу. Сквозь приоткрытую створку тянуло прохладой и сигаретным дымом с балкона. Отсюда я могла наблюдать за комнатой, не участвуя в ней.

Кто-то танцевал, размахивая руками. Кто-то снимал видео. На столе дрожали пластиковые стаканы. Юля появлялась то в одном конце комнаты, то в другом; Кира смеялась рядом с Максом. Всё происходило быстро и громко, будто люди боялись хотя бы на секунду услышать тишину.

Ко мне подошёл парень в расстёгнутой на две пуговицы рубашке. От него пахло пивом и мятной жвачкой.

— Потанцуем?

— Нет, спасибо.

Он улыбнулся, словно я просто не расслышала.

— Пойдём. Чего сидеть?

— Я не хочу.

— Один танец.

Я снова отказалась. Он наклонился ближе, положил ладонь на спинку кресла и продолжил уговаривать. В его настойчивости уже не было ничего дружелюбного — только уверенность, что моё «нет» является началом торга.

— Да расслабься ты.

— Отойди от меня.

— Что ты сразу…

— Я сказала: отвали.

Как назло, песня закончилась именно в этот момент. Последний удар стих, новая композиция ещё не началась, и мой голос прозвучал на всю комнату — резкий, злой, совершенно трезвый.

Разговоры вокруг оборвались. Несколько десятков лиц повернулись ко мне. Парень отступил, подняв ладони, будто оскорбили именно его.

Кровь бросилась мне в щёки. Я ощутила каждый взгляд отдельно, услышала чей-то смешок возле двери. Хотелось провалиться в кресло, но я заставила себя смотреть прямо.

Музыка снова загремела. Комната мгновенно потеряла к нам интерес. Парень пробормотал что-то и ушёл.

Меня затрясло — не от страха, а от злости и запоздалого унижения. Я нашла глазами Киру. Она стояла рядом с Максом, ничего не заметив. По крайней мере, кому-то этот вечер доставлял удовольствие.

Я попыталась подняться, но ремешки туфель впились в пальцы так, что пришлось снова сесть. На пятке саднило — кажется, кожа уже стёрлась. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, однако воздух был пропитан сладким дымом и чужими духами.

— Держи.

Передо мной появился пластиковый стакан с соком. Его протягивал незнакомый парень — не тот, что звал танцевать. Кажется, я видела его рядом с Юлей.

— Это без алкоголя? — спросила я.

— Конечно. Обычный сок.

Он уже отвернулся, потому я не успела спросить, что именно за сок. Напиток пах апельсином, был холодным и приятно кислым. После духоты и разговора с настойчивым танцором я выпила его почти сразу.

Через несколько минут захотелось ещё. На кухне было тесно: люди сидели на столешнице, у раковины громоздились тарелки, холодильник то и дело открывали. Я искала коробку с соком, но попадались только бутылки, банки и пластиковые ёмкости с непонятными смесями.

Когда я наклонилась к нижней полке, кухня слегка качнулась.

Я выпрямилась и ухватилась за край стола. Тело вдруг стало непривычно лёгким, движения — запаздывающими. В висках разливалось тепло. Кто-то рядом засмеялся, и звук дошёл до меня будто через воду.

Алкоголь.

В соке всё-таки был алкоголь.

Первой пришла злость. Мне солгали — легко, между делом, даже не задумавшись, что для другого человека это может иметь значение. Потом стало страшно. Я почти не пила: мне хватало одного стакана, чтобы потерять равновесие, а я даже не знала, что именно и в каком количестве оказалось в напитке.

Я оглянулась в поисках парня, который дал мне стакан, но лица смешивались. Возможно, он уже ушёл. Возможно, стоял рядом. Я не смогла бы его узнать наверняка.

Нужно было найти Киру.

Толпа сопротивлялась каждому шагу. Чьи-то плечи задевали меня, музыка давила на грудную клетку. Каблуки больше не казались просто неудобными — они делали пол опасным. Когда я добралась до сестры, пришлось дважды коснуться её руки, прежде чем она обернулась.

— Я ухожу.

Кира улыбнулась, не расслышав.

— Что?

— Мне дали сок. Там был алкоголь.

Она сразу перестала улыбаться. Взяла меня за подбородок, всмотрелась в глаза.

— Сколько ты выпила?

— Один стакан. Наверное.

— Кто дал?

Я обернулась, но комната снова поплыла.

— Не знаю. Какой-то парень.

— Чёрт, Алина.

В её голосе были испуг и раздражение, но последнее предназначалось не мне. Кира подхватила мою сумку, позвала Макса и сказала Юле, что мы выйдем. Та пыталась выяснить, что случилось, однако объяснять под музыку было невозможно.

На улице стало легче. Ночной воздух холодил лицо, пахло сыростью и листьями. Но ноги плохо слушались, и ступеньки у подъезда пришлось преодолевать, держась за Киру обеими руками.

— Вызовем такси, — сказала она.

— Тут недалеко.

— Ты еле стоишь.

— Если сяду в машину, меня стошнит.

После этих слов Макс сделал шаг в сторону.

Мы пошли пешком. Кира держала меня под локоть, Макс шёл с другой стороны, временами придерживая за плечо. Улица была почти пустой. Свет фонарей лежал на мокром асфальте длинными жёлтыми полосами. Шаги отдавались слишком громко, а бордюры возникали передо мной неожиданно, словно кто-то пододвигал их в последний момент.

— Вот твоя сестра даёт, — усмехнулся Макс, когда я в очередной раз оступилась. — С одного стакана так…

— Закройся, — сказала Кира раньше меня.

Он замолчал. Я благодарно сжала её руку, хотя, возможно, ей показалось, что я просто потеряла равновесие.

Всю дорогу меня мучила не только тошнота, но и стыд. Я чувствовала себя беспомощной, нелепой, виноватой — хотя разумом понимала, что заранее спросила про алкоголь. Вспомнила незнакомца со стаканом и попыталась восстановить его лицо. Светлые или тёмные волосы? Была ли на нём футболка? Память не удерживала детали.

У нашего дома я остановилась и прислонилась к холодной стене.

— Я дальше сама.

Кира покачала головой.

— Провожу до квартиры.

— Тогда мама услышит. И ты никуда не вернёшься.

— Алина…

— Я уже у подъезда. Ключи есть, телефон есть. Поднимусь и сразу напишу.

Она колебалась. Я видела, как желание вернуться на праздник спорит в ней с тревогой. Наконец Кира достала мой телефон из сумки, проверила заряд и заставила включить звук.

— Если через десять минут не напишешь, я вернусь. Поняла?

— Поняла.

— И воды выпей.

— Да, мама.

Шутка прозвучала вяло, но Кира всё же улыбнулась. Она обняла меня, задержавшись на секунду дольше обычного. Макс стоял рядом, засунув руки в карманы, и явно торопился уйти.

Когда они скрылись за углом, я не пошла в подъезд сразу. Села на лавочку, вытянула ноги и закрыла глаза.

Тишина после вечеринки казалась огромной. Где-то далеко проехала машина. В траве стрекотали насекомые. Окна дома были тёмными, только на втором этаже мерцал синий свет телевизора. Воздух пах мокрой корой, остывающим асфальтом и слабым табачным дымом, источник которого я не видела.

Кожа под ремешками туфель горела. Я расстегнула одну, потом вторую и прижала ступни к прохладной земле. Облегчение было таким сильным, что я невольно выдохнула.

Через пару минут правый глаз начало щипать. Я потёрла его и сразу вспомнила о туши. На пальцах остался чёрный след.

— Прекрасно, — пробормотала я.

Наверняка косметика размазалась по всему лицу. Телефон мог заменить зеркало, но доставать его из сумки и пытаться попасть в камеру казалось слишком сложной задачей. Рядом с домом стояла тёмная машина. В свете фонаря блестело боковое зеркало.

Я поднялась, держа туфли в одной руке, и босиком прошла по влажному асфальту. Мелкие камни впивались в ступни. Подойдя к машине, я повернула зеркало к себе.

Отражение подтвердило худшие подозрения. Тушь растеклась под глазом, волосы спутались, щёки раскраснелись. Девушка из зеркала выглядела так, будто пережила трагедию, о которой сама пока не знала.

Я смочила палец слюной и принялась стирать чёрные разводы. Получалось только хуже.

Изнутри донёсся тихий электрический гул.

Сначала я решила, что рядом кружит крупное насекомое. Продолжила тереть щёку. Только когда тёмное стекло начало медленно опускаться, поняла, что машина не пустая.

— И чем это ты занимаешься?

Голос был знакомым.

По коже от затылка до пят прошла волна мурашек. Я застыла, всё ещё придерживая рукой зеркало, и медленно повернула голову.

За рулём сидел Егор Князев.

В салоне не горел свет, и сначала я различала только его профиль и светлые волосы. Потом глаза привыкли к темноте. Егор смотрел на меня, положив руку на руль. На пассажирском сиденье лежала бумажная папка, у коробки передач стоял стакан остывшего кофе. В машине пахло табаком, кожей и чем-то древесным.

Я выпрямилась слишком резко. Мир качнулся, пришлось опереться ладонью о дверцу.

— Ну? — повторил он. — Расскажешь, зачем перенастраиваешь моё зеркало?

Вопрос был задан без злости. В уголках его глаз пряталась усмешка, и именно она окончательно лишила меня способности думать.

Нужно было извиниться. Сказать, что я не заметила его в машине. Объяснить про тушь. Любая из этих фраз была нормальной и взрослой.

— Не твоё дело, — ответила я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Егор медленно перевёл взгляд на зеркало, которое всё ещё было зажато в моей руке, потом снова на меня.

До меня с опозданием дошёл смысл сказанного. Я отпустила зеркало, едва не ударив им по корпусу, развернулась и направилась к подъезду. Пошла быстро — настолько, насколько позволяли босые ноги, туфли в руке и улица, продолжавшая слегка покачиваться.

Что ты только что сказала?

Я мысленно повторяла разговор и с каждым шагом ужасалась сильнее. Он застал меня у своей машины, а я ответила ему так, будто это он вторгся в мою личную жизнь. Возможно, алкоголь не просто лишал меня равновесия — он уничтожал остатки здравого смысла.

За спиной хлопнула автомобильная дверь.

Я ускорилась.

В подъезд влетела почти бегом, захлопнула тяжёлую дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри пахло сыростью, старой краской и пылью. Лампочка под потолком едва светила; вокруг неё кружилась маленькая ночная бабочка.

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.

В дверь за моей спиной упёрлись снаружи. Ручка качнулась.

Я попыталась отскочить, одновременно надевая одну туфлю, и каблук подвернулся. Раздался сухой хруст. Нога ушла в сторону, сумка соскользнула с плеча, и я рухнула на четвереньки прямо перед входом.

Туфля отлетела к стене. Сломанный каблук остался лежать отдельно.

Распущенные волосы закрыли лицо. Ладони обожгло о шершавый пол. Несколько секунд я не двигалась, пытаясь понять, что болит сильнее — колено, запястье или достоинство.

Дверь открылась.

В подъезд вошёл Егор и остановился.

Я видела только носки его ботинок. Он молчал так долго, что тишина стала почти осязаемой.

— Не говори ничего, — попросила я из-за волос.

— Я и не говорил.

Это было ещё хуже.

Я попыталась подняться самостоятельно. Мир тут же накренился, ладонь поехала по полу. Пришлось снова опуститься на колени.

В любой другой день эта сцена, наверное, показалась бы мне смешной: взрослая девушка в вечернем платье, босая, с размазанной тушью и сломанным каблуком ползает по собственному подъезду. Но сейчас унижение сдавило горло. В глазах защипало. Мне стало мучительно жалко себя — за эту вечеринку, за чужой напиток, за неспособность просто провести вечер как все.

Я моргнула, не позволяя слезам пролиться. Только этого не хватало: разрыдаться перед человеком, которому пять минут назад нахамила.

— Давай помогу.

Перед лицом появилась его рука.

Я посмотрела на длинные пальцы, потом подняла взгляд. Егор больше не улыбался. В его лице не было ни насмешки, ни раздражения — только спокойное ожидание.

— Я сама.

— Уже видел.

Возразить было нечего.

Я вложила ладонь в его руку. Он поднял меня одним уверенным движением, второй рукой придержал за локоть, когда я качнулась. Под пальцами ткань его куртки была прохладной.

— Голова кружится?

— Немного.

— «Немного» — это когда человек не падает при виде двери.

— У меня каблук сломался.

— Конечно. Виноват каблук.

Его голос оставался серьёзным, но я услышала скрытую улыбку. Хотелось оттолкнуть его и одновременно держаться крепче.

Егор поднял мою сумку, подобрал целую туфлю и её погибшую пару. Затем закинул мою руку себе на плечо, другой обхватил меня за талию. Я напряглась.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе не познакомиться ещё и с лестницей.

Спорить было бессмысленно. К тому же идти так действительно оказалось легче. Я решила притвориться, что слишком пьяна, чтобы замечать близость его тела, тепло ладони на талии и собственное сердцебиение, почему-то ускорившееся сильнее, чем на вечеринке.

Мы медленно поднялись на первый пролёт. Наши шаги гулко отдавались под потолком. Егор подстраивался под мой темп, не торопил и не тянул. На втором этаже за дверью залаяла собака, затем послышался сонный мужской голос.

— Догадываюсь, что ты снова скажешь «не твоё дело», — произнёс Егор, когда мы остановились перевести дух. — Но всё-таки спрошу: что ты делала ночью одна на улице в таком состоянии?

Я увидела его профиль и короткую усмешку.

— Шла с вечеринки.

— Одна?

— Меня проводили до дома.

— Очень предусмотрительно. Особенно та часть, где тебя оставили перед подъездом.

В его тоне мелькнуло неодобрение. Оно задело меня, хотя самой несколько минут назад Кирино решение казалось разумным.

— Я сказала, что справлюсь.

— И снова мы видим убедительное подтверждение.

— Ты всегда такой неприятный или только по ночам?

— Обычно только с людьми, которые трогают мою машину.

Я фыркнула и тут же пожалела об этом: лестница качнулась. Егор крепче удержал меня за талию.

— Что ты пила?

— Сок.

Он посмотрел на меня.

— Мне сказали, что там нет алкоголя.

Усмешка исчезла.

— Кто сказал?

— Не знаю. Парень на вечеринке.

Егор остановился.

— Ты знаешь, что именно было в стакане?

— Нет. На вкус — апельсин.

Его пальцы на моём боку на секунду напряглись.

— Тебя тошнит? Сильно клонит в сон? Есть провалы в памяти?

Я прислушалась к себе. Голова кружилась, язык слушался плохо, но события я помнила.

— Нет. Просто пьяная. Мне всегда мало нужно.

Он ещё несколько секунд внимательно смотрел на меня, словно проверяя ответ.

— Если станет хуже, вызывай скорую.

Тревога в его голосе была сдержанной, почти профессиональной

— Значит, вечеринка удалась, — сказал Егор, когда мы продолжили подъём.

— Не для меня.

На третьем этаже он довёл меня до нашей двери и только тогда отпустил. Без его руки пространство сразу стало менее устойчивым. Я прислонилась плечом к стене и начала искать ключи. Они обнаружились на самом дне сумки, под телефоном и помадой Киры, непонятно как оказавшейся у меня.

Ключ никак не попадал в замочную скважину. Металл царапал дверную накладку.

— Помочь? — спросил Егор за спиной.

— Сама справлюсь.

С третьей попытки ключ вошёл, но не поворачивался. Я сжала зубы, надавила сильнее и едва снова не потеряла равновесие. Егор вздохнул, протянул руку поверх моего плеча и одним движением повернул ключ.

Дверь открылась.

— Это считается помощью только замку, — сказал он. — Можешь не благодарить.

Я обернулась. Он стоял близко; в полумраке его волосы казались почти белыми, а глаза — темнее обычного. На лице снова появилась едва заметная усмешка, но теперь она почему-то не злила меня так сильно.

— До кровати сама дойдёшь?

— Уж не сомневайся.

— После сегодняшнего я стараюсь ничего не принимать на веру.

Мне хотелось придумать достойный ответ, однако мозг отказался сотрудничать. Я шагнула в прихожую, забрала у него сумку и туфли.

— Спокойной ночи, Алина.

Он произнёс моё имя без вопроса, словно давно его знал. Я на секунду задержалась, удивлённая.

— Спокойной ночи.

Дверь я закрыла уже без прежней демонстративности.

В квартире было тихо. Мама спала; из её комнаты доносилось ровное дыхание. Я написала Кире короткое «дома», выпила два стакана воды и ещё несколько минут посидела на полу в ванной, прижав к ссадине на колене мокрое полотенце. В зеркале размазанная тушь выглядела не так страшно, как на улице. Или мне просто стало всё равно.

До комнаты я добралась, держась за стены. Платье сняла и бросила на стул, даже не пытаясь расправить. Потом легла поверх покрывала и вытянула ноющие ноги.

Моя кровать казалась самым надёжным местом на свете — мягким, неподвижным, не задающим вопросов.

Я закрыла глаза, но вместо сна увидела Егора в тёмном салоне машины. Потом его протянутую руку. Вспомнила, как он смеялся надо мной на лестнице, как вдруг стал серьёзным, услышав про напиток, и как произнёс моё имя у двери.

Самодовольный, невыносимый тип.

Я перебирала в голове подходящие прозвища одно за другим, но ни одно не казалось достаточно обидным. Последней пришла мысль, что завтра мне возможно придётся встретить его в подъезде.

От стыда я натянула покрывало на голову и вскоре провалилась в сон.

Глава 3

Наконец пошёл дождь.

Он начался ещё ночью и к утру не ослаб — ровный, затяжной, без грома и ветра. Капли барабанили по жестяному отливу, стекали по окну длинными дорожками и размывали двор за стеклом до серо-зелёного пятна. В комнате стоял влажный полумрак. После нескольких дней жары прохлада казалась почти невозможной, но радоваться ей у меня не было сил.

Я попыталась оторвать голову от подушки и сразу пожалела об этом.

Боль тяжело перекатилась от затылка к вискам. Во рту пересохло, язык будто обложили бумагой. Даже тихий стук дождя отзывался внутри черепа мелкой назойливой дробью. Я снова опустила лицо в подушку и несколько секунд лежала неподвижно, надеясь, что организм примет это за извинение и согласится вернуть меня ко сну.

Не согласился.

В памяти вспыхивали обрывки вчерашнего вечера: незнакомая квартира, музыка, пластиковый стакан с апельсиновым соком. Потом мокрый двор, зеркало чужой машины, голос Егора из темноты. Сломанный каблук. Его рука перед моим лицом. Лестница, которая никак не хотела стоять ровно.

Я застонала и натянула одеяло на голову.

Можно было бы убедить себя, что всё это приснилось, если бы не тело. Колени саднили, ладонь была оцарапана, ступни горели там, где ремешки туфель содрали кожу. Я осторожно откинула одеяло и посмотрела на ноги. На одном колене наливался большой фиолетовый синяк, на другом проступал второй — меньше, но выразительнее. Они выглядели как подробный протокол моего знакомства с полом в подъезде.

На стуле висело смятое тёмно-синее платье. Рядом на полу лежали туфли: одна целая, вторая с оторванным каблуком.

Улики были неопровержимы.

Я села, переждала новую волну головокружения и потянулась за водой. Стакан на тумбочке оказался пуст. Пришлось вставать.

Каждое движение отзывалось в мышцах, словно накануне я не просидела половину вечера в кресле, а разгружала вагоны. Я натянула домашние брюки и старую футболку, стараясь не сгибать колени слишком резко. Из кухни донёсся звон чашки, затем смех Киры — лёгкий, бодрый, совершенно не похожий на голос человека, вернувшегося с вечеринки под утро.

Я остановилась посреди комнаты.

Интересно, мне одной так плохо?

Кира снова рассмеялась, отвечая кому-то по телефону. Значит, не только проснулась раньше меня, но уже успела привести себя в порядок и включиться в общественную жизнь. Я невольно позавидовала её организму и одновременно захотела его оскорбить.

На кухне пахло свежим кофе, поджаренным хлебом и дождём из приоткрытой форточки. Мама стояла у плиты спиной ко мне, переворачивая омлет. Кира сидела за столом в просторной белой майке, собрав волосы в небрежный пучок. На её лице не было ни следа усталости.

Увидев меня, она просияла.

— О, живая.

Я молча налила воды и выпила весь стакан, не отрываясь.

— Доброе утро, пьянчужка.

— Лучше бы оно не наступало.

Мама обернулась. Её взгляд задержался на моём лице, потом опустился к коленям.

— Ты упала?

— Туфли натёрли, — сказала я слишком быстро.

Это не отвечало на вопрос, но мама была занята сковородой и не стала уточнять. Кира же нахмурилась. Я едва заметно качнула головой в сторону коридора.

— Пойдём ко мне.

Она без возражений положила телефон экраном вниз и пошла следом.

В комнате Кира закрыла дверь. Её бодрое настроение исчезло так же быстро, как улыбка.

— Что случилось?

Я села на кровать и обхватила ладонями кружку с водой. Рассказывать оказалось труднее, чем я думала. Слова превращали вчерашний позор из мутного воспоминания в последовательность настоящих событий.

Я начала с лавочки. Рассказала про размазанную тушь и машину, которая показалась пустой. Про опускающееся стекло. Про то, как вместо извинения заявила хозяину, что происходящее его не касается.

На этом месте губы Киры дрогнули.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Ты буквально сейчас смеёшься.

Она закрыла рот ладонью, но я продолжила: как влетела в подъезд, сломала каблук и оказалась на полу. Как Егор помог мне подняться, довёл до квартиры и расспрашивал о напитке. Чем дальше я рассказывала, тем серьёзнее становилось лицо сестры.

— Он спрашивал, не тошнит ли тебя?

— Да. Сказал вызвать скорую, если станет хуже.

Кира опустилась рядом со мной. Матрас прогнулся под её весом.

— Хорошо, что он оказался рядом.

Я ничего не ответила.

Она смотрела на синяки на моих коленях, медленно проводя большим пальцем по краю собственного ногтя. Этот жест появлялся у неё только тогда, когда она нервничала.

— Я не должна была оставлять тебя у подъезда.

— Я сама настояла.

— И что? Ты была пьяна. А я должна была соображать лучше.

— Кир…

— Если бы в стакане был не только алкоголь? Если бы тебе стало хуже на улице? Я бы себе не простила.

Её голубые глаза блестели, но Кира упрямо не моргала. Вчера она обняла меня перед уходом и заставила включить звук на телефоне. Тогда это казалось достаточной осторожностью. Утром, при сером свете и стуке дождя, решение выглядело иначе.

Я поставила кружку на тумбочку и прислонилась плечом к её плечу.

— Со мной ничего не случилось.

— Благодаря соседу, которого ты терпеть не можешь.

— Не преувеличивай его вклад. Я бы и сама поднялась. Когда-нибудь.

Кира тихо фыркнула, но напряжение в её лице немного ослабло.

— Оказывается, Егор не такой уж плохой. Мог пройти мимо, особенно после твоего «не твоё дело».

— Джентльмен с отвратительным чувством юмора.

— Ты его поблагодарила?

Я попыталась восстановить последние минуты у двери. Помнила ключ, который не поворачивался, Егора за спиной и собственное желание исчезнуть. Кажется, он пожелал мне спокойной ночи. Кажется, я ответила.

— Честно? Не уверена.

— Алина.

— Я была не в лучшей форме.

— Ты должна сказать ему спасибо.

От одной мысли о новой встрече внутри всё сжалось. Мне предстояло посмотреть ему в глаза трезвой и признать, что я помню каждую унизительную подробность.

— Отличная идея. Иди и поблагодари его от моего имени.

— Он помогал тебе.

— Я не разговариваю с людьми, которые видели меня на четвереньках.

— Тогда тебе придётся переехать.

Я бросила в неё подушку. Кира поймала её, рассмеялась, но уже без прежней беспечности.

Дождь не прекращался до середины дня. Водосточная труба захлёбывалась, во дворе разрастались лужи, а старушки впервые за долгое время не заняли лавочку у подъезда. Дом притих. Голоса за стенами звучали приглушённо, редкие машины шуршали по мокрой дороге.

Кира устроилась у меня в комнате и обзванивала подруг. Она пересказывала вечеринку каждому новому собеседнику так, будто предыдущий разговор стирался из памяти. Голос у неё снова стал оживлённым; имя Макса появлялось почти в каждом втором предложении. Правда, историю со стаканом она не упоминала. За это я была ей благодарна.

Я лежала на кровати, закрыв глаза. Головная боль постепенно отступала, оставляя после себя тупую тяжесть.

Может, Кира права?

Мысль была неприятной уже потому, что относилась к Егору.

Может, он действительно нормальный человек? Он мог оставить меня в подъезде — пьяную, грубую и уверенную, что сама справлюсь. Вместо этого поднял с пола, собрал мои вещи, довёл до двери. Даже не попытался войти в квартиру, хотя я едва попадала ключом в замок.

Я повернулась на бок и посмотрела в сторону окна.

Но нормальные люди не живут, как призраки. Не исчезают по утрам и не возвращаются глубокой ночью. Не вызывают у всего дома столько вопросов. И ещё эта надпись на стене: «Егор Князев бесполезен. Но надежда всё же есть».

Я представляла девушку, которая вывела эти слова чёрным маркером. Бывшая возлюбленная? Сестра? Подруга? В почерке не чувствовалось ненависти. Скорее усталое знание, доступное только близкому человеку.

Никто не знал, что произошло между Егором и девушкой, которую когда-то видели рядом с ним. Возможно, он был виноват. Возможно, она. Возможно, соседи соединили два случайных события и придумали историю, которой никогда не существовало.

Именно в этом Егор был прав: мы принимали чужие догадки за факты, потому что так удобнее.

Я села. Решение поблагодарить его показалось почти разумным — во всяком случае, пока оно оставалось абстрактным.

Вскоре дождь внезапно ослаб. Капли стали редкими, потом совсем стихли. Из-за облаков показалось солнце, и мокрые крыши вспыхнули белыми бликами. С карнизов ещё стекала вода, листья липы блестели, а воздух за окном был прозрачным и прохладным.

Кира продолжала болтать по телефону и не заметила, как я достала из шкафа белые штаны и майку. Я одевалась медленно, то и дело задавая себе вопрос, зачем всё это делаю.

Всего одно слово. «Спасибо». Подойти, произнести и уйти.

У зеркала я собрала волосы в хвост, потом распустила, снова собрала. В конце концов разозлилась на себя и оставила как есть.

— Ты куда? — спросила Кира, прикрыв микрофон ладонью.

— Выйду ненадолго.

По её понимающей улыбке стало ясно, что она догадалась.

— Передавай Егору привет.

— Я иду проверить почту.

— Конечно.

Я вышла прежде, чем она успела добавить что-нибудь ещё.

Квартира Егора находилась напротив нашей. Я остановилась у двери и прислушалась. За ней не было слышно ни шагов, ни телевизора, ни собачьего сопения.

Я нажала звонок.

Внутри мелодично тренькнуло. Тишина.

Подождала, нажала ещё раз. Никто не подошёл.

Облегчение оказалось таким сильным, что я едва не улыбнулась.

Я пришла. Я попыталась. Моё нравственное обязательство выполнено. Сам виноват, что отсутствует именно тогда, когда я готова проявить редкую воспитанность.

Я уже повернулась к своей двери, но машинально выглянула в окно на лестничной площадке.

По мокрой дорожке к дому шёл Егор.

Он держал руки в карманах джинсов и смотрел под ноги, обходя лужи. На нём была простая серая футболка; тёмная ткань на плечах ещё не просохла после дождя. Рядом важно вышагивал маленький мопс в синей жилетке. Поводок Егор перекинул через плечо, но собака никуда не убегала, будто считала прогулку совместной служебной обязанностью.

Я прижалась лбом к стеклу.

— Ну конечно.

Можно было вернуться домой и сделать вид, что я его не заметила. Можно было поблагодарить вечером. Завтра. Через год. Но тогда сегодняшний звонок в дверь превращался в бессмысленный спектакль для самой себя.

Я пошла вниз.

Солнце успело вернуть двору привычных обитателей. Соседские старушки появились на лавочке, словно их вызвал первый луч. Под лавкой сохли сложенные зонты, рядом стояла сумка на колёсиках. Влажный воздух пах листьями, землёй и табаком откуда-то из соседнего окна.

Я надеялась проскользнуть мимо, но тётя Валя заметила меня раньше, чем я ступила с крыльца.

— Здравствуй, Алина!

Остальные головы повернулись почти одновременно.

— Какая красавица.

— И умница.

— На сестру свою не смотри, учись лучше.

— Кира опять ночью вернулась. Мы всё слышали.

Я остановилась. Хвалили меня всегда особенным образом — непременно сравнивая с Кирой, будто нельзя было найти достоинство одной сестры, не отняв его у другой. Раньше я просто улыбалась из вежливости. Сегодня после утреннего разговора слова царапнули сильнее.

— Кира тоже умница, — сказала я. — И работает не меньше моего.

Старушки пропустили возражение мимо ушей.

— Тебе учиться надо, хорошего жениха искать.

— А вон и Егор идёт.

Я обернулась. Он уже приближался к подъезду. Мопс остановился у края газона, подозрительно посмотрел на лужу и обошёл её по самому длинному маршруту.

— С собакой гуляет, — вздохнула тётя Валя.

— Бедный пёс.

— Не повезло с хозяином.

— Не то что Алина. Такая девочка хорошая.

Я почувствовала неловкость. Егор наверняка всё слышал. Между ним и лавочкой оставалось несколько шагов, и выражение его лица становилось всё более закрытым.

Нужно было сказать хоть что-нибудь. Напомнить, что он здоровается. Что собака выглядит ухоженной. Что никто из нас понятия не имеет, хороший он хозяин или плохой.

Но после вчерашнего я не знала, как обратиться к нему при всех. Благодарность застряла в горле. Я только отвела глаза и сделала вид, что поправляю край майки.

Егор прошёл к двери. Не поздоровался — возможно, намеренно, возможно, потому что разговор уже шёл о нём так, словно самого его рядом не существовало.

— Какой наглец.

— Даже доброго дня не сказал.

— Не то что Алина.

Он замер, взявшись за ручку подъездной двери.

Мопс сел у его ноги и посмотрел снизу вверх. Егор медленно отпустил ручку, развернулся и направился обратно к лавочке.

Я напряглась. В его походке не было суеты, но что-то в прямой спине обещало неприятности.

Он остановился перед старушками.

— Добрый день, — произнёс отчётливо. — Просто хотел уточнить: моя собака меня любит, регулярно ест и, насколько мне известно, на хозяина не жалуется.

Тётя Валя поджала губы. Егор перевёл взгляд на меня. На одну короткую секунду мне показалось, что он ограничится этим.

— А ваша «хорошая девочка» вчера ночью валялась пьяная в подъезде.

Он произнёс это спокойно, почти вежливо. Затем развернулся и пошёл к двери.

Я осталась стоять, не чувствуя ног.

Во дворе сделалось невероятно тихо. Даже мяч у гаражей перестал стучать, хотя, возможно, мне просто заложило уши. Четыре пары глаз медленно повернулись ко мне.

На лицах соседок одновременно отражались шок, любопытство и почти праздничное возбуждение. Они только что получили новость, которой хватит до конца недели.

— Алина? — первой произнесла тётя Валя.

Хотелось провалиться под землю так глубоко, чтобы меня не нашли ни соседи, ни спасатели, ни будущие археологи.

— Это не то, что вы…

Я осеклась. Что именно они могли подумать? Егор сказал правду — грубую, вырванную из контекста, но правду. Объяснять случай с напитком означало рассказывать ещё больше.

Стыд мгновенно превратился в ярость.

Я сорвалась с места.

На ступенях ещё блестели мокрые следы его обуви. Я взлетела на третий этаж, почти не замечая боли в коленях. Егор успел войти к себе; дверь закрылась у меня перед носом.

Я ударила по ней ладонью. Потом ещё раз.

— Открой!

Звонок был в нескольких сантиметрах, но о нём я вспомнила только после третьего удара.

Дверь распахнулась.

Егор стоял на пороге совершенно спокойный. За его ногой показалась складчатая морда мопса. Собака посмотрела на меня с неодобрением и скрылась в глубине квартиры.

— Ты совсем с ума сошёл? — выпалила я. — Какого чёрта ты рассказываешь обо мне соседям?

Мой голос разнёсся по площадке. Где-то этажом ниже скрипнула дверь.

Егор быстро посмотрел в сторону лестницы.

— Если хочешь устроить скандал, зайди внутрь. Я не собираюсь давать им продолжение.

Он отступил, освобождая проход.

Я была слишком зла, чтобы задуматься, разумно ли входить в квартиру человека, с которым собираюсь ругаться. Переступила порог сама. Егор закрыл дверь, и лестничное эхо исчезло.

В прихожей было прохладно и почти темно. Пахло мокрой собачьей шерстью, кофе и знакомым древесным ароматом. У стены стояли аккуратно расставленные ботинки, на крючке висела тёмная куртка. Никакого хаоса, который я почему-то ожидала увидеть.

— Ты что себе позволяешь? — продолжила я уже тише. — Они теперь месяц будут обсуждать меня и мою семью.

— Тише.

— Не указывай мне…

— Алина, — резко произнёс он.

Я замолчала не из послушания, а от неожиданности. Он не приблизился, не коснулся меня — просто встал между мной и дверью, опираясь ладонью о стену. Расстояния оставалось достаточно, чтобы отойти, но прихожая всё равно вдруг показалась тесной.

Егор смотрел прямо на меня. Вчерашней усмешки не было.

— Ты кричишь на весь дом, а потом возмущаешься, что соседи тебя обсуждают. Не видишь противоречия?

— Не переводи разговор. Ты специально выставил меня алкоголичкой.

— Я сказал, что видел.

— Ты прекрасно понимаешь, как это прозвучало.

— Понимаю.

Его спокойствие раздражало сильнее крика. Моё сердце билось быстро — от бега, злости и слишком пристального взгляда.

— Тогда зачем?

Вопрос прозвучал тише, чем я хотела.

Егор отвёл глаза, провёл ладонью по затылку. Впервые с начала разговора в нём появилось что-то похожее на усталость.

— Потому что они обсуждают меня каждый день. Где работаю, с кем живу, почему гуляю с собакой не в то время. Сегодня они решили, что я ещё и плохой хозяин. А ты стояла рядом и молчала.

— С каких пор я должна тебя защищать?

— Не должна. Но тогда не изображай несправедливо оскорблённую, когда говорят о тебе.

— Это разные вещи.

— Конечно. Потому что одна касается тебя.

Слова попали точно. Я вспомнила лавочку, хвалебные голоса и собственный взгляд, приклеенный к краю майки. Я действительно могла возразить. Не ради Егора — ради простой правды. Но промолчала, потому что так было удобнее.

Признавать это я не собиралась.

— Мне всё равно, что они говорят.

— Тогда почему ты прибежала сюда?

Я открыла рот и не нашла ответа.

Из комнаты донёсся стук когтей. Мопс появился в коридоре с резиновым мячиком в зубах, положил его у ног Егора и сел. Тот машинально наклонился, поднял игрушку и бросил куда-то в гостиную. Собака радостно помчалась следом.

Этот обыденный жест странным образом разрушил накал разговора. Я увидела не загадочного соседа из чужих сплетен, а мужчину в собственной прихожей, которого собака прервала посреди ссоры, потому что пришло время играть.

Егор снова посмотрел на меня.

— Сегодня я сорвался, — сказал Егор. — Это было лишнее.

Это не прозвучало полноценным извинением, но было близко.

— Было.

— Больше не повторится.

Его голос снова стал ровным. Я посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что злость уже не такая чистая, как пять минут назад. В ней смешались смущение, упрямство и неудобное ощущение собственной неправоты.

— Мне всё равно, — сказала я, потому что ничего лучше не придумала.

Я распахнула дверь и вышла на площадку. Через несколько секунд была в своей квартире, запирая замок один за другим.

Мама появилась из гостиной с книгой в руках.

— Ты в порядке?

— Да. Просто решила закрыть дверь.

Она посмотрела на верхний замок, потом на меня.

— Сейчас только половина шестого. И отец ещё не вернулся.

— Точно.

Пришлось отпереть всё обратно. Мама тихо рассмеялась и ушла, покачивая головой.

У себя в комнате я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Голова снова слегка кружилась, хотя похмелье к этому времени почти прошло.

Как он мог разговаривать со мной так, будто мы давно знакомы? Будто имел право видеть мои слабости, указывать на них и ждать честного ответа. Ещё хуже было то, что в некоторых вещах он оказался прав.

Я прошлась по комнате, потом обратно. Села на кровать, тут же встала. Снаружи после дождя светило солнце, в лужах дрожало голубое небо. Мне не хватало воздуха.

— Пойду в магазин, — сказала я вслух.

Мне ничего не было нужно. Но требовалось выйти из квартиры, пройти несколько улиц и перестать чувствовать присутствие Егора через стену.

Перед выходом я отправила Киру на разведку.

Она приоткрыла дверь подъезда, выглянула наружу и вернулась, давясь смехом.

— Нет там твоих бабушек.

— Они не мои.

— Ты с ними поссорилась? Или они узнали, что их хорошая девочка ведёт двойную жизнь?

Я посмотрела на неё так, что смех перешёл в кашель.

— Потом расскажу. Иди домой.

— Это связано с Егором?

— Кира.

— Всё, молчу.

Она подняла ладони, но улыбка осталась. Я вышла прежде, чем возникли новые вопросы.

После дождя город звучал иначе. Шины мягко рассекали воду у обочин, с деревьев падали тяжёлые капли, где-то во дворе скребли лопатой мокрый песок. Воздух был прохладным и пах озоном, землёй и сиренью, которая уже почти отцвела.

Я шла медленно, глубоко вдыхая. Белые штаны казались неудачным выбором: прохожие обходили лужи, машины оставляли на тротуаре мелкие брызги. Но возвращаться и переодеваться означало снова пройти мимо квартиры напротив.

Мысли всё равно возвращались к Егору.

Зачем он сказал это старушкам? Потому что устал от сплетен — допустим. Но почему выбрал именно меня? Почему вчера шутил и помогал, а сегодня ударил в самое уязвимое место? Я ведь почти решила, что он хороший человек. Я шла его благодарить.

И всё же его последние слова звучали в голове: «Сегодня сорвался. Это было лишнее».

Он признал ошибку. Неохотно, без красивых формулировок, но признал. А я так и не сказала спасибо.

От этой мысли злость вспыхнула снова — теперь уже на саму себя.

В магазине горели холодные лампы. После влажной улицы воздух внутри казался сухим и пах пластиком, хлебом и стиральным порошком. Я взяла корзину, хотя покупать ничего не собиралась, и медленно пошла между рядами.

На полках стояли десятки одинаковых банок и коробок. Я читала этикетки, не понимая слов. Вспоминала его лицо в прихожей, взгляд, паузу перед почти-извинением.

Возле холодильника захотелось пить. Я выбрала апельсиновый сок и тут же поморщилась: после вчерашнего даже картинка фрукта на упаковке вызывала неприятное воспоминание. Поставила обратно, взяла яблочный, затем из упрямства вернула апельсиновый.

На кассе девушка пробила единственную коробку, посмотрев на корзину в моей руке, будто ожидала продолжения. Я расплатилась и вышла.

Начинало темнеть. Солнце опустилось за дома, но облака на западе ещё светились розовым. В асфальтовых углублениях стояла мутная вода. Я вскрыла коробку и сделала несколько глотков, проверяя вкус с недоверием.

По дороге проехала тёмная машина.

Я проводила её взглядом. Знакомый силуэт — тот самый автомобиль, возле которого вчера пыталась привести лицо в порядок.

Машина обогнала меня, включила поворотник и остановилась у обочины.

Я продолжила идти, заранее чувствуя, как напрягаются плечи. Когда поравнялась с водительским окном, стекло уже было опущено.

Егор сидел за рулём, положив локоть на дверцу. На пассажирском сиденье лежал пакет из зоомагазина. Он посмотрел на меня без злости, словно наш разговор закончился не бегством и хлопком двери, а обычным «до свидания».

— Эй.

Я остановилась, хотя разумнее было пройти мимо.

— Надеюсь, мы всё обсудили? — спросил он. — Больше не будешь пытаться снести мою дверь?

Тот же спокойный тон. Та же едва заметная усмешка. Будто он заранее был уверен, что имеет последнее слово.

— Да пошёл ты.

Я произнесла это тихо, почти без выражения.

Потом посмотрела на коробку в своей руке, на чистый капот его машины — и решение родилось раньше, чем я успела оценить последствия.

Я перевернула сок.

Оранжевая струя медленно потекла по тёмному металлу, расползаясь липким блестящим пятном. Несколько капель попали на фару. Я держала коробку ещё секунду, наслаждаясь выражением его лица: не гневом, а неподдельным изумлением.

— Серьёзно? — спросил Егор.

— Абсолютно.

Гордо подняла голову и пошла дальше. Внутри разливалось редкое, почти детское торжество. Наконец я не растерялась. Не убежала. Не позволила ему остаться победителем.

— Хорошо, — донеслось сзади. — Как знаешь.

Двигатель негромко взревел.

Я улыбнулась и продолжила идти.

Только через секунду вспомнила три обстоятельства.

На мне была белая одежда.

Сегодня шёл дождь.

А вдоль обочины тянулась огромная лужа.

Машина набрала скорость и прошла по воде точно рассчитанным колесом.

Волна поднялась выше моего плеча. Холодная грязная вода ударила в бок, залила волосы, лицо и одежду. Я застыла посреди тротуара, не успев даже закрыть глаза. По майке стекали серые ручейки, к ноге прилип клочок мокрого листа. В босоножке мерзко хлюпало.

Я ждала, что Егор выйдет, извинится или хотя бы посмотрит на результат. Вместо этого машина поехала дальше.

Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела ему вслед. Вода капала с ресниц. Где-то за забором громко каркнула ворона — с таким безупречным чувством момента, что происходящее стало почти невыносимым.

Наконец я медленно выдохнула.

Сок на его капоте хотя бы был липким.

Эта мысль оказалась единственным утешением на всём пути домой.

Глава 4

— Ну всё, смертник. Это война.

Я произнесла это сквозь зубы, глядя вслед давно исчезнувшей машине.Вода стекала с волос за ворот майки, холодными струйками ползла вдоль позвоночника. Белая ткань прилипла к телу и стала серой в мелких пятнах; в босоножках хлюпало при каждом шаге.

От меня пахло лужей, мокрым асфальтом и апельсиновым соком, часть которого успела попасть мне на руку.

До дома оставалось несколько минут, но дорога показалась унизительно долгой.

Прохожие оглядывались. Женщина с зонтом посмотрела на меня с сочувствием, двое подростков у остановки — с нескрываемым весельем.

Я шла, высоко подняв голову, и мысленно разрабатывала способы отмщения.Можно было высыпать хлебные крошки на крышу его машины и доверить дело голубям. Или оставить возле двери пакет с чем-нибудь отвратительно пахнущим. Или каждое утро звонить ему в квартиру и убегать.

Ни один вариант не казался достаточно изящным.Дома я проскользнула в ванную прежде, чем мама успела увидеть состояние одежды. Бросила мокрые вещи в раковину и включила душ. Тёплая вода ударила по плечам, смывая грязь и неприятный запах. На белом дне ванны закрутились серые ручейки.Я стояла под струями, закрыв глаза. Кожа постепенно согревалась, но злость никуда не уходила. Напротив — в тепле она снова набирала силу.

Егор специально направил машину в лужу. Рассчитал скорость. Наверняка ещё и любовался результатом в зеркале заднего вида. Я представила, как однажды спокойно прохожу мимо его залитого соком автомобиля, а он обнаруживает на лобовом стекле записку: «Не моё дело».

В дверь ванной постучали.— Занято! — крикнула я.

Стук повторился — тише, но настойчивее.

— Мне что, даже в душ нельзя сходить?

Я выключила воду, схватила полотенце и торопливо обернула его вокруг тела. С мокрых волос капало на кафель. На ходу я едва не поскользнулась, выругалась и распахнула дверь, готовая высказать Кире всё о личных границах.

Слова исчезли.Она стояла в коридоре, прислонившись плечом к стене. Волосы растрепались, тушь тёмными тенями легла под глазами. Кира никогда не плакала красиво — нос сразу краснел, дыхание сбивалось, подбородок начинал дрожать. Но я почти не видела её такой. Даже в детстве она пряталась в ванной и возвращалась уже умытая, с готовой улыбкой.Сейчас слёзы текли по её щекам открыто, без всякой попытки их остановить.

— Кира, что случилось?

Я шагнула к ней, забыв и о полотенце, и о мокром полу. Первой мыслью был Макс. Второй — что он сделал что-то гораздо хуже обычной ссоры.

— Он тебя обидел?

Кира покачала головой. Потребовалось несколько секунд, прежде чем она смогла заговорить.

— Мы расстались.

— С Максом?

Вопрос был бессмысленным, но я всё равно его задала. Кира кивнула.

— Что произошло? Он что-то сказал? Сделал?

Внутри меня уже поднималась новая злость — быстрая, защитная. Ещё полчаса назад я собиралась воевать с соседом, теперь была готова найти Макса и объяснить ему, что заставлять мою сестру плакать опасно для здоровья.

— Ничего такого. — Кира провела ладонью под глазами и только сильнее размазала тушь. — Это я решила.

Я отвела её в свою комнату. Накинула халат поверх полотенца, посадила Киру на кровать и протянула коробку с салфетками. Она взяла одну, но долго просто держала её в пальцах.

— Мы поговорили, — продолжила она. — Нормально поговорили. Без скандала. Просто… всё равно было ясно, что у нас ничего не получится.

— Почему?

Кира невесело усмехнулась.

— Потому что ему семнадцать, Алина. Я всё время делала вид, будто это ничего не меняет. Но меняет. У нас разные друзья, разные планы, даже проблемы разные. Я думаю о работе и о том, где буду жить через год. Он думает, как соврать родителям, чтобы задержаться после одиннадцати.

Она говорила спокойно, почти рассудительно, но голос на последней фразе надломился.

— Если всё правильно, почему ты плачешь?

— Потому что правильное решение не обязательно безболезненное.

Кира наконец промокнула лицо салфеткой и посмотрела в окно за моим плечом.

— Я слишком резко ему сказала. Хотела, чтобы он понял и не уговаривал меня. А он… Кажется, он действительно влюбился. Стоял и делал вид, что ему всё равно, но я видела. Мне стало его так жалко.

— А себя тебе не жалко?

Она пожала плечами.В этом была вся Кира. Она могла час обсуждать собственную причёску и при этом забыть о себе, когда кому-то рядом становилось больно. Сейчас она плакала не только о закончившихся отношениях, но и о том, что оказалась человеком, поставившим точку.

Я села рядом и обняла её. От волос Киры пахло дождём и знакомыми цветочными духами.

— Ты не обязана оставаться с человеком, чтобы не расстроить его.

— Знаю.

— И лучше закончить сейчас, чем тянуть ещё полгода из жалости.

— Тоже знаю.

— Тогда почему у меня ощущение, что ты совсем меня не слушаешь?

— Потому что ты говоришь разумные вещи, а я сейчас хочу немного пострадать.Я погладила её по спине.

— Ладно. Страдай. Но недолго, у меня мокрые волосы и очень ограниченный запас мудрости.

Кира тихо рассмеялась сквозь слёзы. Именно этого я и добивалась.

Мы просидели так почти час. Она несколько раз возвращалась к их последнему разговору, меняла отдельные фразы, пыталась понять, можно ли было сказать мягче. Я слушала и не предлагала найти Макса, хотя желание поговорить с ним по-прежнему зудело где-то под кожей. Кира не просила её защищать. Сейчас ей требовалось только, чтобы рядом кто-то был.

О войне с Егором я вспомнила уже вечером, обнаружив в ванной испорченные белые штаны. Но к тому времени придумывать месть казалось почти неприличным.

* * *

Прошло две недели.

Кира переживала расставание не так, как я ожидала. Первые дни она стала непривычно тихой: реже брала телефон, долго стояла у окна, несколько раз начинала рассказывать о Максе и обрывала себя на полуслове. Потом постепенно вернулись музыка по утрам, разбросанные по ванной баночки и звонки подругам.

На десятый день мы встретили Макса возле торгового центра. Рядом с ним шла девушка примерно его возраста — в школьной куртке, с рюкзаком на одном плече. Она что-то рассказывала, размахивая руками, Макс смеялся и то и дело наклонялся к ней.

Мы с Кирой остановились у витрины. Я ждала, что она отвернётся или хотя бы замедлит шаг. Но сестра долго смотрела им вслед, а затем выдохнула.

— Ну и хорошо.

В её голосе не было обиды — только облегчение, смешанное с лёгкой грустью.

— Быстро он, — заметила я.

— Ему семнадцать. В этом возрасте две недели — почти эпоха.

Позже Кира призналась, что после этой встречи впервые перестала чувствовать себя виноватой. Макс не выглядел разбитым. Возможно, его чувства были искренними, просто не такими вечными, какими казались в момент прощания.

В тот день мы гуляли по центру города. После дождливой недели снова установилась жара, но уже не прежняя, изматывающая. Над улицами висел запах нагретого камня и кофе из открытых дверей кафе. По тротуару текла разноцветная толпа; музыкант у перехода играл на саксофоне, и медная мелодия смешивалась с гулом машин.

Мы обсуждали новую мамину работу. Она собиралась перейти администратором в небольшую частную клинику и тревожилась так, будто ей предстояло руководить больницей целиком. Кира убеждала меня, что нужно устроить дома праздничный ужин, когда её окончательно примут.

Посреди фразы она вдруг замахала кому-то через улицу.

— Гриша! Привет!

Не дожидаясь меня, Кира перебежала к двум парням, стоявшим возле книжного магазина.

Я остановилась у перехода и обречённо посмотрела на красный сигнал светофора.

Когда Кира встречала знакомых, время вокруг неё переставало иметь значение. Пять минут превращались в двадцать, короткое «привет» — в подробное обсуждение чужой жизни. Особенно если знакомые были мужчинами.

Я подошла, когда все трое уже смеялись.

— Совсем забыла, — сказала Кира, хотя по её лицу было видно: вспомнила обо мне только сейчас. — Это моя сестра Алина. А это Гриша, мы учимся на одном факультете. И его друг Кирилл.

Гриша был невысоким, подвижным, с улыбкой человека, который заранее рад любому разговору. Кирилл стоял чуть в стороне. Тёмные волосы падали на лоб, рукава светлой рубашки были закатаны до локтей. Он поздоровался первым и посмотрел мне в глаза чуть дольше, чем требовала обычная вежливость.

— Привет, — ответила я.

На этом моё участие в беседе почти закончилось.

Кира принялась рассказывать историю об однокурснице, перепутавшей аудитории и оказавшейся на защите чужого диплома. Гриша перебивал, добавляя подробности. Кирилл смеялся вместе с ними, но время от времени его взгляд возвращался ко мне.

Сначала я решила, что у меня что-то на лице. Провела пальцами по щеке, поправила волосы. Когда посмотрела снова, он уже слушал Киру и задавал ей вопрос.

Показалось.

Разговор продолжался ровно тридцать минут. Я успела изучить оформление витрины книжного магазина, прочитать названия всех новинок и решить, какую из них никогда не куплю. Кира же не замечала ни жары, ни времени.

Когда мы наконец попрощались, я предложила взять мороженое. Рядом стоял маленький киоск с выцветшим изображением пломбира. Продавец передал нам два стаканчика через узкое окошко, откуда пахло морозильником и сладкими вафлями.

Мы пошли в парк.

Там было многолюдно. Дети гоняли мяч по выжженной поляне, у фонтана фотографировались туристы, из динамиков возле летнего кафе играла негромкая музыка. Мы нашли скамейку под большим клёном. Его тень накрывала половину дорожки, и прохлада под ветвями ощущалась почти физически.

Я села, вытянула ноги и сняла крышку со стаканчика. Мороженое уже начало таять по краям.

Телефон Киры пискнул в сумке.

Я не обратила внимания. Её телефон не умолкал даже ночью; звонки и сообщения были таким же постоянным фоном, как шум холодильника на кухне.

Кира прочитала сообщение и медленно улыбнулась. Не обычной открытой улыбкой, а той, которая означала: она только что получила информацию обо мне и собирается ею насладиться.

— Что? — спросила я.

— Это Гриша.

— Кто?

Она уставилась на меня.

— Мы только что разговаривали с ним.

— Ты разговаривала. Я рассматривала книги.

Кира легонько стукнула меня по затылку ладонью.

— Тот, который учится со мной.

— Вспомнила. И что он хочет? Приглашает тебя на свидание?

— Приглашает.

— Удачи. Правда, он выглядит слишком спокойным для тебя. Ты его утомишь за неделю.

— Да не меня!

Сестра повысила голос, и женщина с коляской посмотрела в нашу сторону.

— Тогда кого?

Кира повернула телефон экраном вниз, будто хотела растянуть момент.

— Ты понравилась Кириллу. Он хочет встретиться с тобой.

Я выпрямилась. Ложечка с мороженым замерла у губ.

— Нет.

— Ты даже не подумала.

— Подумала. Ответ всё равно нет.

— Почему?

— Я его не знаю.

— В этом и смысл свидания — познакомиться.

Я опустила взгляд на мороженое. Кирилл показался приятным. И красивым — настолько, что признавать это вслух не хотелось. Но сама идея сидеть напротив незнакомого человека, искать темы для разговора и чувствовать, как меня оценивают, уже вызывала усталость.

— Наконец тобой кто-то заинтересовался, а ты сразу прячешься, — продолжила Кира.

— Спасибо за формулировку. Очень поддерживает самооценку.

— Я не это имела в виду.

— Именно это и сказала.

Кира тяжело вздохнула. В её взгляде снова появилось то выражение, с которым она собиралась улучшать мою жизнь.

Я немного отодвинулась по скамейке. Не потому, что боялась сестру, а из принципа: между нами должно было оставаться пространство для переговоров и возможного бегства.

— Алина, сходи ради меня.

— Один раз я уже пошла ради тебя на вечеринку.

— И что случилось? Познакомилась с новыми людьми.

— Напилась неизвестно чем, ползала по подъезду и была доставлена домой самым невыносимым человеком в нашем доме.

— Ты напилась не по своей воле.

— Соседским старушкам этот нюанс неизвестен.

— Зато теперь у них есть смысл жизни.

Я не удержалась и рассмеялась. Кира тоже. Злость, которая собиралась между нами, рассыпалась.

Мы сидели под клёном, ели тающее мороженое и смеялись без особой причины.

Вечерний ветер шевелил листья, по дорожке проезжали велосипеды, где-то рядом ребёнок требовал купить ему воздушный шар. Мне вдруг стало очень легко — так бывает рядом с человеком, которому не нужно объяснять собственные странности.

В этом настроении я и сказала:

— Хорошо. Пойду.

Кира перестала смеяться.

— Правда?

— Пока не передумала.

— Я сейчас ему напишу.

— Только не давай мой номер без спроса.

Она уже печатала.

— Кира.

— Поздно.

Я толкнула её плечом. Она обняла меня, продолжая смеяться, и я не стала всерьёз возмущаться.

* * *

«В шесть часов. Кафе "Корица". Столик у окна».

Я перечитала сообщение в четвёртый раз.

Номер был незнакомым, но подпись не оставляла сомнений: Кирилл. Он написал вежливо, без лишних смайликов и длинных вступлений. Я ответила коротким «хорошо» и почти сразу пожалела.

До встречи оставалось сорок минут. Кира ещё не вернулась, что давало мне редкую возможность собраться без её руководства.

Воспоминание о каблуках ускорило решение. Никаких платьев, способных ограничить дыхание, никаких туфель, превращающих лестницу в полосу препятствий.

Я выбрала тёмную юбку до колен, светлую майку и удобные босоножки. Волосы собрала, потом распустила: Кио видел меня именно так, и внезапно мне захотелось соответствовать тому первому впечатлению. Это желание показалось подозрительным.

Первое свидание.

Словосочетание прозвучало в голове слишком серьёзно. Я тут же поправила себя: просто встреча. Одна встреча, после которой мы, вероятно, вежливо попрощаемся и больше не увидимся.

К половине шестого я была готова. Можно было выйти вовремя, но тогда я пришла бы раньше и сидела одна, ожидая. Поэтому я несколько минут бессмысленно перекладывала вещи в сумке, а затем нарочно медленно спустилась по лестнице.

По дороге к кафе в голове спорили два голоса. Один утверждал, что всё будет нормально: Кирилл сам попросил номер, значит, я его заинтересовала. Второй напоминал, что он почти ничего обо мне не знает. Стоит поговорить десять минут — и выяснится, что я замкнутая, резкая и не умею поддерживать лёгкие разговоры.

У витрины «Корицы» я остановилась и проверила отражение. Волосы лежали нормально. На лице не было размазанной туши. Уже успех.

Внутри пахло свежей выпечкой, кофе и апельсиновой цедрой, у входа играла тихая музыка, официанты переставляли приборы на свободных столах. Кирилл сидел у небольшого окна. Увидев меня, сразу поднялся.

— Привет.

Голос у него был негромким и мягким. Он отодвинул стул, но без театрального поклона или других жестов, которых я опасалась.

— Привет.

Я села и положила сумку на соседний стул.

Первые минуты разговор шёл осторожно. Мы обсудили дорогу, жару и меню — всё то, о чём говорят люди, пока примеряются друг к другу. Кирилл не заполнял каждую паузу из нервозности и не задавал вопросы как на собеседовании. Он рассказывал о себе понемногу, оставляя мне место ответить.

Постепенно стало легче.

Мы говорили о моей работе в гостиничном ресторане. Кирилл смешно изображал требовательного постояльца, и я рассказала, как однажды мужчина двадцать минут доказывал, что яйцо пашот приготовлено «слишком овально». Потом речь зашла о его учёбе, друзьях и Кире. Выяснилось, что у Кирилла есть старший брат, который в детстве использовал его как помощника во всех сомнительных затеях.

— Однажды он решил сделать дымовую шашку, — рассказывал Кирилл. — Мне велел стоять у двери гаража и свистеть, если появятся родители.

— И ты согласился?

— Мне было восемь. Старшие братья в этом возрасте обладают непререкаемым авторитетом.

— А потом?

— Потом дым увидели с соседней улицы. Свистеть было поздно.

Я рассмеялась. Не вежливо, не потому, что следовало поддержать собеседника, а по-настоящему.

Кафе постепенно заполнялось. За соседним столом спорили о фильме, у стойки звенели чашки, кофемолка коротко взвывала каждые несколько минут. Музыка стала чуть громче, но разговору не мешала. За окном вечерний свет ложился на тротуар длинными полосами.

Я пила уже третий стакан сока. После вечеринки сначала внимательно понюхала напиток, чем вызвала у Кирилла удивление, а потом объяснила только, что недавно мне попался неудачный коктейль. Он не стал расспрашивать.

Мне нравилось, что с ним легко. Нравилась его улыбка, спокойная манера говорить, внимание, с которым он слушал ответы. Иногда Кирилл задерживал на мне взгляд, и поначалу я начинала поправлять волосы или проверять, не осталось ли на губах сока. Потом перестала. Его внимание больше не смущало — оно согревало.

Это ещё не было влюблённостью. Я знала слишком мало о человеке напротив, чтобы присваивать чувству такое большое слово. Но симпатия уже появилась — быстрая, яркая и оттого немного опасная. Мне хотелось, чтобы вечер не заканчивался.

Идиллию разрушил звон разбитой чашки.

Осколки разлетелись по полу. Молодой официант замер с подносом в руках, затем торопливо опустился на корточки. Разговоры вокруг на секунду стихли.Я машинально привстала. По привычке хотелось помочь собрать стекло, хотя прекрасно знала: гостю лучше не вмешиваться. Официант заметил движение и жестом показал, что справится.

Я села обратно и уже собиралась повернуться к Кириллу, когда в глубине зала заметила знакомые светлые волосы.

За столиком у стены сидел Егор Князев.

Напротив него находился мужчина примерно его возраста в тёмной рубашке.

Между ними лежала раскрытая папка, рядом стояли две чашки кофе. Судя по бумагам и сдержанным лицам, встреча была скорее деловой, чем дружеской.

В момент шума Егор, как и остальные, посмотрел в сторону разбитой чашки. Его взгляд прошёл по залу и остановился на мне.

Ни удивления. Ни раздражения. Ни той усмешки, которой он обычно выводил меня из себя.

Он просто узнал меня.

Затем посмотрел на Кирилла — коротко, внимательно, будто сопоставляя лицо с воспоминанием. Выражение Егора не изменилось. Через секунду он отвернулся и продолжил разговор с собеседником, словно моё присутствие не имело никакого значения.

Это почему-то разозлило сильнее, чем если бы он откровенно глазел.

Какого чёрта он вообще здесь делает? В городе десятки кафе, но ему понадобилось именно это. Наверняка теперь решит, что я специально выбрала место, где он сидит. Или снова сообщит старушкам, что «хорошая девочка» встречается с мужчинами.

Самое неприятное заключалось в другом: я заметила его сразу, а он уже вернулся к своим бумагам и больше в нашу сторону не смотрел. Полное, демонстративное безразличие.

Будто меня здесь не было.

— Всё хорошо? — спросил Кирилл.

Его мягкий голос вернул меня к столу.

— Да. Просто увидела соседа.

— Поздороваешься?

— Нет. Мы не в тех отношениях.

Кирилл взглянул в указанную сторону, но Егор не поднял головы.

— Понятно.

Он не стал задавать вопросов. Я улыбнулась ему, решительно вычёркивая соседа из вечера.

Кирилл положил ладонь на стол рядом с моей. Его пальцы едва коснулись моих, оставляя мне возможность отодвинуть руку, но я не отодвинула и через несколько секунд он накрыл её своей.

Прикосновение было тёплым и осторожным. Я посмотрела на наши руки, потом на Кирилла. Он улыбнулся.

Егор оставался где-то в глубине зала, за чужими голосами и звоном посуды. Мне было всё равно, смотрит он или нет. Даже лучше, если смотрит: пусть увидит, что его мнение никого не интересует.

Эта мысль противоречила первой, но разбираться в ней я не собиралась.

— Проводишь меня домой? — спросила я, когда за окном начало темнеть.

— Конечно.

Кирилл подозвал официанта. Пока он расплачивался, я один раз машинально взглянула к столику у стены. Стул Егора оказался пуст. Его собеседник складывал бумаги в папку.

На улице было тепло. После прохлады кафе город пах нагретой пылью и цветами с клумб. Фонари только зажглись, и вокруг каждого в воздухе кружились мелкие насекомые.

Кирилл взял меня за руку. Сделал это спокойно, без вопроса, но не сжал пальцы, пока я не ответила. Я сжала.

Мы шли медленно. Иногда разговаривали, иногда молчали. Рядом с ним паузы не казались провалами, которые нужно срочно заполнить. Мне нравилось слушать наши шаги и чувствовать тепло его ладони.У дома мы остановились. В окнах горел свет, но двор уже опустел. Где-то за зданием залаяла собака.

Кирилл всё ещё держал меня за руку.

— Спасибо за вечер, — сказал он. — Я рад, что ты согласилась.

— Я тоже. Было хорошо.

На последних словах я смутилась и посмотрела на дверь подъезда.

— Тогда увидимся ещё?

— Думаю, да.

Он улыбнулся. Мне не хотелось отпускать его, хотя завтра обоим предстояло рано вставать.

— Спокойной ночи, Алина.

— Спокойной ночи.

Я сделала шаг к подъезду. Кирилл легко коснулся моего локтя, останавливая.

Наклонился и поцеловал в щёку.

Я задержала дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Вопрос был заметен раньше движения. Я не отвернулась.

Его губы коснулись моих — сначала осторожно, почти невесомо. Я почувствовала запах кофе и корицы. Тепло разошлось от лица к плечам, пальцы сами сжали ремешок сумки.

Поцелуй длился всего несколько секунд.

За нашими спинами хлопнула дверь подъезда. Кто-то вошёл внутрь, но мы не успели рассмотреть кто. Кирилл тихо рассмеялся.

— Скоро увидимся?

— Скоро.

Он поцеловал меня ещё раз — коротко — и пошёл к дороге.

Я осталась у подъезда, глядя ему вслед. На лице застыла глупая улыбка, и убрать её не получалось. Внутри было легко и одновременно тревожно, будто я сделала шаг туда, где ещё не знала правил.

В подъезде пахло табаком.

Я медленно поднялась на третий этаж, снова вспоминая вечер: смех Кирилла, его пальцы поверх моих, первый поцелуй у двери.

У нашей квартиры я заметила Егора.

Он стоял у перил, держа в руке незажжённую сигарету. Вероятно, именно он вошёл в подъезд несколько минут назад. На нём была та же одежда, что в кафе. Лицо оставалось спокойным, почти скучающим.

— Привет, — сказал он.

Ни намёка на то, что видел нас у двери. Ни лишнего взгляда, ни насмешки. Будто мы случайно встретились в пустом подъезде после самого обычного вечера.

Я не ответила.

С какой стати? В последний раз он облил меня водой из лужи. До этого рассказал старушкам, что я валялась пьяная в подъезде. Одно сухое «привет» не превращало нас в добрых соседей.

Я отвернулась и начала искать ключи. Они, как назло, затерялись на дне сумки. За спиной было тихо. Егор не пытался продолжить разговор и не двигался. Его безразличие ощущалось почти оскорбительным — словно он сказал привет исключительно из формальной вежливости и уже забыл о моём существовании.

Наконец пальцы нащупали связку. Я вставила ключ в замок.

— Не встречайся с ним, — произнёс Егор.

Я замерла.

Голос звучал ровно и холодно. Не как просьба, не как вспышка ревности — скорее как предупреждение о скользкой ступени.

Я медленно обернулась.

— Что?

Егор перекатывал сигарету между пальцами и смотрел не на меня, а на окно верхней площадки.

— Он опасен.

— Ты его знаешь?

— Достаточно.

— И что это значит?

— Ровно то, что я сказал.

Он наконец перевёл взгляд на меня. В нём не было ни беспокойства, ни раздражения, ни чего-либо личного. Только закрытое спокойствие, от которого захотелось спорить.

— С кем мне встречаться, не тебе решать.

— Я и не решаю.

— Тогда не вмешивайся.

— Хорошо.

Егор ответил сразу, без возражений, и отвернулся. Будто разговор закончился и больше его не интересовал.

Это окончательно вывело меня из себя.

Он предупредил — без объяснений, словно я обязана принять его слова на веру. А когда я отказалась, с лёгкостью отступил. Никаких доказательств. Никакой причины. Только очередная попытка показать, что он знает больше остальных.

— Да это ты опасен для общества, — пробормотала я, открывая дверь.

Я вошла в квартиру и закрыла замок.

Несколько секунд стояла в прихожей, прижимая ладонь к ещё тёплым после поцелуя губам. Радость от вечера смешалась со злостью. Хотелось немедленно написать Кириллу — хотя бы затем, чтобы доказать Егору: его предупреждения для меня ничего не значат.

За дверью послышались шаги. Сосед поднялся к курилке, не задержавшись возле нашей квартиры ни на секунду.

Совершенно равнодушный.

Тем лучше.

Глава 5

Что он хотел этим сказать?

Опасен. Почему? Откуда Егор знает Кирилла — и знает ли вообще? Может, просто однажды видел его в городе, слышал сплетню или перепутал с кем-то? И почему я продолжаю об этом думать, если его мнение меня совершенно не интересует?

Вопросы ходили по кругу, не давая уснуть.

Я лежала на спине и смотрела в темноту. За окном проезжали редкие машины; свет фар на несколько секунд скользил по потолку и исчезал. Дом давно затих. Из комнаты родителей не доносилось ни звука, Кира тоже перестала разговаривать по телефону. Только на верхней площадке иногда поскрипывало окно — вероятно, ветер, хотя мне каждый раз мерещились шаги.

Телефон, лежавший рядом с подушкой, коротко завибрировал.

«Сладких снов, красавица».

Сообщение от Кирилла будто включило в комнате тёплый свет. Я невольно улыбнулась и провела пальцем по экрану. Написала «И тебе», добавила сердечко, стёрла его, затем вернула. После нескольких минут мучительных размышлений отправила как есть.

Вот человек, с которым я провела прекрасный вечер. Он был внимательным, не торопил меня, спрашивал о моей жизни и действительно слушал ответы. А Егор? Человек, который публично рассказал о моём падении, обливал меня водой из лужи и разговаривал так, словно имел право выдавать приказы.

Я перевернулась на бок и натянула одеяло до подбородка.

— Не верю, что Кирилл опасен, — прошептала я в подушку. — Бред.

Сосед просто снова решил меня разозлить. Возможно, это единственное развлечение в его таинственной жизни.

И всё же завтра стоило спросить Киру, что ей известно о Кирилле. Не потому, что я поверила Егору. Исключительно ради здравого смысла.

Успокоенная этой формулировкой, я наконец уснула.

* * *

Утром я проснулась от звука ключей, которыми Кира звякнула в прихожей. Судя по времени, она уже собиралась уходить.

Я вскочила, не переодеваясь, и выбежала из комнаты в пижаме. Карман зацепился за дверную ручку. Ткань резко натянулась, меня развернуло, и я едва не рухнула к ногам сестры. Удержалась, схватившись за косяк, но достоинство всё равно пострадало.

— Кира, стой!

Она обернулась, держа в зубах резинку для волос. На плече висела сумка, в одной руке был телефон, в другой — недоеденный тост.

— Ты совсем ненормальная? — Кира вынула резинку изо рта. — Я тоже буду по тебе скучать, но обещаю вернуться после пяти.

— Мне нужно кое-что узнать.

— Если это не пожар и не наследство, можно вечером?

Я отпустила дверной косяк и поправила перекрутившуюся пижаму.

— Что ты знаешь о Кирилле?

Сонливость мгновенно исчезла с её лица.

— Значит, понравился?

— Я задала другой вопрос.

— И всё-таки понравился?

Я посмотрела на неё молча.

— Хорошо, хорошо. — Кира прислонилась к стене. — Почти ничего. Он друг Гриши. В тот день я увидела его впервые.

— Что?

Мой голос прозвучал слишком громко. За дверью родительской спальни что-то зашуршало, и я понизила тон.

— Ты отправила меня на свидание с человеком, о котором ничего не знаешь?

— Не отправила, а познакомила. Тебе двадцать один, Алина. Я предполагала, что ты сама решишь, нравится он тебе или нет.

— Но ты дала ему мой номер.

— Вот за это можешь возмущаться. Остальное — твоя взрослая ответственность.

Мне не понравилось, что она права хотя бы наполовину.

— Спроси у Гриши где они познакомились, чем Кирилл занимается, давно ли они общаются.

Кира прищурилась.

— Что случилось? Вчера всё прошло плохо?

— Наоборот. Всё было хорошо.

— Тогда откуда допрос?

Я поколебалась. Если рассказать о предупреждении Егора, Кира превратит это в многосерийное расследование с романтическим уклоном. Поэтому я пожала плечами.

— Просто поняла, что почти ничего о нём не знаю.

— Ладно, спрошу. А теперь мне правда пора.

Она чмокнула меня в щёку, махнула тостом и выбежала из квартиры.

Я осталась в прихожей.

Кира снова втянула меня во что-то, прежде чем проверила, во что именно. Но и я согласилась сама. Кирилл не показался подозрительным. В его поведении не было ничего, что заставило бы насторожиться. В отличие от Егора — человека с камерой над дверью, неизвестной работой и привычкой появляться там, где его никто не ждал.

Пока я собиралась на смену, сомнения постепенно утратили остроту. Я завязала волосы, застегнула форму и посмотрела на себя в зеркало.

Егор просто выкурил себе все мозги. Вот и весь секрет.

* * *

Вечером мы с Кириллом снова встретились.

Он ждал у входа в парк с двумя стаканчиками кофе и бумажным пакетом, из которого пахло корицей. Оказалось, он запомнил, что я люблю булочки с яблоком. Эта небольшая подробность тронула меня сильнее любого букета.

Мы гуляли до темноты. Спорили, какой фильм посмотреть на выходных, ели мороженое и смеялись над мальчиком, который пытался научить упрямого щенка приносить палку. Возле детской площадки Кирилл усадил меня на качели и легко толкнул в спину.

— Только не сильно.

— Боишься?

— Я просто не хочу снова знакомиться с землёй.

Он не знал всей истории и решил, что я шучу.

Цепи поскрипывали. В лицо бил тёплый ветер, деревья то поднимались, то уходили вниз. Кирилл стоял позади, и каждый раз его ладони осторожно касались моей спины. Мне было легко — настолько, что предупреждение Егора казалось особенно нелепым.

Домой я вернулась после десяти. Кира сидела у меня за столом и листала журнал, явно дожидаясь моего появления.

— Я говорила с Гришей.

Я сняла босоножки и села на кровать.

— И?

— Ничего интересного. Он познакомился с Кириллом недавно, через общих знакомых. Говорит, нормальный парень. Общительный, весёлый, никаких странностей не замечал.

Ответ должен был окончательно успокоить, но в нём зияла одна неудобная деталь.

— То есть Гриша тоже почти его не знает.

— Алина, никто не выдаёт при знакомстве архивную справку и характеристику от участкового. Ты узнаёшь человека постепенно.

— Знаю.

— Тебе с ним хорошо?

Я вспомнила качели, булочку с яблоком и ладонь Кирилла в моей руке.

— Очень.

— Тогда наслаждайся. И не забудь, кто заставил тебя пойти на первое свидание. За тобой должок.

— Ты шантажистка.

Мы рассмеялись. Я не стала говорить о том, что Гриша подтвердил только собственное незнание. Иногда доверие начиналось не с доказательств, а с решения дать человеку шанс.

Кирилл этот шанс заслужил.

* * *

Три месяца прошли почти незаметно.

В памяти они остались не сплошным счастьем, а набором маленьких сцен. Кирилл ждал меня после поздней смены, прислонившись к фонарному столбу и листая телефон. Мы ели лапшу из картонных коробок на набережной. Он присылал голосовые сообщения по утрам, зная, что я ненавижу будильник. Однажды пришёл к гостинице с пластырями, потому что я пожаловалась на новые рабочие туфли.

Мы ни разу по-настоящему не поссорились. Возникали мелкие разногласия — какой фильм выбрать, почему он не отвечал несколько часов, зачем я опять отказалась знакомиться с его компанией, — но Кирилл всегда переводил всё в шутку или первым предлагал забыть. Рядом с ним острые углы будто исчезали сами.

Иногда это казалось счастьем. Иногда — слишком гладкой поверхностью, под которую мне не хотелось заглядывать.

С родителями он познакомился безупречно. Пришёл с тортом для мамы и хорошим кофе для отца, хотя я не помнила, чтобы рассказывала ему, какой сорт тот любит. За ужином говорил ровно столько, чтобы не выглядеть ни молчаливым, ни навязчивым. Мама сразу принялась подкладывать ему еду, отец через полчаса уже обсуждал с ним автомобили.

После его ухода мама убирала тарелки с довольной улыбкой.

— Очень воспитанный молодой человек.

Отец кивнул, будто вынес официальное заключение.

Летом Кирилл пригласил меня к озеру вместе с семьёй старшего брата. Мы сняли деревянный дом на четыре дня. По утрам вода была гладкой, как стекло; от сосен пахло нагретой смолой, а доски крыльца холодили босые ступни. Брат Кирилла шутил почти так же, как он, только громче. Его жена разговаривала со мной без остановки — рассказывала о работе, соседях и ремонте, словно мы дружили много лет.

По вечерам мы разжигали костёр. Дым въедался в волосы, в озере отражались первые звёзды, из темноты доносился плеск рыбы.

Там мы с Кириллом впервые остались по-настоящему вдвоём.

Он был внимательным и не торопил меня. Несколько раз спрашивал, уверена ли я, и останавливался, когда замечал напряжение. Я запоминала прохладу простыней, его ладонь у моего лица, шорох веток за открытым окном. После Кирилл убрал волосы с моей щеки и тихо пообещал, что никуда не исчезнет.

Я поверила.

Не потому, что люди способны гарантировать вечность, а потому, что в ту ночь очень хотелось жить без оговорок. Кирилл занял место в моей жизни постепенно и прочно. Я ещё боялась называть это любовью вслух, но уже планировала выходные с учётом его времени и первым делом искала в телефоне его имя, когда происходило что-то важное.

Предупреждение Егора за эти месяцы почти стёрлось. Иногда оно всплывало — короткое, беспричинное, — но я отгоняла его. Три месяца Кирилл был заботливым и надёжным. Это весило больше двух слов человека, которого я не любила и которому не доверяла.

* * *

В тот вечер я ходила по комнате от окна к двери. Кира сидела на кровати и следила за мной, медленно поворачивая голову при каждом новом круге.

— Перестань. Меня уже укачивает.

Я села на стул, тут же снова поднялась и продолжила ходить.

— Это бесполезно, — заключила она. — Чего ты боишься? Кирилл пригласил тебя к себе. Ты была там сто раз.

— Сегодня будут все его друзья.

— Люди обычно не кусаются.

— Ты не знаешь его друзей.

— Ты тоже. В этом смысл знакомства.

Я остановилась у окна. Во дворе гасли последние солнечные пятна, дети убирали велосипеды, старушки всё ещё сидели на лавочке.

— Там будет Лена.

— И?

— Его бывшая девушка. Они долго встречались, теперь «просто друзья».

Кира изобразила кавычки пальцами.

— Ты ему не доверяешь?

— Доверяю. Просто… мне страшно оказаться лишней среди людей, которые знают его дольше меня. Они будут вспоминать истории, шутки, общих знакомых. И Лена будет знать, каким он был до меня.

Кира похлопала ладонью по месту рядом. Я села.

— Сейчас его девушка — ты. Он зовёт тебя в свою компанию, потому что хочет сделать частью этой жизни. Если бы ты была ему безразлична, он бы не напрягался.

Я теребила край майки. Именно сейчас следовало рассказать о словах Егора. Три месяца я молчала, боясь придать им значение.

— Есть ещё кое-что.

Кира насторожилась.

— Помнишь, после первого свидания я спрашивала тебя о Кирилле?

— Смутно.

— В тот вечер Егор видел нас в кафе. Потом встретил меня в подъезде и сказал не встречаться с Кириллом. Назвал его опасным.

Сестра выпрямилась.

— Егор Князев?

— У нас другого нет.

— Он сказал, откуда знает Кирилла?

— Нет.

— А ты спросила?

— Спросила позже. Он ответил, что это не моё дело.

Кира помолчала. Я ожидала шутки, но она выглядела серьёзной.

— Кирилл хоть раз дал повод бояться его?

— Нет.

— Врал тебе?

— Не замечала.

— Давил, контролировал, грубил?

— Никогда.

Она медленно кивнула.

— Тогда у тебя есть три месяца собственного опыта и одно необъяснённое предупреждение человека, с которым ты общалась пару раз, причём не слишком мило. Я бы опиралась на опыт. Но если сомнение не проходит, спроси Кирилла прямо, знает ли он Егора.

Простой совет почему-то испугал меня. Если спросить, придётся объяснить источник. Признать, что чужие слова жили у меня в голове все эти месяцы.

— Не хочу портить вечер.

— Тогда иди и наблюдай. Не игнорируй то, что действительно увидишь, но и не выдумывай заранее.

Кира встала, взяла мою сумку и вручила её мне.

— А теперь уходи. Он ждёт внизу.

— Ты меня выгоняешь?

— Помогаю перестать ходить кругами.

Она вытолкнула меня на площадку и закрыла дверь. Я осталась перед стеной, всё ещё держа сумку обеими руками.

— Родная сестра, — пробормотала я. — Опора и поддержка.

— Выгнали? - донёсся голос сверху.

Егор стоял на лестнице, ведущей к окну. Я не слышала, как он подошёл. В руке у него была кружка, не сигарета; на нём — тёмные брюки и простая серая футболка. Лицо оставалось безразличным, только уголок рта едва заметно приподнялся.

— Тебе-то что?

— Переживаю.

Сказано было настолько сухо, что насмешка не требовала пояснений.

— Какой заботливый сосед. Я сейчас расплачусь.

Я начала спускаться. Не хотелось ни продолжать разговор, ни объяснять, почему стою перед собственной дверью с таким видом.

— Эй, Красная.

Я остановилась. Прозвище раздражало почти так же сильно, как его голос.

— Как там твой парень?

Егор стоял на прежнем месте. Ни любопытства, ни улыбки. Вопрос прозвучал формально, будто он проверял пункт в списке.

— Сам спроси. Он внизу ждёт.

— Спасибо, воздержусь.

— Откуда ты его знаешь?

Егор посмотрел на меня несколько секунд. Его лицо не изменилось.

— Не твоё дело.

— Моя личная жизнь, значит, твоё?

— Мне безразлична твоя личная жизнь. Я сообщил то, что считал нужным.

Спокойствие, с которым он это произнёс, задело сильнее возможной грубости.

— Тогда больше не сообщай.

— Хорошо.

Он сделал глоток из кружки и отвернулся к окну, будто разговор закончился.

Я должна была уйти. Вместо этого поднялась на одну ступень.

— И всё? Сначала называешь человека опасным, потом отказываешься объяснять?

— Ты всё равно решила мне не верить.

— А почему я должна? Ты мне кто?

— Никто.

Ответ последовал без паузы.

Ни обиды, ни скрытого смысла. Просто констатация факта.

— Вот именно.

— Тогда зачем продолжаешь спрашивать?

Я стиснула ремешок сумки.

— Потому что ты лезешь в мою жизнь и говоришь загадками.

— Лезть в твою жизнь — сомнительное удовольствие.

— Так не лезь.

— Уже перестал.

Он снова отвернулся. Словно я действительно больше его не занимала.

Это было именно то, чего я требовала, и почему-то бесило ещё сильнее.

— Собаку свою учи жизни.

— Незачем. Она умеет не повторять ошибки.

Я открыла рот, но достойного ответа не нашлось.

Егор посмотрел на меня поверх кружки. Взгляд был холодным и усталым.

— Я сказал достаточно, Алина. Дальше решай сама.

После этого он поднялся на площадку и исчез из виду. Ни попытки удержать меня, ни последнего предупреждения. Полное равнодушие.

Я вышла из подъезда в отвратительном настроении.

Кирилл ждал подальше от лавочки. Одного знакомства с нашими соседками хватило, чтобы он усвоил безопасную дистанцию. Те всё равно поглядывали в его сторону и тихо переговаривались.

Увидев меня, он улыбнулся.

— Привет. Ты в порядке? Выглядишь расстроенной.

Его мягкий голос резко контрастировал с сухим тоном Егора.

— Всё хорошо. Немного повздорили с Кирой.

Я солгала легко и сразу. Рассказывать про соседа не хотелось — не потому, что я скрывала что-то важное, а потому, что не собиралась впускать Егора в наши отношения даже в виде разговора.

Мы пошли, взявшись за руки. Кирилл несколько раз посмотрел на меня, но не торопил. Я молчала почти половину дороги.

— Ты на меня обиделась? — наконец спросил он.

— Нет. Просто задумалась.

— Из-за Лены?

Я подняла глаза.

— Ты говорил, что вы давно расстались.

— Так и есть. Мы просто друзья. Между нами ничего нет, и мне нужна только ты.

Он обнял меня за талию и притянул ближе. Слова были именно теми, которые хотелось услышать. Тревога ослабла.

Если бы Кирилл узнал, что я три месяца помню предупреждение почти незнакомого соседа, ему было бы больно. Я не хотела разрушать доверие подозрением, у которого не было ни одного доказательства.

Сегодня я просто познакомлюсь с его друзьями. Буду смотреть на факты, как посоветовала Кира.

Мы поднялись на пятый этаж. За дверью квартиры играла музыка, слышались голоса и взрыв смеха. Кирилл открыл своим ключом.

В гостиной уже сидели пятеро: трое парней и две девушки. На журнальном столике стояли бутылки, коробки с пиццей и миски с закусками. В воздухе смешались запахи еды, духов и табачного дыма с балкона.

— Наконец-то! — воскликнула брюнетка, вскакивая с дивана.

Она подошла к Кириллу и поцеловала его в щёку — привычно, уверенно, не удостоив меня первым взглядом.

Я замерла.

Ревность пришла мгновенно, горячей волной. Мне захотелось отодвинуть её от Кирилла и сообщить, что границы дружеского приветствия проходят несколько дальше от его лица.

Он слегка отстранился и посмотрел на меня.

— Алина, это Лена. Лена, это Алина, моя девушка.

Последние два слова немного помогли.

Лена повернулась ко мне. Она была красивой — тёмные прямые волосы, яркие губы, спокойный оценивающий взгляд.

— Наконец познакомились. Кирилл много рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее.

Я улыбнулась. Внутри же внесла её в мысленный список людей, за которыми следует наблюдать.

Нас представили остальным. Имена с первого раза не удержались. Двое парней почти сразу вернулись к игре на приставке. Блондинка с третьим устроились на диване и разговаривали вполголоса.

Мы с Кириллом и Леной вышли на балкон.

Над крышами уже появились звёзды. Снизу доносился шум дороги, в соседнем дворе лаяла собака. На балконе пахло нагретым бетоном и сладкими духами Лены.

Она рассказывала о недавнем романе, закончившемся из-за другого мужчины. История была запутанной: первый узнал о втором, второй оказался женат, а Лена, судя по интонации, считала себя единственной пострадавшей стороной.

Я слушала вполуха.

Кирилл подошёл сзади и обнял меня. Положил подбородок на плечо. Я накрыла его руки своими и почувствовала, как ревность отступает.

Вот он — рядом со мной. Лена может сколько угодно целовать друзей в щёку и пересказывать свои романы. Кирилл назвал меня своей девушкой.

И как он может быть опасен?

Мысль о Егоре снова всплыла, и я сердито отогнала её.

Остаток вечера проходил спокойно. Мы ели пиццу, спорили о музыке, смотрели чужие фотографии. Я постепенно запомнила имена и начала различать друзей. Никто не казался опасным или особенно странным. Обычная компания, шумная и немного утомительная.

Конфликт начался внезапно.

Блондинка что-то сказала мужчине, с которым до этого шепталась на диване. Он ответил резко. Сначала остальные не обращали внимания, но голоса становились громче. Девушка вскочила, он тоже поднялся.

— Не разговаривай со мной так!

— Тогда перестань устраивать сцены!

Кирилл шагнул к ним.

— Эй, успокойтесь оба.

На столе стояла пустая бутылка. Блондинка схватила её за горлышко.

Время будто замедлилось.

— Положи, — сказал кто-то.

Она швырнула бутылку в мужчину.

Он успел пригнуться.

Я стояла позади него и увидела летящее стекло слишком поздно.

Удар пришёлся над правой бровью. Раздался тупой звук, не похожий на звон разбитой посуды. Перед глазами вспыхнул белый свет. Пол резко поднялся навстречу.

Я не почувствовала падения.

Когда сознание вернулось, вокруг кричали. Кто-то держал меня за плечи, кто-то требовал вызвать скорую. Лицо было мокрым. Я попыталась коснуться лба, но руку перехватили.

— Не трогай, — голос Кирилла дрожал. — Алина, слышишь меня?

Я видела его размыто. Он сидел рядом на полу, прижимая чистое полотенце к моей брови. На белой ткани расползалось красное пятно.

— Слышу.

— Не двигайся.

Тошнота подступила к горлу. Комната качнулась, и я закрыла глаза.

Дальше события сохранились обрывками: голос диспетчера из телефона, холод от полотенца, чьи-то извинения, сирена во дворе. Медики задавали вопросы — как зовут, какой сегодня день, теряла ли сознание. Кирилл отвечал за меня, пока фельдшер не попросил его замолчать и дать мне говорить самой.

Меня переложили на носилки. Зафиксировали шею жёстким воротником, объяснив, что это мера предосторожности после падения. Потолок подъезда двигался над глазами — лампа, трещина, ещё одна лампа.

В машине скорой помощи Кирилл сидел сбоку и держал меня за руку. Его лицо побледнело, губы пересохли.

— Куда мы едем? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— В больницу. Врач должен тебя осмотреть.

Фельдшер посветил мне в глаза маленьким фонариком.

— Не засыпайте пока. Тошнит?

— Да.

— Головная боль по десятибалльной шкале?

Я попыталась оценить, но цифры расплывались.

— Семь.

— Хорошо. Продолжайте смотреть на меня.

Я снова перевела взгляд на Кирилла. Он гладил большим пальцем мою ладонь.

Это был несчастный случай. Чужая ссора, чужой необдуманный жест и неудачная траектория. Я не притягивала несчастья и не несла ответственности за то, что двое взрослых людей не умели спорить без бутылок.

Повторять это про себя всё равно приходилось несколько раз.

В приёмном отделении пахло антисептиком, лекарствами и слишком крепким кофе. Меня провезли по ярко освещённому коридору, зарегистрировали, снова задали те же вопросы. Кирилла попросили ждать снаружи, пока меня осматривают.

В небольшой палате стояла узкая кушетка, аппарат для измерения давления и металлический столик с запечатанными инструментами. Медсестра обработала рассечённую бровь. Антисептик жёг, от запаха усиливалась тошнота.

— Врач скоро подойдёт, — сказала она. — Не вставайте самостоятельно.

Дверь закрылась.

Я лежала под белым светом и слушала больницу: колёса каталок, приглушённые голоса, звон телефона на посту. Время растянулось. Прошло двадцать минут или час — понять было невозможно.

Я считала прямоугольные панели на потолке, сбивалась и начинала снова.

Наконец в коридоре послышались шаги. Они приблизились и остановились у двери. Я закрыла глаза от облегчения.

Дверь открылась.

— Ты издеваешься?

Голос был до боли знакомым.

Я медленно приоткрыла глаза.

Надо мной стоял Егор Князев — в тёмно-синей медицинской форме и расстёгнутом белом халате. На руках были перчатки, на груди висел пропуск. Светлые волосы выглядели чуть растрёпанными, словно он несколько раз проводил по ним ладонью.

Несколько секунд я просто смотрела на него, не в силах совместить соседа из курилки с человеком, которого здесь явно ждали и слушались.

Выражение Егора оставалось профессионально спокойным. Ни испуга, ни сочувствия, ни торжества от исполненного предупреждения.

Только его взгляд задержался на крови у моей брови на долю секунды дольше, чем требовал обычный осмотр.

Потом он посмотрел в карту.

— Алина Аверина, двадцать один год, кратковременная потеря сознания после удара бутылкой. Тошнота, головная боль. — Он перевёл взгляд на меня. — У тебя есть хобби, не связанные с травмами головы и ночными падениями?

Я стиснула зубы.

Даже здесь. Даже сейчас.

— Другого врача позовите.

— Обязательно, — ровно ответил Егор. — Сразу после того, как проверю, понимаешь ли ты, где находишься.

Он подвинул лампу и надел стетоскоп.

— Итак. Где ты?

Я посмотрела на его совершенно бесстрастное лицо и поняла: вечер только что стал гораздо хуже.

— В аду, — сказала я. — Очевидно.

— Ориентация сохранена, — невозмутимо заключил Егор и сделал отметку в карте.

Глава 6

У меня галлюцинации.

Такое объяснение казалось самым разумным. Меня ударили бутылкой по голове, я потеряла сознание, меня тошнило, перед глазами всё ещё иногда вспыхивали белые точки. Галлюцинация вполне укладывалась в общую картину.

Или это сон.

Да, скорее сон. Очень неудачный, но сон. Сейчас я открою глаза по-настоящему и окажусь дома, в собственной кровати. Голова будет цела, Кирилл напишет доброе утро, а Егор останется там, где ему и полагается находиться, — в квартире напротив или на прокуренной лестничной площадке.

Я медленно моргнула.

Егор не исчез.

Он стоял у кушетки в тёмно-синей медицинской форме и просматривал мою карту. Свет от лампы подчёркивал усталые тени под его глазами. На груди висел пропуск: фотография, фамилия «Князев», название отделения. Слишком много деталей для галлюцинации.

— Итак, где ты? — повторил он.

— Ты разговариваешь.

Он поднял глаза.

— На работе приходится.

— Я думала, ты мне мерещишься.

— Не повезло.

Голос звучал ровно, без привычной насмешливой теплоты, которой, впрочем, у него никогда и не было. Сейчас он смотрел не как сосед, а как врач: оценивал зрачки, цвет кожи, способность отвечать. От этой деловой отстранённости мне стало ещё неуютнее.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросила я.

— Работаю.

— Ты врач?

— Ординатор.

Слово не сразу уложилось в голове. Я вспомнила, как старушки рассуждали о его «никакой жизни», как Кира пыталась угадать, где он пропадает целыми днями. Никому не пришло в голову, что его странный график может объясняться дежурствами.

Егор поднёс к моему лицу небольшой фонарик.

— Посмотри прямо.

Я отвернулась.

— Я хочу другого врача.

— Сейчас придёт дежурный нейрохирург. А пока не двигай головой.

Он посветил сначала в один глаз, потом в другой. Я стиснула зубы: от яркого луча боль в виске усилилась.

— Тошнит?

— Немного.

— Двоится?

— Нет.

— События перед ударом помнишь?

— К сожалению.

— После?

Я попыталась собрать воспоминания. Бутылка. Белая вспышка. Потом Кирилл склонился надо мной, полотенце на лице, голоса диспетчера. Между падением и моментом на полу зиял небольшой провал.

— Не сразу. Очнулась уже на полу.

Егор записал ответ. Ни одного комментария о Кирилле, ни многозначительного взгляда. Только короткие профессиональные вопросы.

В дверь вошёл мужчина лет пятидесяти в белом халате поверх тёмно-зелёной формы. Седина серебрила виски, очки сидели низко на переносице. Он поздоровался, обработал руки антисептиком и подошёл к кушетке.

— Добрый вечер. Я доктор Каморов, дежурный нейрохирург.

Он говорил спокойно, но не холодно. Представился полностью, сверил имя на браслете с картой и попросил рассказать, что произошло. Пока я объясняла, доктор Каморов аккуратно осмотрел рассечение над бровью, проверил движения рук и ног, попросил проследить глазами за пальцем.

— Бутылка разбилась?

— Нет. Кажется, нет.

— Хорошо. Рана небольшая, швы, вероятно, не понадобятся. Но из-за потери сознания и тошноты сделаем компьютерную томографию головы. Обычный рентген сотрясение не показывает и внутричерепное кровоизлияние надёжно не исключает.

Я кивнула и тут же пожалела: боль толкнулась за глазом.

— По первым признакам речь, скорее всего, идёт о лёгкой черепно-мозговой травме, — продолжил он. — Но окончательно решим после снимка и наблюдения. Сегодня вы останетесь в больнице.

— Обязательно?

— Да. Вы теряли сознание, вас тошнит, а удар пришёлся в голову. Ночь под наблюдением — не наказание, а мера безопасности.

Доктор Каморов посмотрел на Егора.

— Князев, организуйте КТ и повторную оценку по шкале через час.

— Хорошо.

— А вы, — врач снова обратился ко мне, — сообщайте о любых изменениях: усилении боли, рвоте, сонливости, онемении, нарушении зрения. Не пытайтесь вставать самостоятельно.

Он улыбнулся — коротко, ободряюще — и вышел.

Я проводила его взглядом. Надежда, что Егор уйдёт следом, не оправдалась. Тот остался у стола, заполняя назначения.

Почему из всех больниц города скорая привезла меня именно сюда? И почему именно Егор должен проходить ординатуру в отделении, куда я попала? Кто-то явно развлекался, сталкивая нас в самых унизительных обстоятельствах.

— Значит, ты нейрохирург, — сказала я.

— Пока ординатор.

— Поэтому у тебя такой график?

Он посмотрел поверх карты.

— Это медицинский интерес или подготовка свежего отчёта для лавочки бабулек?

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Он снова опустил взгляд. Я почувствовала знакомое раздражение. Даже в халате, с пропуском и медицинскими терминами Егор оставался всё тем же человеком, который умел несколькими словами превратить разговор в ссору.

— Как именно ты получила травму? — спросил он.

— Я уже рассказала доктору Каморову.

— Теперь расскажи подробнее для карты.

— В меня попали бутылкой.

— Намеренно?

— Нет. Девушка швырнула её в своего парня, он пригнулся, а я стояла сзади.

Ручка Егора на мгновение остановилась.

— Пустая стеклянная бутылка?

— Да.

— С какой дистанции?

— Не знаю. Несколько метров.

— После удара сразу потеряла сознание?

— Похоже на то.

— Алкоголь сегодня употребляла?

— Нет.

Он коротко кивнул и записал. Ни одной издёвки про вечеринку, ни намёка на прежнее падение. Я приготовилась защищаться зря, и это почему-то тоже раздражало.

Егор нажал кнопку вызова персонала. Через несколько минут вошла медсестра с каталкой.

— Поедем на томографию, — сказал он.

— Я могу дойти.

— Нет.

— Доктор Каморов сказал не вставать самостоятельно, а не вообще.

— После потери сознания и при тошноте ты поедешь лёжа.

— Ты всегда такой командир?

— Только когда пациент спорит вместо того, чтобы выполнять простые инструкции.

Медсестра спрятала улыбку, поправляя бортик каталки.

Меня вывезли в коридор. Больница жила собственной ночной жизнью: телефоны звонили на посту, колёса тележек постукивали по стыкам пола, где-то плакал ребёнок. Пахло антисептиком, пластиком и едой, которую разогревали в комнате персонала. Под потолком одна за другой проплывали прямоугольные лампы.

Егор шёл рядом, просматривая записи на планшете. На ходу ему задавали вопросы: медсестра уточнила дозировку, молодой мужчина в форме скорой передал результаты другого пациента, женщина в халате попросила подойти в смотровую. Он отвечал коротко и уверенно.

Наблюдать за ним было странно. В подъезде Егор казался человеком без занятий и связей, существующим между квартирой, машиной и курилкой. Здесь его знали по фамилии, ждали решений, доверяли информацию. Спокойствие, которое в обычной жизни выглядело холодностью, в больнице становилось рабочим инструментом.

Это не делало его приятнее, а просто объясняло часть странностей.

Во время томографии пришлось лежать неподвижно внутри белого кольца аппарата. Техника гудела, где-то щёлкало, голос из динамика просил не двигаться. Голова болела сильнее от необходимости держать её ровно.

После меня вернули в смотровую. Егор ушёл смотреть снимки с доктором Каморовым. Я осталась одна среди металлических столиков и закрытых шкафов. На одном лежали ножницы и пинцеты в прозрачной упаковке — совсем не те эффектные скальпели, которые рисовало моё воображение.

Ждать пришлось недолго.

Первым вернулся доктор Каморов.

— Хорошие новости. На КТ нет признаков перелома или кровоизлияния. У вас лёгкая черепно-мозговая травма и небольшое рассечение. Мы обработаем рану, закроем специальными полосками и оставим вас до утра под наблюдением.

Я выдохнула.

— А домой совсем нельзя?

— Сегодня — нет. Утром повторный осмотр. Если симптомы не усилятся, выпишем с рекомендациями.

Егор стоял у двери, не участвуя в разговоре. Я попыталась найти на его лице хотя бы удовлетворение от хорошего результата. Ничего. Он смотрел в планшет.

Доктор Каморов ушёл к другим пациентам. Медсестра обработала рану и стянула её тонкими полосками пластыря. Когда она закончила, Егор принёс документы на госпитализацию.

— Подпиши здесь и здесь.

Я взяла ручку.

— Мне нужно позвонить родителям.

— Телефон у тебя?

Я поискала глазами сумку и поняла, что её нет.

— Наверное, осталась у... - я осеклась, - в гостях.

— Назови номер. Я позвоню с поста.

— Ты будешь разговаривать с моей мамой?

— Могу попросить медсестру. Но семье всё равно нужно сообщить, где ты и в каком состоянии.

В его голосе не было ни желания вмешаться, ни особой заботы — только необходимость закрыть очередной пункт.

Я продиктовала мамин номер.

Егор вышел в коридор. Через приоткрытую дверь я слышала только отдельные фразы: представился, назвал больницу, спокойно объяснил, что угрожающих изменений на снимке нет и что до утра меня оставят под наблюдением. Никаких подробностей вечеринки, никакого упоминания Кирилла.

Когда он вернулся, я спросила:

— Она сильно испугалась?

— Сначала да. Потом стала задавать практические вопросы. Утром приедет.

— Спасибо.

Слово вырвалось прежде, чем я успела его остановить.

Егор лишь кивнул, будто благодарность предназначалась не ему лично, а больничной системе.

— Тебя переведут в палату. Ночью будут будить для проверки сознания и показателей. Если боль усилится или начнётся рвота — сразу нажимай кнопку вызова.

— Я поняла.

— Хорошо.

В палате было четыре койки. Моя стояла у двери. Остальные пациентки уже спали: пожилая женщина у окна тихо похрапывала, девушка за ширмой ворочалась, ещё одна койка скрывалась в полумраке. Работал только ночник над входом.

Медсестра помогла мне перелечь, измерила давление и поставила рядом лоток на случай тошноты. Егор проверил назначения и поправил тормоз на кровати, который оказался не зафиксирован.

— До утра, — сказал он.

— Надеюсь, увижу другого врача.

— Доктор Каморов осмотрит тебя на обходе.

Ни обиды, ни улыбки. Он вышел, уже листая следующую карту.

Я отвернулась к стене.

Если бы Егор остановился у двери или посмотрел на меня дольше необходимого, я этого не увидела. Но почти сразу его шаги растворились в коридоре, а затем за стеной прозвучал спокойный голос, обращённый к другому пациенту.

Заснуть было трудно. Меня разбудили через час, попросили назвать имя и дату. Потом снова измерили давление. В промежутках снилась бутылка, летящая через комнату, но всякий раз траектория менялась и стекло зависало в воздухе.

* * *

Утро в больнице невозможно было не заметить.

Сначала в коридоре загремела тележка. Затем включили верхний свет, за дверью зазвонили телефоны, кто-то громко потребовал кашу. Пахло антисептиком и варёными крупами — сочетание, способное лишить аппетита даже здорового человека.

Я открыла глаза. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. Над бровью тянуло. Пальцы сами поднялись к пластырным полоскам.

— Не трогай, — сказала девочка с кровати напротив.

Ей было лет одинадцати. Голову обматывал бинт, из-под которого выбивалась тёмная чёлка. Она сидела по-турецки и ела печенье, несмотря на поднос с кашей.

— Я и не трогаю.

— Все так говорят, а потом отдирают.

Я улыбнулась.

— А ты почему здесь?

— С велосипеда упала. Без шлема. Мама теперь купит мне шлем и, наверное, привяжет к нему.

Она сообщила это с таким достоинством, что я рассмеялась и тут же поморщилась от боли.

В дверь постучали. В палату вошли мама и Кира.

Обе выглядели так, будто ночь провели не дома, а на соседних койках. У мамы под глазами залегли тени, волосы были собраны наспех. Кира пришла без косметики и в разных носках, заметных между кедами и укороченными джинсами.

Мама сразу взяла меня за руку.

— Как ты?

— Нормально. Голова болит, но это доказывает, что она всё ещё на месте.

— Не шути так.

Её пальцы сжались сильнее. Я заметила, как она рассматривает пластырь над бровью и пытается не показать испуг.

Кира стояла у изножья, скрестив руки.

— Тебя даже мусор выносить нельзя отпускать без сопровождения.

— Это была бутылка, а не мусор.

— Огромная разница.

За раздражением скрывалась бессонная тревога. Я протянула к ней свободную руку. Кира закатила глаза, но подошла и сжала мои пальцы.

— Кирилл звонил? — спросила я.

Они переглянулись.

— Мне — нет, — ответила Кира. — А тебе телефон никто не привёз.

Прежде чем я успела что-то сказать, дверь снова открылась.

Вошёл Егор с папкой в руке. За ним следовала медсестра. Мама посмотрела на него, потом на бейдж, затем снова на лицо. Кира открыла рот и замерла.

Я почти получила удовольствие от их выражений.

— Доброе утро, — сказал Егор. — Я ординатор нейрохирургического отделения. Ночью участвовал в осмотре Алины. Доктор Каморов подойдёт на обходе и примет окончательное решение о выписке.

Он обращался к маме ровно и профессионально. Никакого «сосед», никаких намёков на наши столкновения.

— Так это вы звонили? — спросила она.

— Да.

— Спасибо вам огромное. И за звонок, и за то, что присмотрели.

— Это моя работа.

Кира тоже принялась благодарить. Я смотрела на них с недовольством. Егор не спасал меня из горящего здания — проверил зрачки, оформил документы и проводил на томографию. Правда, ночью он выглядел так, будто одновременно занимался ещё десятком пациентов, но это не повод превращать его в героя.

— КТ без острых изменений, — продолжил он. — Ночь прошла спокойно. Если повторный осмотр будет нормальным, Алину выпишут после полудня. Первые дни нужен покой, минимум экранов, никакого алкоголя, спорта и вождения. При усилении головной боли, повторной рвоте, выраженной сонливости или спутанности — сразу обратно в больницу.

Мама слушала так внимательно, будто сдавала экзамен.

— Я прослежу.

— Не сомневаюсь, — сказал Егор.

На меня он почти не смотрел.

Маме нужно было на работу. Она долго гладила меня по волосам, затем договорилась, что Кира заберёт меня после двенадцати. Лицо сестры слегка вытянулось: судя по всему, на это время у неё уже были планы.

Я подмигнула ей, пока мама не видела. Кира поняла: если выписка пройдёт легко, я доберусь сама или вызову такси. Улыбка вернулась на её лицо.

Когда они ушли, Егор посмотрел на меня поверх папки.

— Даже не думай уходить одна.

— Ты мысли читаешь?

— Нет. Вы с сестрой плохо скрываете заговоры.

— Я вызову такси.

— После потери сознания тебя должен забрать взрослый сопровождающий.

— Мне двадцать один.

— Отлично. Значит, ты достаточно взрослая, чтобы выполнить рекомендацию врача без спора.

Он проверил давление, попросил проследить взглядом за пальцем и подняться с кровати. На этот раз протянул руку только после предупреждения:

— Если закружится голова, сразу скажи.

Я села. Комната осталась на месте. Затем осторожно встала. В коленях появилась слабость, но равновесие не нарушилось.

Мы медленно прошли по коридору до смотровой. Утром здесь было ещё шумнее: звонили телефоны, открывались двери, пациенты жаловались на завтрак, сотрудники переговаривались на ходу. Кто-то позвал Егора по фамилии, он ответил, что подойдёт через пять минут.

Я наблюдала за ним краем глаза.

Ночью мне казалось, что его спокойствие — профессиональная маска. Теперь я понимала: в больнице это скорее дисциплина. Он не суетился, не повышал голос, не показывал усталость, хотя, судя по той же форме и теням под глазами, дежурил всю ночь.

Наверное, он и правда был хорошим врачом.

Мысль не понравилась. Я тут же уточнила для себя: хороший врач не обязательно хороший человек.

Осмотр занял около пятнадцати минут. Доктор Каморов повторно проверил координацию, речь, память и симптомы. Изучил ночные записи, осмотрел рану.

— Динамика хорошая, — заключил он. — Через час оформим выписку. Дома отдыхайте. Сегодня рядом желательно, чтобы кто-то был. На работу возвращайтесь не раньше, чем уйдут головная боль и тошнота, и лучше после консультации.

— Спасибо.

Он улыбнулся и вышел.

Егор остался заполнять бумаги. Листал историю болезни с тем же сосредоточенным выражением, с каким я видела его ночью.

— Всё хорошо, — сказал он. — Через час свободна.

— Наконец. Спасибо, доктор.

Последнее слово я произнесла с нарочитой торжественностью.

— Благодари доктора Каморова. Решение о выписке принимает он.

Опять ни малейшей реакции.

И тут я вспомнила о Кирилле.

За ночь он ни разу не появился. Не передал телефон и сумку, не позвонил Кире или маме. Возможно, ему сказали, что посещения закончились. Возможно, он ждал в коридоре, а потом его отправили домой. Для всего могло найтись нормальное объяснение.

— Ты случайно не знаешь…

— Где твой парень? — закончил Егор.

Я насторожилась.

— Да.

Он закрыл папку.

— Уехал вскоре после того, как тебя привезли.

— Не может быть.

— Может.

— Откуда ты знаешь?

— Он спросил у доктора Каморова, оставят ли тебя на ночь. Получил ответ и ушёл.

Егор говорил без злорадства и без многозначительных пауз. Просто сообщал факт. Именно поэтому слова прозвучали особенно тяжело.

— Может, его не пустили. Или он поехал за вещами.

— Возможно.

— Телефон мог разрядиться.

— Возможно.

— Тогда почему ты говоришь так, будто…

Я осеклась. Егор ничего не подразумевал. Это я сама пыталась услышать в его тоне подтверждение старого предупреждения.

— Позвони ему и спроси, — сказал он. — У медсестры можно взять телефон.

— Ты же считаешь его опасным.

Егор посмотрел на меня спокойно.

— Моё мнение тебя не интересует. Ты это ясно дала понять.

— А теперь решил напомнить, что был прав?

— Я не сказал, что был прав.

Он положил историю болезни на край стола.

— Я сказал только, что он уехал.

Ни победы во взгляде, ни скрытого удовольствия. Будто ему действительно было всё равно, что я сделаю с этой информацией.

Егор открыл дверь.

— Через час принесут выписку. Попроси сестру приехать.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна в смотровой. За стеной продолжала жить больница: шаги, голоса, колёса каталок. На столе лежал мой больничный браслет, белый и нелепый.

Кирилл уехал.

Это было так на него не похоже, что разум немедленно начал строить оправдания. Ему могли велеть уйти. Он мог решить, что утром приедет раньше родственников. Мог потерять мой телефон или оставить сумку в машине. Мог быть в шоке после случившегося.

Объяснений существовало множество.

Но впервые за три месяца слова Егора не удалось просто выбросить из головы.

Глава 7

До палаты я шла медленно, придерживаясь рукой за стену.

Голова после осмотра снова разболелась. Под ногами блестел больничный линолеум, от ярких ламп резало глаза. Мимо проходили медсёстры, катили тележки, открывались и закрывались двери, но весь этот шум доносился словно издалека.

Кирилл уехал.

Фраза повторялась в голове голосом Егора — спокойным, бесстрастным, не оставляющим места для удобного недопонимания.

Как Кирилл мог оставить меня одну? Даже не попытался зайти утром, не передал телефон, не позвонил маме или Кире. Я помнила его испуганное лицо в машине скорой помощи, ладонь поверх моей. Он выглядел так, будто боялся потерять меня. А потом просто спросил, оставят ли меня на ночь, и ушёл.

Нет, этому должно быть объяснение.

Может, его не пустили в отделение. Может, стало плохо. Может, он поехал домой за вещами и сам попал в какую-нибудь неприятность. Телефон мог разрядиться, потеряться, разбиться.

Но почему тогда моя сумка с телефоном оказалась утром у медсестры, а не у него? Значит, он передал её персоналу перед уходом. Значит, понимал, что не вернётся в ближайшее время.

Вопросы множились, а голова болела всё сильнее.

Нужно было просто позвонить.

Я так задумалась, что не заметила женщину, шедшую навстречу. Она разговаривала по телефону, прижимая аппарат к уху плечом, и одновременно что-то искала в дорогой кожаной сумке. Безупречная причёска, плотный макияж, светлое пальто, туфли на каблуке — словно она ошиблась дверью и вместо делового центра попала в нейрохирургию.

Мы столкнулись в двух шагах от моей палаты.

Удар был несильным, но я потеряла равновесие и опёрлась ладонью о стену. Женщина отшатнулась. Крышка её стакана с кофе сдвинулась, несколько капель попали на рукав пальто.

— Вы не могли смотреть, куда идёте? — резко спросила она.

— Простите. Я не заметила вас.

Этого должно было хватить. Но женщина посмотрела на пятна, затем на мою больничную одежду, и её лицо исказилось.

— Не заметила? Вы мне пальто испортили! Оно стоит больше, чем вы за месяц зарабатываете.

Несколько человек обернулись. Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Я извинилась. Вы тоже смотрели в телефон.

— Ещё и огрызается. От вас лекарствами несёт. Здесь вообще убирают? Какой кошмар.

Голос становился громче. Из соседней палаты выглянул мужчина в халате. Медсестра у поста подняла голову, но её остановил другой пациент с вопросом.

Я стояла, прижавшись плечом к стене. Обычно подобная грубость вызвала бы во мне злость. Я ответила бы, возможно, слишком резко. Но сейчас сил не осталось.

Бутылка. Потеря сознания. Ночь под больничным светом. Кирилл, который исчез. Кира, у которой нашлись другие планы на время моей выписки. И Егор — человек, которого я терпеть не могла, — снова оказался единственным, кто сообщил мне неприятную правду.

Женщина продолжала говорить, и каждое новое слово ложилось поверх предыдущего, пока всё внутри не переполнилось.

Слёзы выступили неожиданно. Я отвернулась, но они уже потекли по щекам. От плача заболела голова, дыхание сбилось. Мне стало ещё стыднее из-за взглядов вокруг.

— Прекратите, — раздался мужской голос.

Егор подошёл со стороны поста. На шее висел стетоскоп, в руке была папка. Он остановился между нами, не касаясь ни меня, ни женщины.

— Она испортила моё пальто, — заявила та.

— Вы находитесь в неврологическом отделении. Перед вами пациентка после травмы головы. Снизьте голос.

— Я вообще-то тоже клиент этой больницы.

— Здесь нет клиентов. Есть пациенты, посетители и медицинские показания.

— Да вы знаете, кто я?

— Нет. Для решения этой ситуации это не требуется.

Егор говорил тихо. Ему не пришлось повышать голос: его спокойствие звучало жёстче крика.

— Если вам нанесли материальный ущерб, обратитесь к администратору. Продолжать конфликт в коридоре я не позволю. Либо вы успокаиваетесь, либо охрана проводит вас в холл.

Женщина побагровела. Потребовала фамилию, прочитала её на пропуске, пообещала жалобу руководству. Егор без возражений указал, где находится стойка администрации.

Она ушла, громко разговаривая в телефон и размахивая испачканным рукавом.

Коридор постепенно вернулся к обычной жизни. Любопытные лица исчезли в дверях. Я осталась у стены, пытаясь остановить слёзы и ненавидя себя за них.

Егор посмотрел на меня.

— Голова сильнее болит?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— Тогда почему плачешь?

— Потому что захотелось.

— Понятно.

По его лицу нельзя было определить, понятно ли ему хоть что-нибудь. Он открыл дверь моей палаты и жестом предложил войти.

— Сядь. После травмы не нужно стоять в коридоре и собирать новые столкновения.

Я хотела огрызнуться, но на это тоже не хватило сил.

На моей койке лежала сложенная одежда и сумка, принесённая персоналом. Девочка напротив читала, но, увидев моё лицо, тактично уткнулась в книгу. Егор подошёл к кровати и нажал кнопку вызова медсестры.

— Мне не нужна помощь.

— Я попрошу обезболивающее согласно назначению. Плакать при головной боли — не лучшая идея.

— Спасибо за бесценное наблюдение.

— Пожалуйста.

Он протянул коробку бумажных салфеток. Я вытерла щёки и высморкалась, окончательно простившись с остатками достоинства.

Егор стоял у окна, просматривая мою карту. Его глаза покраснели от недосыпа, на подбородке темнела щетина. Значит, действительно работал всю ночь. Не спал в «каморке», как я решила утром, а бегал между пациентами, снимками и звонками родственникам.

Это не делало нас друзьями.

Я просто впервые видела, чем он занимается, когда исчезает из дома.

— Тебя заберут? — спросил он.

— Кира приедет.

Ложь прозвучала неубедительно.

Егор закрыл карту.

— Во сколько?

— После двенадцати.

— Сейчас половина первого.

Я посмотрела на часы и почувствовала новый укол обиды.

— Я сама доберусь.

— В выписке указано сопровождение взрослого в первые сутки после потери сознания.

— Я вызову такси.

— Таксист не будет наблюдать за твоим состоянием дома.

— Мама вернётся с работы.

— Через сколько часов?

— Это не твоё дело.

Егор кивнул, будто ожидал именно этой фразы.

— Могу довезти. Смена закончилась.

Предложение прозвучало буднично, без желания быть спасителем. Наверняка ему было проще сбросить меня родителям, чем оформлять нарушение рекомендаций.

— Сама доберусь.

— Как знаешь.

Он не стал уговаривать, не усмехнулся и не напомнил, чем закончилась моя прежняя самостоятельность. Просто вышел из палаты, передав медсестре назначения.

Это почему-то задело. Я заранее приготовилась отбиваться от его настойчивости, а он отступил так легко, словно мой ответ не имел для него никакого значения.

Телефон завибрировал в сумке.

«Ты в порядке?»

Кирилл.

Всего три слова после целой ночи.

Я смотрела на сообщение, чувствуя, как обида вытесняет слёзы.

«Отлично».

Ответ был очевидно неправдой и очевидным упрёком. Кирилл либо не заметил, либо решил не реагировать.

«Когда домой?»

Мне захотелось написать всё сразу. Где ты был? Почему ушёл? Почему не предупредил? Почему первый раз написал только сейчас? Но экран расплывался, а выяснять отношения сообщениями в больничной палате казалось унизительным.

«Сейчас».

Он не ответил.

После разговора чувство вины смешалось с упрямством. Взрослая девушка могла проехать несколько остановок на автобусе. Я не собиралась ждать в палате и тем более садиться в машину Егора.

Медсестра принесла выписку и ещё раз перечислила тревожные симптомы. Я расписалась, пообещала, что дома меня встретят, переоделась медленно и осторожно. Джинсы пахли чужой квартирой и слабым дымом, на кофте осталась засохшая точка крови.

На выходе я увидела Егора у машины. Он снял халат и переоделся в тёмную куртку. Открывал водительскую дверь, когда заметил меня.

Его взгляд скользнул по моей сумке, затем к пустому пространству рядом. Он понял, что никто не приехал, но ничего не сказал.

Я отвернулась и пошла к остановке.

Егор сел в машину. Двигатель завёлся, автомобиль выехал со стоянки и исчез за поворотом, не остановившись возле меня.

Именно этого я хотела.

Поэтому странное разочарование было совершенно лишним и объяснялось исключительно головной болью.

Автобус прибыл через несколько минут. Я села ближе к водителю и всю дорогу смотрела в окно, стараясь не читать с телефона. Каждая кочка отзывалась тупым толчком в виске. К счастью, ехать было недолго.

* * *

У подъезда сидели старушки. Я поздоровалась и прошла мимо прежде, чем они успели рассмотреть пластырь над бровью и сформулировать вопросы.

Машина Егора уже стояла у дома. Значит, он действительно ехал прямо сюда. Я поднялась на третий этаж и с облегчением обнаружила пустую площадку. Ни табачного дыма, ни соседа с очередным замечанием.

В квартире было тихо.

Я закрыла дверь, сбросила обувь и несколько секунд стояла в прихожей, наслаждаясь знакомыми запахами дома: стиральным порошком, мамиными духами, кофе из утренней чашки. Хотелось принять ванну и спать до вечера в собственной кровати.

Дверь моей комнаты была прикрыта.

Я толкнула её и замерла.

Под потолком плавали разноцветные шары. На кровати сидел огромный плюшевый медведь, занимая почти половину матраса. На столе стояла коробка конфет. У окна, спиной к свету, ждал Кирилл с букетом.

— Это тебе, — сказал он.

Он подошёл и протянул цветы. Лилии пахли слишком сильно, почти больнично-сладко.

— Как ты сюда попал?

Вопрос прозвучал раньше приветствия.

Кирилл опустил букет.

— Кира дала ключи.

— Почему ты ушёл из больницы?

Комната с шарами и медведем словно отдалилась. Ещё вчера такой сюрприз растрогал бы меня до слёз. Сейчас он выглядел красивой декорацией вокруг вопроса, на который мне был нужен прямой ответ.

Кирилл отвёл глаза.

— Прости. Я должен был объяснить раньше.

Он положил цветы на стол и сел на край кровати, оставив между нами расстояние.

— Когда мне было восемь, меня сбила машина. Я провёл в больнице почти полгода. Несколько операций, аппарат на ноге, потом реабилитация. Родителей не всегда пускали, а ночью я оставался один. До сих пор не переношу больничный запах, звук каталок, лампы в коридорах.

Он говорил медленно, сцепив пальцы.

— Вчера я думал, что справлюсь. Пока ехал в скорой, смотрел только на тебя. А когда тебя увезли за двери и я остался в приёмном отделении… началась паника. Не мог дышать, руки тряслись. Вышел на улицу и не смог вернуться.

Я слушала. Объяснение было правдоподобным и болезненным. Я представила восьмилетнего мальчика под теми же белыми лампами, которые ночью считала сама.

Но один вопрос оставался.

— Почему ты никому не сказал?

— Мне было стыдно.

— Кирилл, я была без сознания. Потом осталась в больнице одна и без телефона. Ты мог сказать врачу, что тебе плохо. Позвонить Кире. Передать сообщение через медсестру.

— Знаю.

Он поднял на меня глаза.

— Я поступил ужасно. Паника объясняет, почему я ушёл, но не оправдывает то, что исчез. Я всю ночь ходил по городу. Телефон остался дома, а вернуться туда почему-то не мог. Утром оказался возле вашего дома и встретил твою маму с Кирой. Они всё поняли по моему виду. Кира дала ключи и разрешила дождаться здесь.

— А утром они приехали ко мне и ничего не сказали.

— Я попросил. Хотел объяснить сам.

— Вместо этого украсил комнату.

Он посмотрел на шары с неловкостью.

— Теперь понимаю, что это выглядит так, будто я пытаюсь купить прощение.

— Немного.

— Медведь вообще был плохой идеей.

Я посмотрела на огромную игрушку. Медведь сидел с нелепо серьёзной мордой, сжимая красное сердце.

Несмотря на обиду, уголок рта дрогнул.

Кирилл заметил, но не приблизился.

— Я не прошу тебя сразу забыть. Просто хочу, чтобы ты знала правду. Я очень испугался — и повёл себя отвратительно.

Это признание значило больше шаров и цветов. Он не пытался убедить, что ничего страшного не произошло, и не перекладывал ответственность на детскую травму.

Я села рядом, но не обняла его.

— Мне было страшно проснуться и понять, что тебя нет.

— Прости.

— Я думала, что ты просто бросил меня.

— Нет.

Кирилл осторожно протянул руку ладонью вверх. Я несколько секунд смотрела на неё, потом вложила свою.

— В следующий раз говори, — сказала я. — Даже если стыдно. Особенно если стыдно.

— Обещаю.

— И никаких исчезновений.

— Никаких.

Он наклонился, но остановился, ожидая разрешения. Я сама сократила расстояние и обняла его. В знакомом тепле его рук напряжение понемногу отступило. Не исчезло полностью — доверие нельзя вернуть одним объяснением, — но я снова чувствовала под ногами почву.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

Кирилл прижал меня крепче.

— И я тебя, Красная.

Тело напряглось раньше, чем я успела понять почему.

Так меня называл Егор.

Только он.

Я отстранилась и посмотрела на Кирилла.

— Что ты сказал?

— Что люблю тебя.

— После этого.

— Красная? — Он улыбнулся, кивнув на мои волосы. — Не нравится?

Прозвище было очевидным. Любой человек мог придумать его, увидев мой цвет волос. Совпадение ничего не значило.

И всё же по спине прошёл неприятный холодок.

— Не называй меня так.

Улыбка Кирилла слегка померкла.

— Хорошо. Как скажешь.

Я снова прижалась к его плечу и закрыла глаза.

За стеной, в квартире напротив, что-то глухо упало. Потом наступила тишина.

Я заставила себя не думать об этом.

Глава 8

Прошёл месяц после моего больничного приключения.

Рассечение над бровью зажило, оставив тонкую розовую полоску, которую было видно только при ярком свете. Головные боли тоже прекратились. Я вернулась на работу, снова привыкла к звону посуды, ранним подъёмам и бесконечному гостиничному кофе. Единственным напоминанием о случившемся оставалась короткая пауза мамы всякий раз, когда я собиралась куда-нибудь вечером.

С Кириллом всё будто вернулось на прежнее место. Он больше не называл меня Красной, не исчезал и несколько раз заранее сообщал даже о незначительных изменениях в планах. Мы не обсуждали больницу каждый день, но тот разговор не растворился бесследно. Я простила его — и всё же теперь замечала то, чего раньше не замечала: как быстро он переводил неудобную тему в шутку, как редко говорил о детстве, как мало я знала о некоторых его друзьях.

В тот октябрьский вечер мы шли по центру и обсуждали юбилей отца.

За неделю резко похолодало. Ветер гнал по тротуару сухие листья, витрины отражали ранние сумерки, из открытых дверей кофеен тянуло корицей и горячим тестом. Я спрятала руки в карманы пальто.

— Значит, празднуете в субботу? — спросил Кирилл.

— Да. И ты приглашён.

— Официально?

— Папа лично просил передать. Мама уже составляет меню на небольшую армию.

— Тогда отметим с размахом.

— Не уверена насчёт размаха. Будут папины коллеги, родственники и люди, степень родства с которыми никто не может объяснить.

— Звучит серьёзно.

— Особенно допросы. Тебя спросят о работе, зарплате, свадьбе и будущих детях. Возможно, именно в таком порядке.

Кирилл рассмеялся и притянул меня ближе.

Мы сделали круг по парку. Солнце опускалось за голые ветви, над травой лежал сизый вечерний холод. На детской площадке скрипели пустые качели. Я поёжилась и прижалась к Кириллу плечом. Он обнял меня одной рукой.

У подъезда мы попрощались раньше обычного: утром мне предстояла смена, ему тоже нужно было на работу. Кирилл поцеловал меня и пообещал прийти в субботу пораньше.

В квартире я столкнулась с Кирой. Она уже натягивала пальто, одновременно проверяя содержимое сумки.

— Куда на ночь глядя?

— К Алексу. Сегодня останусь у него.

Имя она произнесла с той особенной улыбкой, которая появлялась в последние недели.

— Значит, всё серьёзно?

— Возможно.

— Ты сказала «возможно» и не рассказала двадцать подробностей. Точно серьёзно.

Кира показала мне язык и выскочила за дверь.

Алекс отличался от её прежних увлечений хотя бы тем, что продержался дольше пары недель. Сестра не размахивала его фотографией перед всеми знакомыми, не обсуждала каждое сообщение и даже иногда откладывала телефон во время ужина. Похоже, впервые ей хотелось не продемонстрировать отношения, а сохранить их.

Я переоделась и легла пораньше. Перед сном представляла субботний стол и родственников, которые обязательно захотят узнать, когда мы с Кириллом поженимся. С ним рядом пережить допрос будет легче. Правда, ему самому после вечера с моей семьёй могла понадобиться медицинская помощь.

* * *

В субботу квартира с утра превратилась в штаб подготовки.

На кухне кипели кастрюли, духовка нагревала и без того душный воздух, пахло жареным мясом, укропом и яблочной выпечкой. Мама передвигалась между столом и плитой с такой скоростью, будто опоздание салата могло сорвать весь юбилей.

— Кира, тарелки не туда! Большие — под горячее, маленькие — под закуски.

— Мам, они одинаковые.

— Они совершенно разные.

Кира бросила на меня взгляд человека, которого несправедливо отправили на каторгу, и начала переставлять посуду.

Мне поручили уборку. Это было безопаснее, чем появляться на маминой территории. Я протёрла пыль, пропылесосила гостиную и освободила прихожую. Куртки гостей предстояло складывать в моей комнате, поэтому кровать я застелила старым покрывалом. Кухню обходила стороной: мама выстроила продукты в системе, понятной только ей, и любое вмешательство грозило международным конфликтом.

До прихода гостей оставалось почти три часа, когда раздался звонок.

— Кого там принесло? — крикнула мама. — У нас ничего не готово!

На пороге стоял Кирилл с подарочным пакетом и бутылкой вина. От холода его щёки раскраснелись.

— Это Кирилл! — сообщила я в сторону кухни.

Мамино возмущение мгновенно стихло.

Кирилл поцеловал меня, снял пальто и вручил подарок отцу, который вышел поздороваться. Мы ушли в мою комнату, пока нас не включили в подготовительные работы.

— Я едва прошёл мимо вашей лавочки, — сказал Кирилл. — Три женщины одновременно спрашивали, куда я иду, что несу и умею ли выбирать вино.

— Это служба внутренней безопасности дома.

— Они знают обо мне больше, чем некоторые коллеги.

— Если случится нападение, первыми получим полный отчёт с описанием преступника и его семейного положения.

Мы смеялись, пока из кухни не донёсся приказ помочь с мебелью.

Гости начали приезжать раньше назначенного времени. В прихожей звонили голоса, хлопала дверь, на моей кровати росла гора пальто, сумок и зонтов. Кто-то оставил под стулом коробку с туфлями, кто-то — пакет с банками домашних солений.

Мы с Кириллом проголодались. Я пошла на кухню добыть закуску.

— Мам, можно взять что-нибудь поесть?

Она повернулась с ножом в одной руке и пучком зелени в другой.

— До ужина осталось совсем немного.

— Кирилл голодный.

Выражение её лица сразу смягчилось.

— Что же ты молчала? Дай ему рулетики. И пирожки возьми, только с дальней тарелки.

Я получила щедро наполненное блюдо и поспешила уйти, пока мама не уточнила, ела ли я сама.

В коридоре снова позвонили. Все уже собрались в гостиной вокруг отца, поэтому открывать пришлось мне.

На пороге стоял Егор Князев.

Не в больничной форме, не в привычной тёмной футболке, а в белой рубашке и строгих брюках и в черной куртке. Светлые волосы были аккуратно уложены. В руках он держал большую прямоугольную коробку в подарочной бумаге.

От неожиданности пальцы разжались.

Блюдо ударилось о пол. Керамика раскололась, рулетики и пирожки разлетелись по коврику.

Егор опустил взгляд на последствия, затем снова посмотрел на меня.

— Впечатляющая встреча.

— Что ты здесь делаешь?

— Твоя мама пригласила меня на юбилей.

Это объяснение было настолько невероятным, что я не сразу отступила с прохода.

— Зачем?

— Этого она не уточнила.

Он переступил через осколки, не задев их, закрыл за собой дверь и поставил подарок на тумбу. Затем снял куртку. Ни улыбки, ни удовольствия от моего потрясения — только обычное спокойствие.

Я оставила его в прихожей и ворвалась на кухню.

— Мам, зачем ты позвала Егора?

— Потише. Что за тон?

— Прости. Но зачем?

Она продолжала нарезать огурцы.

— Мы соседи. После больницы он всё объяснил, позвонил ночью, проследил за выпиской. Хороший воспитанный парень, почти всегда один. Я решила, что будет некрасиво не пригласить.

— Он не хороший. Он худший человек из всех, кого я встречала. Заноза в…

Я вовремя вспомнила, что разговариваю с матерью.

— Просто заноза.

— Алина, он наш гость. Веди себя прилично.

За спиной послышались шаги.

— Добрый вечер, — произнёс Егор.

Он стоял в дверях кухни с пустой вазой в руках — очевидно, кто-то попросил принести её из коридора. По лицу нельзя было понять, слышал ли он разговор.

— Здравствуй, Егор, — обрадовалась мама. — Поставь на подоконник, пожалуйста. И проходи к остальным.

Я попыталась незаметно выскользнуть.

— Осколки у двери убери, — сказал он негромко, не глядя на меня. — Кто-нибудь порежется.

— Сама знаю.

— Не сомневаюсь.

Никаких прикосновений, заговорщических усмешек или попыток задержать. Егор взял вазу и ушёл в гостиную, будто моё недовольство не имело к нему отношения.

Я нашла щётку. Пока собирала разбитое блюдо, из комнаты вышел Кирилл.

— Что случилось?

— Уронила тарелку.

Кирилл посмотрел в сторону гостиной.

Егор как раз появился в дверном проёме, передав вазу одной из родственниц. Мужчины увидели друг друга.

Кирилл замер.

Из его лица исчезло всё: улыбка, любопытство, недавнее веселье. Челюсть напряглась. Егор тоже остановился, однако выражение его лица не изменилось — только взгляд стал внимательнее.

Ни один не поздоровался.

— Что ты здесь делаешь? — первым спросил Кирилл.

— Меня пригласили.

— Кто?

— Хозяйка дома.

Егор ответил без вызова, словно объяснял очевидное. Затем отошёл, освобождая проход, и вернулся к гостям.

Кирилл смотрел ему вслед. Пальцы его правой руки сжались в кулак.

— Вы знакомы, — сказала я.

Он повернулся ко мне слишком резко.

— Откуда ты его знаешь?

— Он живёт напротив. И работал в больнице, куда меня привезли. Ты это знаешь.

— Я спрашиваю, насколько близко вы общаетесь.

В голосе появилась жёсткость, которой я раньше не слышала. Он взял меня за предплечье — не больно, но крепче, чем требовалось.

Я посмотрела на его пальцы.

— Отпусти.

Кирилл сразу разжал руку.

— Прости.

Мы ушли в мою комнату. Я закрыла дверь, отрезая шум гостиной.

— Мы не общаемся, — сказала я. — Мы ругаемся при каждой встрече. Я его терпеть не могу.

Кирилл провёл ладонью по лицу. Злость уступила тревоге.

— Он что-нибудь говорил обо мне?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Я вспомнила два предупреждения и холодное «Кирилл опасен». Рассказать хотелось. Но в реакции Кирилла было что-то настолько напряжённое, что слова застряли.

— Почему он должен был говорить?

— Просто спрашиваю.

— Значит, вы всё-таки знакомы.

— Немного. Это было давно.

— Что произошло?

Кирилл отвернулся к окну.

— Ничего важного. Мы пересекались через общих людей и не поладили.

— Судя по твоему лицу, не просто не поладили.

— Алина, сегодня юбилей твоего отца. Не хочу портить праздник старой историей.

Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Пойдём к гостям.

Разговор закончился не ответом, а отказом отвечать. Я отметила это, хотя спорить при полном доме родственников не стала.

У дверей нас перехватила мама.

— Алина, а Кирилл у нас теперь с пола ест?

Я вспомнила о закусках.

— Сейчас всё уберу.

Через несколько минут прихожая снова сияла, а на столе для нас нашлась новая тарелка.

В гостиной почти все места уже заняли. Кира устроилась рядом с Алексом — высоким темноволосым мужчиной в тёмном свитере. Она представила нас раньше, но сегодня я впервые увидела их среди семьи: Алекс спокойно помогал передавать блюда, слушал отцовские истории и не пытался перетянуть внимание. Кира рядом с ним тоже казалась спокойнее.

Она указала нам на два оставшихся стула.

Напротив сидел Егор.

Он разговаривал с папиным коллегой о больнице. На наше появление отреагировал коротким кивком и вернулся к беседе. Кирилл сел рядом со мной, придвинув стул чуть ближе.

Застолье постепенно набирало силу. Мама разносила горячее, мужчины открывали вино, родственницы обменивались рецептами. Речь в честь отца сменялась другой речью, затем кто-то вспоминал историю из его молодости. С каждым тостом разговоры становились громче.

Егор в основном слушал. Выпил один бокал вина, затем перешёл на воду. Иногда отвечал на вопросы о работе, не раскрывая подробностей. На меня почти не смотрел. Если наши взгляды случайно встречались, он спокойно отводил глаза к говорящему.

Его равнодушие должно было меня радовать.

И радовало. Просто раздражало, что он сидел напротив и своим существованием заставлял Кирилла напрягаться.

Через пару часов начался ожидаемый допрос.

— Алина, как жениха зовут?

— Кирилл, тётя Лида. Вы знакомились час назад.

— Замуж уже позвал?

— Мы не обсуждали.

— А дети когда?

Я вжалась в спинку стула. Кирилл покраснел и потянулся к бокалу с водой.

Егор напротив сохранял нейтральное лицо. Лишь однажды уголок его рта дрогнул, когда родственница стала рассчитывать оптимальный возраст для первого ребёнка. Я бросила на него предупреждающий взгляд. Он поднял бровь и отвернулся.

Я перевела внимание семьи на Киру и Алекса. Сестра показала мне под столом весьма определённый жест, но родственники уже переключились на новую пару.

Телефон Кирилла зазвонил. Он взглянул на экран, извинился и вышел в коридор.

Я осталась одна напротив Егора. Он слушал рассказ отца и не обращал на меня внимания. От этого захотелось сделать что-нибудь исключительно раздражающее.

Я вытянула ногу под столом и легонько толкнула его ногу.

Егор опустил взгляд, потом посмотрел на меня.

Я изобразила невинность.

Он переставил ногу.

Я толкнула снова — чуть сильнее.

На этот раз Егор без всякого выражения прижал носком мой ступню к полу, лишив возможности продолжить. Я попыталась выдернуть ногу. Он отпустил, но я слишком резко откинулась назад. Ножка стула попала на край ковра, стул качнулся.

Я успела схватиться за стол, однако задела коленом скатерть. Бокалы опасно звякнули, салфетка упала на пол. Чтобы не потянуть за собой блюда, я разжала пальцы и вместе со стулом съехала набок.

В комнате стало тихо.

Я оказалась между столом и стеной, с задранной юбкой и порванной петлёй на колготках. Ничего не болело, кроме гордости.

— Алина? — позвала мама.

— Всё хорошо.

Слова прозвучали из-под стола.

Кира первой рассмеялась. За ней не выдержал Алекс, потом отец и остальные. Даже я понимала, насколько нелепо это выглядело.

Егор отодвинул свой стул, освобождая мне пространство, но не полез хватать меня. Протянул руку и спокойно спросил:

— Голова не кружится?

— Убери руку.

— Значит, в сознании.

Я выбралась сама, опираясь на край стула. Волосы растрепались, на колготках расползлась стрелка, лямка платья соскочила с плеча. Егор поднял упавшую салфетку и сел на место. На его лице не было улыбки.

Это раздражало сильнее всеобщего смеха.

Я ушла в ванную и заперлась.

В зеркале отражалась раскрасневшаяся девушка со спутанными волосами и выражением человека, готового объявить войну всему застолью. Я поправила платье, заколола волосы найденной резинкой и осмотрела колено. Только лёгкое красное пятно.

В дверь постучали.

— Занято.

— Это я, — отозвался Кирилл.

Я впустила его. Увидев колготки, он невольно улыбнулся.

— Только попробуй засмеяться.

— Не буду. Кира сказала, что ты решила поискать что-то под столом.

— Я упала.

Он помог застегнуть маленький крючок на платье, который я не могла достать, и рассказал о звонке. На работе обнаружили незаполненные документы, необходимые сегодня. Если он не приедет, проблемы будут у всей смены.

— В субботу вечером?

— У нас отчётность не знает выходных.

Ответ прозвучал легко, но после больницы и встречи с Егором я стала внимательнее к деталям.

— Надолго?

— Не знаю. Постараюсь закончить быстро.

Кирилл попрощался с отцом и гостями. У двери я крепко обняла его.

— Жаль, что уходишь.

— Завтра увидимся. Расскажешь, чем закончился праздник.

Он поцеловал меня, затем посмотрел в сторону гостиной.

— И сделай одолжение: держись подальше от своего соседа.

— Я и не собиралась с ним общаться.

— Хорошо.

Кирилл вышел. Я ещё несколько секунд смотрела на закрытую дверь.

Вернувшись в гостиную, сразу попала под новую волну комментариев.

— Не грусти, завтра увидитесь.

— Молодые уже минуты друг без друга не могут.

— Какая любовь.

Я села, стараясь не смотреть напротив. Егор обсуждал с Алексом машины и никак не реагировал на разговор обо мне и Кирилле. Никакой улыбки на пол-лица, никаких многозначительных взглядов.

И всё же мой подвыпивший дядя решил, что реальность недостаточно интересна.

— А по-моему, Алине надо за соседа вашего замуж, — объявил он. — Смотрите, рядом оказался, когда она упала. Настоящий жених.

За столом повисла секунда тишины.

Я почувствовала, как лицо заливает жаром. Икота вырвалась раньше ответа.

Егор поставил стакан на стол.

— Я врач, — сказал он совершенно спокойно. — Проверять, не ударилась ли она головой, — профессиональная деформация.

— А я скорее выйду замуж за водосточную трубу, — добавила я.

— Разумный выбор, — отозвался Егор. — У вас много общего: обе шумите во время дождя.

Стол взорвался смехом.

Я свирепо посмотрела на него. Он уже повернулся к папиному коллеге, словно обмен репликами не имел никакого значения.

Никакого смущения. Никакого интереса. Абсолютное равнодушие.

По крайней мере, теперь это было ясно всем.

Кроме моего дяди, который ещё долго пытался доказать, что именно так и начинается большая любовь.

Я попросила передать мне салат и решила, что больше сегодня не посмотрю на Егора ни разу.

Решения хватило примерно на две минуты.

Я просто хотела убедиться, что он наконец перестал ухмыляться.

Глава 9

Из колонок заиграла медленная музыка.

Кто-то убавил верхний свет, оставив включёнными бра и гирлянду над окном. Гости начали подниматься из-за стола, отодвигая стулья. Отец пригласил маму, Алекс протянул руку Кире. Даже дядя, едва державшийся на ногах после многочисленных тостов, нашёл себе пару и теперь торжественно покачивался посреди гостиной.

Я осталась за столом.

На тарелке лежал нетронутый кусок пирога. Я водила вилкой по крему и думала о Кирилле. Почему ему понадобилось уйти именно сегодня? Разум подсказывал, что рабочие проблемы не выбирают удобное время, но после встречи с Егором и странного разговора в моей комнате объяснение казалось слишком своевременным.

Телефон молчал.

Напротив сидел Егор. Он не смотрел на меня, вопреки тому что я ожидала. Наблюдал за танцующими, иногда отвечал папиному коллеге, оставшемуся за столом. Его спокойствие раздражало само по себе.

— Почему не танцуешь? — спросил он, когда собеседник отошёл.

— Не хочу.

— Понятно.

Я ждала продолжения. Егор сделал глоток воды.

— И всё?

— А должно быть что-то ещё?

Он явно не собирался ни приглашать меня, ни развлекать. Именно этого я хотела, но разговор всё равно оставил неприятный осадок.

— Пойду покурю, — сказал Егор и поднялся.

Наконец хотя бы несколько минут без его лица напротив.

Кира подошла сзади и обняла меня за плечи.

— Сестрёнка, пойдём танцевать.

— Не хочу.

— Ты весь вечер мрачнее ноябрьского неба. Из-за Кирилла?

— Не только.

Она посмотрела в сторону двери, за которой исчез Егор.

— Не обращай на него внимания.

— Я и не обращаю.

Кира выразительно взглянула на испорченный крем в моей тарелке.

— Конечно.

— Что это значит?

— Только то, что половину вечера ты проверяешь, куда он смотрит.

— Потому что он знает Кирилла и отказывается объяснить откуда.

— Тогда спроси после праздника. Или не спрашивай. Но перестань злиться на весь мир.

Её тон был добрым, однако мне послышалось обвинение. Будто это я впустила Егора в нашу жизнь и теперь сама не умею его игнорировать.

— Пойду подышу.

Я резко встала, взяла пальто из комнаты и вышла на площадку.

У окна стояли Егор и Алекс. Сигарета дымилась только в руке Егора; Алекс держал чашку кофе. Они оживлённо обсуждали что-то связанное с автомобилями, и сосед впервые за вечер выглядел почти разговорчивым.

— Алина, куда собралась? — спросил Алекс.

— Прогуляться.

Я уже спустилась на ступеньку, когда открылась дверь квартиры. Кира выглянула в подъезд.

— Алекс, я тебя везде ищу. Вы куда?

— Алина идёт гулять, — сказал он.

— Тогда мы тоже.

Я закрыла глаза.

— Я хотела побыть одна.

— В час ночи? В холод? — Кира уже натягивала пальто. — Нет уж.

Алекс согласился сразу. Егор затушил сигарету и тоже надел куртку.

На улице моросил мелкий дождь. Холодные капли висели в свете фонарей, асфальт блестел. Ветер залезал под воротник, приносил запах мокрой листвы и дыма из труб.

Кира и Алекс шли впереди, держась за руки. Они спорили, кто выиграл бы в какой-то настольной игре, и смеялись. Егор держался в нескольких шагах от них. Я плелась сзади, засунув руки в карманы.

Если бы Кирилл остался, сейчас мы тоже шли бы рядом. Он держал бы меня за руку, наклонялся, чтобы услышать сквозь ветер. Вместо этого я оказалась на семейной прогулке с человеком, которого меньше всего хотела видеть.

В парке было пусто. Мокрые дорожки уходили между тёмными деревьями, цепи качелей поскрипывали от ветра. Кира и Алекс забрались на детскую площадку; через минуту сестра уже раскачивалась, смеясь так громко, будто ей снова было десять.

Я остановилась у фонаря. Пальцы в карманах совсем замёрзли.

— Замёрзла? — спросил Егор, словно прочитав мои мысли.

Он стоял в двух метрах от меня, руки тоже держал в карманах. Светлые волосы растрепал ветер.

— Нет.

Я тут же вздрогнула от нового порыва.

— Убедительно.

Егор снял шарф и протянул мне.

— Не надо.

— Тогда перестань стучать зубами. Невозможно слушать.

Практичность и раздражение — вот и всё, что звучало в его голосе. Никакого желания подойти ближе или самому завязать шарф.

Я забрала его, стараясь не коснуться пальцев, и обмотала вокруг шеи. Ткань хранила тепло и пахла табаком. Не особенно приятно, но ветер больше не проникал под воротник.

— Верну дома.

— Хорошо.

Егор отвернулся к площадке.

— Какого чёрта ты делаешь?

Голос Кирилла прозвучал из темноты.

Я обернулась. Он стоял на дорожке, тяжело дыша, будто шёл очень быстро. Пальто было расстёгнуто, волосы намокли. Телефон он сжимал в руке.

На мгновение я обрадовалась. Значит, он всё-таки вернулся ради меня.

Потом увидела его лицо.

Кирилл смотрел не на Егора. На меня. Его челюсть была сжата, в глазах не осталось ни тепла, ни облегчения.

— О чём ты? — спросила я.

— Не притворяйся. Я прекрасно вижу.

Он перевёл взгляд на шарф, затем на Егора.

Кира перестала раскачиваться. Алекс подошёл ближе.

— Она замёрзла, — сказал Егор. — Я дал ей шарф.

Тон был ровным, без вызова. Он не встал между нами и не попытался продолжить объяснение.

— Тебя никто не спрашивал, — отрезал Кирилл.

— Кирилл, успокойся, — сказала я. — Мы вышли все вместе. Кира и Алекс здесь.

— Пойдём.

Он взял меня за руку.

— Куда?

— Поговорим.

Пальцы сжались слишком крепко. Я попыталась высвободиться.

— Отпусти. Мне больно.

Он ослабил хватку, но не отпустил.

— Кирилл, — вмешалась Кира.

— Нам нужно поговорить наедине.

Я видела тревогу сестры. Можно было остаться. Сказать, что никуда с ним не пойду, пока он не успокоится. Но вокруг стояли люди, смотрели на нас, и мне хотелось прекратить сцену.

— Всё нормально, — сказала я Кире. — Я напишу.

Это было ошибкой, но поняла я это позже.

Мы вышли из парка. Кирилл шагал быстро, не выпуская мою руку. Я едва успевала за ним. Прошли несколько улиц и свернули в узкий переулок между закрытым магазином и жилым домом. Здесь было темнее, шум дороги почти не доносился.

Он остановился и наконец отпустил меня.

На запястье проступили красные следы.

— Я просил держаться от него подальше.

— Ты не можешь мне приказывать.

— Ты стояла с ним посреди ночи в парке.

— Не одна. Там были Кира и Алекс. Я замёрзла, он дал шарф. Всё.

— Я видел, как он на тебя смотрел.

— Он вообще на меня не смотрел.

Это было правдой. Егор почти всё время наблюдал за площадкой.

— Не защищай его.

— Я его не защищаю. Я объясняю, что произошло.

Кирилл шагнул ближе. От него пахло дождём и резким одеколоном.

— Что ты вообще делала с ним ночью в парке?

— Я только что ответила. Лучше скажи, почему ты здесь. Разве ты не должен быть на работе?

— Я закончил быстрее и спешил вернулся к тебе. А ты уже нашла, с кем развлекаться.

От интонации стало холоднее, чем от ветра.

— Следи за словами.

— А что? Неправда?

— Неправда.

Я развернулась.

— Поговорим завтра, когда ты успокоишься.

Кирилл снова схватил меня за запястье.

— Не уходи, когда я с тобой разговариваю.

Боль прострелила руку.

— Отпусти меня.

— А ты побежишь к нему?

— Я пойду домой.

— Конечно. Поплачешь, и он снова появится спасать тебя.

— Кирилл, мне больно.

Я произнесла это отчётливо, глядя ему в глаза. Он услышал. Пальцы не разжал.

Страх пришёл не сразу. Сначала я всё ещё пыталась найти знакомого человека в его лице — того, кто приносил кофе после смены, спрашивал разрешения перед первым поцелуем и обещал никогда не исчезать. Но передо мной стоял другой Кирилл: напряжённый, злой, убеждённый, что его боль даёт право причинять боль мне.

Я дёрнула руку. Он толкнул меня к стене.

Я ударилась спиной о кирпич и воздух вышибло из лёгких.

— Ты что делаешь?

В моём голосе было больше потрясения, чем крика.

Кирилл тоже будто испугался собственного движения, но лишь на секунду. Затем лицо снова исказилось.

— Я думал, ты другая.

— Отойди.

— А ты такая же, как все.

Он произнёс грязное обвинение — тихо, почти в лицо.

Я перестала оправдываться.

— Всё кончено.

Попыталась пройти мимо. Кирилл преградил путь. Я подняла руку, чтобы оттолкнуть его от себя.

Удар пришёлся по лицу.

Голова резко повернулась. Во рту появился металлический вкус, в ушах зазвенело. Я сползла по стене на мокрый асфальт.

Несколько секунд Кирилл стоял неподвижно.

Потом отшатнулся и ударил кулаком в кирпич.

— Чёрт. Алина… Прости. Я не хотел.

Он опустился передо мной на корточки, потянулся к лицу.

Я отпрянула.

— Не трогай меня.

— Я не знаю, что на меня нашло.

— Не трогай.

Я поднялась, опираясь о стену. Ноги дрожали. Кирилл говорил что-то ещё — что любит, что сорвался, что это больше не повторится. Слова проходили мимо.

Он ударил меня. Не случайно. Не потому, что бутылка полетела в другого человека. Он услышал просьбу отпустить, удержал сильнее, толкнул и ударил.

Никакое «прости» не могло отменить последовательность этих решений.

Я пошла прочь. За углом перешла на бег.

Кирилл побежал следом.

— Алина, подожди!

Я не оборачивалась. Дождь бил в лицо, смешивался со слезами. Губа саднила, запястье пульсировало. У дома я едва попала в дверь подъезда.

Внутри громко играла музыка из нашей квартиры. Праздник продолжался, никто не слышал, как я взлетела по лестнице.

На последней ступеньке нога соскользнула. Я упала на колено и ладони, но сразу попыталась встать.

Дверь подъезда хлопнула внизу.

Кирилл нагнал меня. Остановился в двух метрах, тяжело дыша.

— Будешь от меня бегать теперь?

Я молчала.

— Иди сюда. Давай нормально поговорим.

Он протянул руку.

Сверху раздались шаги. Кто-то спустился с площадки и встал между нами.

Егор.

На нём была куртка, в руке — ключи от квартиры. Вероятно, он вернулся раньше остальных или вообще не дошёл с ними до дома. Он один раз посмотрел на моё лицо, разбитую губу и следы на запястье.

Выражение не изменилось.

— Проваливай, — сказал он Кириллу.

— Она моя девушка. Не вмешивайся.

— Она сказала тебе уйти?

Егор не повернулся ко мне полностью, оставляя Кирилла в поле зрения.

— Да, — выговорила я.

— Ты слышал.

— Пошёл ты. Это между нами.

Кирилл попытался обойти его. Егор сместился, снова закрывая проход.

— Последний раз говорю: проваливай.

Кирилл первым толкнул его в грудь.

Дальше всё произошло быстро. Егор перехватил его руку, развернул и прижал к стене предплечьем между лопаток. Кирилл вырвался и замахнулся. Удар задел Егора по скуле. В ответ тот коротко ударил в корпус, снова перехватил руку и повёл вниз по лестнице.

Это не было красивой дракой. Только тяжёлое дыхание, удары обуви о ступени и ругань Кирилла. Егор не бил его снова, пока тот не пытался вырваться.

— Если вернёшься или подойдёшь к ней сегодня, я тебя на куски порву, — сказал он у выхода. — Хоть и стоило сделать это ещё тогда.

Кирилл что-то крикнул. Дверь захлопнулась.

Я села на ступеньку.

Из квартиры всё ещё доносились музыка и смех. Между мной и семьёй была одна дверь, но войти туда в таком виде казалось невозможным.

Егор вернулся через несколько минут. На скуле краснел след, костяшки были содраны. Он остановился в стороне, не садясь рядом.

— Он ушёл.

Я кивнула.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Не хочу, чтобы все вышли.

Голос дрожал. Я показала на дверь нашей квартиры.

Егор понял.

— Хорошо. Тогда зайдём ко мне. Осмотрю губу и руку. Дверь оставлю открытой, если так спокойнее.

Ни протянутой руки, ни попытки коснуться. Он ждал моего решения.

— У тебя есть лёд?

— Есть.

Я поднялась сама.

В квартире нас встретил мопс. Он радостно затопал по прихожей, но, увидев меня, перестал лаять и только тихо зафырчал.

— Пак, на место, — сказал Егор.

Собака послушно отошла к лежанке, продолжая наблюдать.

Квартира выглядела так же аккуратно, как в прошлый раз. В кухне горела одна лампа над столом. Егор поставил на стол аптечку, завернул лёд в полотенце и положил передо мной.

— Сначала к губе. Не прижимай слишком сильно.

Я приложила холод. Он надел одноразовые перчатки.

— Можно посмотреть запястье?

Я протянула руку.

Егор касался осторожно и только там, где требовал осмотр. Попросил пошевелить пальцами, согнуть кисть, проверил чувствительность. На коже уже проступали тёмные отпечатки.

— Похоже на ушиб мягких тканей. Если боль усилится или станет трудно двигать рукой, нужен снимок. Губа рассечена изнутри, но швы не требуются. Ударилась при падении?

— Нет. Только коленом.

Он осмотрел колено после моего разрешения, не поднимая платье выше необходимого.

— Ты всегда такой правильный?

— На дежурстве и после нападений — да.

Он снял перчатки, выбросил их и включил чайник.

Мы почти не разговаривали. Егор не спрашивал, почему я пошла с Кириллом, не произнёс «я предупреждал», не требовал рассказать подробности. Просто поставил передо мной кружку сладкого чая и сел напротив, оставив между нами весь стол.

Я не торопилась домой. Там музыка, родственники и вопросы. Здесь было тихо; только чайник остывал с редкими щелчками, а мопс сопел на лежанке.

Через некоторое время я спросила:

— Откуда ты знал?

Егор посмотрел на меня.

— О чём?

— О Кирилле. Ты предупреждал меня ещё в первый день.

Он опустил взгляд к кружке.

— Теперь веришь?

В его голосе не было удовлетворения. Вопрос звучал устало.

— Я верю тому, что произошло сегодня.

— Это разумно.

— Так откуда ты знал?

Егор долго молчал. За окном по стеклу шуршал дождь. В соседней квартире сменили песню, и басы едва слышно прошли через стену.

Я уже решила, что ответа не будет.

— Это случилось два года назад, — сказал он наконец.