Kitobni o'qish: «Не навреди!»

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Клятва

Клятва, ἵρϰος, jusjurandum, представляет собой ценный документ, освещающий нам врачебный быт медицинских школ в эпоху Гиппократа. Здесь, как и в других сочинениях Гиппократова сборника¹ (а также у Платона), никакого отношения врачей к храмовой медицине усмотреть нельзя; врачи – хотя и асклепиады, в том смысле, что ведут происхождение от Асклепия и клянутся им, но не жрецы асклепейона.

В древние времена медицина была семейным делом; она культивировалась в недрах определенных фамилий и передавалась от отца сыну. Затем рамки ее расширились, врачи стали брать учеников со стороны. Так свидетельствует Гален. И у Платона есть указания, что врачи в его время обучали медицине за плату; для примера он берет как раз Гиппократа. Правда, об этой стороне дела в «Клятве» не упоминается; там ученик должен войти как бы в семью учителя и помогать ему в случае, если он будет нуждаться, но денежный договор мог составляться особо. Вступая в врачебный цех, или корпорацию, врач должен был вести себя соответственным образом: воздерживаться от всяких предосудительных действий и не ронять своего достоинства. Формулированные в «Клятве» правила врачебной этики оказали большое влияние на все последующие времена; по образцу ее составлялись факультетские обещания, которые произносили доктора медицины при получении степени в Парижском университете и еще недавно у нас, в старой России. Несомненно, Гиппократова клятва была вызвана необходимостью отмежеваться от врачей одиночек, разных шарлатанов и знахарей, которых, как мы узнаем из других книг, в те времена было немало, и обеспечить доверие общества врачам определенной школы или корпорации асклепиадов.

О «Клятве» писали немало: см. Литтре, IV, 610; в последнее время Кернер (Кörner О., Der Eid des Hippocrates, Vortrag. München u. Wiesbaden, 1921); y него же приведена литература.

◊ ◊ ◊

Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей² и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении³ сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом⁴. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной⁵. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастие в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому⁶.

Закон

«Закон», νόμος, lex, представляет собой небольшое сочинение, вероятно, назначенное для произнесения в публичном собрании. Оно написано каким-нибудь иатрософистом, т. е. врачом, получившим софистическое образование, знакомым с риторикой, что доказывают многочисленные сравнения, стиль, отчасти сохраненный и в переводе, и некоторые термины. С другой стороны, автор, несомненно, был врачом, получившим правильное образование в недрах какой-нибудь корпорации, на что указывает и последний параграф, трактующий о том, что многого нельзя сообщать профанам; это имеется и в «Клятве». Тема «Закона», жгучая для того времени, – борьба с псевдоврачами, людьми невежественными, роняющими достоинство медицины; причину ее упадка автор видит в отсутствии соответственного законодательства. Далее следует перечисление тех условий, которые необходимы, чтобы стать хорошим врачом, правда, в самом общем виде. Книга эта известна с древности; она внесена в список Эротпана Литтре (IV, 634).

◊ ◊ ◊

Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств. Но по невежеству тех, которые занимаются ею, и тех, которые с легкомысленной снисходительностью судят их, она далеко теперь ниже всех искусств. И, по моему мнению, причиной такого падения служит больше всего то, что в государствах одной лишь медицинской профессии не определено никакого другого наказания, кроме бесчестия, но это последнее ничуть не задевает тех, от которых оно не отделимо. Мне кажется, что эти последние весьма похожи на тех лиц, которых выпускают на сцену в трагедиях⁷, ибо как те принимают наружный вид, носят одежду и маску актера, не будучи, однако, актерами, так точно и врачи; по званию их много, на деле же – как нельзя менее.

2. Тому, кто захочет приобрести себе действительное познание медицины, необходимо иметь: природное расположение, обучение, удобное место, наставление с детства, любовь к труду и время. Итак, прежде всего необходимо природное расположение; если природа противодействует, – все тщетно; если же она сама показывает путь ко всему наилучшему, тогда уже совершается изучение искусства, которое должно приобретать себе с разумением, пользуясь наставлением с детства и в месте, от природы хорошо приспособленном для науки. Сюда же необходимо еще присоединить многолетнее прилежание, чтобы учение, укоренившись прочно и глубоко, приносило зрелые плоды.

3. В самом деле, зрелище того, что рождается из земли, показывает то же, что изучение медицины. Действительно, природа наша это есть поле, а наставления учителей – семена. Обучение, начатое с детства, соответствует благовременному сеянию, а место, приспособленное для учения, – окружающему воздуху, из которого обыкновенно заимствует себе пищу все, что рождается из земли. Трудолюбие – это есть земледелие. Время же все это укрепляет для полной зрелости.

4. Когда все эти условия для медицинского искусства совмещены и приобретено истинное знание его, тогда только обходящие города для практики⁸ не только на словах, но и на деле признаются за врачей. Но неопытность – плохое сокровище и плохое имущество для своих обладателей; ни во сне, ни наяву благодушию и душевной радости не причастная, она для трусости и дерзости – кормилица. Но ведь трусость знаменует бессилие, дерзость же – неискусность. Ибо две суть вещи: наука и мнение⁹; из них первая рождает знание, второе – невежество.

5. Но священные действия показываются только людям посвященным, профанам же – не прежде, чем они будут введены в таинства науки.

О враче

Книга «О враче», περι ἰητροῦ, de medico, трактует не только о том, каким должен быть врач, но больше о врачебном кабинете и о простых хирургических манипуляциях. Она носит пропедевтический характер и назначена для начинающих. Содержание ее по главам таково: гл. I, внешность и внутренние качества врача; гл. II, о врачебном кабинете; гл. III, общие указания о врачебных приемах; гл. IV, о повязках; гл. V, о быстром и медленном оперировании; гл. VI, об инструментах (ножах); гл. VII, применение банок; гл. VIII, кровопускание; гл. IX, заключение об инструментах; гл. X и XI, нарывы и язвы; гл. XII, катаплазмы; гл. XIII–XIV, военная хирургия и ее задачи.

Книга эта не поименована в каталогах Эроциана и Галена, тем не менее ее никогда не отвергали, так как она гармонирует с другими сочинениями сборника своей врачебной этикой, а на хирургические даже ссылается. Написана книга довольно тяжелым языком, местами очень лаконична. Очевидно, вследствие этого, ряд мест в списках испорчен и непонятен: их переводили и переводят по-разному. Часть таких мест указана в примечаниях.

Литература. Реtrequin J. F., Recherches historiques sur l'origine du traité du Médécin. 1847. Литтре, IX, 198 и сл.

◊ ◊ ◊

Врачу сообщает авторитет, если он хорошего цвета и хорошо упитан, соответственно своей природе, ибо те, которые сами не имеют хорошего вида в своем теле, у толпы считаются не могущими иметь правильную заботу о других. Затем, ему прилично держать себя чисто, иметь хорошую одежду и натираться благоухающими мазями¹⁰, ибо все это обыкновенно приятно для больных. Должно также ему наблюдать все это и в отношении духа; быть благоразумным не только в том, чтобы молчать, но также и в остальной, правильно устроенной жизни. И это наибольше принесет ему помощь для приобретения славы. Пусть он также будет по своему нраву человеком прекрасным и добрым¹¹ и, как таковой, значительным и человеколюбивым. Ибо поспешность и чрезмерная готовность, даже если бывают весьма полезны, презираются. Но должно наблюдать, когда можно пользоваться всем этим, ибо одни и те же приемы у одних и тех же (больных) ценятся, когда они редки¹². Что касается до внешнего вида врача, пусть он будет с лицом, исполненным размышления, но не суровым, потому что это показывает гордость и мизантропию. Тот врач, который изливается в смехе и сверх меры весел, считается тяжелым, и этого должно в особенности избегать. Он должен быть справедливым при всех обстоятельствах, ибо во многих делах нужна бывает помощь справедливости, а у врача с больными – немало отношений: ведь они поручают себя в распоряжение врачам, и врачи во всякое время имеют дело с женщинами, с девицами и с имуществом весьма большой цены, следовательно, в отношении всего этого врач должен быть воздержным. Итак, вот этими-то доблестями души и тела он должен отличаться.

2. Что же касается тех правил, которые относятся к врачебному искусству, с помощью которых можно сделаться искусным в этом деле, то следует обозреть сначала то, с чего человек начинает учиться. Поэтому лечение в кабинете врача (в лечебнице) – первое дело учащихся¹³. Прежде всего нужно иметь место удобное; а это будет в том случае, если ни ветер проникающий не приносит тягости, ни солнце или блеск не будут беспокоить. Яркий свет, хотя не тягостен для лечащих, не таков, однако, для тех, которые лечатся, поэтому всячески должно избегать такого блеска, от которого глаза обыкновенно получают вред. Это именно предписывается насчет света. А также, чтобы лицо никоим образом не было обращено к солнечным лучам, ибо это очень поражает зрение, когда оно слабо, а всякий удобный случай может расстроить слабые глаза. Итак, светом нужно пользоваться таким образом. Стулья же должны быть насколько можно равной высоты, чтобы были по больным¹⁴. Не должно быть никакого употребления меди, кроме как в инструментах, ибо пользоваться такой утварью представляется мне неподходящей роскошью. Вода для тех, которые лечатся, должна доставляться пригодная для питья и чистая. Вещи для вытирания надо употреблять чистые и мягкие, именно, для глаз – полотенца, а для ран – губки, ибо это само по себе, кажется, хорошо помогает. Все же инструменты должны быть удобны для употребления по своей величине, весу и тонкости.

3. Должно обращать внимание, чтобы все, что применяется, приносило пользу, и в особенности все, что должно прикасаться к страдающей части тела, именно: повязки, медикаменты, а также приложенные к язвам полотенца и пластыри, так как они долгое время находятся на больных местах. Напротив, все то, что следует после, именно: отнятие всего приложенного, также освежение, очищение и обливание водою, требует лишь некоторого малого времени. И где что должно делать больше или меньше, на это следует обращать внимание, ибо благовременное употребление того и другого и неделание имеют большое различие.

4. Медицинской называется такая перевязка, от которой получает пользу тот, кто лечится. Но здесь наиболее помогают две вещи, которыми должно пользоваться: сжимать, где следует, и нетесно обвязывать. И в этом случае должно смотреть на времена года, когда должно плотно бинтовать, а когда – нет; да и от самого больного не скрыто, что из двух когда должно применять. Повязки же изящные и сделанные на показ, как совершенно бесполезные, следует отвергать: непристойно это и отдает шарлатанством, да и вред они большею частью приносят тому, кто лечится, между тем как больной требует не украшения, а пользы.

5. Во всем том, что требует хирургического воздействия, сечения или прижигания, рекомендуется в равной мере скорость и медленность, ибо есть нужда в той и другой. Именно, у кого операция делается одним сечением, разъятие следует делать быстро; ибо, так как приходится оперируемым страдать, причиняющее боль должно быть в них наиболее короткое время; а это будет, когда сечения выполняются скоро. Но где необходимо делать многие сечения, там должно употреблять медленную работу рук, ибо скорость причиняет непрерывную и большую боль; медленность же доставляет некоторое ослабление боли у оперируемых.

6. То же самое можно сказать об инструментах: пользоваться одинаково ножами острыми и широкими мы не рекомендуем во всех случаях, ибо некоторые части тела имеют быстрый напор крови, который удержать нелегко; таковы суть варикозно расширенные и некоторые другие вены; у таких сечения должны быть узкими, ибо тогда не может быть неумеренного излияния крови; иногда же полезно бывает извлечь кровь из них. В тех же частях, для которых нет никакой опасности и которые совсем не содержат тонкой крови, должно употреблять более широкие ножи, ибо тогда кровь потечет; иначе же – ни в коем случае. А стыдно через операцию не достигнуть того, чего желаешь!

7. Банки можно с пользой прилагать двумя способами¹⁵. Именно, если истечение (ревма) будет существовать далеко от поверхности тела, горлышко ее должно быть малым, сама же банка – пузатой в той части, где она берется рукою, не удлиненной и не тяжелой; ибо, имея такую форму, она тянет в прямом направлении и хорошо отводит к телу далеко отстоящие мокроты (ихор). Но когда боль будет распространена на большем протяжении тела, то в остальном банка пусть будет похожа на прежнюю, но горлышко у нее должно быть большое, ибо при таком условии ты найдешь, что она тянет, куда должно, из весьма многих частей болезнетворную материю: ведь не может горлышко, будучи шире, не захватывать мяса с большего места. А если банка тяжелая, то она направляет свое действие к более верхним частям, между тем лучше делать извлечение из более низких частей, и часто болезни остаются в глубине. Когда истечения устанавливаются и далеко отстоят от более верхних частей, то широкие горлышки многое вместе извлекают из остальной кожи. Поэтому происходит, что влага, оттуда извлеченная, идет навстречу ихору, собранному из нижних частей, и все, что тягостно, остается, а что совсем не причиняет тягости, то отнимается. Какая величина банки полезна, об этом должно заключать сообразно с частями тела, на которые она должна ставиться. Когда же делают надрезы, банка должна вытягивать снизу; необходимо видеть кровь оперируемых частей, в противном случае не должно даже и разрезывать привлеченного кружка, так как плоть больного места бывает более упругою. Ножички же должно употреблять вверху загнутые, не очень узкие, ибо иногда выходят влаги клейкие и густые: поэтому есть опасность, что они остановятся у надрезов, если эти последние будут узкие.

8. Плечевые вены должно удерживать повязками, ибо тело, которое покрывает их, у многих нехорошо соединено с веной, и, так как тело скользко, то случается, что сечения обоих не соответствуют друг другу; покрытая вена надувается, истечение крови получает препятствие и от этого у многих собирается гной. И хирургия такого рода очевидно приносит двойной вред: оперируемому – боль, оперирующему – бесславие. Это же самое предписывается делать по отношению ко всем венам.

9. Итак, вот какие инструменты находятся в медицинском кабинете, которыми должен искусно пользоваться учащийся, ибо щипцами для вырывания зубов и для схватывания язычка может пользоваться всякий, так как употребление их представляется простым.

10. Что касается опухолей (нарывов) и язв, которые принадлежат к более серьезным болезням, то нужно признать за наибольшее искусство умение разрешать опухоли и препятствовать их сгущениям; затем стягивать их в место видное и как можно более узкое и самое возрастание делать равномерным во всей опухоли, ибо если оно не будет равномерным, то есть опасность, что она прорвется, и сделается трудно излечимая язва. Итак, должно достигать равномерности, делая все одинаково зрелым, и как не вскрывать прежде времени, так и не допускать, чтобы само собой прорвалось. Но какие средства способствуют равномерному созреванию, об этом сказано в другом месте.

11. Язвы имеют, по-видимому, четыре способа распространения: один – в глубину, таковы фистулезные язвы и скрытые под рубцом, внутри полые; другой, когда они стремятся кверху, – это те, которые имеют сверху выросшее мясо. Третий род – в ширину; это так называемые ползущие. Четвертый путь есть…¹⁶ он один, кажется, имеет движение по природе. Вот таковы-то страдания плоти. Признаки их показаны в другом месте, и какое именно лечение должно употреблять: какими средствами разрешится язва срастающаяся, выполняющаяся, сделавшаяся полою или которая сделала ход в ширину, обо всем этом достаточно сказано в других сочинениях¹⁷.

12. Относительно катаплазмы так должно поступать. Если в какой болезни представляется необходимым тщательно налагать полотняные повязки, налагаемую повязку приспособь к самой ране, а что прилагается в пластыре, употребляй вокруг раны, ибо такое употребление катаплазмы показывает искусство и может принести весьма много пользы. То, что прилагается вокруг, имеет, по-видимому, способность помогать язве, а полотно – оберегать; внешним же частям язвы приносит пользу пластырь. Таково должно быть их употребление.

13. Что касается до надлежащих времен, в которые должно пользоваться каждым из этих средств, а также как должно изучать силы описанных средств, все это опускается, потому что дальше заходит в область лечебного ухода и принадлежит тому, кто уже сделал большие успехи в искусстве.

14. За этим по порядку следует лечение ран, полученных на войне, и относится к извлечению стрел, практика чего бывает мала в городских отношениях, потому что редко за все время бывают гражданские и вражеские стычки; а такие случаи происходят обыкновенно весьма часто и постоянно во внешних войнах. Поэтому тот, кто захочет упражняться в этого рода хирургии, должен следовать за чужими войсками, ибо этим способом он доставит себе опыт для такого упражнения. Что же в этом отношении, по моему мнению, требует большего искусства, я скажу. Именно большая часть искусства и относящейся сюда хирургии замечать на основании известных признаков стрелы, находящиеся в теле. Если это знание имеется, нельзя уже пропустить, когда получивший рану подвергся несоответствующей операции. Только тот, кто будет иметь знание признаков, правильно приступит к хирургии. Но обо всем этом написано в других книгах.

О благоприличном поведении

Книга «О благоприличии», περὶ εὐσχημοσύνης, de habitu decenti, принадлежит к числу тех наставлений или поучений, которыми учитель снабжал своих учеников перед выступлением их на самостоятельное врачебное поприще. Аналогичные поучения мы находим в книге «Наставления», отчасти в «О враче» и др.; о них упоминается в «Клятве». Настоящая книга представляет наиболее полное и законченное произведение этого рода. В первых шести главах излагаются основы врачебной философии и этики, в остальных – практические правила поведения врача у постели больного. Это дает возможность составить довольно полное представление об идеале врача, как он сложился в недрах медицинских школ приблизительно к середине V века, т. е. в эпоху греческого «просвещения». С одной стороны, здесь старые греческие заветы порядочности, известные нам со времен Гомера, Гезиода, греческих мудрецов, порядочности «ремесленника» (δημιουργός), стремящегося заслужить хорошую репутацию, «славу», с другой – вполне определенная позиция по отношению к новым философским тенденциям, выдвигающим на первый план разум и рассуждение. Это позиция рассудочного эмпиризма, как и в большинстве сочинений Сборника. Выявляется все это путем полемики с псевдоврачами и шарлатанами типа платоновских софистов, которые, с одной стороны, просто мошенничали, с другой – не получив правильного медицинского образования и не имея опыта, прикрывали это теоретическими рассуждениями. Облик автора с его трезвым, практическим умом выступает перед нами с полной отчетливостью так же, как его основные установки, но само изложение таково, что произведение получило репутацию одного из самых темных; это относится особенно к первым главам. «Оно начинается, – пишет Литтре, – длинным куском, трудности которого приводят в совершенное отчаяние. Кроме неточности и неисправности текста, на который наши рукописи проливают мало света, последовательность идей сама по себе темна и, по крайней мере для нас, бессвязна» (IX, 222). Необычным представляется далее самый выбор слов и выражений, чрезвычайно затрудняющий перевод. Это дает повод считать книгу одной из самых старых частей Сборника.

Никто из древних об этой книге не упоминает и не комментирует. Трудно сказать, принадлежал ли автор к косской или книдской школе; некоторые места заставляют скорее думать о последнем. Во всяком случае разногласие между школами по затронутым вопросам вряд ли могло быть.

Комментарии появились только после напечатания книги в XVI в.; отдельно была издана в XIX в. в переводе Воуег и Gіrbа1 (Traités hippocratiques. Préceptes. De la Bienséance. Traduction accompagnée d'une introduction, de commentaires et des notes. Montpellier, 1855).

Литература y Литтре (IX, 224).

◊ ◊ ◊

Не без основания некоторые утверждают, что мудрость полезна для многих вещей, именно мудрость, относящаяся к жизни¹⁸. Ведь многие мудрости, по-видимому, возникли из любознательности: я разумею те, которые не приносят никакой пользы всему тому, о чем рассуждают. Некоторую часть их можно еще принять на том основании, что где нет праздности, там нет, следовательно, зла, ибо праздность и ничегонеделание ищут порочности и влекут ее за собою; напротив того, бодрость духа и устремление ума к чему-либо приносят с собой нечто направленное к украшению жизни. Поэтому я оставляю в стороне те диалектические тонкости, которые не приносят никакой пользы; ибо приятнее мудрость, направленная на что-либо иное, становящаяся именно искусством, – искусством, ведущим к благоприличию и славе.

2. Действительно, все мудрости, не связанные с постыдной прибылью и позором, прекрасны, в которых дело совершенствуется техническим методом; в противном случае они не без оснований изгоняются; юноши увлекаются ими, но, когда вырастут, от стыда покрываются потом, смотря на них, а сделавшись стариками, изгоняют их из городов суровым законодательством. Это те люди, которые устраивают сборища, обладая профессиональной ловкостью, обманывают людей и переходят из города в город. Их всякий может узнать по одежде и прочим украшениям. Но чем больше они будут украшены, тем с большею ненавистью должно отвращаться от них и избегать их тем, которые их увидят¹⁹.

3. Противоположную же мудрость должно усматривать следующим образом: если у кого нет изысканного и тщеславного украшения, ибо из одеяния – приличного и простого, сделанного не для излишнего хвастовства, а для доброй славы – вытекает серьезность и соответствие с самим собой как в мыслях, так и в походке. Каковы они по внешнему виду, таковы и в действительности: не склонны к развлечениям, дельны, в собраниях людей серьезны, расположены к ответу, к спорщикам требовательны, предусмотрительны в завязывании знакомств с подобными себе, со всеми скромны, при возбуждениях молчаливы, в ответах остроумны и снисходительны, к благоразумному пользованию случаем годны и приспособлены, в пище умеренны и довольствуются немногим; они терпеливы в выжидании случая, в речи очень деятельны; они отдают в общее сведение все, что приняли от науки, пользуются способностью красноречия, склонны к благодарности, уверены в доброй славе, которая из всего этого проистекает, и обращают внимание на истину в том, что составляет предмет их учения.

4.²⁰ Для всего вышеизложенного наивысшей руководительницей является природа. Действительно, если она будет налицо у тех, которые занимаются искусствами, тогда им открывается путь ко всему вышесказанному. Ведь правильному пользованию нельзя научиться ни от мудрости, ни от искусства; прежде чем искусство изучено, природа истекает и разливается, чтобы взять начало; мудрость же заключается в том, чтобы познавать все то, что сделано природой. Многие, потерпевшие неудачу в рассуждениях, относящихся к мудрости и искусству, никогда не приводили в доказательство те или иные дела. Поэтому, если кто-нибудь будет исследовать истинность каких-нибудь положений их речи, то никоим образом у него не получится соответствия с природой. Оказывается таким образом, что они идут тою же дорогой, как и прежде упомянутые. Поэтому разоблаченные – они надевают на себя всяческую негодность и срам. Прекрасное дело – рассуждение на основании изученной работы; ибо все, что сделано по правилам искусства, вышло из рассуждения. Но что сказано по правилам искусства, но не сделано, – это указатель пути, чуждого искусству, ибо думать, но не приводить в дело – признак незнания и недостатка искусства. Действительно, в медицинском искусстве думание скорее всего делает виновными тех, которые им пользуются, и приносит гибель тем, к которым его применяют, ибо, если своими рассуждениями они сами убеждаются и воображают, что знают дело, которое требует обучения, то они показывают себя как бы плохим золотом, испытываемым в огне……………………………………………

5. Поэтому должно, собравши все сказанное в отдельности, перенести мудрость в медицину, а медицину в мудрость. Ведь врач-философ равен богу²¹. Да и немного в самом деле различия между мудростью и медициной, и все, что ищется для мудрости, все это есть и в медицине, а именно: презрение к деньгам, совестливость, скромность, простота в одежде, уважение, суждение, решительность, опрятность, изобилие мыслей, знание всего того, что полезно и необходимо для жизни, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха пред богами, божественное превосходство. То, что они имеют, они имеют против невоздержанности, против корыстолюбивой и грязной профессии, против непомерной жажды приобретения, против алчности, против хищения, против бесстыдства. В ней заключается знание доходов и употребление всего того, что относится к дружбе, к детям, к имуществу. С этим познанием также соединена некоторая мудрость, так как и врач имеет многое из всего этого.

6. В особенности внедрено в его ум знание богов, ибо в различных страданиях и случаях медицина расположена почтительно относиться к богам. Врачи склоняются перед богами, ибо в медицине нет чрезвычайного могущества. И хотя они многое лечат, однако есть много такого, что превосходит их силу и делается само по себе. Но в чем медицина имеет теперь большое превосходство, будет ясно отсюда. У врачей самих есть путь в мудрости; и об этом они не думают, что это истинно; но с этим согласуются все явления, происходящие в телах, в их преобразованиях и переменах, которые проходят через всю медицину, все то, что излечивается хирургией, что достигается уходом, лечением, диэтой. Но самым главным делом должно быть знание всего этого.

7. Итак, когда все это имеется, врачу следует иметь своим спутником некоторую вежливость, ибо суровость в обращении мешает доступности к врачу как для здоровых, так и для больных. Особенно же ему должно наблюдать за самим собой, чтобы не обнажать многих частей тела и чтобы с людьми не заводить разговоров о многих предметах, а только о необходимых, ибо это считается некоторым насильственным побуждением к лечению. Ничего не надо делать ни излишнего, ни для воображения. Смотри, чтобы все у тебя было приготовлено для удобного действования, как следует; иначе когда будет нужда, то окажется неприятное затруднение.

8. В медицинском деле должно иметь прилежную заботу, со всем спокойствием, о том, что относится к ощупыванию, втиранию и обливанию, именно, чтобы все это практиковалось ловким действием рук. Что касается до корпии, компрессов, повязок, до всего того, что требуется по условию времени, до лекарств, приготовленных как для ран, так и для глаз, и вообще, что касается всякого рода болезней, необходимо, чтобы у тебя были приспособлены инструменты, машины, железо²² и прочее, ибо недостаток всего этого приносит затруднения и вред. Пусть будет у тебя также другой, более простой, набор хирургических инструментов, приспособленный для путешествий; самый удобный – тот, который расположен в методическом порядке; невозможно ведь, чтобы врач все рассчитал.

9. Пусть у тебя хорошо держатся в памяти лекарства и средства, простые и составленные по записям, конечно, если в уме уже сложилось все то, что относится к лечению болезней, а также их виды, сколько их и каким образом они проявляются в каждом отдельном случае, ибо это составляет в медицине начало, середину и конец.

10. Имей также наготове разного рода пластыри, приготовленные для употребления в каждом отдельном случае, а также питья, способные разрешать приготовленные по записи для каждого случая. Пусть также будут у тебя под руками все лекарства для очищения, взятые из мест соответствующих и приготовленные надлежащим образом, заготовленные для хранения по роду и величине, и то, что в свежем виде идет в употребление, и все остальное соответственным образом.

11. Когда будешь отправляться к больному, устроивши все так, чтобы не быть в затруднении и иметь в порядке то, что должно быть сделано, то, прежде чем войдешь, знай, что тебе должно делать, ибо большей частью нужда бывает не в рассуждении, а в помощи. Полезно заблаговременно на основании опыта знать то, что может случиться: это приносит славу, да и легко знать.

12. Во время прихода к больному тебе следует помнить о месте для сидения, о внешнем приличии, об одежде, о краткословности, о том, чтобы ничего не делать с взволнованным духом, чтобы сейчас же присесть к больному, во всем показывать внимание к нему, отвечать на все делаемые с его стороны возражения и при всех душевных волнениях больного сохранять спокойствие, его беспокойство порицать и показывать себя готовым к оказанию помощи. При всем этом должно держать в памяти первое приготовление; если же нет, твердо стоять на том, что предписывается для оказания помощи.

13. Часто навещай больного, тщательно наблюдай, встречаясь с обманчивыми признаками перемен; ибо легче их узнаешь и вместе с тем облегчишь себе действия, ибо непостоянно все, связанное с соками тела, и потому испытывает легкую перемену как от природы, так и от случая. А, между тем, если все это не узнается во время, удобное для оказания помощи, то своим напором оно пересиливает и убивает, так как не было сделано то, что могло помочь. Когда многое сразу появляется, то это дело трудное, но когда одно следует за другим, это легче и более удобно для опытного познания.

14. Должно также наблюдать за погрешностями больных, из которых многие часто обманывали в принятии прописанного им: именно, не выпивши неприятного питья или очистительных, или других лекарств, они изнемогали. Но они, конечно, не сознаются в этом, и вина сваливается на врача.

15. Должно также обращать внимание на постели больных, как по отношению к времени года, так и по роду и виду каждого помещения, ибо некоторые больные лежат в местах высоких, с хорошим воздухом, а другие в местах подземных и темных. Также должно избегать и удалять от них шум и запахи и особенно вина; ибо это последнее хуже всего.

16. Все это должно делать спокойно и умело, скрывая от больного многое в своих распоряжениях, приказывая с веселым и ясным взором то, что следует делать, и отвращая больного от его пожеланий с настойчивостью и строгостью, а вместе с тем утешая его своим вниманием и ласковым обращением и не сообщая больным того, что наступит или наступило, ибо многие больные по этой именно причине, т. е. через изложение предсказаний о том, что наступает или после случится, доведены были до крайнего состояния.

17. Пусть также находится при больном кто-либо из учеников, который бы наблюдал, чтобы больной исполнял предписания вовремя и чтобы предписанное производило свое действие. Но таких учеников должно избирать из числа тех, которые уже довольно успели в медицинском искусстве – так, чтобы уметь сделать то, что нужно, или безопасно что-либо предложить больному, а также и для того, чтобы от тебя не было скрыто ничто происходящее в промежутках посещений. Но ни в каком случае ничего не поручай посторонним людям, иначе, если что произойдет худое, за это на тебя посыпятся упреки. Пусть не будет никакого сомнения относительно течения и исхода того, что сделано методическим путем, и это не доставит тебе порицания и сделанное будет тебе в славу. Поэтому обо всем, что делается, наперед объявляй тем, которым знать это надлежит.

18. Таковы условия для приобретения доброй славы и благоприличного поведения и в мудрости, и в медицине, и в прочих искусствах; поэтому врач должен хорошо различать те части, о которых мы говорили: одну – усвоить себе навсегда, вторую (гл. 3) – сохранять и беречь и, выполняя, передавать другим, ибо это, будучи славным, всеми людьми соблюдается. И те, которые идут этим путем, будут в славе и у родителей, и у детей; если даже кто не имеет познания о многих вещах, из самых дел получит понимание.

Наставления

«Наставления», παραγγελία, praecepta, принадлежат к тому же разряду сочинений, как и «О благоприличном поведении», т. е. представляют собой поучения, адресованные врачом-учителем своим ученикам. И содержание их во многом сходно. Также началом служит, следуя философскому духу времени, методология врачебного познания, лежащая в основе действий врача. Она формулируется вполне отчетливо: это – «опыт, соединенный с разумом». Надо исходить из познания действительно происходящего, а не из вероятного рассуждения, основанного на болтовне; нетрудно понять, что здесь разумеются модные натурфилософские теории. Также ведется полемика против невежественных врачей и шарлатанов, куда присоединяются еще поздно начавшие учиться медицине. Но в положительной части наставлений подчеркиваются такие моменты и стороны практической деятельности врача, которые не затронуты в «Благоприличном поведении», что может быть отнесено на счет личности автора. Здесь обращается больше внимания на самого больного, его переживания и чувствуется более теплое отношение к нему. Если для первого произведения характерно изречение: «врач-философ равен богу», то в «Наставлениях» мы встречаем не менее характерное: «где любовь к людям, там и любовь к искусству» (гл. 6). Это филантропическое устремление сказывается в вопросе о гонораре, который разбирается в самом начале (гл. 4), в постоянных советах ободрять и успокаивать больных; автор сознательно рекомендует психотерапию как лечебное средство (гл. 9), обосновывая ее физиологическим действием на организм. В гл. 8-й настойчиво рекомендуется приглашение на консультацию других врачей; врачи на консультации не должны ссориться и высмеивать друг друга, что, очевидно, случалось не так редко. Устранение профессиональной зависти выдвигается как одно из правил врачебной этики. В остальном автор сохраняет определенную физиономию цехового врача, преисполненного веры в медицинское искусство при непременном условии его правильного применения; благоприличие, врачебное достоинство и добрая слава – это главное.

К сожалению, текст «Наставлений» дошел до нас в таком же виде, как и «Благоприличного поведения», т. е. сильно испорченный. Это произведение Литтре считал самым трудным для понимания во всем Сборнике. К этому надо присоединить трудности языка и конструкции, заслужившие суровый отзыв Эрмеринса: «Не только в отдельных выражениях, но и в построении всей речи и мысли наш писатель настолько неловок, настолько высокопарен и тяжел, что при полном освещении его нельзя понять» (Фукс, I, 65). И тем не менее «Наставления», как и другие аналогичные произведения, дают такой ценный материал для характеристики врачебного быта и взглядов врачей гиппократовой эпохи, что их нельзя игнорировать.

Автор книги неизвестен; вероятно, он принадлежал к косской школе. Думали долгое время, что древние не знали этой книги, но Дарамберг нашел (1853) отрывок, из которого выяснилось, что ее комментировал Гален, до Галена известный врач Архиген и еще задолго до этого философ-стоик Хризипп выяснял различие между двумя словами (χρόνος и ϰαιρός), с которых начинается книга. В новое время «Наставления» вместе с «Благоприличным поведением» перевели на французский и комментировали Бойе и Жирбаль (см. Введение к «Благоприличному поведению»).

◊ ◊ ◊

Во времени содержится удобный случай, а в удобном случае – малое время²³: исцеление достигается временем, но иногда также и удобным случаем. Кто это знает, должен приступать к лечению, обращаясь прежде всего не к вероятному рассуждению, но к опыту, соединенному с разумом. Ведь рассуждение состоит в некотором синтетическом воспоминании обо всем, что воспринимается чувством: ибо чувство получает очевидные образы, воспринимая воздействие вещей и передавая их мышлению. Это же последнее часто, получая их, наблюдает «через что», «когда», «каким образом», и, слагая в самом себе, вспоминает. Итак, я вместе с тем хвалю и рассуждение, если только оно берет начало из случившегося обстоятельства и достигает вывода из явлений методическим путем, ибо если рассуждение возьмет начало из того, что явно совершается, оно окажется находящимся во власти ума, который воспринимает от других предметов все в отдельности. Следует признать, что природа, по побуждению некоторой силы, приводится в движение и получает поучение от многих разнообразных вещей; мышление же воспринимает это от нее, как я сказал выше, и приводит затем к истине. Когда же оно исходило не из очевидных фактов, но из правдоподобного построения ума, оно часто ставило в тяжелое и неприятное положение. Такие врачи идут без всякой дороги; действительно, что плохого, если получат награду те, которые плохо делают медицинские дела? Плохо теперь неповинным больным, которым показалось, что сила болезни недостаточно велика, если не присоединится к этому и невежество врача. Но об этом да будет достаточно сказанного.

2. Из того, что выводится только путем рассуждения, нельзя почерпнуть ничего; это возможно только из показаний дела, ибо обманчивыми непрочным бывает утверждение, основанное на болтовне. Поэтому должно вообще стоять на том, что действительно происходит, и заниматься этими делами немалое время, если кто хочет приобресть себе ту легкую и безошибочную способность, которую мы зовем врачебным искусством. Ведь она принесет величайшую пользу как больным, так и тем, которые занимаются с ними. И не нужно стесняться разузнавать от простых людей, если что покажется полезным для удобства лечения, ибо я думаю, что все искусство в целом так было обнаружено, что наблюдался конец в каждом отдельном случае и все было сведено к одному и тому же выводу. Поэтому должно обращать внимание на случайные обстоятельства, которые встречаются на каждом шагу, и делать дело с пользою и тихо, а не с предвозвещаниями и апологиями во время самого действия.

3. Полезно также предварительное назначение больному средств в их разнообразии, потому что только прописанное принесет больному пользу; и это не требует особых убеждений, ибо все болезни вследствие многих случайностей и перемен склонны гнездиться долгое время.

4. Также и это требует напоминания в нашем рассмотрении. Если ты поведешь сначала дело о вознаграждении, – ведь и это имеет отношение ко всему нашему делу, – то, конечно, наведешь больного на мысль, что, если не будет сделано договора, ты оставишь его или будешь небрежно относиться к нему и не дашь ему в настоящий момент совета. Об установлении вознаграждения не следует заботиться, так как мы считаем, что обращать на это внимание вредно для больного, в особенности при остром заболевании: быстрота болезни, не дающая случая к промедлению, заставляет хорошего врача искать не выгоды, а скорее приобретения славы. Лучше упрекать спасенных, чем наперед обирать находящихся в опасности.

5. Однако, некоторые больные, предпочитая то, что необыкновенно и таинственно, достойны, конечно, пренебрежения, но не наказания. Поэтому им, движимым волнами непостоянства, ты естественно будешь противодействовать. В самом деле, ради Зевса, какой истинный врач верил бы, что он вылечит больного строгостью! Так что, в начале исследовавши всю болезнь, не посоветовал бы чего-либо полезного для лечения и не закончил бы лечения, пренебрегая больным.

6. Что касается плодов труда, они не должны быть лишены стремления получить вместе с тем поучение. И я советую, чтобы ты не слишком негуманно вел себя, но чтобы обращал внимание на обилие средств (у больного) и на их умеренность, а иногда лечил бы и даром, считая благодарную память выше минутной славы. Если же случай представится оказать помощь чужестранцу или бедняку, то таким в особенности должно ее доставить, ибо, где любовь к людям (филантропия), там и любовь к своему искусству (филотехния). Ведь некоторые больные, зная, что они одержимы болезнью весьма тяжелою, и вполне доверяя надлежащему уходу врача, возвращаются к здоровью. Хорошо руководить больными ради здоровья; заботиться о здоровых ради того, чтобы они не болели; заботиться о здоровых и ради благоприличного поведения!

7. Но те, которые погружены в глубину невежества, не поймут того, что здесь высказано. Эти люди, не будучи врачами, позор людей, внезапно оказываются на высоте, нуждаясь для этого, конечно, в счастье, и получают славу двойного успеха, леча больных богатых и болезнь которых на исходе, а когда болезнь ухудшается, они только хвастаются и пренебрегают неоспоримыми правилами искусства, с помощью которых так называемый присяжный врач проявит свою силу. Он же, который легко совершает безупречные лечения, ни в чем не преступит правил не потому, чтобы был лишен возможности; ведь он не относится к ним с недоверием, как тот, кто живет в несправедливости. Действительно, те не приступают к лечениям, видя, что болезнь губительна, и опасаются призывать других врачей, имея злое отвращение к помощи. Больные же, удрученные болезнью, плавают в двойной беде²⁴, так как не вверили себя до конца лечению, соответствующему искусству, ибо облегчение болезни доставляет больному великое утешение. Поэтому, желая больше всего здоровья, они не хотят подвергаться все время одному и тому же лечению, не понимая разнообразия, которое вносит врач. Будучи состоятельными, они нуждаются, преклоняясь перед испорченностью и не чувствуя благодарности к хорошим встречам; имея возможность благоденствовать, они расточают средства на гонорары; желая действительно быть здоровыми ради извлечения прибыли из роста или из земледелия, они не заботятся о том, что ничего не получат²⁵.

8. Но об этом явлении достаточно говорить, ибо облегчение и ухудшение состояния больного требуют врачебного надзора. Нет ничего постыдного, если врач, затрудненный в каком-либо случае у больного и не видя ясно, по причине своей неопытности, просит пригласить других врачей, с которыми он мог бы совместно выяснить положение больного и которые посодействовали бы ему найти помощь. В болезни, протекающей медленно, когда зло усиливается, в этот момент, вследствие трудности положения, много вещей ускользает от внимания. Нужно поэтому в данном случае иметь твердую уверенность, ибо я никогда не признаю, что искусство произнесло здесь окончательное решение. Врачи, вместе осматривающие больного, не должны ссориться между собою и высмеивать друг друга. Ибо, я с клятвою заверяю, что никогда суждение одного врача не должно возбуждать зависти другого; это значило бы показывать свою слабость: соседи по ремеслу на площади склонны делать это. Однако не ложно то, что думают об успехе консультаций, ибо во всяком изобилии лежит недостаток.

9. Кроме всего этого, очевидным и великим доказательством существования искусства будет, если кто, устанавливая правильное лечение, не перестанет ободрять больных, чтобы они не слишком волновались духом, стараясь приблизить к себе время выздоровления. Ведь мы руководимся всем тем, что нужно для здоровья, и, получая предписания, больной не совершит ошибки. Но сами больные, по причине своего плачевного положения, отчаявшись, заменяют жизнь смертью. Тот же, кому поручена забота о больном, если покажет все открытия искусства, сохраняя природу, а не изменяя ее, устранит горечь настоящего положения или мгновенное недоверие. Ведь хорошее состояние человека есть некоторая природа его, вызывающая естественным путем движение не чуждое, но приводящее в гармонию при посредстве дыхания, теплоты и сварения соков, всякой вообще диэты и прочих всех условий, если только не будет какого-либо недостатка от рождения или от самого начала. Если же этот последний будет и будет невелик, то все-таки должно попытаться возвратить его к первоначальной природе, ибо ослабление противоречит природе, даже если оно существует продолжительное время.

10. Должно также избегать щегольства головными повязками для приобретения себе авторитета, а также изысканного запаха духов, ибо внешность необычная в сильной степени навлекает клевету, в небольшой же степени сообщает приличный вид. Ведь боль в части невелика, но во всех частях значительна. И этим я нисколько не устраняю той приятности, которая нравится людям, ибо она соответствует врачебному достоинству.

11. Надо держать в памяти также то, что приходит через показывание великолепных инструментов, и все подобное.

12. Желание устраивать чтение перед толпой не достойно славы; по крайней мере не надо приводить свидетельства поэтов, ибо это трудолюбие показывает бессилие. Я отвергаю пользование чужим трудолюбием, изложенным с трудом, так как оно имеет привлекательность только само по себе. Это значило бы подражать пустой работе трутня²⁶.

13. Нужно приветствовать такой порядок, при котором не имеет места позднее обучение медицине. Эти поздние пришельцы не выполняют ни одной из настоящих вещей; только вещи, отсутствующие, они вспоминают сносно. Тогда наступает неуспех, борющийся со всем с юношеским разрушением, не принимающий в расчет приличия; определения, объявления, великие клятвы, с призыванием в свидетели богов со стороны врача, который завладевает болезнью, непрерывные чтения, наставления простым людям, ищущим речей в метафоре, даже прежде чем собравшиеся люди нуждались бы в совете при болезни. Конечно, где я руководил бы лечением, я не стал бы просить помощи таких консультантов для лечения, так как понимание благопристойного знания у них испорчено. Видя, что их невежество неизбежно, я рекомендую, как полезное, опыт, а не искание и знание мнений. Кто, в самом деле, желает знать точно различие мнений, не овладевши как следует хирургической практикой? Таким образом я советую оказывать внимание тому, что они говорят, и противиться тому, что они делают²⁷.

14. Когда диэта установлена, не настаивать на ней долго; аппетит больного продолжается долгое время; дозволение поднимает в болезни хронической, если допускают его, как должно на удачу. Должно избегать большого страха и сильной радости. Внезапная перемена воздуха опасна. В цветущем возрасте все приятнее; в преклонном же возрасте – наоборот. Неясность языка случается или по причине его страдания, или от ушей, или если больной, прежде чем произнесет одно, начинает говорить другое, или если прежде чем скажет задуманное, подумает о другом; это без видимого страдания в особенности случается у тех, которые занимаются изучением искусств. Сила возраста, когда субъект мал, бывает иногда очень велика. В болезнях неправильное течение показывает продолжительность; кризис же болезни есть разрешение ее. Малая болезнь разрешается лекарствами, если только не будет страдать какое-либо важное место. Так как сочувствие, вызванное горем, угнетает, некоторые страдают от сострадания к другому… Рассказ вызывает страдание… От излишества труда: ободрение, теплота солнца, пение, местность, полезная для здоровья.

О древней медицине

Книга «О древней медицине», περι ἀρχαίης ἰητριϰῆς, de prisca (s. vetere) medicina, занимает в Сборнике Гиппократа видное место и представляет интерес во многих отношениях. Мнения ученых об авторе сильно расходятся. Литтре приписывает сочинение самому Гиппократу, но голос его остается единственным; Фукс относит его к косской школе, но считает автором софиста и скорее даже оратора, чем врача; Линк отодвигает время сочинения в эпоху после Аристотеля, тогда как Ильберг, наоборот, относит к старым сочинениям Сборника, до Аристотеля; наконец, Шпет видит в нем «апологию книдской школы». Несомненно, что сочинение это представляет собой λόγος, рассуждение, или речь, составленную автором, знакомым с ораторскими приемами (это особенно ясно при чтении подлинника), вполне обработанную, последовательную и законченную. Ее мог написать иатрософист, но вряд ли человек, посторонний медицине; это видно по ряду деталей и слишком сильному полемическому задору. С косской школой, в частности с «Диэтой при внутренних болезнях», автора сближает общее направление в терапии, строго диететическое требование разбираться в каждом отдельном случае, т. е. индивидуализировать. В некоторых местах имеется даже почти дословный пересказ текста «Диэты». Своеобразная гуморальная патология, развиваемая в книге, – признание большого количества жидкостей или соков в организме, классифицируемых по их вкусовым свойствам (сладкое, кислое и т. д.), – не позволяет относить произведение к книдской школе, поскольку она представлена в Сборнике; для нее характерно учение о четырех жидкостях (кровь, слизь, желтая и черная желчь) и, кроме того, энергичное применение лекарств,· и заставляет скорее думать об Алкмеоне кротонском, влияние которого и признавалось большинством ученых. Стоящее особняком мнение Шпета основывается на свидетельстве Лондонского Анонима (Менона), по которому Геродик книдский сводил причины болезней к возникновению кислых и горьких соков в результате неправильной переработки пищи и к их отложению в различных местах. Дело может, следовательно, идти только о старой книдской школе, современной Алкмеону, или даже более ранней, между которыми, по-видимому, существовали связи (известный кротонский врач Демокед, о котором много рассказывает Геродот, современник Дария персидского, был сыном Каллифонта, жреца Асклепия в Книде). Но данные, относящиеся к этим временам, слишком скудны и отрывочны, чтобы из них можно было извлечь что-нибудь положительное.

Автор «Древней медицины», несомненно, человек начитанный: он упоминает об Эмпедокле, знает других, писавших о природе, и не чужд философии, судя по отдельным словам и высказываниям. Главная тема рассуждения, написанного, может быть, для диспута, – это протест против вторжения натурфилософии в медицину, стремление объяснить болезненные явления, исходя из «гипотезы» о теплом, холодном и пр. как общих природных началах. Медицина не нуждается в гипотезе; она развивается своим эмпирическим путем, как прямое продолжение тех исканий, которые привели здоровых людей к выработке определенного пищевого режима; задача медицины, которую она с успехом выполняет, – это выработка соответственной диэты и режима для больных. Для этого нужно знать причины действия на организм тех или иных веществ и причины болезненных расстройств. Опровергая роль теплого и холодного, автор выдвигает учение о различных соках организма, их кразах и акразиях, которое и развивает в дальнейшем. Нарушение правильного смешения вызывает истечение раздражающей жидкости (ревмы), причиняющей страдание; ее переваривание и сгущение знаменует собой выздоровление. Медицина в своем развитии должна охватить воздействие на человека всего, что входит с ним в соприкосновение, должна учитывать разное действие одного и того же на разных людей. Но не одна острота и сила соков вызывают болезни; другой причиной являются фигуры, т. е. форма частей человеческого тела, обусловливающие передвижение жидкостей и газов и их скопление в известных местах. Мы бы сказали, что, кроме химии, для медицины нужна морфология.

Как ни примитивны с нашей точки зрения все познания автора, но нельзя не признать, что позиция, отстаиваемая им с большой энергией (в общем все-таки косская), и развернутая им программа представляют интерес не только исторический. Здесь перед нами первый этап борьбы теории и эмпирии в области медицины, проходящей через всю ее историю.

Литература. Литтре, I, 567–569; Фукс (Puschmann's Gesch., I, 221); Spaet (Hippocrat. Mediz., 42 и разные истории медицины).

◊ ◊ ◊

Те, которые пытались говорить или писать о медицине, полагая в основание своей речи гипотезу о теплом и холодном, влажном и сухом или еще о чем-нибудь другом по их выбору, приводя к единству причинные начала людских болезней и смерти и предполагая для всего одно и то же начало или также и два, во многом, очевидно, ошибаются в том, что они говорят²⁸; но больше всего они достойны порицания за то, что допустили заблуждение в области искусства, которое существует на самом деле и которым все пользуются в делах весьма важных и в котором весьма чтут хороших практиков и мастеров. Есть, конечно, между этими мастерами иные плохие, но есть другие весьма превосходные, а этого по истине не случалось бы, если бы медицинского искусства вовсе не существовало и если бы ничего в нем не было ни усмотрено, ни открыто, а все одинаково являлись бы здесь неопытными невеждами и все дело излечения больных находилось бы в руках случая. Но теперь дело обстоит иначе; и подобно тому как в остальных всех искусствах мастера далеко между собой различаются как руками, так и умом, так точно бывает и в медицинском искусстве. Поэтому я со своей стороны не считал бы его нуждающимся в пустой гипотезе, как все те предметы, которые темны и сомнительны и о которых, если кто захочет говорить что-нибудь, по необходимости пользуется гипотезой. Так, например, если кто начнет рассуждать о предметах небесных или лежащих под землею, то, хотя бы он и говорил, что он знает, в каком положении эти предметы находятся, все-таки ни для самого говорящего, ни для слушающих не было бы ясно, правда это или нет. Ведь нет ничего такого, исходя из чего можно это знать точно.

2. Но в медицине уже с давнего времени все имеется в наличности; в ней найдены и начало, и метод, при посредстве которых в продолжение долгого промежутка времени многое и прекрасное открыто, и остальное вслед за этим будет открыто, если кто-нибудь, будучи основательно подготовленным и зная уже открытое, устремится, исходя из этого, к исследованию. Напротив, тот, кто, отвергши и презревши все это, приступает к новому пути или способу искания и утверждает, что он открыл нечто, как сам обманывается, так и других обманывает; да и в самом деле это невозможно. В силу какой необходимости невозможно, – я попытаюсь доказать после, когда скажу и разъясню, что такое искусство. Из этого сделается ясно, что ничего решительно нельзя открыть иным способом. И мне больше всего кажется, что рассуждающий об этом искусстве должен говорить о том, что известно простым людям, ибо ни о чем другом не следует производить изыскания или говорить, как о болезнях, которым они сами подвержены и страдают. Им самим, так как они не образованы, нелегко знать, какими болезнями они болеют, как эти болезни зарождаются и прекращаются, по каким причинам они усиливаются или уменьшаются, но зато найденное и изложенное другими понять легко. Ведь в данном случае всякий только вспоминает, что с ним самим случалось. Но если кто не будет применяться к мнению простых людей и располагать таким способом слушателей, тот уклонится от настоящего пути. Вот почему медицина нисколько не нуждается в гипотезе.

3. Действительно, с самого начала медицинское искусство не было бы открыто и его бы не искали (да и не было бы в нем никакой нужды), если бы для больных людей был полезен тот же самый образ жизни и та же пища, которую едят и пьют здоровые, и весь их режим, и если бы не было для них ничего лучшего. Теперь же сама необходимость заставила людей искать и открывать медицинское искусство, потому что предложенные больным пища и питье, какие предлагались и здоровым, не оказались полезными, как и в настоящее время не оказываются полезными. Далее, со своей стороны я думаю, что и в древнейшие века никто не открыл бы того образа жизни для здоровых людей и того рода пищи, который они ныне употребляют, если бы человеку пригодна была та же самая пища и то же питье, что для быка и для лошади и для прочих животных, кроме человека, именно все, что рождается из земли – плоды, травы и сено; ибо животные всем этим и питаются, и возрастают, и проводят жизнь без болезней, не нуждаясь ни в какой другой пище. И я с своей стороны думаю, что сначала также и человек употреблял такую же пищу. И мне кажется, что теперешние яства открыты, усовершенствованы и возникли в течение долгого промежутка времени, ибо как много ужасного испытали люди вследствие грубого и звериного образа жизни, вводя в себя вещества сырые, несмешанные, обладающие громадными силами! Подобное они и теперь от них испытали бы, впадая в тяжкие страдания и болезни и вскоре умирая. Вероятно, в прежнее время они все это меньше терпели, вследствие привычки, но и тогда тоже сильно. И большая часть их, имевших более слабую природу, вероятно, погибали, а те, которые превосходили силами, дольше выдерживали; так точно и в настоящее время одни легче переносят тяжелую пищу, а другие со многими страданиями и тягостями. Вот по этой причине люди, мне кажется, и стали искать пищу, сообразную с природою, и нашли ту, которую ныне мы употребляем. Итак, из пшеницы они, очистивши ее и провеявши, затем смоловши и просеявши, замесивши и испекши, приготовили хлеб, а из ячменя – мазу²⁹; проделывая с ними разные другие приемы, они варили, пекли и смешивали вещества грубые и сильные с более мягкими, составляя все сообразно с природою и силами человека, будучи убеждены, что вещества слишком грубые, такие, что природа не может превозмочь, если их принять, приносят страдание, болезни и смерть, а такие, которые превозмогаются природою, доставляют питание, рост и здоровье. А таким открытиям и исканиям какое более справедливое или подходящее имя можно дать, как не медицины? И именно потому, что это открыто для здоровья человека, для его питания и сохранения; открыто как перемена того образа жизни, от которого происходили страдания, болезни и смерть.

4. Но если этого не считать искусством, то и такое мнение не лишено оснований. Действительно, если в известном искусстве по причине его общего употребления и необходимости никто не оказывается невеждой, но все опытны, то не следует называть кого-либо художником… А между тем открытие это велико и дело многих наблюдений и искусства. Ведь даже и теперь те, которые заведуют гимнастикой и укреплением сил, путем такого же исследования постоянно открывают что-нибудь, посредством чего всякий, пользуясь известной пищей и питьем, может наилегче достигать этого укрепления и делаться в высшей степени крепким в силах.

5. Но рассмотрим всеми признаваемую медицину, изобретенную ради больных, которая имеет имя медицины и своих художников: не то же ли самое и она хочет подчинить себе и откуда она когда-то получила начало. Действительно, по моему мнению, высказанному выше, никто не искал бы медицины, если бы и для больных, и для здоровых были подходящи одни и те же правила жизни. Поэтому и в настоящее даже время варвары и некоторые из эллинов, которые не пользуются медициной, ведут для своего удовольствия при болезни тот же образ жизни, как и здоровые, не воздерживаются ни от чего, что пожелают, и ни в чем себя не ограничивают. Напротив, искавшие и нашедшие медицину, следуя тому же мнению, как и упомянутые мною в предыдущей части речи, прежде всего, я думаю, устранили множество яств и вместо многих приняли немногие. Но, так как для некоторых больных это иногда было достаточно и, очевидно, приносило пользу, однако не всем, так как некоторые были в таком состоянии, что даже и малого количества пищи не могли осилить, и для таких, конечно, настояла нужда еще в более легкой пище, то изобрели похлебки³⁰, смешивая с большим количеством воды немного твердых веществ и отнимая их крепость соединением и варением. У тех же, которые не могли переносить и похлебок, отняли также и эти последние и установили питья, наблюдая, чтобы они были умеренны и по составу, и по количеству и чтобы они не предлагались ни в большем количестве, ни в ином разведении, ни меньше надлежащего.

6. Нужно хорошо знать, что похлебки для некоторых не приносят пользы в болезнях, и когда больные примут их, то вслед за тем лихорадки и боли обостряются: очевидно, принятое питает и увеличивает болезни, но разрушает и ослабляет тело. Люди, предрасположенные таким образом, если примут сухую пищу или мазу, или хлеб в самом малом количестве, в десять раз больше и очевиднее страдают, чем от похлебки, и это не по чему-либо иному, как по несоответствию пищи состоянию больного. Но, с другой стороны, кому полезно есть похлебку, а не твердые кушания, он, если поест побольше, гораздо более повредит себе, чем если поест мало; но даже если и мало, все-таки будет страдать. Итак, все причины страдания сводятся к одному и тому же: самое сильное больше и очевиднее всего вредит человеку как здоровому, так и больному.

7. Итак, что же иное имел в виду так называемый медик и по общему признанию мастер своего дела, когда он открыл диэту и пищу для больных, по сравнению с тем, который с самого начала нашел и приготовил для всех людей пищу, которую ныне мы употребляем из прежней дикой и звериной? Мне по крайней мере кажется, что здесь одно и то же рассуждение и одно и то же открытие. В самом деле, один старался устранить все то, чего не могла победить здоровая природа человеческая вследствие грубости и отсутствия правильного смешения³¹, а другой – то, чего не могло победить состояние, в котором каждый раз случалось находиться человеку. Но какая же между этим и тем способом разница, кроме той, что последний – полнее, разнообразнее и более требует труда: началом ведь служит другой, возникший раньше?

8. Но если кто рассмотрит пищу людей здоровых сравнительно с пищей больных, то найдет, что пища зверей и прочих животных не более вредна по сравнению с пищей здоровых. В самом деле, если муж будет страдать болезнью не тяжелой и не неизлечимой, но и не совершенно легкой, то для него очевидна будет погрешность, если он захочет съесть хлеб и мясо или иное какое из тех яств, которые полезны здоровым, и съесть немного, конечно, но далеко меньше, чем мог бы здоровый. И, с другой стороны, если иной человек здоровый, с природою не совершенно слабою, но и не крепкою, съест что-либо из тех веществ, которые полезны для быка или для лошади, напр. гороху или ячменя или чего-либо в этом роде, немного, конечно, но гораздо меньше, чем мог бы, то, сделав это, здоровый человек будет испытывать болезнь и опасность не меньше, чем тот больной, который неблаговременно принял хлеба или мазы. Все это служит доказательством, что само медицинское искусство, исследованное тем же путем, все было бы открыто.

9. Но если бы, как указывалось, все более сильные вещества просто были вредны, а более слабые поддерживали и питали как больных, так и здоровых, то дело было бы легко, ибо в таком случае приходилось бы употреблять этот безопасный способ поведения и сажать больных на более слабое. Но теперь не меньшая ошибка и не меньший причиняется человеку вред, если он слишком мало и не в достаточном количестве принимает пищи, ибо влияние города сильно проникает в природу человека, обессиливает ее, ослабляет и убивает. Много разнообразного вреда происходит от наполнения, но не менее опасное и от оскудения, потому что оно много разнообразнее и требует большего внимания. Поэтому нужно искать какую-нибудь меру. Меры же этой, ни веса, ни числа какого-либо, соображаясь с которым можно было бы узнать точно, ты не найдешь иной, кроме ощущений. Поэтому дело заключается в том, чтобы изучить эту меру настолько точно, чтобы ошибаться лишь немного в ту или другую сторону. И я сильно хвалил бы того врача, который в этом случае мало ошибается. Но верную точность редко можно встретить, так как большая часть врачей, кажется мне, испытывает то же, что плохие кормчие. Ошибки этих, если они управляют кораблем при спокойном море, остаются незамеченными; если же их настигнет сильная буря и противный ветер, тогда уже для всех делается очевидным, что корабль погиб от их неопытности и по их вине. Таким же образом очень многие плохие врачи, когда лечат людей легко больных, по отношению к которым даже весьма важные допущенные ошибки не приносят никакой опасности, – а многие подобного рода болезни и гораздо чаще, чем опасные, встречаются у людей – и в таких болезнях погрешают, то это бывает скрыто от простых людей; когда же они встретят великую, сильную и опасную болезнь, тогда их неумение и ошибки для всех делаются явными, ибо возмездие каждому из них не откладывается на долгое время, а является скоро.

10. А что, действительно, от неблаговременной пустоты желудка происходят у человека не меньшие расстройства, как и от переполнения, это хорошо можно узнать, наблюдая людей здоровых. В самом деле некоторым из них полезно принимать пищу только однажды, и то, что для них полезно, они себе и установили; другим же необходимо еще и завтракать, так как это им полезно. Сюда одинаково относятся люди, которые установили тот или иной режим ради удовольствия или случайно, ибо для большинства людей не составляет разницы, привыкнув к тому или другому, следовать этому обычаю: или принимать пищу только раз, или еще и завтракать. Напротив, некоторые, если что-либо сделают не вовремя, нелегко это переносят, но у них, даже если они на один день (и то не целый) изменят режим, является тяжкое расстройство, ибо, если позавтракают те, которым не полезно завтракать, они тотчас делаются тяжелыми и вялыми и телом, и умом, вместе с зевотою, сонливостью и большою жаждою, а если сверх того и пообедают, то возбуждаются и ветры, и рези, и желудок расслабляется. И у многих это оказалось началом большой болезни, даже если они те яства, которые привыкли принимать однажды, примут дважды и ничего больше. С другой стороны, если кто, получивши привычку завтракать, и кому это полезно, не позавтракает, тотчас, когда время прошло, является у него тяжелое бессилие, дрожь и упадок духа; при этом глаза впалые, моча делается желтее и горячее, во рту горько, внутренности кажутся отвисшими, в глазах темнота с головокружением, плохое настроение, неспособность к работе. Все то же случается, когда человек начнет обедать; пища бывает менее приятной, он не может потреблять тех яств, которые принял во время предыдущего завтрака; они, с болями и шумом сходя вниз, разгорячают чрево, сами же больные проводят ночь неспокойно и тревожатся сновидениями бурными и волнующими. У многих это даже становилось началом болезни.

11. Следует рассмотреть, по каким причинам все эти расстройства случились. Я думаю, что тот, кто только однажды привык принимать пищу, не выждал достаточного времени, когда желудок вполне исчерпает прежние яства, осилит их, размягчит и успокоится, но ввел в кипящий и находящийся в брожении желудок новые яства. Но такого рода желудки переваривают гораздо медленнее и имеют нужду в большем отдыхе и покое. Напротив, тот, кто привык завтракать, чахнет и изнуряется от голода по той причине, что не тотчас оказалась у него налицо новая пища, ибо все, что, как я говорю, испытывают эти люди, я отношу к голоду. Я утверждаю также, что все прочие люди, будучи здоровыми, если проведут без пищи два или три дня, испытают то же самое, что я сказал об остающихся без завтрака.

12. И те натуры, которые скоро и сильно ощущают свои погрешности, по моему мнению, слабее прочих. А кто слаб, тот весьма близко подходит к тому, кто болен; а кто болен, тот еще слабее и гораздо тяжелее поражается, если сделает что-нибудь неблаговременно. Но трудно, если точность подобного рода должна существовать в искусстве, достигать достоверности. А между тем в медицинской практике многие вещи, о которых будет сказано, требуют такой точности. Я не говорю, что следует на этом основании отвергать медицинское искусство, если оно не имеет этой точной аккуратности во всем, как совсем не существующее или неправильно найденное. Напротив, я думаю, так как оно может приходить к истине своими рассуждениями из великого невежества, следует гораздо более удивляться тому, что в нем многие вещи открыты хорошо и правильно, а не случайно.

13. Но теперь я хочу обратить свою речь к тем, которые на основании нового метода ищут искусства, исходя из гипотезы. Если в самом деле есть нечто теплое или холодное, сухое или влажное, что вредит человеку, то и следует тому, кто захочет правильно лечить, помогать теплом через холодное, холодному посредством теплого, сухому посредством влажного и влажному через сухое. Возьмем человека по природе не из крепких, но из более слабых; пусть он ест сырую и необработанную пшеницу – такую, какую он взял из гумна, а также сырое мясо и пьет воду. Вследствие такого образа жизни этот человек, я уверен, будет терпеть многие и тяжкие расстройства, ибо и болезнями он будет удручаем, и тело у него будет слабеть, и желудок расстраиваться, и недолгое время он сможет прожить. Какое же лечебное средство надо приготовить для человека в таком положении? Теплое или холодное, сухое или влажное? Без сомнения, какое-либо из них. В самом деле, если вредит одно из них, то подобает облегчить противоположным, как гласит их рассуждение. Но самое верное и очевидное здесь лекарство – это, отнявши те яства, которыми он пользовался, предложить ему вместо пшеницы хлеб и вместо сырого мяса вареное и сверх того пить вино. И быть не может, чтобы он не выздоровел, сделавши такую перемену, если только продолжительной прежней диэтой он не испортил себя совершенно. Итак, что же мы скажем? Человеку этому, расстроившемуся от холодного, оказали пользу предложенные ему теплые вещества или противоположные? Думаю я, что спрошенный об этом будет в большом затруднении. Тот, кто приготовляет хлеб, отнял ли из пшеницы теплое или холодное, сухое или влажное? Ведь хлеб месится на воде и вырабатывается огнем и другими многими средствами, из которых каждое в отдельности имеет собственную силу и природу; часть того, что в нем существовало, потерял, с другим же смешался и соединился.

14. Знаю я хорошо и то, что весьма много значит для тела, употребляет ли кто хлеб чистый или смешанный: из пшеницы, очищенной от шелухи, или неочищенной; замешанный обильным количеством воды или малым; вымешанный круто или совсем не вымешанный; выпеченный или сыроватый, и, кроме того, тысячи других условий. То же самое относится и к ячменному тесту. И в каждом из этих условий существуют великие силы и притом нисколько между собою не схожие. Но кто всех этих условий не пересмотрел или, наблюдая, не понимает их, каким образом будет он в состоянии знать что-либо о человеческих страданиях? Ведь от всякого из этих условий так или иначе поражается и изменяется человек, и этими именно условиями держится жизнь и всякого здорового человека, и выздоравливающего от болезни, и больного. Таким образом, ничего нет полезнее и необходимее познания всего этого, как, прекрасно и с надлежащим рассуждением исследуя природу человека, обнаружили все это первые открывшие, и искусство это они считали достойным приписать богу, как это и теперь признается. Они не думали, что человеку вредит сухое или влажное, теплое или холодное, или что-либо другое подобное, и что человеку есть нужда в чем-либо из всего этого, а вредит то, что в каждом предмете есть слишком сильного, превышающего природу человека, что не может ею быть осилено: вот это они считали вредным и искали, как уничтожить. Самое же сильное есть среди сладостей самое сладкое, среди горького самое горькое, среди кислого самое кислое и, вообще, что во всяком предмете есть наивысшее, ибо они видели, что все это в человеке есть и что оно вредит ему. Есть в человеке и горькое, и соленое, и сладкое, и кислое, и жесткое, и мягкое, и многое другое в бесконечном числе, разнообразное по свойствам, количеству и силе. И все они, смешанные и умеренные друг другом, не выступают наружу и не тяготят человека. Но когда какое-нибудь из них отделится и будет выступать само по себе, тогда оно и делается видимым и поражает человека тяжестью³². Вот так точно и из яств, которые совсем нам не пригодны и которые, будучи введены в тело, вредят человеку: каждое из них есть или горькое, или соленое, или кислое, или в другом каком-либо отношении неумеренное и сильное, и потому они производят в теле расстройство, так же как и то, что выделяется в теле. Но все, что человек ест или пьет, все это, очевидно, имеет самую малую часть этого неумеренного и пересиливающего сока, так, напр., хлеб и маза и подобные им кушанья, которые люди обильно и всегда привыкли употреблять, кроме приправ того, что приготовляется для удовольствия и пресыщения. Вот от таких полезных яств, хотя бы они вводились в большом обилии, совершенно не случается расстройства и выделения сил в теле, а, напротив, является крепость, возрастание и питание, и это не по какой-либо другой причине, а только потому, что, будучи хорошо соразмерены, они не имеют в себе ничего неумеренного, ничего сильного, но в целом являются чем-то единым и простым.

15. Но для меня, поистине, невразумительно, каким же способом те, которые говорят такие речи и отводят искусство с указанного пути к гипотезе, намерены лечить людей на основании своей гипотезы? Ведь я думаю, у них не найдено нечто само по себе теплое или холодное, сухое или влажное, непричастное никакому другому виду. Напротив, как я думаю, у них существуют те же самые яства и питья, которыми также и мы все пользуемся, но они одному придают качество теплого, другому – холодного, одному – сухого, другому – влажного. В самом деле, затруднительно прописать больному принять что-нибудь теплое. Он сейчас же спросит: что? – так что придется или пустословить, или прибегнуть к какому-либо из известных предметов. Если же будет какое-нибудь теплое случайно терпким, а другое теплое – безвкусным, а еще иное теплое – раздражающим (ведь существуют многие другие теплые вещи, имеющие многие другие противоположные друг другу качества), то придется предложить какое-либо из них: или теплое и вместе терпкое, или теплое и безвкусное, или холодное и вместе с тем терпкое; существует ведь и такое – или холодное и безвкусное, ибо, насколько я знаю, все противоположное исходит от каждого из этих двух качеств, и это не только в человеке, но также и в коже, и в дереве, и в иных многих предметах, которые менее чувствительны, чем человек. И в самом деле не теплое имеет великую силу, а терпкое, безвкусное и все прочее, о чем я говорил, как в человеке, так и вне человека, среди тех веществ, которые поступают в пищу или питье, или снаружи втираются и прикладываются.

16. Я со своей стороны полагаю, что холодное и теплое имеют наименьшую силу в теле из всех качеств по следующим причинам: пока теплое и холодное будут смешаны между собою, они нисколько не причиняют тягости, ибо холодное получает умеренность и соразмерность от теплого, а теплое от холодного и все остальное соответственно. Но лишь только одно от другого отделится, тогда уже вредит. Но в то самое время, когда появится холод и как-нибудь будет вредить человеку, тотчас же прежде всего, вследствие этого самого, является налицо теплое оттуда же из человека, без всякой помощи и приготовления. И это происходит как у здоровых, так и у больных. Если, с одной стороны, кто-нибудь здоровый зимою захочет охладить тело свое или в холодной ванне, или другим каким-нибудь способом, то чем больше это сделает – если, конечно, тело совершенно не заморозит, – тем больше и сильнее, лишь только наденет одежды и войдет в дом, согреется. Но если, с другой стороны, кто захочет сильно согреться или в теплой ванне, или у большого огня, и затем оставаться в той же самой одежде, в том же самом месте, где он прозяб, тот гораздо больше будет зябнуть и притом еще дрожать. Или кто, обмахиваясь во время великого зноя опахалом и доставляя этим сам себе прохладу, перестанет это делать, тот почувствует в десять раз больше жар и зной, чем тот, который ничего подобного не делал. А вот здесь страдания еще сильнее: люди, сделавшие переход по снегу или при ином холоде и отморозившие особенно ноги, руки или голову, как они страдают ночью, когда укроются одеждами и находятся в теплом месте, от жары и зуда! У некоторых поднимаются даже пузыри, как у обожженных огнем, и это все случается у них не прежде, чем они разогреются. Так готово одно следовать за другим! Ко всему этому я мог бы прибавить бесчисленное множество других примеров. А у больных: разве у тех, у кого появляется озноб, не возникает вдруг острейшая лихорадка? И где озноб не сильный, но скоро прекращающийся и в других отношениях не вредящий, сколько времени держится жар! Пройдя через все тело, он останавливается в ногах, где озноб и холод сильнее всего и дольше всего продолжаются. Затем, когда выступит пот и лихорадка перестанет, больной гораздо сильнее зябнет, чем в том случае, если бы сначала лихорадка его не схватила. За чем, таким образом, быстро следует противоположное, само собой уничтожающее его силу, что же от него может произойти серьезного или ужасного? И почему требуется в этом случае врачебная помощь?

17. Но кто-либо мне возразит: а ведь одержимые горячкой, воспалением легких или другими сильными болезнями, не скоро освобождаются от жара и не следует здесь холод за теплом. Но это представляется мне наилучшим доказательством того, что не от теплого просто лихорадят люди и что не оно одно только является причиною болезни; но бывает и горькое и вместе теплое, также кислое и теплое, соленое и теплое, и многие другие бесчисленные соединения, так же как и холодное бывает соединено с другими свойствами. Итак, эти именно свойства и вредят, но соприсутствует с ними и теплое, имея настолько силы, что оно вместе с другим ведет и обостряет, и увеличивает болезнь, но никакою особенною способностью, кроме присущей ему, не обладает.

18. Что все это так именно обстоит, явствует из следующих признаков: прежде всего, конечно, из самого очевидного, что все мы часто испытываем и будем испытывать. Действительно, когда у нас является насморк и из носа истекает влага, эта последняя большею частью бывает гораздо острее той, которая прежде явилась и ежедневно текла из носа; она заставляет нос опухать и жжет, делая его крайне горячим и воспаленным на ощупь; и если это продлится большее время, то одно местечко, лишенное мяса и твердое, даже изъязвляется. Но жар в носу прекращается не тогда, когда происходит истечение и еще существует воспаление, а когда потечет влага более густая и менее острая, сварившись и более смешавшись с тою, которая была прежде. Но у тех, у кого эта болезнь возбуждается от одного холода и без присоединения чего-либо другого, излечение происходит одинаковым образом: за холодом следует согревание, за жаром охлаждение, и это делается быстро и не нуждается ни в каком сварении. Все же прочее, что является от остроты и неумеренности влаг, все это, я утверждаю, и возникает таким же способом, и проходит, будучи сварено и смешано.

19. Также и истечения, устремляющиеся в глаза и заключающие в себе сильную и разнообразную остроту влаг, изъязвляют веки, разъедают у некоторых щеки и части, лежащие под глазами, по коим они текут, даже разрывают и разъедают оболочку, окружающую зрачок. Боль, жар и наибольшее воспаление до тех пор удерживаются, пока истечение не будет сварено, не сделается гуще и не образуется из него гной. Переваривание же происходит, когда будет взаимное смешение, умерение и совместное варение. Те же течения, которые несутся в горло, от которых являются охриплости, ангины, рожи и воспаления легких, все они сначала выделяют соленое, влажное и острое и через них болезни укрепляются. Но когда они сделаются гуще, переварятся и освободятся от всякой остроты, тогда уже перестают и лихорадки и все то, что мучает человека. Следует, без сомнения, считать причинами всякой вещи то, при наличии чего необходимо вещи сделаться такой-то, а когда это изменится в другое соединение, и вещь перестает быть такой. Итак, все, что случится от одной чистой теплоты или холода, без участия какого-либо другого свойства (силы), перестанет существовать, когда изменится из теплого в холодное и из холодного в теплое. Изменяется же оно по тому способу, о котором я сказал выше. Знай, таким образом, что и все прочее вредящее человеку, все происходит от сил. Вот, например, если разольется некоторая горькая влага, которую мы называем желтою желчью, какое беспокойство, жар и слабость овладевают тогда! Но, освободившись от нее, а иногда и очистившись или самопроизвольно, или благодаря лекарству, если что-нибудь из этого произойдет благовременно, больные явным образом освобождаются и от болей, и от жара. Но до тех пор, пока все это поднимается в теле, непереваренное, несмешанное, нет средства прекратить боли и лихорадку. И если у кого возьмут верх острые, сильные и заржавелые кислоты, то какие являются от этого бешеные припадки и боли во внутренностях и груди, какая беспомощность! И прекращается что-нибудь из всего этого не прежде, чем эта влага не будет очищена, укрощена и смешана с другими. Свариться же влага, измениться, смягчиться и сгуститься в природу обычных соков может многими и различными способами; поэтому в этих случаях имеют большое значение и кризисы, и числа времен; но меньше всего во всем этом принимает участие тепло или холод, так как они не могут ни загнивать, ни уплотняться. Что же, и в этом случае, скажем мы, происходят смешения веществ, имеющих по отношению друг к другу разную силу? Ведь тепло перестанет быть теплым не через какую-либо другую примесь, а только примесь холодного, и наоборот, холод – через примесь теплого, а все остальное, что находится в человеке, чем с бо`льшим количеством влаг смешивается, тем делается спокойнее и лучше. И человек только тогда наилучше чувствует себя, когда эти влаги свариваются и находятся в покое и не обнаруживают никакой собственной силы. Но обо всем этом я, кажется, сказал уже достаточно.

20. Говорят некоторые врачи и софисты, что не может знать медицинское искусство тот, кто не знает, что такое человек и как он вначале явился и из чего составлен, но что должно знать все это тому, кто намерен правильно лечить людей. Но речь их клонится к философии, как, например, у Эмпедокла и других, писавших о природе³³. Я же с своей стороны думаю, что все то, что сказали или написали как софисты, так и врачи о природе, относится не столько к медицинскому искусству, сколько к живописи³⁴. Я полагаю, что ясное познание природы заимствуется не откуда-либо, а только из медицинского искусства; но это можно узнать, если кто-либо правильно его обнимет, а пока этого не будет, далеко, мне кажется, отстоит он от этого; я же имею в виду историю такого рода: знать точно, что представляет собой человек и по каким причинам он возникает и все прочее. Тогда как вот что, мне кажется, всякому врачу необходимо знать о природе и приложить все свое внимание, чтобы узнать, если только он намерен выполнять свой долг: что представляет собой человек по отношению к пище и питью, а также и ко всему прочему и что от каждого может случиться с каждым. И не просто так: сыр – плохое кушанье, так как причиняет боль тому, кто его съел много, а какую именно боль, и по каким причинам, и какой части человека он не соответствует? Ведь существуют и другие многие кушанья и питья, приносящие вред, однако они действуют на человека не одним и тем же образом. Возьмем такой пример: чистое вино, выпитое в большом количестве, приводит человека в известное состояние, и все видящие это знают, что в этом именно обнаруживается сила вина и оно является причиной; но мы знаем также и то, на какие именно части человека оно преимущественно влияет. Вот я хотел бы, чтобы эта истина и во всех прочих случаях была так же ясна. В самом деле, сыр (так как мы взяли его как пример) не всем людям в одинаковой степени вреден, но есть такие, которые, наевшись его, ни в малейшей степени не чувствуют вреда; напротив, он тем, кому подходит, удивительно придает силы. И есть такие, которые с трудом его переваривают. Следовательно, природы этих людей различны. Различаются же они между собою по тому, что в теле есть враждебного сыру и что им возбуждается и приводится в действие; у кого влага этого рода находится в большем количестве и больше имеет господства в теле, то, естественно, таким людям сыр сильнее вредит. Но если бы сыр был злом для всякой природы человеческой, то, конечно, он вредил бы всем. Кто будет знать это, тот не будет страдать³⁵.

21. При выздоравливании от болезней, а также при продолжительных болезнях бывают многие расстройства, частью само собой, частью от разных случайностей. Я знаю многих врачей, которые совершенно как простые люди, если что-либо случайно в тот же день сделали новое, именно: ванну, или прогулку, или съели что-нибудь особое, то хотя бы все это лучше было употребить, тем не менее причину расстройств возлагают на какое-нибудь из этих нововведений и, не зная настоящей причины, самое, может быть, полезное отменяют. Должно не это делать, а знать, что производит употребление несвоевременной ванны или как действует утомление, ибо никогда не бывает одного и того же вреда от переполнения и от такого или иного кушанья. Итак, кто не будет знать, как все это в отдельности действует на человека, тот не сможет знать, что от этого произойдет, и не сможет всем этим правильно пользоваться.

22. Следует, мне кажется, знать и то, какие страдания происходят у человека от сил, какие – от фигур. О чем же я это говорю? Под силами я разумею остроту и крепость влаг, а под фигурами – те, которые находятся в человеке, ибо некоторые части полы и из широкого переходят в узкое пространство; некоторые также растянуты, иные твердые и круглые, иные широкие и висящие, иные растянутые, иные длинные, и иные плотные, иные мягкие и сочные, иные губчатые и рыхлые. Теперь, что` именно из них влечет к себе и притягивает влагу из остального тела: полое и распростертое, или плотное и круглое, или полое и из ширины стянутое в узкое? Я думаю, то, что из полого и широкого стянуто в узкое. И это можно ясно понять из вещей внешних и очевидных. Так, например, с раскрытым ртом ты не привлечешь никакой влаги, но когда, вытянувши губы, стянешь и сожмешь их и кроме того приложишь трубочку, тогда втянешь, что угодно. Это ясно показывают и кровососные банки, в которых широкая часть стягивается в узкую и которые изобретены для того, чтобы тянуть из мяса и извлекать, вскрывать, а также и многое другое в этом роде. Из частей, которые по природе находятся внутри человека, такую же фигуру имеет мочевой пузырь, голова и матка у женщин; очевидно, и эти части наиболее привлекают влагу и, после привлечения, наполнены ею. А части полые и растянутые, конечно, более всего принимают в себя притекающую влагу, но они не притягивают ее в равной степени. Все же плотное и круглое и не притягивает, и не удерживает притекающей влаги, так как она будет скользить по окружности и не имеет места, где бы удержалась. Все же губчатое и редкое, как, например, селезенка, легкое, груди, очень легко всасывают находящееся в их окружности и, вследствие входящей в них жидкости, очень сильно твердеют и увеличиваются. И в самом деле, в селезенке влага находится не так, как в желудке; желудок ее извне получает и ежедневно опоражнивается. Напротив, когда селезенка сама в себя вопьет и вберет влагу, пустые и редкие пространства ее наполнятся так же, как и все малые полости; из мягкой и рыхлой она делается твердою и плотною; не переваривает и не выделяет. И это все происходит от природы фигуры. Все же, что производит в теле воздух и его оборот, все это в пустотах и более широких пространствах, как, например, в животе и груди, естественно, возбуждает шум и звук. Действительно, так какой наполняет не так, чтобы стоять на одном месте, но имеет перемены и движения, то по необходимости бывает от него шум и видимые движения. А во всем том, что мясисто и мягко, делаются оцепенения и переполнения, какие бывают в членах, пораженных апоплексией. Но если встретит он (воздух) что-нибудь широкое и лежащее против и будет давить на него, а этот предмет будет по природе не настолько крепок, чтобы выдерживать его силу и не испытывать ничего худого, и в то же время и не так мягок и рыхл, чтобы принять его в себя и уступить, но будет нежным, сочным, наполненным кровью и плотным, как, например, печень, тогда вследствие плотности своей и широты он сопротивляется и не уступает; воздух же, подходя, возрастает, делается крепче и с напором несется на то, что ему противостоит. Но так как место это нежно и снабжено кровью, то не может быть свободно от боли. По этим причинам в этом месте возбуждаются весьма сильные и частые боли и многочисленные нагноения и нарывы. И все это также случается и под грудобрюшной преградой, но далеко не так сильно, ибо растяжение грудобрюшной преграды широко и расположено против воздуха, но по природе она более сухожильна и крепка, поэтому менее подвержена болям. Но и в этих местах образуются и боли и нарывы.

23. Много и других видов фигур существуют как внутри, так и вне тела, которые по отношению к болезням весьма много различаются как у больных, так и у здоровых людей, таковы, например, головы малые или большие, шеи тонкие или толстые, длинные или короткие, животы длинные или круглые, различная ширина или узость груди и ребер и другие бесчисленные. И должно знать различие всего этого для того, чтобы, узнавши причину каждого, правильно оберегать их³⁶.

24. Относительно же свойств влаг должно усмотреть, как прежде сказано, что всякая из них может сделать в человеке и как они относятся друг к другу. Я говорю вот о чем: если сладкая влага изменится в другую форму не через смешение с другою, но сама по себе, то какою она прежде всего будет – горькою ли, соленою, терпкою или кислою? Думаю с своей стороны, что она будет кислою. Но кислая влага из остальных всех будет более пригодной, если считать, что сладкая наиболее пригодна из всех. Таким образом, если кто, исследуя снаружи, сможет достигнуть удачи, тот всегда сможет из всего избрать наилучшее. Наилучшее же есть то, что наидальше отстоит от неподходящего.

Анатомия

Небольшой трактат, или, может быть, отрывок, носящий название: «Об анатомии», περί ἀνατομῆς, de anatomia, не упоминается у древних и содержится лишь в немногих рукописях. Тем не менее он несколько раз издавался отдельно в XVI веке и два раза в XVIII в. с обширными комментариями Триллером (Тrі11еrus. Lugd. Batav., 1728) и Нунцием (Gunzius, Lipsiae, 1738) (Литтре, VIII, 536). Отрывок этот содержит беглое описание внутренних органов, изобилующее неточностями и утверждениями, противоречащими современным анатомическим данным, а иногда мало для нас понятными. Кроме того, он написан трудно поддающимся переводу языком. Но, как справедливо замечает Литтре, а за ним Фукс, наша задача заключается в том, чтобы понять, как древние представляли себе анатомию, а не в том, чтобы соответственно нашему знанию вносить корректуры, как это, между прочим, делали упомянутые комментаторы. Интерес отрывка заключается в том, что он относится очевидно к анатомии человека, тогда как внутренности животных были хорошо известны лицам, производившим вскрытия при жертвоприношениях. Вопрос этот разбирается Велькером (Hippocrates corpora humana insecuerit necne. We11ker, Kleine Schriften, III, Bonn, 1850).

Конечно, анатомические сведения Гиппократова сборника не ограничиваются данным отрывком; достаточно упомянуть о кровеносных сосудах, расположение которых трактуется во многих книгах Сборника («О природе человека», «О священной болезни» и др.), об описании сердца в книге того же названия, суставов и костей в хирургических сочинениях. Но при всем этом не следует упускать из виду, что анатомия для врачей этой эпохи никогда не была самоцелью, а культивировалась постольку, поскольку она могла служить подсобным средством для практической медицины. Фукс предполагает, что данный отрывок составлен под влиянием анатомии Демокрита, который, как известно, не был врачом; это утверждение может быть основано только на филологических соображениях, так как анатомические исследования Демокрита нам мало известны.

Подробно об анатомии Гиппократова сборника трактует Гирш (Ніrsсh, Commentatio historica medica de collectionis Hippocratis auctorum anatomia etc. Berol., 1864); Фукс (Puschm. Gesch., I, 236–241); на русск. яз. Ковнер (249–259).

◊ ◊ ◊

Артерия³⁷, начинаясь с обеих сторон глотки, оканчивается на вершине легкого и состоит из колец одинакового вида, прилаженных одно к другому по плоскости изгиба.

Само легкое выполняет грудь; обращено влево; имеет пять выдающихся концов, называемых долями, пепельного цвета; усеяно выпуклыми точками; по природе ячеисто, как осиное гнездо.

В середине легкого укреплено сердце, более круглое, чем у всякого другого животного³⁸. От сердца идут к печени многочисленные трубочки (бронхи) и вместе с ними так называемая большая вена, через которую питается все тело³⁹. Печень имеет такой же вид, как и все остальные части, но она полнокровнее других; имеет два выдающихся отростка, которые называют воротами, расположенные с правой стороны; из печени одна косая вена идет к нижним частям почек. Почки, одинаковые по виду, по цвету похожи на яблоки. От каждой почки идет косой проток, направляющийся к верхушке пузыря. Мочевой пузырь весь сухожильный и большой; издалека принимает участие мочевой пузырь в том, для чего он предназначен⁴⁰. Вот шесть частей, которые природа расположила внутри и посредине. Пищевод, начинаясь от языка, оканчивается в полости, называемой также желудком (стомах) вследствие септических (гнилостных) свойств полости. На позвоночнике, позади печени, находится диафрагма. Начиная от ложных ребер, с левой стороны протягивается селезенка, похожая по виду на след ноги. Желудок же, прилежащий к печени с левой стороны, целиком сухожильный. Из желудка выходит кишка того же устройства, малая, не короче 12 локтей, свернутая в виде завитка бухтообразными извилинами, называемая некоторыми «колон»; через нее происходит передача пищи⁴¹. От колона идет последняя задняя кишка, снабженная большим количеством мяса и оканчивающаяся заднепроходным кольцом. Остальное размещено по порядку природой.

О сердце

Небольшое сочинение «О сердце», περὶ ϰαρδίης, de corde, выделяется из всех остальных книг Сборника: оно одно дает подробное анатомическое описание отдельного органа, относящееся при этом к сердцу человека, а не животного. Сердце здесь признается главным органом, жизненным центром человека: в левом желудочке пребывает ум, и оттуда он управляет душой человека; носителем ума является врожденное тепло или огонь, питающийся чистым и светлым выделением крови. Последнее представление не чуждо другим книгам Сборника; о врожденном тепле упоминается и в «Афоризмах» (I, 14), но местопребывание мыслительной способности помещается обыкновенно в мозгу («О священной болезни», гл. 14). Само собой разумеется, что для человека, ознакомившегося с сердцем путем непосредственного наблюдения, было ясно, что сердце является началом главных сосудов, тогда как в ряде других сочинений их началом считают голову или печень и селезенку. Анатомическое описание в общем довольно точно; только клапаны между предсердиями (ушками) и желудочками не признаны за таковые, хотя подробно описывается устройство и функции полулунных клапанов. Автор не чужд эксперименту (гл. 2 и 10) и вообще является серьезным и вдумчивым исследователем. Он склонен кроме того восхищаться целесообразным устройством отдельных частей сердца, представляя его как произведение искусного мастера, делающего все по расчету (гл. 8), – прием описания, сходный с тем, который применен Платоном в «Тимее». Но можно ли отсюда выводить заключение о «телеологическом представлении автора о личном боге» и приписывать на этом основании книгу «послеаристотелевскому стоику» (Weygoldt, Kühlewein по Фуксу), – это представляется очень сомнительным. Ко времени после Аристотеля относили книгу и некоторые другие ученые (Petersen, Falk); Фридрих (Friedrich, Hipp. Untersuch., p. 80 и сл.) после тщательного сопоставления с другими материалами считает ее доаристотелевской, замечая при этом: «искать имена авторов гиппократовских сочинений – работа для нас совершенно безнадежная и бесполезная»; Дарамберг причислял книгу к произведениям книдской школы.

Новый взгляд на происхождение книги «О сердце» высказывает Велльманн, которому принадлежит самое последнее исследование этого вопроса. Подробное изучение фрагментов сицилийских врачей и во многом близкого к ним знаменитого врача Диокла из Кариста привело его к убеждению, что учение, излагаемое в книге «О сердце», во многом близко к Платону и Диоклу, находившимся, как это установлено, под влиянием сицилийского врача Филистиона. Под влиянием воззрений сицилийской школы, в частности Филистиона, и возникло, по мнению Велльманна, исследование: «О сердце».

Литература. Фукс (Puschm. Gesch I, 225), We11mann Μ. (Fragmen tsammlung der griech. Aerzte, I, Die Fragmente der sikelischen Aerzte Akron, Philistion und des Diokles von Karystos, Berlin, 1901, S. 94–107).

◊ ◊ ◊

Сердце пирамидальной формы и темно-красного цвета. Окружает его гладкая оболочка, в которой находится немного жидкости, похожей на мочу, почему и можно сказать, что сердце вращается в пузыре. Это устроено для того, чтобы оно могло биться сильно и в сохранности. Именно столько находится жидкости, сколько нужно, чтобы смягчать огонь, который пылает в сердце. Эту жидкость выделяет сердце, которое пьет, принимает и потребляет, вбирая в себя жидкость из легкого.

2. В самом деле, человек пьет много в живот; желудок – как бы воронка, которая воспринимает в изобилии питье, а также то, что мы принимаем; пьет же он также в гортань, но мало и столько именно, сколько может пройти нечувствительно через щель⁴². Действительно, надгортанник есть крышка, очень точно закупоривающая и не дающая прохода ничему, кроме питья. Вот доказательство: если кто окрасит воду в голубой цвет или красный и даст ее выпить очень жаждущему животному, лучше всего свинье, ибо это животное не отличается ни разборчивостью, ни чистотою, потом перережет ей горло в то время, как она пьет, то он найдет надгортанник окрашенным питьем, но эта операция не всякому удается. Таким образом, что касается питья, не надо отказываться верить, что оно легко проходит в трубку у человека. Но каким образом вода, попадающая в изобилии, производит расстройство и сильный кашель? Потому, отвечу я, что она идет против дыхания. И в самом деле, то, что проникает через щель медленно и постепенно, не сопротивляется вхождению воздуха, но орошение доставляет ему некоторую легкую и скользкую дорогу. Эта жидкость уходит из легкого вместе с воздухом.

3. Итак, воздух, исполнив свою роль лекарства, возвращается необходимо той же дорогой, какой прибыл, а что касается жидкости, то одна часть ее изгоняется в сердечную оболочку, другая часть возвращается с воздухом наружу. Тогда именно дыхание, возвращаясь, подымает небную занавеску. Возвращается же оно в силу естественной необходимости, так как не может составлять природного питания человека. Как же, в самом деле, ветер и вода сырые⁴³ могли бы служить пищей для человека? Но они являются скорее помощью против природного зла.

4. Возвратимся к прежней речи. Сердце есть очень сильная мышца не вследствие нервов (сухожилий), но вследствие густого сплетения мяса. Под одной оболочкой оно имеет два отдельных желудочка: один с одной, другой с другой стороны. Они друг на друга не похожи. Правый лежит при устье и соединяется с другим; я говорю правый желудочек, но с левой стороны, так как целое сердце помещается с этой стороны; кроме того, он очень пространный и много тоньше другого; он не занимает самой оконечности сердца, но оставляет его плотный конец и как бы пришит снаружи. Другой лежит главным образом внизу и соответствует прямо левому соску, где чувствуется сердечный толчок.

5. Сердце имеет толстую стенку; оно помещено в яме, форма которой походит на форму ступки. Оно мягко, одето легким и – окруженное им – умеряет чрезмерность теплоты, так как легкое по природе холодно, к тому же еще охлаждается дыханием.

6. Оба желудочка внутри шероховаты и как бы изъедены; левый больше правого; врожденный огонь не находится в правом желудочке, поэтому не надо удивляться, что левый желудочек имеет больше шероховатостей, так как он втягивает в себя воздух сырой; поэтому он внутри построен крепко, чтобы сохранять силу теплоты.

7. Они не имеют очевидных отверстий, если кто не отрежет верхушки сердечных ушков или конец сердца. Если кто отрежет, покажутся два отверстия в двух желудочках; если же перерезать большую вену, которая происходит из одного из них, зрение будет обмануто. Это суть источники человеческой природы, и здесь реки телесные, которые орошают целое; они же приносят жизнь человеку, и, когда они высохнут, человек умирает.

8. Близ начала вен, около желудочков, расположены тела мягкие, пещеристые, которые называются ушками, но которые не представляют собой ушных отверстий, потому что они не слышат крика⁴⁴. Это приборы, посредством которых природа притягивает воздух. По моему мнению, это произведение искусного мастера, ибо, поняв, что внутренность эта (сердце) будет твердой, вследствие войлочного строения паренхимы⁴⁵, а дальше, что оно все будет всасывающим, он добавил ей мехи, подобно тому, как это делают литейщики в печах, так что при их посредничестве сердце добывает себе дыхание. Вот доказательство этого: ты увидишь, что сердце бьется как целое, в то время как ушки отдельно вздуваются и опускаются.

9. Итак, я говорю, что малые вены⁴⁶ совершают вдыхание для левого желудочка, а артерии для другого, потому что то, что мягко, более способно притягивать и доступно растяжению. Нужно было для нас, чтобы части, прилегающие к сердцу, были более охлаждаемы; есть ведь тепло и в правом желудочке, так что ввиду этого оно не получило легко действующего инструмента, чтобы совершенно не преодолеваться входящим воздухом.

10. То, что остается сказать о сердце, относится к скрытым перепонкам – произведениям, достойным упоминания. Перепонки эти и некоторые другие, похожие на паутину, в желудочках опоясывают совершенно отверстия и посылают ниточки в твердую субстанцию сердца. По моему мнению, это связи внутреннего органа и сосудов, начало аорт. Есть одна пара этих аорт⁴⁷; у ворот каждой расположены по три перепонки, закругленные на концах в виде полукруга, и те, кто понимает дело, удивляются, как они закрывают отверстия, границы аорт⁴⁸. После смерти, если кто, зная древний обряд, удаляет сердце⁴⁹ и если одну из перепонок отодвинет, другую же наклонит, то не войдет в сердце ни вода, ни воздух, который будут вдувать, особенно с левой стороны; там в самом деле они устроены более прочно, ибо ум человека пребывает по природе в левом желудочке и управляет остальной душой.

11. Левый желудочек не питается ни кушаньем, ни питьем, происходящим из живота, но он питается чистым и светлым излишком, истекающим из отделения крови. Он добывает себе в изобилии эту пищу из вместилища крови, которое находился очень близко, бросая лучи и кормясь его пищей, как бы из желудка и кишок, сообразно своей природе. Но для того, чтобы содержимое артерии, которое находится в состоянии волнения, не останавливало пищи, он закрывает к себе доступ. Действительно, большая артерия собирает свою добычу из живота и кишок и наполнена пищей вовсе не первого сорта. Доказательство того, что левый желудочек не питается кровью, которую мы видим, следующее: открой убитому животному левый желудочек, и все там окажется пусто, исключая известного количества ихора, желтой желчи и перепонок, о которых я уже говорил⁵⁰. Но артерия не лишена крови, так же как и правый желудочек. Такая, по моему мнению, причина, по которой этот сосуд⁵¹ снабжен перепонками.

12. С другой стороны, артерия, которая выходит из правого желудочка, укреплена также спайкой перепонок, хотя она и не имеет сильных биений пульса по причине своей слабости. Она открывается в легкое, чтобы доставить ему кровь, которая ее питает, но закрывается со стороны сердца, во всяком случае не герметично, чтобы воздух туда входил, хотя не в изобилии, потому что там тепло слабое, над которым господствует примесь холода. Кровь ведь не тепла сама по себе, как и всякая другая вода, но она согревается, хотя большинству она кажется по природе теплой. Вот что надо сказать о сердце.

О природе человека

Книга «О природе человека», περὶ φύσιος ἀνϑρώπου, de natura hominis, хорошо известная в древности, не представляет собой единого целого. Еще Гален в своем комментарии заметил это и разделил книгу на 3 части. Первая часть, которая собственно и трактует о природе человека и составляет одно целое, занимала в рукописях Галена 240 строк из 600 всей книги, в наших изданиях главы 1–8. Затем следует часть, содержащая разнообразные заметки о болезнях, их возникновении и зависимости от окружающих условий, осадках мочи, лихорадках и т. д.; не связанные между собой, они занимают в изд. Литтре гл. 9–15. Среди них совершенно неожиданно, без какой-либо связи с остальным, помещено описание хода вен в теле (гл. II). Аристотель в истории животных (III, 3) приводит такое же описание с указанием, что оно принадлежит Полибию. Последние 9 глав, за исключением конца, опять представляют нечто целое, но совершенно иного рода: это – правила здорового образа жизни, написанные для широкой публики. Гален замечает, что это – «маленькая книга о диэте здоровых». В рукописях и первых изданиях книга «О природе человека» помещалась целиком; Литтре первый в своем издании выделил последнюю часть под заглавием «О здоровом образе жизни» в особую книгу. В таком виде она помещена и в настоящем издании. Относительно авторства книги различные взгляды высказывались еще в древности, и разногласия эти продолжаются и в настоящее время. Подробное обсуждение этого вопроса произведено было Фридрихом в его Hippocratische Untersuchungen (1899), где ему посвящена особая глава (IV). Гален и большинство в его время считали автором первой части Гиппократа, другие отрицали это, третьи приписывали Полибию, зятю Гиппократа. Относительно других частей Гален высказал следующее предположение. Во время царствования Атталидов и Птоломеев, которые соревновались между собой в приобретении книг, открылся широкий простор для всякого рода подделок и составлений. И вот некто взял две небольшие и поэтому малоценные книги «О природе человека» и «О диэте здоровых» и соединил их вместе. А для повышения цены он же, или кто-нибудь другой, поместил в середину разные отрывки. Эта гипотеза долгое время держалась в науке, но Фридрих предлагает другое объяснение. Он думает, что какой-нибудь врач в гиппократово время переписывал для себя разные сочинения целиком или частью и делал выписки из разных книг для памяти – обычай, о котором упоминает Платон в «Федре», – и такая «памятная книга» (ὖπόμυημα) попала затем в Александрийскую библиотеку под именем гиппократовой. Несомненно во всяком случае, что собранный в книге материал исходит из кругов, близких к Гиппократу и косской школе. В новейшее время многие ученые считают автором первой части книги Полибия, среди них такие, как Литтре, Христ, Дильс, Гомперц. Но более глубокий анализ выдвигает против этого мнения следующие соображения. Первые 8 глав книги «О природе человека» представляют собой речь (λογος), предназначенную для произнесения в собрании, написанную с большим мастерством по правилам софистической риторики. Автор опровергает учения натурфилософов об единой природе мира, сводя их к учению Мелисса, развившего это положение до крайних пределов, и, исходя отсюда, философствующих врачей, которые признавали состав и происхождение человеческого тела из единой жидкости. В противоположность этому он выдвигает собственные положения, утверждая их с полной ясностью и отчетливостью («А я утверждаю», так наз. Ichstil софистов). Далее следует изложение учения о 4 основных жидкостях человеческого тела (кровь, слизь, желтая и черная желчь) и роли каждой из них в возникновении болезней, причем главное внимание обращается на связь этих жидкостей и вызываемых ими болезней с временами года. Автором этой речи был несомненно врач, но врач хорошо образованный софистически и сам с философским уклоном. Трудно предполагать, чтобы такие практические врачи, как Гиппократ и Полибий, могли произносить речи подобного рода, особенно принимая во внимание плохую репутацию, которую имели публичные диспуты в кругах серьезных врачей, и некоторое влияние на автора италийской школы (Эмпедокла), которое вскрывает Фридрих. Он предполагает, что автором речи был какой-нибудь иатрософист. Излагаемая им гуморальная патология считалась, однако, в последующие времена характерной для Гиппократа и положена в основание так называемой догматической школы. И книга «О природе человека» пользовалась поэтому большим вниманием; ее комментировали Сабин, Гален и ряд врачей XVI и XVII веков. В XIX веке она послужила темой для диссертации знаменитого впоследствии гигиениста Петтенкофера (Pettenkofer, 1837); основательные комментарии были даны Баумгауэром (van Baumhauer, 1843).

Что касается последующих глав, начиная с 9-й, то первую часть 9-й главы Диоскорид приписывал Гиппократу, сыну Фессала, и гл. 11-я (распределение вен в теле), как было уже сказано, приписывалась Полибию. В остальных главах можно отметить ряд параллельных мест с «Афоризмами» и другими книгами Сборника. Описание лихорадок в последней главе разнится от описания, данного в «Эпидемиях» (I, гл. II), и термин для обозначения постоянных лихорадок (ούνοχοι вместо ουνεχεῖς) принадлежит позднейшему времени.

Литература у Литтре (VI, 30), Фукса (Puschm. Gesch., I, 219) и Фридриха (Hippocratische Untersuchungen, Berlin, 1899).

◊ ◊ ◊

Кто привык слушать рассуждающих о человеческой природе с точки зрения более высокой, чем она относится к медицинскому искусству, для того, конечно, настоящая речь совершенно не представит интереса. И в самом деле, я не буду говорить, что человек всецело есть воздух, или огонь, или вода, или земля⁵², или что-либо другое, что не представляется очевидным образом в человеке. Я предоставляю это говорить желающим. Но мне кажется, что утверждающие такие вещи не имеют правильного познания, потому что хотя все они мыслят одно и то же, однако говорят не одно и то же, но к мысли своей привносят одно и то же заключение, ибо они говорят, что то, что есть, есть одно и что оно является единым и всем, но в наименованиях они не согласны: один из них утверждает, что воздух есть это единое и целое, другой – что огонь, третий – вода, а иной – земля; при этом всякий доказывает свою речь свидетельствами и доводами, не имеющими ровно никакого значения, ибо, когда все они мыслят одно и то же и однако говорят не одно и то же, то очевидно, что они не знают этого. И присутствующий при их диспутах лучше всего узнает это из того, что в спорах друг с другом одних и тех же лиц в присутствии одних и тех же слушателей никогда не является победителем один и тот же три раза сряду, но побеждает то один, то другой, то третий, у кого язык наиболее бойкий и влияющий на толпу. Между тем справедливость требует, чтобы тот, кто заявляет себя правильно познающим что-либо о вещах, всегда оказывался победителем в споре, раз он знает то, что истинно, и это правильно выражает. Но те люди, как мне кажется, собственными своими словами, которыми пользуются при споре, сами же себя по своему неразумию опровергают и подкрепляют мнение Мелисса⁵³. Но довольно говорить о них.

2. И из врачей также одни утверждают, что человек есть только кровь, другие – желчь, а некоторые, что он есть слизь. И все они привносят одно и то же умозаключение. Ведь они утверждают, что есть нечто одно, которое всякий из них хочет назвать, и оно, будучи единым, вынужденное теплом и холодом, меняет свою форму и силу и делается сладким и горьким, белым и черным или чем-нибудь иным в том же роде. Но мне кажется, что и это все обстоит иначе. Итак, весьма многие проповедуют нечто такое или весьма близкое к этому. А я утверждаю, что если бы человек был единое, то он никогда не болел бы, ибо, раз он единое, ему не от чего будет болеть⁵⁴. А если даже и будет болеть, то необходимо, чтобы и исцеляющее средство было единым. А между тем их много, так как много есть в теле таких вещей, которые, действуя друг на друга против природы, разогреваются или охлаждаются, высушиваются или увлажняются и производят через это болезни. Существуют таким образом многие виды болезней, а также многообразное лечение их. Я считаю, что говорящий, будто человек есть одна кровь и ничто иное, должен показать, что человек не меняет вида и не бывает многообразным, и указать какое-либо время года или возраст человека, когда очевидно, что в человеке существует одна только кровь; естественно ведь, чтобы было одно какое-либо время, в которое было бы очевидно, что кровь сама по себе одна в нем. То же самое я скажу и о том, кто настаивает, что человек есть одна слизь, или кто говорит, что одна желчь. А я покажу, что то, чем человек по моему мнению является, и по обычному представлению, и сообразно с природой вещей⁵⁵ всегда существует одинаково и в юноше, и в старике, и в холодное время года, и в теплое; и я представлю доказательства и раскрою необходимость, благодаря которым всякая составная часть тела получает увеличение и уменьшение.

3. Итак, прежде всего необходимо, чтобы рождение происходило не от одного, ибо каким образом нечто, будучи одним, родит что-нибудь, если оно не соединится с другим чем-либо? И затем, если не будут одного рода, те, что соединяются, и не будут обладать одною и тою же способностью, то и в таком случае рождение для нас не осуществится. И опять, если соразмерно и в равной степени не будут соответствовать между собою теплое с холодным, сухое с влажным, но одно будет брать верх над другим, более сильное над более слабым, то и в таком случае не будет никакого рождения. Поэтому каким образом будет, согласно с природой, чтобы что-либо рождалось от одного, когда даже и от многих не рождается, если только нет взаимного хорошего между собой смешения⁵⁶? Необходимо, следовательно (раз уже такова природа как всего прочего, так и человека), чтобы человек не был что-нибудь единое, но чтобы каждое из того, что содействует рождению, имело в теле такую силу, какой оно содействовало. И опять, когда тело человека умирает, необходимо, чтобы каждое из этих начал возвращалось в свою природу, именно: влажное к влажному, сухое к сухому, теплое к теплому, холодное к холодному. Такова же природа животных и всего прочего: все одинаково рождаются и одинаково умирают, ибо природа их слагается из всех вышесказанных начал, и наконец, как сказано прежде, каждое из них уходит к тому же, из чего было составлено.

4. Тело человека содержит в себе кровь, слизь и желчь, желтую и черную; из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бывает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества и когда они наилучше перемешаны. Болеет же тело тогда, когда какой-либо из этих частей будет или меньше, или больше, или она отделится в теле и не будет смешана со всеми остальными, ибо, когда какая-либо из них отделится и будет существовать сама по себе, то по необходимости не только то место, откуда она вышла, подвергается болезни, но также и то, куда она излилась, переполнившись, поражается болями и страданием. И если какая-нибудь из них вытекает из тела в количестве большем, чем требует переполнение, то опорожнение ее причиняет боль. А если, напротив, произойдет опорожнение, переход и отделение от прочих частей внутри тела, то, как выше сказано, она по необходимости возбуждает двойную болезнь – и в том месте, откуда вышла, и в том, где преизобилует.

5. Я сказал, что я покажу, что все те начала, которые, по моему мнению, составляют человека, суть одни и те же и по установленному обычаю, и по природе; и я утверждаю, что это есть кровь, слизь и желчь, желтая и черная. Но я утверждаю прежде всего, что имена их по установленному обычаю различны и что ни одному из них не дано одного и того же имени; затем, что по природе виды их различны и ни слизь никоим образом не похожа на кровь, ни кровь на желчь, ни желчь на слизь, ибо какое может быть естественное сходство их между собою, когда они не представляются похожими ни по цвету для глаза, ни по осязанию для руки, когда они не бывают сходны ни в отношении тепла, ни холода, ни сухости, ни влажности? Необходимо, следовательно, если они настолько различаются между собою и по виду и по способности, не быть им одним и тем же, если только огонь и вода не одно и то же. Из этого ты познаешь, что все они не суть одно, но каждое из них имеет собственную свою силу и природу: ведь если ты дашь человеку лекарство, которое выводит слизь, то он посредством рвоты извергает слизь, а если дашь лекарство, которое выводит желчь, его вырвет желчью. Таким же образом очищается черная желчь, если ты дашь лекарство, которое гонит черную желчь, и если в какой-либо части тела сделаешь у него рану, то из нее будет течь кровь. И все это обычно будет происходить у тебя всегда, как днем, так и ночью, зимою и летом, до тех пор, пока человек будет в состоянии втягивать в себя дыхание и обратно возвращать его; будет же в состоянии до тех пор, пока не будет лишен какого-либо из тех начал, которые ему врождены. Эти начала, как мы сказали, врождены ему, ибо каким образом они могли бы быть не врождены? Ведь прежде всего человек, пока пользуется жизнью, явно содержит в себе все эти начала, а затем он родился от человека, имеющего все это, и вскормлен в утробе человека, имеющего все это, о чем я теперь говорю и что доказываю.

6. Те же, которые утверждают, что человек есть единое, пришли к этому мнению, мне кажется, вот почему: видя, что из числа тех, которые, выпивши лекарства, погибают вследствие излишних очищений, одни извергая желчь, другие – слизь, они и подумали, что человек есть одно из тех веществ, после очищения которого они видели смерть человека. Таким же основанием руководятся и те, которые утверждают, что человек есть кровь; именно: видя зарезанных людей и текущую из их тела кровь, они и считают ее душой человека⁵⁷; и этими доказательствами все пользуются в своих речах. Однако прежде всего при чрезмерных очищениях никто никогда не умер, когда выводилась только желчь. Но по принятии желчегонного лекарства прежде всего всякий извергает рвотой желчь, а затем слизь; после этого вынуждаемые силой лекарства извергают черную желчь, а перед смертью уже и чистую кровь. То же случается и при лекарствах, изводящих слизь: прежде всего больных рвет слизью, вслед затем желтой желчью, затем черной, а перед смертью чистой кровью, и в этот момент они умирают. И действительно, когда лекарство войдет в тело, оно прежде всего извлекает все то, что ему из всех элементов, существующих в теле, наиболее сродно по природе, а затем уже извлекает и очищает и все остальное, подобно тому, как посаженные растения, когда они войдут в землю, каждое из них извлекает из земли то, что приспособлено к его природе; находится же в земле и кислое, и горькое, и сладкое, и соленое, и многое другое. Прежде всего растение наиболее влечет к себе то, что наиболее соответствует его природе, а потом уже и все остальное. Нечто подобное делают и лекарства в теле; желчегонные сначала очищают самую чистую желчь, а потом уже смешанную, и также слизегонные сначала выводят самую чистую слизь, а потом уже смешанную. И у зарезанных сначала течет кровь самая теплая и самая красная, а потом уже более слизистая и более желчная.

7. Зимою увеличивается в человеке количество слизи, так как она из всех элементов, существующих в теле, наиболее подходит к природе зимы, будучи весьма холодна. Доказательством же, что слизь весьма холодна, служит вот что: если захочешь прикоснуться к слизи, желчи и крови, то увидишь на опыте, что слизь наиболее холодна, однако она очень вязкая и выводится с величайшим усилием после черной желчи, а все то, что выходит с насилием, делается более теплым; тем не менее она представляется по самой своей природе наиболее холодной. А что зимою тело наполняется слизью, это ясно видно из того, что зимою люди наиболее выплевывают и высмаркивают все слизистое, и именно в это время года наиболее появляются белые опухоли⁵⁸ и другие флегматозные болезни. Но весною, хотя в теле еще имеет силу слизь, но уже возрастает кровь, потому что уж и холода ослабляются, и дожди наступают, и в это время увеличивается кровь как от дождей, так и от дневной теплоты, ибо ее природе наиболее соответствует это время года, как теплое и влажное. И поэтому знай, что люди в весеннее и летнее время особенно поражаются дизентериями, и у них течет из носа кровь, и они наиболее горячи и красны. Летом также кровь еще в силе, но в теле поднимается желчь и усиливается до осени. А в продолжение осени кровь рождается в малом количестве, потому что ее природе осень противна. Но желчь летом и осенью завладевает телом. И это ты узнаешь из тех признаков, что в это время люди и сами собою извергают рвотой желчь, и через питье лекарств очищается все желчное; это видно также из лихорадок и цвета кожи людей. Но слизь летом бывает наиболее слабою, потому что это время вследствие сухости и теплоты противоречит ее природе. В продолжение осени также и кровь весьма мало рождается в человеке, так как осень суха, и человека уже она начинает охлаждать; напротив, черная желчь во время осени бывает в наибольшем количестве и самою сильною. Но при наступлении зимы желчь, охлажденная, рождается в малом количестве, и опять умножается слизь, как вследствие обилия дождей, так и благодаря продолжительности ночей. Итак, все эти элементы содержатся постоянно в теле человека, но только вследствие перемен года они то увеличиваются, то уменьшаются: каждый в своей пропорции и сообразно своей природе, ибо всякий год заключает в себе все элементы – и теплые, и холодные, и сухие, и влажные, но ни один из них, даже на весьма малое время, не будет существовать без всех тех, которые находятся в этом мире; напротив, если будет недоставать одного какого-нибудь из них, то все исчезнут, так как вследствие одной и той же необходимости они существуют все вместе и питают друг друга взаимно, – вот так же точно, если будет недоставать какого-либо из тех элементов, которые врождены человеку, то, конечно, человек не будет в состоянии жить. Как в течение года преобладает то зима, то весна, то лето, то осень, так и в человеке преобладает то слизь, то кровь, то желчь, сначала желтая, а потом так называемая черная. И самым очевиднейшим доказательством этого служит то, что, если ты захочешь дать одному и тому же человеку одно и то же лекарство четыре раза в году, то зимою он будет извергать тебе главным образом слизистое, весною же влажное, летом желчное, а осенью самое черное.

8. При таких обстоятельствах необходимо, чтобы болезни, усиливающиеся зимою, переставали летом и чтобы те, которые появляются летом, прекращались зимою, если только они не разрешатся раньше в течение известного оборота дней, но об этом обороте нам должно будет говорить в другом месте. Для болезней, которые появляются весною, должно ждать разрешения к осени, а для появляющихся осенью по необходимости разрешение делается весною. Но если какая-нибудь болезнь переживает эти времена года, то следует знать, что она будет на год. И вот поэтому врачу надлежит лечить болезни, обращая внимание на каждый из тех элементов, который преобладает в теле, сообразно с временем года, наиболее соответствующим его природе⁵⁹.

* * *

9. Сверх всего этого должно также знать, что болезни, порождаемые переполнением, излечивает опорожнение, а рождающиеся от опорожнения лечатся наполнением и происходящие от труда лечит покой, а рождающиеся от праздности уничтожаются трудом⁶⁰. И, вообще, врачу следует по своему благоразумию идти навстречу наступающим болезням, природным расположениям, временам года и возрастам, и все напряженное разрешать, а все ослабленное – укреплять, ибо таким путем лучше всего прекращается страдание, и в этом, по моему мнению, заключается лечение⁶¹. Болезни происходят частью от образа жизни, частью также от воздуха (пневмы), который мы вводим в себя и которым мы живем. Но тот и другой род болезней следует различать по такому способу. Когда много людей в одно и то же время поражаются одною болезнью, то причину этого должно возлагать на то, что является наиболее общим всем и чем все мы пользуемся. А это есть то, что мы вовлекаем в себя дыханием. Действительно, что здесь причиною служит не образ жизни каждого из нас, это очевидно уже из того, что болезнь подряд поражает всех: и молодых, и старых, и женщин, и мужчин, одинаково тех, которые пьют вино и которые пьют воду, как тех, которые питаются ячменной кашей и которые пшеничным хлебом, и тех, которые много трудятся и которые мало. Итак, не образу жизни нужно приписывать причину, когда ведущие жизнь всякого рода поражаются одною и тою же болезнью. Но когда в одно и то же время рождаются болезни всякого рода, тогда, без сомнения, причиною каждой служит образ жизни у каждого и лечение должно употреблять, восставая против причины болезни, как об этом в другом месте также мы говорили, и переменяя образ жизни, ибо очевидно, что тот род жизни, которым человек привык пользоваться или в полной мере, или большею частью, или в чем-либо одном, совершенно ему не соответствует. А узнавши это, должно его переменить и, принявши во внимание природу, возраст и вид каждого человека, а также время года и род болезни, приступать к лечению, то отнимая что-либо, то прибавляя так, чтобы, как уже раньше сказано мною, предписывать приспособительно к каждому возрасту, времени года и природе больного противоположные средства как в лекарствах, так и в образе жизни. Но когда болезнь какая-либо будет действовать эпидемически, тогда очевидно, что не образ жизни причиною ее, но то, что мы вводим в себя дыханием, и, очевидно, именно это последнее вредит нам каким-то болезненным заключающимся в нем выделением. Поэтому в такое время должно давать людям следующие советы: пусть они не переменяют образа жизни, так как причина болезни совершенно не в нем находится; пусть заботятся, чтобы тело как можно меньше наполнялось и чтобы было самым тонким, постепенно уменьшая для этого как пищу, так и питье, которые обыкновенно употребляют, ибо, если кто сразу переменит образ жизни, есть опасность, что вследствие перемены в теле может явиться что-нибудь новое. Но должно соблюдать привычный образ жизни, который ни в чем, по-видимому, человеку не вредит, и сверх того должно стараться, чтобы как можно меньше входило в рот воздуха и чтобы этот последний был как можно больше иноземный, переменяя местности стран, в которых находится болезнь, а вместе с тем утончая тело, ибо таким образом люди меньше всего будут принуждены много и часто втягивать в себя воздух.

10. Болезни, происшедшие от самой сильной части тела, бывают весьма тяжкими. В самом деле, если они останутся там, откуда они начались, то необходимо (так как страдает часть самая сильная) страдать всему телу. Если же из самой сильной части болезни перейдут к более слабой, то имеют трудное разрешение. Те же, которые от более слабых частей переходят к более сильным, легче разрешаются, так как все, что приливает к ним, легко уничтожается силою этих частей тела.

* * *

11. Самые толстые вены имеют такое расположение: их в теле 4 пары⁶², из которых первая идет от головы сзади через шею, снаружи позвоночного столба, с той и другой стороны проходит мимо седалища в ноги, а затем через голени доходит до внешней части лодыжек и до ступней. Поэтому при болезнях спины и седалищных частей сечения вены должны делаться под коленами и снаружи лодыжек. Другие же вены, называемые яремными, происшедшие из головы подле ушей, направляются через шею внутрь по позвоночному столбу с той и другой его стороны, подле поясницы, к тестикулам и бедрам, и через подколенки с внутренней части, и затем через голени к внутренним частям лодыжек и к ступням. Поэтому при болезнях поясницы и тестикул кровь должно пускать из подколенок и внутренней стороны лодыжек. Третья пара вен идет из висков через шею под лопатки, затем направляется к легкому, и одна переходит с правой стороны к левой, а другая с левой – к правой. И правая, подходя из легкого под сосок, стремится к селезенке и почке, а та, которая идет из легкого от левой стороны к правой, подходя под сосок, направляется в печень и почку; оканчиваются та и другая в заднем проходе. Четвертая пара из передней части головы и глаз проходит под шеей и ключицами, затем сверху плеча направляется в изгиб локтя, потом через предплечье к кистям рук и к пальцам и опять от пальцев через ладони рук и предплечье вверх в изгиб локтя и через нижнюю часть плеч к подмышкам, и сверху через ребра одна доходит до селезенки, а другая до печени, затем через живот, та и другая оканчивается в детородных частях. Таково расположение толстых вен. Но, кроме того, из желудка в тело выходят весьма многие и различные вены, через которые в тело переносится питание. Направляются также еще другие вены из толстых вен, как внешних, так и внутренних, в живот и к остальному телу и соединяются между собою внутренние с внешними и, наоборот, внешние с внутренними. Кровопускание должно делать сообразно с изложенным, и должно стараться, чтобы рассечение вен происходило как можно дальше от тех мест, в коих обыкновенно происходят боли и собирается кровь; таким образом меньше всего может случиться внезапно сильная перемена, а с другой стороны, разрушая привычку, ты достигнешь того, что кровь не будет более собираться в одном и том же месте.

* * *

12. Те, которые много отхаркивают без лихорадки и у которых без болезни оседает много гноя в моче, а также те, которые имеют кровавые испражнения, как при дизентериях, и притом продолжительные, в возрасте 35 лет и старше, – у всех таковых болезни рождаются от одной и той же причины. В самом деле, эти люди по необходимости, когда были юношами, предавались неумеренным телесным упражнениям и трудам и были работниками, но затем, оставивши труды и приобретя тело мягкое и много отличное от прежнего, они имеют состояние тела, до такой степени расходящееся с тем, что было прежде и приращено впоследствии, что в нем нет однородности. Поэтому, когда люди, находящиеся в таком состоянии, впадают когда-либо в болезнь, то они тотчас выходят из нее, но после болезни, с течением времени, тело их разжижается, и через вены, в том месте, где они обыкновенно бывают наиболее широкими, начинает истекать нечто весьма похожее на ихорозную жидкость. Если течение направится к нижней части живота, то почти то же, что находится в теле, оттуда также выходит через извержение; ибо, так как путь его идет вниз, то оно и не задерживается дольше в кишках. У кого истечение направлется в грудь, у тех делается нагноение, ибо вследствие того, что путь очищения идет вверх, оно долго остается в груди, и тогда оно загнивает и делается похожим на гной. У кого же течение изливается в мочевой пузырь, то вследствие теплоты этого места оно делается теплым, белеет и выделяется, часть самая рыхлая всплывает вверх, а самая густая, что и называется гноем, оседает. У детей, вследствие теплоты этого места и всего тела, образуются камни, чего у взрослых мужчин благодаря холоду в теле обычно не происходит, ибо твердо следует знать, что человек в первом возрасте бывает самым теплым, в конце жизни – самым холодным, потому что, когда тело растет и стремится к силе, оно необходимо бывает теплым, а когда оно вянет и начинает склоняться к исходу, то делается холоднее. И вот на этом основании чем более в первые свои дни человек растет, тем он делается теплее, а в последние дни чем более увядает, тем по необходимости бывает холоднее. Те, которые так предрасположены, выздоравливают сами собой и большинство – на сорок пятом дне с того часа, как начнется у них разжижение. Те же, которые перейдут это время, выздоравливают сами собой в продолжение года, если какая-нибудь другая болезнь не захватит человека.

13. Те болезни, которые возникают в малый промежуток времени и причины которых легко узнать, предсказываются очень верно. И лечение их должно ставить так, чтобы противодействовать причине болезни, ибо таким образом то, что возбудило болезнь в теле, легко разрешается.

14. У кого в моче оседают песчинки или сростки, у тех, вначале, в толстой вене⁶³ образовались туберкулы и загноились; затем, так как эти опухоли не так скоро разрываются, сростки от гноя увеличиваются и через вену с мочой выдавливаются наружу в мочевой пузырь. Но у кого только кровавая моча, у тех есть страдание в венах. А если у кого в густой моче выходят маленькие тельца наподобие волосинок, то следует знать, что они происходят от почек и у артритиков. Но если у кого моча бывает чистою, а между тем там и сям плавают в ней некоторые частички отрубей, у таких мочевой пузырь страдает чесоткой⁶⁴.

15. Лихорадки большею частью происходят от желчи⁶⁵, и их четыре вида, кроме тех, которые сопровождают особые болезни; имена их таковы: постоянная, ежедневная, трехдневная и четырехдневная. Так называемая постоянная происходит от обильнейшей и весьма чистой желчи, и кризисы происходят в очень короткое время, так как тело, нагреваясь сильным жаром и никогда не охлаждаясь, скоро разжижается. Ежедневная лихорадка после непрерывной происходит вследствие большего количества желчи и, в сравнении с другими, весьма скоро оставляет, но бывает настолько продолжительнее непрерывной, насколько из меньшей желчи происходит, и при ней тело имеет отдых, между тем как при постоянной лихорадке тело никогда не отдыхает. Трехдневная же продолжительнее ежедневной и происходит от меньшего количества желчи, и чем дольше в ней тело отдыхает сравнительно с ежедневною, тем продолжительнее бывает эта лихорадка ежедневной. Четырехдневные же лихорадки во всех остальных отношениях таковы же, но бывают настолько продолжительнее трехдневных, насколько меньше имеют желчи, испускающей теплоту, а также и потому, что при них тело охлаждается больше; но у них, вследствие черной желчи, прибавляется этот излишек, и трудность избавления от них, ибо черная желчь, будучи наиболее клейкой из всех соков, находящихся в теле, производит наиболее продолжительные остановки. А что действительно четырехдневные лихорадки имеют связь с меланхолическим соком, это ты узнаешь из того, что люди схватываются четырехдневными лихорадками особенно осенью и в возрасте от 25 года до 45-го, так как и возраст этот в сравнении с другими наиболее подвержен черной желчи, и осень сравнительно с другими временами года наиболее к ней приспособлена. Если же кто будет схвачен четырехдневной лихорадкой вне этого времени и этого возраста, то достоверно знай, что эта лихорадка не будет продолжительна, если что-нибудь другое не повредит человеку.