Kitobni o'qish: «Молитва – учение и делание»

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2002 г.

Почему наши молитвы не доходят до Бога

(Беседа с протоиереем Иоанном Мироновым)

– Почему наши молитвы не доходят до Бога?

– Каждая молитва доходит до Бога. Но как мы молимся и о чем? Мы привыкли больше просить чего-то у Господа – и богатства, и здоровья, и хорошего жилья. А вот благодарить мы не научились. Самое же основное – это благодарственная молитва, она самая приятная для Бога.

Если бы мы научились молиться так, как молятся монахи… Они не имеют ничего, а твердо веруют и за все благодарят Господа. Они видят дневной свет, звезды ночью, днем – дождик, лучи солнца. И за все, что создал Господь, они умеют благодарить. Вот научиться бы и нам с самого начала благодарить Господа. Как поется в славословии: «Хвалим Тя, благословим Тя, кланяем Ти ся, славословим Тя, благодарим Тя великия ради славы Твоея». Благодарственная молитва всегда доходит до Бога. А если что не полезно бывает для человека, то Господь и не принимает такую молитву.

Вот, например, меня обидели, я говорю: «Господи, накажи его, он столько зла сделал». И, конечно, эта молитва идет уже не на пользу, а во вред.

– Батюшка, некоторые говорят, что совсем не надо молиться, что Бог у нас в душе. Мол, Бог про нас все знает, зачем молиться, и так все записано в Книге Жизни. Как тут быть?

– Господь Сам завещал нам молиться: «Молитесь, да не внидите в напасть». Сам Господь Иисус Христос научил молитве всех апостолов, которые просили: «Господи, научи нас молиться».

Вот он и дал нам молитву Господню «Отче наш».

Здесь уже молитва не лукавая, здесь, наоборот, Господь просит в Своей молитве избавить нас от лукавого.

Мы же обращаемся к Отцу Небесному.

– Потом, молитва-то нужна не Богу, а нам самим, да?

– Бог не нуждается в нашей молитве, как говорят святые отцы, – а нуждаемся мы. Молитвенное состояние – это единственное духовное состояние. Потому что душа – по природе христианка. И если отнять у нас Господа Иисуса Христа, то мы будем как бы в гробы повалены. Поэтому мы должны постоянно молиться… Обращаясь к Господу, мы просим: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». И Господь помилует.

Эта молитва хотя и просительная, но умилостивляет Господа. Она не будет вредна. Но нужно руководство опытных духовников.

– Наверное, самому нельзя заниматься Иисусовой молитвой, как говорится, по собственному желанию?

– Нет, нет! Надо так молиться, чтобы почувствовать, что тебе полезна эта молитва. А если ты видишь, что она бесплодна, значит, опять же надо обратиться к духовнику.

– Бывает так – трудный день, много работы, голова занята, «распухла» от всех этих дел и когда начинаешь молиться, только еще хуже становится.

– Значит, здесь просто посидеть надо, отдохнуть, поразмыслить: «Господи, как быть, как лучше приступить к себе?»

Особенно Господу приятны молитвы, когда мы сами молимся, своими словами. Не именно формальные молитвы, которые оставили нам отцы, а чтобы прямо душа наша обращалась к Господу. Потому что Господь – он Сердцевед, а раз Он видит наше сердце, значит, мы отдаем наше сердце, и, значит, наше сердце должно быть заполнено не грязью, не хламом, а духовным деланием.

– Батюшка, а как постепенно приучаться молиться своими словами? С чего начинать?

– Начальный этап молитвы – это только книжный. По молитвослову, как рекомендуют отцы, потому что, если нет навыка, нет и молитвы. Где бы ты ни был – в дороге, в машине ли, в поезде, – а сердце должно быть занято молитвой.

– Можно ли сказать, что навык должен быть в любом деле, а особенно в молитве?

– Обязательно! Особенно в молитве. У нас был профессор, отец Андрей Сергеенко, он в Петербурге преподавал Богословие (в Париже, будучи в эмиграции, он окончил Богословский институт), так вот он, когда был уже профессором, рассказывал, что в Париже он поступил на завод рабочим и привык каждую деталь выпускать с молитвой. Возьмет в руки готовую деталь и к Господу обращается с молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Так он каждый день проводил в молитве и приобрел в итоге такой навык, что уподобился преподобным отцам.

– Хотелось бы понять, как нужно молиться – своими словами или по молитвослову?

– Пока люди не оглашенные, т. е. не воцерковленные, начинать надо по молитвослову. Даже монахи так начинали. Келейное правило лучше не опускать, а то опустишь, потом, может, совсем бросишь молиться.

– Батюшка, можно сделать такой вывод: если не научишься молитвенному правилу, собственными словами молиться сразу не научишься?

– Нет, никак.

– А своими словами можно молиться только вместе с правилом, после правила, не опуская его, а дополнительно?

– Да, дополнительно только читать Иисусову молитву, «Богородицу», «Отче наш». Вспомните хотя бы правило преподобного Серафима – оно необходимо для того, чтобы ум наш постоянно был занят молитвой. Только тогда будет хорошо.

– А вот еще вопрос. Люди только что пришли к вере, в первый момент это для себя открыли, услышали, что им сказали: «Спасайся сам», – и они начинают молиться, ходить в Храм, причащаться, исповедоваться регулярно и думают, что будут заниматься только внутренней, духовной жизнью, надеясь, что у них все сложится само собой. Семья рушится. При этом они оставляют свои дела, иногда уходят с работы.

– Сразу ничего не дается. Необходимо потрудиться. Как говорят святые отцы: «Нужны труд и молитва». Апостол Павел говорит: «Не трудивыйся да не яст». Ведь вот и старцы трудились – корзины плели, другие полезные дела делали.

Пришла однажды трудница к матушке Феодоре, а та в это время вместо молитвы корзины плела. Трудница сказала, что сегодня день молитвы и нужно молиться. Феодора ответила, что она и молилась, и трудилась, и, что если Господу этот труд угодным будет, она эту корзину продаст, и это будет Господу приятно, и людям на пользу пойдет.

А вот еще. Помните? Пришли молитвенники к старцу. Старец дал им задание потрудиться, но они отказались, сказали, что пришли молиться.

Пришел час обеда. Тех, кто трудился, покормили, а этих не позвали. Вечереет, те и спрашивают: «Отче, а будет еда?»

– Он отвечает: «А вы же молитвенники, а молитвенники в пище не нуждаются». Это они уразумели.

Они пришли за советом, и старец им сказал: «Молитва должна быть растворена с трудом. И Господь сказал: «Многими трудами належит вам идти, и скорбями, и трудами войти в Царство Небесное; Царство Небесное нудится», то есть берется трудом».

И к молитве себя тоже надо понуждать. А некоторые думают: «Раз не приходит молитва, то и не надо».

Это не верно, надо понуждать себя.

Человек ведь склонен к лености, редко кто к добродетели.

– Господь предостерегает в Евангелии от многословия на молитве?

– Да. Чтобы избежать многословия нам дается краткая молитва: «Господи, помилуй». Есть даже такое стихотворение:

 
Из всех молитв, какую знаю,
Пою ль в душе, иль вслух читаю, —
Какою дышит чудной силой
Молитва «Господи, помилуй!»
 
 
Одно прошенье в ней – не много:
Прошу лишь милости у Бога,
Чтоб спас меня Своею силой —
Взываю: «Господи, помилуй!»
 

– Молитвенные правила длинные, возможно, некоторые искушаются, считая, что это многословие?

– Ну, если монахам так не молиться, они могут впасть в праздность. А праздность – это мать всех пороков. Поэтому святые отцы, как мы уже говорили, считают, что труд и молитва – это самое основное.

Молитву нужно сочетать с трудом. Молиться и трудиться – поочередно, Великий Антоний – старец рассказывал, как играли однажды монахи в лапту, а проходивший мимо охотник остановился, удивленный – как же так – вместо молитвы в лапту играют.

Старец сказал ему: «Натяни лук свой». Тот натянул, а старец говорит, чтобы еще сильнее натянул.

Охотник говорит: ‹«Тетива оборвется». Вот так и в духовной жизни. Когда новоначальный начинает «восходить на небо», преподобный Иоанн Лествичник советует: «Опустить его надо на землю».

– Наверное, можно сказать, что все слова об одном – о покаянии и об ожидании Божьей милости.

Поэтому не многословие получается, а по-разному об одном и том же говорится.

– Нужно чтобы постоянно у нас в душе и в сердце был Бог. Необходимо постоянное общение с Богом.

Помните о святителе Игнатии Богоносце? Когда его растерзали дикие звери, то на сердце у него были огненные (а некоторые говорят – золотые) буквы «БОГ».

– Господь говорит: «Если будете веру иметь с зерно горчичное, то, помолившись, вы можете горы переставить». А вот мы просим каких-то малостей, и не исполняется. Как быть?

– Были и подвижники такие, что и горы переставляли. Один такой подвижник, Марк Фракийский, жил в пустыне, и когда к нему пришел Павел Фивейский, они стали говорить о мире. Павел сказал: «Народ-то сейчас такой твердой веры не имеет». А Марк и говорит: «А Господь-то как нам сказал: если будете иметь веру с горчичное зерно, то скажете горе: «подвинься!» – и сразу гора станет двигаться». В это время гора задымилась, стала двигаться. «Да не тебе я говорю, остановись!» – сказал старец.

А другой подвижник VI века, епископ Григорий, поспорил с иудеем Ермином. Тот стал говорить: «Покажи мне твоего живого Христа, я тогда уверую!» Григорий помолился, и началось сильное землетрясение, гром, и на облацех вместе с ангелами Господь явился.

У этого Ермина было множество учеников, все они уверовали во Христа и крестились. Но все они, после того, как увидели Господа, ослепли. А ученики Григория не ослепли, а еще лучше стали видеть, и иудеи, когда вступили при крещении в купель, прозрели, получили полное глазное исцеление.

Вот такие подвижники были. И в шестом веке, и во втором, и в третьем. Такую вот твердую веру они имели. Конечно, у нас сейчас нет такой крепкой веры, но и в нашем веке были великие подвижники: святой праведный Иоанн Кронштадтский, старец Серафим Вырицкий. У них была живая вера.

– Но людям нельзя унывать от того, что они горы не переставляют?

– Ни в коем случае. Да и не в горах дело.

Приходят в храм и пьяницы, и наркоманы. У них бывают такие страшные лица, черные даже, как будто и не может быть их перерождения. А смотришь, через месяц-два – лицо становится чистым и душа светлеет.

Так может человек возрасти перед Господом, что и грех ему становится в тяжесть, он с ужасом смотрит на все, что творил прежде. Духовное перерождение – великое дело. А для священника это великая радость от Господа – видеть, как люди преображаются.

– Батюшка, наши молитвы, может быть, не доходят до Бога, потому что мы рассеянно молимся?

– Рассеянная молитва – это все равно, как веслом бьешь по воде. Вода пошумит, а на том же месте и останешься. Вот и рассеянная молитва пользы не приносит. Нужна молитва сосредоточенная. Почему некоторые ночью молятся? Потому что ночная молитва с ангелами совместная. Ангелы радуются, и человеки ликуют, которые молятся, Старцы поэтому и выбирали для молитвы ночь, когда весь мир погружался в сон, они молились за весь этот мир, чтобы он не погиб.

– Батюшка на домашней молитве общение с Богом у каждого свое, а общие, церковные молитвы можно ли забывать?

– Конечно, общественная молитва превыше всего.

Даже в деревне говорили, помню: «Одно «Господи, помилуй» в общей церковной молитве заменяет три часа нашей домашней молитвы».

Когда люди вместе молятся, это «едиными усты и единым сердцем». Восхвалять Господа в церкви в совместной молитве – это превыше всего.

А дома – то заботы какие-то, то хлопоты – все отвлекает. Отвлекает от Господа.

– Люди ищут для молитвы благоприятную обстановку. Может, не стоит ее ожидать, а молиться. в тех условиях, которые есть?

– Конечно, в миру, в отдельной квартире, да еще одинокому, можно создать благоприятные условия, а вот в коммунальной квартире – там уж не заставишь окружающих создать такую обстановку, нужно постараться привыкнуть пораньше встать, попозже лечь, вот тогда и будет молитва.

– Очень важный вопрос, батюшка: как научить молиться детей?

– Дети смотрят на взрослых и учатся у них. Раньше как было – вся семья становилась на молитву, от мала до велика. Семья называется – малая церковь, домашняя малая церковь. Браки были венчанные, дети шли уже за родителями, с детства привыкали. Мать несет на руках младенчика, чтоб причастить, и он уже знает, что такое церковь, что такое причастие. Вот и сейчас я смотрю – у некоторых мамочек трое-четверо детей, они всех ведут в храм. Эти дети привыкают к церкви. Что там в дальнейшем будет – будут эти дети верующими или отпадут от веры – нам не ведомо, но есть главное – детская закалка. Может быть, они когда-нибудь вспомнят, как в детстве ходили в храм, молились, и что-то тронет их сердечки, и душеньки их спасутся.

– А можно заставлять детей. молиться?

– Как говорит русская пословица: «Невольник – не богомольник». Но, конечно, немного, в меру, понуждать надо. Царствие Небесное нудится. Как взрослые – если чего-то не хотят делать, понуждают себя, так и детей нужно понуждать. А примером пусть будет

Божия Матерь, Она с трех лет молилась в Иерусалимском храме.

– Батюшка, вот приходит человек в храм, подает записку о здравии, ставит свечку и уходит. Что вы скажете по этому поводу?

– Это уже формальность, а не молитва. Желая получить какой-то результат – идет в церковь и ставит свечку. Это как у язычников. Крутят мельницу, как будто там молитва идет.

– Бывает, мы просим у Бога, чтобы Он дал здоровье больному человеку, просим, а человек не выздоравливает. Как к этому относиться?

– А это уже – воля Божья. Мы не можем вторгаться туда, куда нам запрещено. Некоторые подолгу болели – например, Матвеюшка (около Изборска) – он лежал сорок лет с лишним, его так и звали – лежащий Матвеюшка. Он был крестьянином, женился, а потом лён они таскали, застудил он почки, заболел мочекаменной болезнью, а тогда не было урологов, вылечить его не было возможности. И вот он лежал с таким непрестанным страданием и еще воспитывал православный народ. У него была смиренная душа. И Господь открывал ему великие тайны. Люди тянулись к нему, шли отовсюду. Даже великие княжны приезжали к нему из Петербурга, чтобы получить благословение от этого старичка – Матвеюшки лежащего.

А помните героиню рассказа Тургенева «Живые мощи»? Она лежала, и как благодарила, радовалась пению птиц, шуршанию пробегающей мышки, а тут вдруг зайчишка вскочил, и для нее это был праздник, и она радовалась и утешала других, и говорила: «Что ты, барин, мне очень хорошо!»

– Значит, роптать не надо. Надо учиться принимать все смиренно. Раз Господь не дает здоровья, значит, так надо.

– Да, так жили многие. Вот, помню – батюшка отец Серафим Вырицкий – он радость приносил. Он лежал на маленьком таком одрике, а когда, бывало, кто-то входил к нему, то чувствовал особенную благодать, особенную милость Божью. Такие люди еще есть, и они не только утешают нас, но дают нам силу к молитве, чтобы наши сердца и души не погасли в этой греховной жизни.

– Как помочь человеку, если он в горе? Например, если он тяжко болен и при этом страдает от боли и страха смерти?

– Утешение таким страждущим и больным Сам Господь посылает. Человеческое же утешение тоже должно быть. Например, доброе слово сказать, дух подкрепить, ободрить, помолиться вместе. И Дух Святой подвигнет такого человека подумать о своей жизни, даст покаяние. А когда человек почувствует свою вину пред Господом, то страдания его найдут облегчение. Он поймет, что многое в жизни делал неправильно – не проявлял любви к ближнему, не соблюдал того, о чем мы говорим в молитве: «Весь живот (жизнь) свой Христу Богу предадим».

Больному и страждущему всегда нужно держать в уме, а не за грехи ли он страдает. Еще полезно сравнивать свое положение со страданиями других людей, как сказано в стихотворении:

 
Горя-то, горя сколько кругом,
Божьего света не видно.
Право, о собственном горе своем
Думать становится стыдно…
 

В нашем храме часто бывает, что мы все вместе молимся за страждущего. Потом он приходит и говорит: «Батюшка, я даже себя не ощущаю, так мне хорошо стало после общей молитвы». Но редко где так молятся, редко такой приход встретишь. Получается, что мы забыли самое главное – любовь Христову. Но ведь и нас Господь может забыть за это.

– Есть сейчас в нашей современной жизни всякие разные бабки, ворожеи, заклинатели. И многие пользуются Крестом Православным, дают читать людям какие-то молитвы. Запутывают людей. А те не понимают, что происходит.

– Это очень опасно. И апостол Павел говорил: «Блюдите, как опасно ходите». И Господь учил, что придут в последнее время люди, которые будут говорить – здесь Христос, и здесь – не ходите туда. Не надо этого.

Господь Сам прославит, когда надо и кого надо.

Как к преподобному Серафиму – сколько людей тянулось, тогда еще, при жизни. И сейчас, к старцу отцу Николаю, старцу Иоанну Крестьянкину, к другим: к старцу Науму, Кириллу из Троице-Сергиевой Лавры.

– А так называемые молитвы этих бабок – это не молитвы?

– Конечно, нет! Это – заклинания. Я так скажу – если нет возможности обратиться к старцу, то прибегайте к Матери Божией. «К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царица Небесная». Она и плач наш и воздыхание приимет, и наше горе развеет. Нужно только, чтобы была искренность, детскость. Детская вера – она чувствуется. Господь и говорит: «Не будете как дети, не войдете в Царство Небесное».

– Батюшка, когда человек не умеет молиться, когда он еще только начинает, ему, наверное, лучше молиться вслух?

– Да, конечно! Вот, как старцы некоторые, помните? За одной стенкой – старец, за другой стенкой – блудница. Старец читал Псалтырь. Блудница усльпшала, какие будут адские мучения, какие страсти, и она попросила, чтобы старец сделал ее инокиней. Она покаялась. Такова гласная молитва. А некоторые молятся, только движа устами, как Анна, помните, когда она молилась, чтобы принять Матерь Божию? И ту, и эту молитву Господь, конечно, принимает. Ведь Он знает наши помыслы.

– Батюшка, на молитве мы осеняем себя крестным знамением. Зачем?

– «Огради мя, Господи, силой честнаго и животворящего Твоего Креста и сохрани мя, от всякого зла» (батюшка осеняет себя широким крестным знамением). Крест предохраняет нас от всякого зла. Враг чего очень боится? – Креста, молитвы и поста. Господь и сказал: «Сей род изгоняется только молитвой и постом». Крестное знамение, оно с самых первых веков.

– Батюшка, некоторые помолились, а потом им по дороге черная кошка попалась – дорогу перебежала, ну и поворачивают назад. Совместима ли молитва с суеверием?

– Я так объясняю. Мы идем по своим нуждам. Так и животные: кошечка идет куда-то по своим надобностям – или мышку поймать, или в туалет. Нужно спокойно к этому относиться. А приметы всегда жили. Вот некоторые: сказали им что-то – они по стене три раза стучат или «тьфу-тьфу-тьфу». Я говорю:

«К чему вы так делаете? Вы же человек грамотный, ученый».

«Ну, батюшка, это остерёг». «Какой это остерёг! Это дурость наша! Не верьте приметам, и они не будут исполнятся».

– Есть ли у механического повторения слов молитвы какое-то действие, сила? Вот бывает, человек молится, а мысли у него в другом месте. Но он все равно молится, старается повторять слова. Есть ли от этого толк?

– Господь говорит: «Когда молитесь, не будьте как книжники и фарисеи. Они долго стоят и молятся, Но дел не исполняют». И еще говорит: что вы Мне глаголете «Господи, Господи», а дел не творите?»

Как монахи – они много молятся, долго молятся…

Господь принимает такую молитву. Но в миру вместо этой молитвы лучше делать добрые дела – помогать больным, которые нуждаются в нашей помощи, немощным, которые не в больнице, а дома, не могут пол вымыть или что-то другое сделать, – вот эти добрые дела – тоже молитва. Сейчас человек не может долго стоять с молитвой – и ум рассеивается, и заботы отвлекают, а нужно хотя бы краткие молитвы прочитать – утреннее правило или вечернее правило, (хорошо, когда кто знает на память), и делать свои дела, заниматься, потому что быстрее надо делать добрые дела – жизнь коротка. Архиепископ Иоанн Шаховской говорит: «Спешите, пока есть время, быстрей, быстрей!»

Как на стадионе спортсмены бегут, стараясь обогнать друг друга, так и мы, христиане, должны все делать с быстротой, потому что – упустил время, а потом его уже не будет. И сделал бы что-нибудь хорошее, а уже поздно будет – человеку пора уходить из этой жизни земной.

– Батюшка, мы начинали наш разговор с того, что наши молитвы не доходят до Бога. Сейчас мы уже довольно много поговорили, и нам, наверное, надо стараться понять, что все наши молитвы доходят до Бога.

– Ну, бывают молитвы такие, просят, чтобы Господь наказал кого-то, Петра или Ивана, за то, что он сделал молящемуся какое-то зло. Эта молитва сразу же возвращается шрапнелью на него самого. Пословица есть такая: «Не рой другому яму – сам в нее попадешь». Вот это самое основное – чтобы никого не осуждать, никому не досаждать, как говорил батюшка отец Амвросий Оптинский: «И всем мое почтенье, и тогда будет мир и лад, а где мир и лад, там не надо и клад», – так батюшка говорил. Вот так, все и будет хорошо.

– Батюшка, мы живем в трудное, скорбное время. Как вы оцениваете наши дни? Помогает ли в скорбных обстоятельствах молитва?

Прежде всего, немного расскажу о своем детстве. Я не помню ни одного года, чтобы жили без горестей. Вспоминаю частенько только присловье: «Горе глубже моря». Я был еще совсем маленьким, и в памяти не осталось, как началась кампания по раскулачиванию, как нас выгоняли из дома. Сестра потом мне рассказы вала, что нас везли в товарных вагонах к Синявинским болотам, на торфоразработки – строить гидроэлектростанцию. Туда отправляли многих ссыльных, которые отказались вступать в колхозы.

Привезли нас, расселили в промерзших бараках… Начался голод. Мы искали на полях сморщенную морозом редьку и собирали в лесу рябину. Так прошли 1932, 33-й, 34-й и 35-й годы. Голод унес двух моих братьев, Петра и Василия, сестру Александру. Умер на торфоразработках дядя, заработала туберкулез мама, болевшая 17 лет. Отошла ко Господу в 55… Всю жизнь мама страдала, от слез у нее даже случилось засорение слезного мешочка. Она оплакивала тяжелую жизнь, смерть детей, друзей.

Только в 1936 году мы увидели хлеб, смогли вспомнить его вкус. Булку еще долго не удавалось попробовать. Конфетка – крохотный леденец – была для нас дивом, высшей наградой за хорошее поведение. И мы благодарили Господа даже за эти, кажущиеся сейчас ничтожными, радости. Мы молились, чтобы Господь дал нам хлеба насущного, и Он каждый день посылал, но понемножку.

Однажды папа собрал копеечки, что удалось заработать, и поехал за хлебом в Ленинград. Купил несколько буханок, сложил их в большой заплечный мешок и отправился домой. На станции мешок распороли бритвой, растащили весь хлеб. Удержать в руках удалось только две буханочки. Но и за эту малую радость мы благодарили Господа.

Настал 1937 год – и опять пришло горе. Работники НКВД стали рыскать по ночам, забирали людей. Не раз я видел, как арестовывали единственного кормильца в семье, как бросались люди под колеса «воронков».

– Что же помогло выжить в этих ислытаниях?

– Господь сказал: «В терпении вашем стяжите души ваши». Терпение – это великая благодатная сила. Господь в таких тяжких, нечеловеческих условиях учил нас труду. С десятилетнего возраста мы работали наравне со взрослыми, научились ценить все, что Бог нам посылал.

Есть у русского народа поговорка: «Дальше солнца не сошлют, хуже человека не сделают, подумаешь – горе, а раздумаешь – Божия воля».

Сравните мой рассказ о временах моего детства с теми временами, которые мы переживаем сейчас… Да, нынешние времена тяжелы, но бывало гораздо хуже.

В 1941 году мы попали в оккупацию. Говорили, что немцы никогда к Ленинграду не подойдут. А 6 сентября нам было объявлено, что мы оккупированы. И здесь начались страдания, голод, дальняя дорога в Псковскую губернию, откуда наша семья была выслана. Больше месяца мы шли рядом с фронтом. Бывали такие скорбные дни, что и не чаяли дойти. Но Господь помог.

Пока длилась оккупация, я подрос. В 16 лет при отступлении меня забрали немцы в лагерь. Но я убежал, перешел линию фронта и поступил в армию. Мне тогда исполнилось 17 лет. После армии, в 1946 году, похоронил родителей и поехал в Вырицу к старцу Серафиму. Старец благословил меня поступить в СанктПетербургскую духовную семинарию, и с 1948 года я приступил к учебе.

Я спрашиваю: «Матушка, у тебя крыша над головой есть?» – «Есть». – «А кусочек хлеба есть?» – «Есть». – «Ноги еще ходят?» – «Ходят». – «А ты посмотри, что люди терпят». И так человек успокоится.

Или Евангельского юношу вспомнишь, как он сказал: «Все заповеди Божии я исполнил от юности моея». А мы так можем сказать? «Нет, батюшка, мы не исполнили их». – «Да, я сам не исполнил, поэтому и говорю вместе с вами, что «мы грешники, мы Твоих заповедей не исполнили. Помилуй нас». Причина скорби чаще всего кроется в нашей гордыне, в нашем самолюбии.

– Как быть, если нет сил молиться стоя, тяжело делать поклоны?

– Приходит, например, ко мне старушка – ноги больные, жизнь прожита в скорбях и трудах. А я ей еще и поклоны назначу? Пусть молится хотя бы сидя.

Я ведь и сам по немощи каноны читаю иногда сидя, ножки-то старенькие, болят. А молоденьким, тем и поклоны назначить можно, и добрые дела почаще делать: полы помыть немощному, навестить пожилого, постирать, приготовить еду, лекарства купить…

– С каким настроем нужно молиться?

С покаянием и смирением. Для всех «духовных возрастов» справедливо одно: если мы имеем покаяние, то мы приближаемся к Господу. А когда перестаем чувствовать свою греховность, то удаляемся от Бога. Преподобные отцы просили не чудотворений, не видений, а «зрети своя прегрешения и не осуждати брата моего». А когда мы начинаем считать себя величиной, то это первое наше падение.

Да, человек сначала лежит в колыбели, потом начинает ходить, а затем бегать и шалить, шишки себе набивать и плакать. Но если он искренне плачет, то его шишки греховные будут исправляться потихоньку.

Как потянет к привычному греху, прочитай молитву сначала. Исправляться будешь, когда увидишь свою негодность, проявишь смирение. Не исправляешься, возвращаешься к греху – значит еще не смирился. Но ни в коем случае не ропщи. Помни всегда: Господь тебя смиряет твоими греховными немощами.

А смирению надо учиться у Матери Божией. Часто женщины говорят мне: «Батюшка, у меня смирения нет». – «А ты учись у Царицы Небесной. Проси у Нее.

Она научит тебя. И потихоньку все шероховатости изгладятся». Только мы должны прибегать к помощи Божией Матери по-детски бесхитростно.

– Чем можно завершить нашу беседу о молитве?

Там, где стяжается святость, там, где пребывает любовь Христова, – там есть жизнь духовная. А там, где начинаются дрязги, свары, скандалы, разделы имущества, – оттуда благодать Христова уходит. Ведь птичка сидит на веточке и поет, пока ты стоишь, не шелохнешься, а взмахнешь рукой – и она уже улетела. Так и благодать отходит от нас при невнимании. «Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается».

О прелести

(Беседа Владыки. Антония (Сурожского)

Очень часто, слишком часто говорят о прелести. И употребляют это слово с каким-то таинственным выражением лица. Потому что это слово люди нашли в Писании святых отцов, которых они еще не должны были читать. Я помню, какой-то опытный священник мне сказал: Не давайте

Добротолюбие читать людям, которые еще не созрели в православии. Потому что они будут думать, что все, что там описано такими простыми словами они уже знают. На самом деле то, что описано, это то, о чем никто из нас часто не имеют и понятия. И вот тут можно говорить о прелести.

Человек прельщен своим воображением. Он обманут. Прелесть от слова «лесть». Ложь. И прельщенный человек, это человек, который воображает одно, когда на самом деле положение другое. Человек воображает, что он понимает тайны духовной жизни, тогда как он только знает нечто о своей духовной жизни. Есть замечательное место у Феофана Затворника, где говорит он не о прелести, о том, что очень часто бывает, что в нас, в связи с молитвами, с таинствами, с углубленным размышлением, с попыткой жить достойно своего христианского звания поднимаются какие-то неожиданные для нас чувства или даже телесные переживания: тепло, свет какой-то в душе поднимается. И он говорит: «Это все душевно-телесное». И он даже говорит о том, что если, когда ты молишься, ты видишь какой-то золотой свет, знай, это не божественное, это душевнотелесное явление. И поэтому нам надо быть очень осторожными в этом отношении и не ставить перед собой вопросы о том, прелесть – не прелесть, а жить трезво, то есть не опьяневать от своего желания жить духовной жизнью. Святой Исаак Сирин говорит: «Если ты увидишь новоначального, который начинает подыматься от земли на небо, схвати его за ноги, сбрось наземь, потому что если он подымется слишком далеко, то он слишком больно разобьется». И вот надо учиться жить просто и трезво. Как мне один священник сказал:

«Там, где просто ангелов до ста, там, где мудрено – там ни одного». И прелесть у нас происходит от того, что мы заглядываемся на себя – молимся ли мы, постимся ли мы, читаем ли мы, беседуем ли мы. Мы обращаем на себя внимание и думаем: а каков я, что во мне сейчас происходит, каким я являюсь перед Богом? Ответ на это мы не можем себе дать. Мы можем только сказать: «Вот что я сейчас переживаю, Господи. Если это от тебя, ты это укрепи, если не от тебя – рассей». Я могу даже пример вам дать личный.

В общем, непривлекательный. Когда я был юношей, у меня была способность как бы улавливать мысли других людей.

И в какой-то момент я перед собой поставил вопрос. У меня сейчас развивается эта способность, я могу даже на каком-то расстоянии как бы переговариваться с некоторыми людьми, которые тоже такого рода. Я сказал: Господи, если это от Тебя, сохрани и укрепи, если это не от Тебя – рассей. И в то же мгновение у меня эта способность пропала. Я так за это благодарен, что мне не приходится ставить перед собой вопрос. У меня нет этой способности, у меня есть естественная человеческая чуткость, у меня есть какая-то опытность человеческая, но у меня нет этой способности, которой гордятся сейчас столько экстрасенсов и так далее. Это не значит, что всякий экстрасенс переживает или пользуется такой способностью от злых сил. Есть такие, у которых это просто естественный дар, есть такие, которыми пользуются темные силы, но не в этом вопрос. Вопрос в том, что надо стараться не приписывать естественным способностям сверхъестественные качества. Я помню, когда я был врачом, ко мне пришел такой экстрасенс, который мне сказал: «Хотите работать вместе со мной? У меня есть дар. Иссирийный. Хотите, я вам буду помогать там, где вы не можете». Я на него так посмотрел. Он мне не очень-то понравился. Я говорю: «А чем вы это мне докажете?» И он протянул свои руки и меня жаром обнял. Потом он закрыл руку и сказал: «Вы чувствуете что-нибудь?» Я говорю: «Да, жар». Снова протянул – льдом ударило. «Вот видите, что я могу сделать». И вот тогда я ему поставил вопрос: «Вот скажите, вы людей лечите по любви к ним и к Богу бесплатно или вы ожидаете от них денежной награды». «О нет, – говорит, – даром никого лечить не стану». Я ему сказал: «Это не от Бога, уходите вон». И вот тут есть какая-то грань. Есть люди, которые одарены тем или другим даром. Есть люди, которые им пользуются для своей наживы, но кто наделен каким бы то ни было даром, пусть это простым умом, голосом, когда он поет, или чем-либо угодным ему, надо к этому относиться очень осторожно. И не говорить: «Какой я замечательный, какой у меня дар». И часто, знаете, можно было гордыню, или даже глупое тщеславие заменить благодарностью. Если мы были бы благодарны за те дары, которые у нас есть, то мы были бы свободны от прелести. Я вам дам пример. Я, может быть, вам даже его давал когда-то. Ко мне как-то пришла одна девушка. Лет двадцати пяти-шести. Села на диван против меня, опустила голову и состроила ужасную рожу. Я говорю: «В чем дело?» «Отец Антоний, я грешница». «Это я всегда знал, а что нового?» «Я грешница». «А в чем же заключается твоя греховность?» «Каждый раз, когда я прохожу перед зеркалом и вижу свое лицо, я нахожу, что я миловидна». Я на нее посмотрел и говорю: «И на самом деле ты миловидна», «Значит, я пропала, значит, мне спасения нет из-за этой миловидности». Я говорю: «Нет, наоборот. Ты вот что сделай.

Два раза в день становись перед зеркалом, смотри на себя, смотри на каждую черту своего лица: на лоб, на брови, на глаза, на нос, на губы, на щеки, на уши, на подбородок, на твои волосы, и каждый раз, когда ты найдешь, что та или иная черта действительно миловидны или очень красивы, ты остановись и скажи: “Господи, спасибо, что ты мне подарил это! Я бы сама не сумела этого сделать”. И если ты научишься благодарить Его за все, то вместо тщеславия и гордыни в тебе родится благодарность, изумление перед милостью Божьей, и тогда ты прикоснешься к первой заповеди блаженства: “Блажени нищие духом, яко тех есть Царствие Небесное”». А потом я прибавил: «А вот когда ты кончишь благодарить Бога за миловидность твоего лица, остановись и скажи: “Господи, прости меня за то, что на эти черты, которые ты создал такими милыми, я накладываю такое уродливое выражение”». И вот, я думаю, в этом контексте прелести, воображении о себе, будто в дарах ума или сердца, нам приходиться искать, Во-первых, ставить перед Богом вопрос: «От Тебя ли это или нет? Если нет, отыми от меня, даже если я при этом все потеряю». А, во-вторых: «Если от Тебя, научи меня быть благодарным или благодарной до самых глубин». И тогда все будет хорошо.

Монах Лазарь
О том, как процвела молитвой пустыня
(Жизнь святого Антония Великого, молитвенника и чудотворца)

Вернувшись к пещерам, что вблизи Комы, Антоний посетил того отшельника, к которому обращался первоначально, и предложил ему пойти вместе с ним глубже в пустыню и жить там вдвоем, чтобы быть у этого старца в послушании. Но тот и по своей глубокой старости, и по необычайности такого предложения отказался, но не отказал Антонию в благословении идти одному.

Антоний, взяв запас хлеба на полгода, пошел по прибрежной пустыне в ту сторону, где голые скалы становились все выше и все ближе подходили к Нилу. Он шел по глубоким пескам узкой извилистой долины. Сколько он ни шел, опаляемый зноем, ни одной травинки не видел, не нашел ни одной капли воды. И вот что-то блеснуло, как будто колодец, до краев наполненный водой… Подошел, – нет, это не вода блестит, а серебро. В песке лежало большое серебряное блюдо, покрытое чеканными узорами.

Остановившись, Антоний помолился и стал размышлять: «Откуда здесь взяться такому предмету? По видимости, не из рук человека оно упало, он не мог не заметить такой пропажи… Что ж, из тюка или корзины с вещами, притороченных к спине верблюда? Нет, слишком велико блюдо, чтобы выпасть, да такие дорогие вещи и не складывают небрежно… К тому же ясно видно, что тут не караванная дорога, и некуда каравану идти в эту сторону… Следов нет никаких… Дьявольская это хитрость, чтобы уловить меня сребролюбием!»

Перекрестил он блюдо, и оно исчезло, как бы и не было его на этом месте. Но через некоторое время опять перед ним что-то загорелось, как жар, на солнце. Это было множество золотых монет, рассыпанных в песке. Увидев это, Антоний не стал и размышлять, а перепрыгнул через золото, как через костер, и быстро пошел далее.

Перебравшись через скалы, он спустился к Нилу и увидел на другой стороне почти отвесно выходящую из воды каменную гору, всю в глубоких расселинах, серого и черного цвета, с промоинами внизу, где на песке и иле, нанесенных туда рекой, дремали, как длинные черные бревна, крокодилы. Стаи птиц с криком кружились над горой, залетая в щели, где были их гнезда… Голая, мрачная гора… Антоний стал думать, как взобраться на нее, – везде обрывы, да и крокодилы…

Он прошел выше по течению реки и увидел на другой стороне удобное место, куда и переправился, раздевшись и неся узел с одеждой над головой. Используя каждый маленький уступ, он стал взбираться наверх, и тысячи птиц с криком кружились возле него. На верхнюю площадку он поднялся совсем обессиленный, долго лежал, а потом встал и осмотрелся.

Он увидел почти весь Египет с множеством городов и селений по берегам Нила, озера и пирамиды, а также две великих пустыни, из которых одна уходила на восток, а другая на запад. Гора, на которую взобрался Антоний, к востоку постепенно понижалась и переходила в пески пустыни.

Перед самым наступлением ночи, которая здесь наступает без сумерек, сразу, – он нашел маленькую крепость, точнее римский сторожевой пост, такой же, какие разбросаны были по всему течению Нила. Этот пост был давно оставлен. Он состоял из вырубленной в скале пещеры с двумя колоннами внутри и каменной ограды вокруг небольшого двора, на котором был колодец. Антоний заглянул в него, – милостив Тосподь! Есть и вода, хотя и дурно пахнущая, и кожаное ведро на пальмовой веревке…

Но пещера была не пуста. Едва он вошел в нее, как что-то зашуршало, что – в темноте нельзя было разобрать. Он запел девяностый псалом («Живый в помотци Вышняго…») и увидел, как целый поток огромных серых змей устремился к выходу из пещеры на двор, потом из ворот в пустыню… Когда солнце зашло, Антоний безбоязненно лег в пещере на землю и уснул с молитвой, – крайняя усталость одолела его.

На следующий день он собрал множество больших камней, намешал глины и, оставаясь внутри, плотно заложил воротца, ведущие во двор. Стена же была столь высока, что перелезть через нее было невозможно, тем более, что она с двух сторон обрывалась в глубокие расселины. Так он решил затвориться здесь и молиться Богу, ничего постороннего не видя и никуда не выходя. Увидев это, всполошился сатана и начал кричать: «Уйди, удались отсюда, Антоний! Здесь пустыня, это место дано мне! Зачем ты пришел сюда, чтотебе в этих песках и камнях? Не дам я тебе покоя! Япризову все свои воинства!»

И стал он кликать демонов, которые собрались огромной толпой, но уже не являлись Антонию видимо, – и только слышны были их нестройные вопли: «Уйди отсюда, Антоний! Не вынесешь ты наших нападений!». Казалось, весь дворик и вся пещера набиты бесами. Антоний же, ничего им не отвечая, день и ночь стоял на молитве. Демоны его не трогали, – Господь не велел. Антоний знал это и не обращал никакого внимания на весь этот шум.

Так было из дня в день и год за годом. Когда у Антония иссяк запасенный хлеб, возле бывшей крепости, а теперь монашеской пустыни, появился тот самый человек, друг Антония, который носил ему хлеб во время жития его возле Комы: Господь привел его сюда. Приникнув к щели в камнях, он увидел Антония и стал звать его:

– Антоний, позволь мне войти.

– Прости меня, – откликнулся тот, – нет ко мне входа, а если будет на то воля твоя, принеси мне хлеба и брось через ограду.

Тот так и сделал. Принес хлеб и перекинул через стену. А сам, ничего больше у Антония не спрашивая, остался под стеной и прожил здесь несколько дней, слушая Антониевы молитвы и вознося сердце свое к Богу. В следующий раз с ним пришли еще несколько молодых людей из Комы, ранее друживших с Антонием, – и они стали молиться вместе с Антонием, не видя его, так как он теперь и щели все заделал глиной.

Однажды ночью они были разбужены громкими криками множества голосов, раздававшихся из Антониевой пустыни. Как бы какие-то люди кричали: «Удались! Удались!» Молодые люди вскочили в страхе, думая, не разбойники ли по лестницам влезли к Антонию и гонят его…

Тогда они помогли одному из своих товарищей дотянуться до верха стены и заглянуть туда: двор был пуст, Антоний молился в пещере, но голоса продолжали раздаваться: «Оставь наши владения, не дадим тебе покоя!» Тогда они поняли, что это демоны, и в ужасе стали кричать и звать Антония. Он подошел к стене и сказал им:

– Не бойтесь, братья! Они могут только угрожать.

Пойте:

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бе-жат от лица Нго ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси, от лица любящих Бога…»

Они стали петь, и голоса демонские стали тише, а потом вовсе умолкли.

Многие годы, целых двадцать лет, подвизался Антоний в своем уединении, не показываясь никому, а случалось и в полном молчании, и так долго пребывал он в безмолвии, что приходившие начинали беспокоиться, думать, уж не умер ли он от трудов и истощения. Но проходили месяцы, а иной раз и годы безмолвия, и снова слышались его молитвы.

Много раз демоны поднимали шум в его пещере, оглушительно крича нестройным хором. Крик этот постепенно переходил из угрожающего в жалобный, в подобие скуления побитой собаки, и умолкал. Все это привлекало сюда множество мужчин, молодых и старых, желавших вести богоугодную жизнь, но не имевших руководителя, наставника, так как монастырей там еще не было, и никто не слыхал о них. Какая-то сила привлекала их к Антонию и держала возле него, как бы указывая, что он и будет наставником, который поведет их ко спасению. Вблизи Антониевой пустыни возникло как бы поселение из хижин и пещер.

Собралось такое великое множество людей, что, наконец, они стали роптать и взывать к Антонию: «Выйди к нам, святой отец, и научи нас!» – но он не отзывался. И вот, это было в 306 году, когда Антонию исполнилось уже пятьдесят пять лет, человек, приносивший ему хлеб, а с ним несколько его давних друзей из Комы, разломали камни, которыми он заложил вход, и вошли во дворик.

Антоний, уже поседевший, вышел к ним из пещеры, и они стали на колени. Увидев его, они удивились: он был крепок, нисколько не иссох от поста; за исключением седины он выглядел так же, как и двадцать лет назад. Взгляд его был спокоен и добр – ни следа какой-нибудь угрюмой нелюдимости… Он вышел в ровном настроении, как будто ничего не произошло, не смутился, не рассердился, не обрадовался и не испугался.

– Это Господь призывает меня на службу вам, – сказал он. – Приветствую вас, братья, в эти долгие годы вы укрепились в желании быть монахами. Я хочу посмотреть на всех вас, собравшихся тут.

Он вышел на гору и увидел столько людей, что ими можно было бы населить целый город. Вокруг были пещеры и разного вида хижины. Все эти люди жили в посте и великой скудости, с трудом доставая воду из Нила, спускаясь за ней по веревкам со скал. Когда собрались они все, он увидел, что среди них есть больные и несколько бесноватых.

Силою Господней он исцелил их всех – кого от лихорадки, кого от нарывов, иных от хромоты. Распрямилось несколько скрюченных. Прозрел слепой. Пришел в себя лишившийся рассудка человек. А когда он подошел к трем бесноватым, которых крепко держали, бесы из их утроб жалобно закричали: «И здесь ты не даешь нам покоя, Антоний! Куда нам, бедным, деваться от тебя? Уходим, уходим…» – и вышли из этих людей, которые стали здоровы и прославили Бога с радостью.

– Братия! – воззвал Антоний к собравшимся. – Чтобы угодить Богу и спастись, не обязательно быть отшельниками и жить в одиночку, это удел далеко не всех. Можно жить братской общиной, устроенной в пустынном месте, пусть это будет и вблизи города. Я укажу вам такие места, сам пойду и все вам устрою, и буду приходить к вам для наставления, а назначенные вами от вас смогут приходить сюда для разрешения всего неясного.

– Мы ничего не знаем! – раздались голоса. – Как мы будет жить без тебя?

И Антоний в течение трех дней, выходя к ним, молился вместе с ними, а потом, вдохновленный Духом Святым, говорил им много полезного. Среди прочего говорил он и следующее:

– Для научения исполнению заповедей Божиих совершенно достаточно и Божественного Писания. Однако же, нельзя не считать делом весьма добрым и хорошим, если братия будет взаимно утешать друг друга словами.

Открывайте мне, как дети своему отцу то, что узнали вы, я же, как детям духовным, буду сообщать вам то, что откроет мне Господь, Итак, чада мои, если решаетесь вы оставить мир, а в нем все то, что вам принадлежало, то не желайте ни о чем, не думайте, что оставили нечто великое, потому что по сравнению с небесными благами и земля вся ничтожно мала. Вы же, отрекшись, кто от поля близ своего села, кто от финиковых пальм или чего другого, например, от нескольких золотых монет, – не скорбите, что оставили нечто многоценное. Господь воздаст вам сторицей. За столь малую цену получите вы обетование вечной жизни. Вы должны будете потрудиться в деле угождения Богу, но не так долог будет ваш труд, ибо жизнь человеческая коротка. «Дние лет наших в нихже семьдесят лет, аще же в силах, семьдесят лет, и множае их труд и болезнь», – говорит Псалмопевец. Если же кто из вас проживет в молитвенном делании и сто лет, – то как можно их сравнивать с вечностью, с той бесконечной жизнью, к которой призывает праведные души Господь? Поэтому никто из вас да не питает в себе пожелания что-нибудь вещественное приобретать. Ибо какая выгода приобрести то, что нельзя будет взять с собою? Не лучше ли приобрести нам то, что поможет нам стяжать жизнь вечную, – благоразумие, справедливость, целомудрие, мужество, рассудительность, любовь, нищелюбие и страннолюбие, безгневие, наконец – живую веру во Христа? Пребудем в подвиге и не предадимся унынию. Нам помощник Господь, как написано: всякому, избравшему благое, Бог поспешествует во благое.

– Сможем ли мы приобрести, отец наш, все, что ты назвал? – спросил один из слушающих,

– Не страшитесь, слыша о добродетели, – продолжал Антоний, – не смущайтесь при ее имени: она недалеко от нас и не вне нас образуется. Эллины, чтобы обучиться словесным наукам, предпринимают дальние путешествия, переплывают моря, а нам нет нужды ходить далеко ради Царствия Небесного или переплывать моря ради добродетели. Господь сказал: «Царствие Небесное внутрь вас есть» (Лк. 17, 21). Добродетель образуется у нас в душе… Если бы добродетель была чем-либо приобретаемым от вне, то, без сомнения, трудно было бы стать добродетельным. Если же она в нас, то будем хранить себя от нечистых помыслов и соблюдем Господу душу, как принятый от него залог, чтобы признал Он в ней творение Свое.

И еще многое сказал тогда этим людям Антоний: и о том, как бороться со страстями, как безбоязненно противостоять бесам, и как жить инокам вместе в любви и согласии, как не забывать о тех, кто страждет в наготе, голоде и стуже в оставленном ими мире, как принимать от Господа всякие скорби, врачующие душу… Говорил он о молитве и о чтении священных книг, о том, что каждый свой день инок должен проводить так, словно ему предстоит этой ночью умереть, а ночью думать, что не доживет до утра.

Не прошло и пяти лет с этого времени, как множество монастырей возникло и на горе, где жил сам Антоний, и в других пустынных местах, неподалеку от городов Ираклеи и Арсиное, и по берегам Нила в сторону Фив.

Антопий, выходя из своего уединения, посещал эти обители, жил в них по нескольку недель, наставляя братию и указывая, как устроить все нужное. Монастыри эти, как писал святитель Афанасий, – «подобны были скиниям, наполненным божественными ликами псалмопевцев, любителей учения, постников, молитвенников, которых радовало упование будущих благ, и которые, занимаясь рукоделием для подаяния милостыни, имели между собою взаимную любовь и согласие.

Подлинно представлялась там как бы особая некая область богочестия и правды. Не было там ни притеснителя, ни притесняемого; не было укоризн от сборщика податей; подвижников было много, но у всех была одна мысль – подвизаться в добродетели. А потому, кто видел эти монастыри и такое благочиние иноков, тот должен был снова сказать: «Коль добри доми твои, Иакове, и кущи твоя, Израилю; яко дубравы осеняющия, и яко садие при реках, и яко кущи, яже водрузи Господь, и яко кедри при водах» (Числ. 24, 5–6).

В 306 году пришел к преподобному Антонию юноша по имени Иларион. Он родился в Газе, отец и мать его были эллины, он учился в Александрии в языческой школе всякой премудрости, но Господь избрал его на служение Себе. Услышав проповеди архиепископа Петра в христианском храме Александрии, Иларион обратился к Евангелию, к творениям Святых Отцов и, глубоко уверовав в то, что Христос есть истинный Бог наш, принял от архиепископа Петра святое крещение.

Будущему преподобному чудотворцу Илариону Великому было тогда всего пятнадцать лет. Он прожил в обители Антония лишь два месяца, и за это время все, что говорил ему старец, а также все, что он видел, так глубоко вошло в его душу, что стал он как бы первым и лучшим учеником великого Антония. Его поражало, что ничему не учившийся в миру Антоний столь глубоко знает христианское учение и так здраво судит о всякой языческой учености.

Приняв от старца благословение, Иларион возвратился на родину. Родители его умерли. Он был единственным наследником и поступил так: разделил все имущество на две части, одну отдал родственникам, другую – нищим, не оставив себе ничего. Подражая Антонию, он пошел в пустыню между городом Газой и морем и поселился там как отшельник. Как и Антоний, воевал он с демонами и силой Господней низлагал их. Со временем Иларион начал устраивать в Палестине и на Аравийском полуострове монастыри и стал для них старцем и главным наставником в духовной жизни. Он, как и Антоний, получил от Бога великие дары – прозрения будущего и исцеления телес и душ человеческих. И когда к Антонию приходили с просьбой об исцелении люди из тех краев, где жил его ученик, он говорил им:

– Зачем утруждаете себя долгим путешествием ко мне, когда имеете у себя моего сына во Христе Илариона?

Христианство все шире распространялось по восточным краям Римской империи – по Сирии, Палестине, Египту. Императоры время от времени открывали гонения на христиан и особенно жестокие из них были при Диоклетиане, то есть до 305 года. Император Галерий сначала издавал указы о свободе исповедания, а потом как бы взамен смертной казни приказывал ссылать исповедующих Христа в рудники, выжигая им правый глаз и подрезая жилу на правой ноге. В 311 году опять началось открытое избиение христиан.

В Палестине, Сирии и Египте их хватали сотнями и после тщетных попыток заставить их принести жертву идолам пытали и казнили. Во всех городах Египта и даже в пустынях явились целые сонмы мучеников, кровь лилась рекой.

В это же время и в среде христиан явилась смута. В Александрии пресвитер Арий стал провозглашать свое еретическое учение, а епископ Мелетий из египетского города Ликополя, отрекшийся от Христа во время пыток, явился в Александрии и стал противодействовать архиепископу Петру, рукополагая священников и как бы создавая отдельную церковь. К нему же примкнул и еретик Арий, мечтавший стать епископом.

Архиепископ Петр был римскими властями изгнан из Александрии в Палестину, но оттуда поддерживал свою паству посланиями, а потом возвратился – и в самый разгар гонения. В темницы Александрии брошено было более шестисот христиан, среди которых находились пресвитеры и клирики. Архиепископ Петр ходил туда и укреплял осужденных за Христа, и все они сподобились после жестоких истязаний мученической кончины.

Пресвитера Ария, которого язычники не трогали, Петр поначалу останавливал во время его проповедей, в которых он хулил Божественную сущность Христа, а потом проклял и отлучил от Церкви. Цезарь Максимин, узнав о том, что архиепископ Петр бесстрашно проповедует имя Христово, приказал схватить его. Архиепископ в оковах был заперт в темнице. Тогда христиане собрались со всего города в огромном количестве и стали кричать римскому военачальнику:

– Зачем отнимаете у нас пастыря?

Тот написал об этом Максимину, который приказал отсечь архиепископу голову. Однако народ не расходился. Христиане во время гонений не противились и безропотно шли на мучения и смерть, их на Востоке было так много, что если бы они восстали, то легко уничтожили бы своих гонителей, тем более что среди христиан было много воинов и даже военачальников. Богу не угодно никакое насилие, и они не восставали. Но в Александрии они решительно выступили в защиту своего пастыря, хотя и без оружия, но в очень большом числе, чем испугали язычников, которые не знали что делать, – они не могли вывести святителя из тюрьмы для усечения мечом. Решили ждать случая.

Арий, узнав, что архиепископ, отлучивший его от Апостольской Церкви, сидит в темнице в ожидании казни, явился к нему с лицемерным покаянием, желая после него получить кафедру Александрийскую. Некоторые из пресвитеров поверили ложному раскаянию Ария и пришли к архиепископу Петру с ходатайством, прося снять с него клятву, простить его и присоединить к церковному сообществу. Господь открыл святителю Петру лукавство Ария, и он так ответил пресвитерам Ахиле и Александру, пришедшим просить за еретика:

– Возлюбленные братья, вы просите о том, кто терзает Церковь Христову! Я молю Бога, чтобы Он всем подал прощение грехов, одного только Ария отвергаю, так как он и Богом отвержен, – ведь он не пред людьми, а перед Господом хулил тайну Святой Троицы. Еретик осмеливается делать разделение между Отцом, Сыном и Святым Духом. Итак, да будет проклят Арий – и в нынешнем веке, и в будущем.

В это-то время и пришел в Александрию старец Антоний с некоторыми учениками.

– Пойдем и мы, – сказал он, отходя из своей пустыни, – на светлый пир наших братьев, чтобы или и самим удостоиться того же, или видеть других подвизающимися.

И они пошли. И когда вышли из пустыни, то увидели в городах виселицы, костры, колеса с острыми зубьями, кресты, и многие иные орудия казни. И христиан, осужденных на мучения. И множество растерзанных тел… Антоний с иноками переходил вброд каналы, полные крокодилов, – крестное знамение, которым он осенял воду, сковывало лютых рептилий. Время от времени встречали они воинов, ведущих большие толпы христиан в Александрию. Антоний обращался к христианам со словами утешения, укреплял их дух на противостояние мучителям, а воины как бы не слышали его: Господь заграждал им слух.

Вот забелела Александрия на мысу, вдающемся в бескрайнее голубое море, и по каменистому берегу, отделяющему море от Мареотийского озера, другого берега которого не было видно. На берегу озера высится Помпеева колонна, окруженная пальмами. К востоку, куда ведет канал, виднеются языческие храмы Канопа. Два мемфисских обелиска стоят в гавани. Александрия – столица Египта, здесь живет римский епарх, то есть военачальник со своим гарнизоном. Здесь же – христианские храмы, постоянно разоряемые, но возрождающиеся в еще большем количестве.

Преподобный Антоний пришел сюда в то время, когда по приказу Максимина начали мучить и казнить тех христиан, которые были заключены в тюрьмах. Их приводили партиями на площадь, где было устроено обычное языческое судилище: тут стоял как бы трон судьи, которым был сам епарх, рядом – языческий жертвенник со статуями идолов Ареса, Афродиты и прочих «богов», напротив – орудия казни, выставленные для устрашения: разные колеса, крючья, железные палки, башмаки с гвоздями внутри, плети, кучи дров и хвороста, чаны с водой и маслом, под которыми разведен огонь…

Христиане, в большинстве своем, охотно и радостно шли на смерть за Христа, но Церковь не одобряла тех, кто сам напрашивался на мучения: воля должна быть Божья, а не своя. Схватили тебя – укрепляйся духом, подвизайся, Господь поможет, облегчит страдания, заживит раны, иногда крепко посрамит мучителей, прежде чем они прибегнут к последнему средству – к мечу.

Святитель Афанасий пишет об Антонии: «Было у него желание принять мученичество, но, не хотя предать сам себя, прислуживал он исповедником в рудниках и в темницах. Много было у него попечения – позванных в судилище подвижников поощрять к ревности и принимать участие в тех, которые вступили в мученический подвиг, и сопровождать их до самой кончины. Судия, видя бесстрашие Антония и бывших с ним и их попечительность, приказал, чтобы никто из иноков не показывался в судилище, и чтобы вовсе не оставались они в городе. Все прочие в этот день почли за лучшее скрываться. Антоний же столько озаботился, что даже вымыл верхнюю свою одежду, и на следующий день, став впереди всех на высоком месте, явился пред игемоном в чистой одежде. Когда все дивились сему, даже видел его и игемон, и со своими воинами проходил мимо него, – стоял он бестрепетно, показывая тем христианскую нашу ревность. Ибо, как сказал уже я, ему желательно было стать мучеником.

И сам он, казалось, печалился о том, что не сподобился мученичества, но Господь хранил его на пользу нам и другим, чтобы соделаться ему учителем многих в подвижнической жизни, какой научился он из Писаний.

Епископ Палладий в «Лавсаике» пишет: «Блаженный Исидор Странноприимец рассказывал мне, что он, слышал от блаженного Антония нечто такое, что стоит записать. Именно: одна прекрасная лицом девица, Потамиена, во времена Максимина-гонителя была рабою у какого-то сластолюбца. Господин долго старался обольстить ее различными обещаниями, но не мог. Наконец, пришедши в ярость, он представил ее тогдашнему александрийскому епарху как христианку, которая хулит настоящее правительство за гонения, и обещал ему довольно денег за наказание ее. Ежели ты, говорил он, убедишь ее согласиться на мое желание, то не предавай ее истяванию, а если она останется непреклонною – погуби в мучениях, пусть, де, живая не смеется над моею страстью…

Привели девицу на судилище, начали уговаривать, потом и пытать, она была тверда, как стена. После этого судья приказал наполнить медный котел смолой и разжечь под ним огонь. Когда смола начала клокотать, судья сказал Потамиене: «Или иди и покорись воле своего господина, или я прикажу бросить тебя в этот котел». Потамиена отвечала: «Можно ли быть столь несправедливым судиею, чтобы толкать меня на грех?» Разъяренный судья велел раздеть ее и бросить в смолу. Тогда Потамиена сказала: «Заклинаю тебя жизнью императора, которого ты боишься, если уж ты решил умертвить меня таким образом, то не раздевай, а вели понемногу опускать в смолу, и ты увидишь, какое терпение даровал мне Христос, Которого ты не знаешь». Таким образом ее понемногу опускали в котел в продолжение почти трех часов, пока смола не захватила горло, – и тогда она испустила дух».

В это же время в Александрии жил слепец Дидим, знаменитый христианский учитель-богослов, – преподобный Антоний посетил его и беседовал с ним.

– Жаль мне, – сказал Дидим, – что я лишен зрения и не могу видеть тебя, отче святый.

– О, Дидим! – воскликнул Антоний. – Не жалей об этом! Если Бог не дал тебе телесных очей, которые есть у всех людей и даже у самых нечистых животных – змей, мух, ящериц, то Он даровал тебе очи ангельские, чтобы ты созерцал Его!

Этот Дидим в три года от роду стал проявлять такой ум, что его начали учить грамоте, но в пять лет от какой-то болезни он ослеп. Дидим, однако, не бросил учения, ум и память его так изощрились, что он все прочитанное ему запоминал до слова. Так, посещая всех известных учителей Александрии, он изучил грамматику, философию, музыку, математику, поэзию и другие науки, лучше всех знал сочинения Платона и Аристотеля, но венцом его знаний стало христианское богословие, Он помнил наизусть всею Библию и множество творений святых отцов. Дидим стал в Александрии как богослов преемником Оригена, однако, ошибок своего предшественника он не повторял. Вместе с архиепископом Афанасием Дидим выступал против ариан, нисколько не заботясь о своей безопасности. К нему приезжали епископы со всего Востока, чтобы узнать его мнение о том или ином вопросе, связанном с толкованием Священного Писания.

Дидим восхищался смелостью преподобного Антония, который, явно нарушая приказ епарха, прислуживал исповедникам, приносил им пищу, обмывал им раны, молился вместе с ними, невольно завидуя тому, что они, покрытые блеском божественной славы, идут в свой последний путь… Из этих подвижников оставался еще живым в темнице святитель Петр, которого толпы христиан, день и ночь стоявшие у тюрьмы, не давали вывести на казнь.

Архиепископ, боясь большого кровопролития из-за него, а также желая разлучиться с телом и отойти К Господу, сказал военачальнику: «Пробей ночью стену с другой стороны тюрьмы и выведи меня на казнь тайно от народа». Ночь была ветреная, бурная. Когда пробивали стену, народ, стоявший перед тюрьмой, не слышал этого. Святой Петр осенил себя крестным знамением и сказал:

– Лучше одному человеку умереть, нежели погибнуть множеству.

Он вышел в пробитую щель, был отведен в пустынное место, где палач и отсек ему Голову. В это время одна христианка, находившаяся неподалеку, услышала голос с неба: «Петр – начало апостолов, Петр же – конец Александрийских мучеников».

С этого времени язычники В Александрии перестали преследовать христиан. В следующем году в империи произошли великие события: император Константин взял Рим, разбив войско своего соперника Максентия, который во время бегства утонул в Тибре. Войско у Максентия было гораздо больше, чем у Константина, и Константин, уже не веривший в языческих богов, но еще не христианин, хотел молиться о даровании ему победы, но не знал – какому богу, и пребывал в большом смущении. Это было накануне битвы за Рим. И вдруг он и все его войско увидели в небе необычайное знамение – огромный крест.

Он был поражен, но не мог понять, что означает явление этого орудия позорной казни. Тогда христиане объяснили ему, что это ныне орудие победы над смертью. Константин взял Рим, и с этого времени впереди его войска всегда несли «лабарум» – хоругвь в виде креста. Он стал править на Западе. А на Востоке властвовал его соправитель, зять его, Ликиний, который, хотя и не очень охотно, но подписал указ императора Константина о признании за христианами права исповедовать свою веру и о возвращении им всего отнятого во время гонений. На Востоке еще оставался Максимин – Ликиний решил его устранить: осадил в городе Тарсе, и тот, видя, что побежден, принял яд. Так погиб один из самых жестоких преследователей исповедников веры Христовой.

Император Константин, еще не принявший крещения, тщательно изучал Священное Писание, а воспитание старшего сына поручил христианскому наставнику. Он запретил крестную казнь, отменил гладиаторские «игры» в цирке, принял под свое попечительство сирот и брошенных детей, бедных и увечных (которых язычники оставляли без всякой помощи) и облегчил специальным указом участь рабов. Он приказал воскресный день почитать как праздник. По всем городам начали возобновляться и строиться христианские церкви. Но это все пока было только на Западе, так как Ликиний на Востоке не спешил делать послаблений христианам.

Вскоре Ликиний, не считаясь с симпатиями Константина, начал открытые гонения, И вновь христиане начали принимать мученическую смерть за Христа.

Вновь разрушались храмы. Римская империя резко распалась на две половины, как бы на день и ночь. День на Западе, ночь на Востоке…

Наконец в 323 году Ликиний стал собирать силы для того, чтобы отнять власть у Константина. Константин молился, а Ликиний собрал жрецов и гадателей и спрашивал у них – что будет. Те, конечно, предрекали ему блистательную победу. Однако, в нескольких сражениях Ликиний был разбит, схвачен и казнен в Солуни как заговорщик. Так погиб и второй гонитель христиан.

«Я твердо веровал, – говорил святой Константин, император Римский, в одном из указов, – что всю душу свою, все, чем дышу, все, что только обращается в глубине моего ума, я обязан принести Великому Богу». Он проявил большую заботу об освобожденном Востоке.

«Молю Тебя, Великий Боже, – писал он в том же указе, – будь милостив и благосклонен к восточным Твоим народам и через меня, Твоего служителя, даруй исцеление всем областным правителям… Под Твоим руководством начал я и окончил дело спасения; преднося везде Твое знамя, я вел победоносное войско… Потому-то и предал я Тебе свою, хорошо испытанную в любви и страхе душу, ибо искренне люблю Твое имя и благоговею перед силою, которую являл Ты многими опытами и которою укрепил мою веру… Хочу, чтобы народ Твой наслаждался спокойствием и безмятежностью» В Александрии после смерти архиепископа Петра на его место был избран один из священников, приходивших к Петру в темницу ходатайствовать за Ария. Получив тогда от владыки объяснения, этот священник, его имя было Ахила, как бы убедился в том, что Арий есть враг

Церкви, но, как только стал епископом, он вверил управлению Ария один из крупнейших храмов Александрии, где тот и стал действовать в своем еретическом духе.

По наружности Арий был благолепен, к тому же вел постническую жизнь. Он имел дар красноречия, служил в храме с большим подъемом, а сверх всего сочинял песнопения, в которые подливал раскольнического своего яду, но не всем это было видно, и многие обманывались их внешней красотой… У него появилось много последователей.

Арий надеялся, что после Ахилы изберут епископом его, – тот был преклонных лет и вскоре скончался. Но избрали Александра, ближайшим учеником которого был диакон Афанасий, будущий святой архиепископ Афанасий Великий. Все знали, какое влияние имеет Афанасий на Александра, поэтому, когда владыка подтвердил отказ Ария в церковном общении, ариане начали злобствовать на Афанасия.

Император Константин услышал о смутах, раздиравших Александрийскую Церковь, и, желая прекратить их, послал туда епископа Кордовского Осию, столетнего старца, и тот, когда вернулся из Александрии, сказал императору, что дело зашло так далеко, что нужны самые решительные средства.

Император назначил собор епископов из всех подвластных ему краев. 318 епископов съехались в город Никею. Это был Первый Вселенский Собор (Никейский), на котором Арий и его ближайшие помощники были прокляты. Император приказал сослать их в заточение. Афанасий Великий был на этом Святом Соборе – участвовал во всех его делах, также и в выработке текста Никейского Символа Веры. А в Александрии в его отсутствие скончался владыка Александр. Народ, когда вернулся Афанасий, избрал его в архиепископы. Скоро арианская ересь начнет сотрясать всю империю, а владыка Афанасий будет терпеть от еретиков настоящее гонение, так как они сумеют на некоторое время добиться благосклонности императора. Церковь Православная выстояла тогда во многом благодаря деятельности святителя Афанасия, его посланиям к епископам разных стран. Около полустолетия он нес на себе возложенное на него Господом бремя. Много раз ему приходилось скрываться в пустынных монастырях Египта, бывал он и у преподобного Антония, который укреплял его в борьбе с арианами. Архиепископ Афанасий считал его своим учителем и смиренно сидел у его ног или даже прислуживал ему, когда нужно было что-нибудь сделать.

Как писал сам владыка, «возливал ему воду на руки». Был святитель Афанасий и в дальних ссылках – два с половиной года в галльском городе Тире, где он много рассказывал желавшим слушать о египетском старце Антонии, о монастырях, созданных им, о дивном ангельском житии египетских пустынников. На Западе это было ново, многие искренне веровавшие во Христа и жизнь бесконечную, люди даже из высшего общества, женщины и мужчины, начинали подражать египетским инокам. Так и на Западе возникли монастыри. Преподобный же Антоний, вернувшись из Александрии, стал жить на своей горе, но увидел, что почти невозможно ему уже вести тут жизнь отшельника и тем более безмолвника. К нему постоянно обращались иноки, поджидавшие его везде, на каждом шагу, и их можно было понять, так как вопросы у них к старцу были самые насущные. Но немало приходило и мирян.

Однажды он все же заперся, желая хоть несколько дней побыть в одиночестве, но уже на другой день стал к нему стучаться и громко молить его о помощи воевода из близлежащего городка, язычник по имени Мартини-ан. У него была дочь, в которую вселился бес, страшно мучивший ее. Мартиниан просил Антония исцелить ее:

– Выйди, отче, помолись о моей дочери!

Антоний долго не откликался, но потом выглянул и сказал:

– Что вопиешь ко мне? Я такой же человек, как и ты, не чудотворец! Единый Бог творит чудеса. Если веруешь во Христа, Которому служу я, то иди, помолись, как веруешь, и прошение твое будет исполнено.

И тут Мартиниан, сам не зная как, уверовал во Христа, – это было первое чудо. Потом он пришел домой, стал молиться Богу, Единому в Трех Лицах, и еще не кончил молитвы, как бес в виде струйки черного дыма вышел из уст его дочери.

И бывало даже так, пишет святитель Афанасий, что «многие страждущие от демонов, поелику Антоний не отворял двери своей, посидев только вне монастыря, по вере и по искренней молитве, получали исцеление».

«Уйду я», – решил Антоний. Ему хотелось подняться вверх по Нилу, в пустыни верхней Фиваиды. «А тех из моих учеников, – думал он, – кому это необходимо, Господь вразумит как найти меня. Да и я время от времени смогу приходить сюда для наставления братии».

Он взял запас хлеба и спустился к реке, стал смотреть – не плывет ли какой корабль… Когда он так ждал, был ему голос свыше: «Куда и зачем идешь ты, Антоний?» Он не смутился, так как знал, что это голос

Господа, Который не раз к нему обращался. «Народ не дает мне пребывать в покое, – отвечал он, – хочу идти в верхнюю Фиваиду, чтобы безмолвствовать. И еще здесь просят об исцелениях, а я не хочу людской славы».

Господь сказал: «Если пойдешь в Фиваиду, впадешь в еще большую суету. Я знаю, что тебе нужен покой, – ты найдешь его во внутренней пустыне». «Кто укажет мне путь?» Господь отвечал: «Смотри: вот караван сарацин, иди с ними».

Сарацины охотно приняли его, то есть он пошел с ними пешком, опираясь на посох. Иные из них сидели на верблюдах, закутавшись в белые одеяния, иные или пешком. Они продали свои товары в Оксиринхе и Ираклее, а теперь возвращались домой через город Клисму на северном окончании Чермного моря. Три дня жег их зной, три ночи донимал холод. Пески сменялись скалами, иногда вырастали вдруг высокие горы. И вот Антоний увидел одно место, которое показалось ему раем небесным.

Перед темной грядой высоких скал, уходящих вправо и влево, широким склоном спускалась отдельно стоящая гора, у подножия которой росло несколько диких пальм и бежал источник чистой воды. Сарацины поили верблюдов, растянув полосатый полотняный навес, отдыхали, – разожгли костер и готовили пищу. Потом собрались в путь, и Антоний попросил у них несколько хлебов, говоря, что остается здесь. Он получил просимое, караван ушел влево, в далекий обход непроходимой здесь гряды скал, настала тишина.

И вот Антоний один. Он поднялся на гору, обошел ее кругом и обнаружил на середине высоты просторную пещеру, как бы нарочно приготовленную для него. Он встал на молитву, подняв руки к небу, и так стоял, молясь, пока солнце не зашло за горизонт, а потом, по прошествии ночи, не засияло на восходе…

Спустя некоторое время те же сарацины шли мимо этой горы в Египет. Они увидели, что старец продолжаст жить на горе, и это им понравилось. Они оставили ему запас хлеба и сказали, что всегда будут проходить этой дорогой, чтобы видеть его.

Однажды с этим караваном пришли к преподобному из прежнего его обитания несколько его учеников и принесли ему все необходимое – нужные сосуды, рогожи, соль и прочее. Он же попросил их принести в следующий раз топор, заступ и меру пшеницы, возделал на одном из склонов горы небольшое поле и эту пшеницу посеял, чтобы иметь свой хлеб для себя и приходящих. Потом начал сажать и овощи, Так как для приходящих к нему через пустыню мало было одного хлеба.

На самой вершине горы, в укромном и уже недоступном для других месте, устроил Антоний две совсем маленькие келейки, чтобы уединяться в случае неожиданного многолюдства на горе, а перед ними посадил две пальмы, воду для поливки которых он стал приносить снизу, из источника. Потом принялся копать внизу пруд, чтобы иметь запас воды для поливки огорода.

Вначале пустынные звери, особенно дикие ослы, наносили большой урон посевам Антония, – они приходили пить воду, но заходили и на поле и на гряды огородные, многое поедали, а еще больше вытаптывали. И вот преподобный поймал одного осла и сказал через него всем зверям:

– Зачем вы делаете вред мне, если я вовсе не трогаю вас? Идите прочь и во имя Господа Бога не приближайтесь к этому месту!

Звери оставили его в покое. «Так Антоний пребывал один на горе, – повествует святитель Афанасий, – проводя время в молитвах и в подвигах. Служившие ему иноки упросили его, чтобы позволил он им приходить раз в месяц и приносить маслин и елея, потому что он был уже стар. Сколько же, живя там, выдержал он браней – не с плотью и кровью, но с сопротивными демонами, о том знаем от приходивших к нему. Ибо и там слышали они шум, множество голосов и звук как бы оружий, а ночью видели, что гора наполнена зверями; замечали, что и сам Антоний как бы с какими-то видимыми ему врагами борется и отражает их молитвою.

И Антоний приходивших к нему ободрял, а сам подвизался, преклоняя колени и молясь Господу. И подлинно достойно было удивления, что он один, живя в такой пустыне, не боялся нападающих на него демонов и при таком множестве там четвероногих зверей и пресмыкающихся, не страшился их свирепости, но поистине, как написано, надеялся на Господа, был «яко гора Сион» (Пс. 124, 1), имел непоколебимый, спокойный ум, так что демоны бегали от него».

Эти звери, о которых здесь говорит святитель Афанасий, были не из тех, которые послушались его и ушли, а призраки, бесы, принявшие вид зверей, равно как и «войнов», бряцавших оружием. Но сатана придумал и настоящих зверей разъярить на подвижника.

Однажды сбежались на гору и окружили Антония гиены, которые, разинув пасти со страшными клыками, со всех сторон двигались на него. Он же помолился ко Господу и сказал им:

– Вы не призраки, но вами двигают бесы. Поэтому не медлите и удалитесь, потому что я раб Христов, И гиены бежали прочь, как бы гонимые бичом.

Однажды он плел веревку, сидя возле пещеры, и вдруг почувствовал, что кто-то потянул за конец веревки, оглянулся и увидел чудище с головой и туловищем страшного человека и с ослиными ногами. Антоний перекрестился и сказал:

– Я раб Христов, если послан ты на меня – то вот я.

Чудище побежало прочь, поднимая копытами тучи песка, но у подножия горы упало и превратилось в кучу грязи, которая нестерпимо завоняла. И долго потом это место было смрадным. Однажды ночью явились бесы в виде как бы ангелов – на них были белые одежды, они светились странным светом.

– Мы пришли, Антоний, – сказали они, – чтобы дать тебе свет.

Он зажмурил глаза и стал молиться. Когда посмотрел – их уже не было. В другой раз пришли они в неких мантиях и с книгами и, как бы не видя преподобного, стали говорить и спорить о Священном Писании.

Антоний в это время не смотрел на них, громко пел псалмы и ничего не слышал, что они там читали.

Когда однажды кончились у него хлебы, пришел какой-то чернец в милоти и куколе, неся целый мешок хлеба:

– Вот, Антоний, тебе хлеб, поешь, а то ослабеешь, – сказал он.

Антоний знаменовал его крестным знамением, и он, превратившись в струю черного дыма, потянулся в дверь и исчез.

В одну из ночей кто-то громко постучал в дверь.

Антоний вышел и увидел черного великана, головы его даже не видно было во тьме.

– Кто ты? – спросил Антоний.

– Я сатана.

– Чего тебе нужно?

– Напрасно меня обвиняют монахи, – ответил тот, – напрасно проклинают меня! Все христиане меня проклинают!

– И хорошо делают, – сказал Антоний, – ведь ты обольщаешь их и погубить хочешь.

– Я ничего не делаю, – отвечал сатана, – сами они смущают друг друга. Я ведь проклят и низвергнут, а не слышал ли ты из Писания, что «врагу оскудеша оружия в конец, и грады разрушил еси»? Я лишен всякого места в мире, не осталось под моею властью ни одного города, нет у меня и оружия, христианство проповедано во всем мире, пустыни полны иноков… Пусть же сами смотрят за собой, а меня не проклинают попусту.

Подивился Антоний таким речам и так ответил:

– Это столь новое и неслыханное от тебя признание приписываю не твоей правдивости, которой у тебя нет нисколько, но единственно Божией силе. Ты же, будучи отцом лжи, должен был признаться в том, что есть в действительности, но на этот раз против своей воли сказал правду, потому что Христос Своим пришествием низложил твою силу, и, лишенный ангельской славы, ты влачишь теперь жалкую и позорную жизнь во всякой нечистоте.

Сатана тотчас исчез.

Так подвизался Антоний на своей горе.

Избавление от неизбежной смерти

(ФРАГМЕНТ КНИГИ «ОТЕЦ АРСЕНИЙ»)

(Однажды, священник Арсений, находившийся в заключении, был вместе с другим заключенным, Алексеем, посажен в лагерный карцер).

Холод полностью охватил Алексея, все застыло в нем. Лежал ли, сидел на полу, или стоял, он не сознавал. Все леденело. Вдруг наступил какой-то момент, когда карцер, холод, оцепенение тела, боль от побоев, страх исчезли. Голос о. Арсения наполнял карцер. Да карцер ли? «Там Я посреди них…» Кто же может быть здесь? Посреди нас. Кто? Алексей обернулся к о. Арсению и удивился. Все кругом изменилось, преобразилось. Пришла мучительная мысль: «Брежу, конец, замерзаю».

Карцер раздвинулся, полоса лунного света исчезла, было светло, ярко горел свет, и о. Арсений, одетый в сверкающие белые одежды, воздев руки вверх, громко молился. Одежды о. Арсения были именно те, которые Алексей видел на священнике в церкви.

Слова молитв, читаемые о. Арсением, сейчас были понятны, близки, родственны – проникали в душу. Тревоги, страдания, опасения ушли, было желание слиться с этими словами, познать их, запомнить на всю жизнь.

Карцера не было, была церковь. Но как они сюда попали, и почему еще кто-то здесь, рядом с ними? Алексей с удивлением увидел, что помогали о. Арсению еще два человека, и эти двое тоже были в сверкающих одеждах и горели необъяснимым белым светом. Лиц этих людей Алексей не видел, но чувствовал, что они прекрасны.

Молитва заполнила все существо Алексея, он поднялся, встал с о. Арсением и стал молиться. Было тепло, дышалось легко, ощущение радости жило в душе. Все, что произносил о. Арсений, повторял Алексей, и не просто повторял, а молился вместе с ним.

Казалось, что о. Арсений слился воедино со словами молитв, но Алексей понимал, что он не забывал его, а все время был с ним и помогал ему молиться.

Ощущение, что Бог есть, что Он сейчас с ними, пришло к Алексею, и он чувствовал, видел своей душой Бога, и эти двое были Его слуги, посланные Им помогать о. Арсению.

Иногда приходила мысль, что они оба уже умерли или умирают, а сейчас бредят, но голос о. Арсения и его присутствие возвращали к действительности.

Сколько прошло времени, Алексей не знал, но о. Арсений обернулся и сказал: «Пойди, Алеша! Ложись, ты устал, я буду молиться, ты услышишь». Алексей лег на пол, обитый железом, закрыл глаза, продолжая молиться. Слова молитвы заполнили все его существо: «… согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцом Моим Небесным…» На тысячи ладов откликалось его сердце словам: ‹…Собраны во имя Мое…» «Да, да! Мы не одни!» – временами думал Алексей, продолжая молиться.

Было спокойно, тепло, и вдруг откуда-то пришла мать и, как это еще было год тому назад, закрыла его чем-то теплым. Руки сжали ему голову, и она прижала его к своей груди. Он хотел сказать: «Мама, ты слышишь, как молится о. Арсений? Я узнал, что есть Бог. Я верю в Него».

Хотел ли он сказать или сказал, но мать ответила: «Алешенька! Когда тебя взяли, я тоже нашла Бога, и это дало мне силы жить».

Было хорошо, ужасное исчезло. Мать и о. Арсений были рядом. Прежде незнакомые слова молитв сейчас обновили, согрели душу, вели к прекрасному. Необходимо было сделать все, чтобы не забыть эти слова, запомнить на всю жизнь. Надо не расставаться с о. Арсением, всегда быть с ним.

Лежа на полу у ног о. Арсения, Алексей слушал сквозь легкое состояние полузабытья прекрасные слова молитв. Было беспредельно хорошо. Отец Арсений молился, и двое в светлых одеждах молились и прислуживали ему и, казалось, удивлялись, как молится этот человек.

Сейчас он уже ничего не просил у Господа, а славил Его и благодарил. Сколько времени продолжалась молитва о. Арсения и сколько времени лежал в полузабытьи Алексей, никто из них не помнил.

В памяти Алексея осталось только одно: слова молитв, согревающий и радостный свет, молящийся о. Арсений, двое служащих в одеждах из света и огромное, ни с чем не сравнимое чувство внутреннего обновляющего тепла.

Били по дверному засову, визжал замерзший замок, раздавались голоса. Алексей открыл глаза. Отец Арсений еще молился. Двое в светлых одеждах благословили его и Алексея и медленно вышли. Ослепительный свет постепенно исчезал, и, наконец, карцер стал темным и по-прежнему холодным и мрачным.

«Вставайте, Алексей! Пришли», – сказал о. Арсений. Алексей встал. Входили начальник лагеря, главный врач, начальник по режиму и начальник «особого отдела» Абросимов. Кто-то из лагерной администрации говорил за дверью: «Это недопустимо, могут сообщить в Москву. Кто знает, как на это посмотрят. Мороженые трупы – не современно».

В карцере стояли: старик в телогрейке, парень в разорванной одежде и с кровоподтеками и синяками на лице. Выражение лиц того и другого было спокойным, одежда покрылась толстым слоем инея.

«Живы? – с удивлением спросил начальник лагеря. – Как вы тут прожили двое суток?»

«Живы, гражданин начальник лагеря», – ответил о. Арсений.

Стоящие удивленно переглянулись.

«Обыскать», – бросил начлага.

«Выходи», – крикнул один из пришедших надзирателей.

Отец Арсений и Алексей вышли из карцера. Сняв перчатки, стали обыскивать. Врач также снял перчатку, засунул руку под одежду о. Арсения и Алексея и задумчиво, ни к кому не обращаясь, сказал: «Удивительно! Как могли выжить! Действительно, теплые».

Войдя в камеру и внимательно осмотрев ее, врач спросил: «Чем согревались?» И о. Арсений ответил:

«Верой в Бога и молитвой».

«Фанатики. Быстро в барак», – раздраженно сказал кто-то из начальства. Уходя, Алексей слышал спор, возникший между пришедшими. Последняя фраза, дошедшая до его слуха, была: «Поразительно! Необычайный случай, они должны были прожить при таком морозе не более четырех часов. Это поразительно, невероятно, учитывая 30-градусный мороз. Вам повезло, товарищ начальник лагеря по режиму! Могли быть крупные неприятности».

Барак встретил о. Арсения и Алексея, как воскресших из мертвых, и только все спрашивали:

«Чем спасались?» – на что оба отвечали: «Бог спас».

Алексей после карцера переродился, он привязался к о. Арсению и всех, находившихся в бараке, расспрашивал о Боге и о православных службах.

Записано со слов Алексея и некоторых очевидцев,

живших в том же бараке.

Свидетельствуют сегодня и сейчас

(РАССКАЗЫ ВЕРУЮЩИХ)

Мой дедушка воевал и попал в плен, и был заключен в концлагерь. Из него не сумели сделать «образцового» узника. Более того, он был два раза приговорен к расстрелу, один из них – за побег. В него даже стреляли, но почему-то оставили в живых. Нам он рассказывал, что ни о чем тогда так сильно не просил Бога, как о том, чтобы еще раз увидеть дочь, которую очень любил…

И вот с Божьей помощью, несмотря на бесчеловечные условия, он сподобился дожить до окончания войны и освобождения. Тогда многие из русских, вообще советских, военнопленных всеми средствами пытались остаться в западной Европе или перебраться в Америку, Канаду, Австралию и т. д. Очень велик был страх перед жестоким и несправедливым наказанием, которое, скорее всего, ожидало их на родине.

Дед, не колеблясь, решил возвращаться в тогдашний Ленинград. Стал он жить в небольшом уютном домике в пригородном поселке Лахта – на берегу Финского залива, вел скромное хозяйство…

Конечно, соответствующие организации не оставили его без внимания: и наблюдение за ним велось, и вызывали его несколько раз ‹куда следует». Но… так и не арестовали. Вот жил он и радовался, нарадоваться не мог на свою дочку. Всю жизнь молился. Помню, как он клал земные поклоны. Я тогда совсем маленькая была и думала, что он ищет что-то под комодом, и сама пыталась туда заглянуть. Однако подросла и поняла: дедушка молился.

Да водворит Господь душу его в месте светле, злачне, покойне…

Ирина Ольшанская

Утешение

Случай этот относится ко временам Второй Мировой войны. Некий монах был изгнан из монастыря за приверженность церковному (старому) календарному стилю. И он после многих скитаний оказался во Франции. Звали его отец Сергий, и был он по национальности евреем из иудейской семьи. Дядя его состоял раввином. Как-то еще отроком о. Сергий шел зимою по улице и увидел водосвятие. Подошел просто так – посмотреть. А тут стали кропить, и несколько капель святой воды «случайно» упали на него. Он испытал некий неведомый, неземной восторг, особо просветленное духовное состояние и, придя домой, объявил, что примет Святое крещение…

Став монахом, он посвятил себя проповеднической деятельности, а перед октябрьской революцией сподобился вести Православную проповедь на Святой земле.

К тому времени, о котором идет речь, он был приходским священником в Париже. Когда в город вошли фашистские оккупанты, они сразу же стали выявлять евреев, и на одежду о. Сергия нашили шестиконечную желтую звезду. Начались насмешки, унижения, издевательства. Однажды дошло до того, что на почте ему отказались продать почтовую марку и выгнали.

Он шел, огорченный до глубины души, плакал и всем сердцем просил Бога об утешении и защите. Совсем уж голову опустил. И вдруг видит сквозь слезы – на тротуаре лежит новенькая почтовая марка!

Рассказ И. В., духовной дочери отца С.

Иоанн воин помог

Пропадет у меня что-нибудь или как-то затеряется – почти всегда помогает молитва святому мученику Иоанну Воину. Но вера моя, к сожалению, особой силой не отличается, поэтому не каждый раз и вспомнишь о молитве…

Не так давно понадобилась мне книга для очень важной работы. Стал я смотреть на полках – нет книги. Стал искать – нет и все тут. Не знаю, что и делать. Устроил дома, можно сказать, повальный обыск, все перерыл – опять без толку! И вдруг: даже не помолил ся, а вспомнил, подумал о молитве и… почти в тот же миг увидел книгу.

Алексей Новиков

Работал я в одном издательстве. Заведовал художественной редакцией. Довелось мне готовить к выходу в свет чудесную детскую книгу Виталия Бианки. Иллюстрации к ней (около 500!) делал знаменитый художник, прекрасный мастер.

Как раз в это время наше издательство стало переезжать на другое место. Конечно, всем известно, что переезд дело многохлопотное и очень редко обходится без каких-либо пропаж.

И вот случилось так, что пропали именно эти иллюстрации – все до единой. Искал везде, где возможно, у всех сотрудников. Никакого результата… Кстати, переезжали мы, потому что в здании, где издательство располагалось, случился пожар. Можно было списать на этот пожар и пропажу иллюстраций Но ведь стыдно как! Я-то знаю, что нас огонь не коснулся. Да и самих иллюстраций жаль!

Еду в метро на работу и молю Бога, чтобы помог. Просто своими словами молюсь, но от всего сердца, сколько сил есть.

Поднимаюсь по лестнице в редакцию и вдруг навстречу мне – технический редактор.

– Ты когда иллюстрации для Бианки заберешь?

– Откуда?! – Я так и обомлел.

– От меня.

– Я же только вчера у тебя спрашивал!

– Да я сегодня утром на них наткнулась, когда перебирала, на всякий случай, бумаги, что на выброс готовятся.

Расспросил я ее еще немного, и выяснил, что наткнулась она на иллюстрации как раз в то время, когда я молился в метро.

Слава Тебе, Господи.

Сергей Алексеев

Молитва защитила

Брат мой на некоторое время уехал из города по делам. А мы с мамой молились, чтобы путь ему был благополучный. Потом, когда брат вернулся, то рассказал, что в поезде на него напали четверо здоровых парней, стали избивать без пощады. Но по непонятной причине вдруг оставили его и не сбросили с поезда.

С.

Господь – целитель

У одной женщины ребенок страдал эпилепсией. Врачи ничем и никак помочь не могли. Недуг этот чрезвычайно тяжкий. Но мать его упорно молилась. Приобщалась вместе с сыном Святых Тайн. Каждый год они соборовались. Со временем сыну стало полегче…

И наступил удивительный счастливый день, когда энцефаллограмма показала, что очаги эпилепсни исчезли!

А. 3.

А смерть была совсем рядом

Трудно говорить о том, как действует на нас молитва.

Вероятно, мы можем лишь предположить, что, происходящее с нами, как-то связано с нашим обращением к Создателю. Мнить, что именно по нашим молитвам произошло нечто чудесное, может быть неправильно, самонадеянно. Но и забвение того, что происходит все по воле Господа, сказавшего: «Без Меня не можете творить ничесоже…», – губительно.

Память хранит множество случаев, когда естественный ход событий был нарушаем по непонятным или невидимым нашим сознанием причинам. Один из таких случаев, послуживший толчком для прихода в храм Божий помнится особенно ярко.

В качестве врача поисково-спасательной группы мне пришлось провести почти два года в Афганистане. Боевые действия, активные или вялотекущие, не прекращались ни на день. Летать за ранеными приходилосъ часто. Моей задачей было погрузить в вертолет раненых и доставить их в ближайший госпиталь. Приходилось работать и днем, и ночью, и в тишине, и под обстрелом, но как-то все обходилось благополучно. Только однажды, когда из-за низкой облачности пришлось лететь за раненым на предельной высоте (5–20 метров над землей), вертолет попал под такой плотный огонь душманов, что в нем насчитали потом 58 пробоин. Получили ранения несколько человек, в том числе и повторно тот, ради которого мы и летали. Но и экипажу, и мне удалось выйти из этой переделки невредимыми.

Конечно, об это случае я не писал никому из родных. Но я вел дневник. Такой же дневник все это бесконечно долгое время вела и моя супруга. После того, как закончилась война, долгими семейными вечерами мы рассказывали друг другу о том, что не писалось в письмах. Читали свои дневники, сопоставляли даты. И вот. В тот же самый день и час, когда я летел в похожем на дуршлаг вертолете, супруга моя шла на работу. Идти же ей приходилось мимо одного из храмов. Это ежедневная дорога. «Не знаю, почему, – рассказывала она, – но вдруг мне очень захотелось зайти в храм и помолиться. Я никогда не делала этого, никогда не заходила в храм вот так, запросто. Но тут я зашла в него, словно делала это каждый день, и стала молиться за тебя перед иконой Пресвятой Богородицы Иверской. Как молиться? Я и слов-то не знала. Что-то шло из глубины души единым потоком. Потом поставила свечи и почувствовала, что стало так легко и спокойно, как уже давно не было».

Вот и все. Сказать, что мы были поражены, мало.

Владимир Соловьев

Если бы я верил

Когда-то я был женат. И вот наступил в супружеской жизни период, когда отношения стали почти невыносимыми – на самой грани развода. Ни тягостные выяснения, ни горькие ссоры, ни клятвы с обещаниями – ничего не помогало. Мы не были верующими и венчаться не стали, видя в венчании всего лишь модное следование старой традиции.

Я любил жену, не хотел ее терять и просто не знал, что делать. Однажды, бродя по улицам в печальных размышлениях, я вдруг решил зайти в храм и помолиться, чтобы у меня все наладилось. Зашел, купил свечу, стал перед какой-то иконой, не зная даже, кто на ней изображен… Единственная молитва, которая была мне известна – Отче наш – мама когда-то научила. Я эту молитву и прочел, а потом стал просить о своем.

Вернулся домой, и вижу, что все чудесным образом изменилось. Жена встречает меня и общается со мною так, словно никаких разладов и в помине не было. Но я был настолько далек от веры, что ум мой не связал молитвы в храме с этой дивной переменой в семье. Только сравнительно недавно я увидел явственно эту связь.

Ну и – дня через два все благостное забылось, опять началась супружеская распря, от которой и ребенок страдал. Все кончилось разводом…

Ох, если бы я тогда верил!

N.

Свт. Иоанн Златоуст

Нужна только твердая решимость

Сделай свое жилище церковью. Ибо где псалом, молитва, ликование пророков и боголюбезное настроение духа поющих, – такое собрание непогрешительно можно назвать церковью. Даже, хотя бы ты не разумел силы слов, приучай, по крайней мере, уста произносить их. И язык освящается этими словами, когда они произносятся с усердием. Если мы приобретем себе такой навык, то уже ни по воле, ни по лености никогда не оставим этого прекрасного занятия, потому что навык будет побуждать нас даже поневоле каждый день совершать это прекрасное служение. При таком песнопении, будет ли кто стар или молод, или с грубым голосом, или совершенно незнаком со стройностью пения, в том не будет никакой вины. Здесь требуется целомудренная душа, бодрый ум, сердце сокрушенное, помысл твердый, совесть чистая. Если с этими качествами ты вступишь в святой хор Божий, то можешь стать наряду с самим Давидом. Здесь не нужно ни псалтири, ни натянутых струн, ни смычка, ни искусства, и никаких орудий; но, если захочешь, можешь сделать самого себя псалтирью, умертвив члены плотские и настроив свое тело согласно с душой. Когда плоть твоя не будет похотствовать на духа (Гал. 5, 17), но будет повиноваться его велениям и приводить их в исполнение на этом прекрасном и дивном пути, тогда ты составишь духовную мелодию. Здесь не требуется искусство, приобретаемое долговременным упражнением, а нужна только твердая решимость, и мы в самое короткое время приобретем опытность, Для этогоне требуется ни особенное место, ни особенное время, но на всяком месте и во всякое время можно петь мысленно. Ходишь ли на торжище, находишься ли в путешествии, сидишь ли в обществе друзей, везде можновозбудить душу, можно взывать и молча. Так взывал и Моисей, и

Бог услышал. Ремесленник ли ты? Сидя вмастерской и занимаясь работой, ты можешь петь. Воин ли ты, или заседаешь в суде? Можешь делать то же самое. Можно петь и без голоса, когда душа внутри издает звуки; потому что мы поем не для людей, но для Бога, Который может слышать сердца и проникать всокровенную глубину нашей души. Об этом свидетельствует и Павел, когда говорит: сам Дух ходатайствует о нас воздыхании неизглаголанными. Испытуяй же сердца, весть, что есть мудрование Духа, яко по Богу ходатайствует о святых (Рим. 8,

26–21). Так он говорит не в том смысле, будто Дух воздыхает, но в том, что духовные мужи, обладающие дарованиями Духа, молясь о ближнем и вознося прошения, делают это с сокрушением сердца и с воздыханиями, То же будем делать и мы, и каждый день станем обращаться к Богу с псалмопениями и молитвами.

* * *

Будем всегда молиться Богу. Будь ты хоть на торговой площади; можешь обратиться в себя и петь Богу, не будучи никем слышим, ибо и Моисей так молился, и был услышан. Что взываешь ко мне, говорит ему Бог? А он ничего не высказал, но взывал мысленно, с сокрушенным сердцем. Почему и Бог слышал его один. Ибо не мешает и во время пути молиться сердцем и быть горе. Апостол говорит: поюще в сердцах ваших Господеви.

И все еже аще что творите, словом или делом, вся во имя Господа Иисуса Христа, благодаряще Бога и Отца тем (Кол. 3, 16–17). Если мы будем так поступать, то там, где призывается Христос, не найдется ничего мерзкого, ничего нечистого. Ешь ли, пьешь ли, женишься ли, отправляешься ли в путь, – все делай во имя Божие, т. е. призывая Бога на помощь. Берись за дело, прежде всего помолившись Богу. Хочешь ли что произнесть? Предпоставь это. Потому-то и мы в своих письмах наперед поставляем имя Господа; ибо где имя Господа, там все благополучно. Если имена консулов охраняют грамоты, то тем более – имя Христово… Ешь ли? – благодари Бога, с решимостью то же делать и после. Спишь? – благодари Бога, с решимостью то же делать и после. Идешь на площадь? – то же делай. Да не будет ничего мирского, ничего житейского; все совершай во имя Господне, и все у тебя будет благоуспешно. Что ни запечатлеешь именем Божиим, все выйдет счастливо. Если оно изгоняет демонов, устраняет болезни, то тем более облегчает совершение дел. И что значит творить словом или делом? – Этим указывает или на выходящего, или на делающего что-либо подобное. Послушай, как Авраам во имя Божие посылал раба. Давид во имя Божие умертвил Голиафа. Дивно и велико имя Его! Потом опять Иаков, посылая детей, говорит: Бог же мой да даст вам благодать пред мужем (Быт. 48, 14); ибо кто делает это, тот помощником имеет Бога, без которого не дерзал ничего делать: так как чествуемый призыванием Бог воздает честь дарованием благополучного хода делам. Призывай Сына, благодари Отца; ибо, призывая Сына, ты призываешь и Отца, и, благодаря Отца, благодаришь и Сына. Будем учиться исполнять это не одними словами, но и делами. Сему имени нет ничего равного: оно всегда дивно. Миро излиянное, говорит, имя твое (Песн. Песн. 1, 2). И кто произносит оное, тот вдруг исполняется благоухания. Никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым (1 Кор. 12, 3). Столь многое совершается этим именем! Если слово: во имя Отца и Сына и Святого Духа, ты произнес с верою, то ты все совершил. Смотри, сколько ты сделал: ты воссоздал человека, и произвел все прочее, в таинстве Крещения. Таким образом это страшное имя владычествует и над болезнями… Если бы ты пел это с верою, то прогонял бы и болезни, и демонов. А если бы и не прогнал болезни, то не от того, что оно слабо, а от того, что болезнь полезна. Сим именем превращена вселенная, разрушено тиранство, попран диавол, отверзлись небеса. Но что я говорю – небеса? Сим именем возрождены мы, и если не оставляем его, то просияваем. Оно рождает и мучеников и исповедников. Его должны мы держать, как великий дар, чтобы жить в славе, благоугождать Богу и сподобиться благ, обетованных любящим Его, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Им же и с Ним же собезначальному Его Отцу, вместе с Пресвятым Духом, слава и держава, честь и поклонение, ныне и всегда и во веки веков. Аминь.

Когда, по свидетельству Иоанна Лествичника, при каком-нибудь изречении молитвы своей почувствуешь внутреннее услаждение или умиление, то остановись над оным. Ибо тогда Ангтел-Хранитель молится с тобою. Когда же в душе у тебя буря, в сердце – страсти, ум кичливо надмевается, тогда знай, Ангел-Хранитель отошел от тебя, и вместо него бес подступил к тебе. Скорей, скорей зови тогда Ангела-Хранителя, становись на колени перед иконами, молись, осеняй себя крестным знамением, плачь. Верь, услышит молитву твою Ангел-Хранитель твой, придет, прогонит беса, скажет душе мятущейся, сердцу обуреваемому: «Молчи, престани». И настанет в тебе тишина велия.

О, Ангел-Хранитель, храни же всегда нас от бури, в тишине.

Неправильно говорят, что молитва легка, что молитва – радость. Нет, молитва есть подвиг. Святые отцы говорят, что когда человек молится легко, с радостью, это не он молится сам, а ангел Божий молится с ним, вот ему и хорошо так! Когда же молитва не ладится, когда ты устал, хочешь спать, когда не хочется тебе молиться, а ты все же молишься, вот тогда-то и дорога для Бога твоя молитва, потому что ты тогда молишься сам, трудишься для Бога, Он видит твой труд и радуется этому усилию, этой работе для Него.

Многие говорят: я не молился сегодня утром, настроения не было. Так может говорить только христиански необразованный человек. Вот когда у тебя нет настроения, тогда-то ты и иди в храм и становись на молитву, чтобы ноги твои были, как пригвожденные ко кресту. Распятый никуда двинуться не может, так и твои ноги пусть будут пригвождаться молитвостоянием и молитвенным трудом.

На главе христианина всегда возлежит терновый венец – это помыслы наши, христианину они непрестанно дают себя знать, они, как терн, больно колют. Стоит человек на молитве, помыслы набегают и смущают в храме; даже перед Чашей Животворящей беспокоят эти помыслы, часто они бывают ужасные, пугают они человека, и он должен их вырывать. Больно от них делается человеку. Копие, которым прободается сердце христианина, – это любовь, любовь горящая, пламенная, серафимская ко Христу. У кого есть эта любовь, тот всегда видит перед собой Сладчайшего Господа; кто имеет эту любовь, у того всегда в сердце звучит: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Такому человеку уже некогда думать о мире, о мирском, его мысль всегда занята образом Спасителя его, ему некогда судить других, разбирать их поступки – он только себя судит, чтобы не обидеть возлюбленного Господа.

Митрополит Антоний Сурожский
Жизнь и молитва – одно
(ИЗ КНИГИ «ШКОЛА МОЛИТВЫ»)

Жизнь и молитва совершенно нераздельны. Жизнь без молитвы – это жизнь, в которой отсутствует важнейшее ее измерение; это жизнь «в плоскости», без глубины, жизнь в двух измерениях пространства и времени; это жизнь, довольствующаяся видимым, довольствующаяся нашим ближним, но ближним как явлением в физическом плане, ближним, в котором мы не обнаруживаем всей безмерности и вечности его судьбы. Значение молитвы состоит в том, чтобы раскрывать и утверждать самой жизнью тот факт, что все имеет меру вечности и все имеет измерение безмерности. Мир, в котором мы живем, – не безбожный мир: его профанируем мы сами, но в существе своем он вышел из рук Божиих – это жизнь и смерть Его Единородного Сына, и молитва свидетельствует, что мы знаем это, знаем, что каждый человек и каждая вещь вокруг нас священны в очах Божиих: любимые Им, они становятся дороги и для нас. Не молиться – значит оставлять Бога за пределами всего существующего, и не только Его, но и все, что Он значит для созданного Им мира, того мира, в котором мы живем.

Нам часто кажется, что трудно согласовать жизнь и молитву. Это заблуждение, совершеннейшее заблуждение. Происходит оно от того, что у нас ложное представление и о жизни, и о молитве. Мы воображаем, будто жизнь состоит в том, чтобы суетиться, а молитва – в том, чтобы куда-то уединиться и забыть все и о ближнем, и о нашем человеческом положении. И это неверно. Это клевета на жизнь и клевета на самую молитву.

Чтобы научиться молитве, надо, прежде всего, сделаться солидарным со всей реальностью человека, всей реальностью его судьбы и судьбы всего мира: до конца принять ее на себя. В этом – сущность акта, совершенного Богом в Воплощении. В этом вся полнота того, что мы называем предстательством. Обычно мы воспринимаем молитвенное предстательство как вежливое напоминание Богу о том, что Он забыл сделать. В действительности же оно заключается в том, чтобы сделать шаг, ставящий нас в самый центр трагической ситуации, шаг, подобный шагу Христа, Который сделался человеком раз и навсегда. Мы должны сделать шаг, который поставить нас в центр ситуации, откуда никогда больше мы не сможем выйти; солидарность христианская, Христова направлена одновременно к двум противоположным полюсам: воплотившийся Христос, истинный человек и истинный Бог, до конца солидарен с человеком, когда человек в своем грехе обращается к Богу, и до конца солидарен с Богом, когда Он обращается к человеку. Эта двойная солидарность делает нас, в каком-то смысле, чуждыми обоим лагерям и, в то же время, едиными с обоими лагерями. В этом основа положения христианина.

Вы скажете: «Что же делать?» Так вот, молитва рождается из двух источников: либо это наше восторженное изумление перед Богом и делами Божиими: нашим ближним и окружающим нас миром, несмотря на его тени; либо это чувство трагичности – нашей и, особенно, чужой. Бердяев сказал: «Когда я голоден, это явление физическое; если голоден мой сосед, это явление нравственное». И вот трагичность, которая предстает перед нами в каждое мгновение: мой сосед всегда голоден; это не всегда голод по хлебу, иногда это голод по человеческому жесту, ласковому взгляду. Здесь-то и начинается молитва – в этой отзывчивости на изумительное и трагичное. Пока есть эта отзывчивость, все легко: в восторге нам легко молиться, и легко молиться, когда нас пронзает чувство трагизма.

Ну, а в другое время? И в другое время молитва и жизнь должны быть одно. У меня нет времени говорить об этом много, но я хотел бы просто сказать вот что: встаньте утром, поставьте себя перед Богом и скажите: «Господи, благослови меня и благослови этот начинающийся день», а потом относитесь ко всему этому дню как к дару Божию и смотрите на себя как на посланца

Божия в этом неизвестном, что представляет собой начинающийся день. Это означает нечто очень трудное, а именно: что бы ни случилось за этот день – ничто не чуждо воле Божией; все без исключения – обстоятельства, в которые Господь вас пожелал поставить, чтобы вы были Его присутствием, Его любовью, Его состраданием, Его творческим разумом, Его мужеством… И, кроме того, всякий раз, когда вы встречаетесь с той или иной ситуацией, вы – тот, кого Бог туда поставил, чтобы нести служение христианина, быть частицей Тела Христова и действием Божиим. Если вы будете так поступать, то легко увидите, что в каждое мгновение вам придется поворачиваться к Богу и говорить: «Господи, просвети мой ум, укрепи и направь мою волю, дай мне сердце пламенное, помоги мне!» В другие моменты вы сможете сказать: «Господи, спасибо!» И если вы разумны и умеете благодарить, вы избежите глупости, которая называется тщеславием или гордостью, состоящей в том, что мы воображаем, будто совершили что-то, чего могли бы и не делать. Это сделал Бог. Бог подарил нам замечательную возможность сделать это. И когда вечером вы снова станете перед Богом и быстро переберете в памяти прошедший день, вы сможете восхвалять Бога, славить Его, благодарить Его, плакать о других и плакать о себе. Если вы начнете таким образом соединять жизнь с вашей молитвой, между ними никогда не будет разрыва и жизнь станет горячим, питающим в каждое мгновение огнем, который будет разгораться все больше и становится все ярче, и преобразит постепенно вас самих в ту горящую купину, о которой говорит Писание.