Kitobni o'qish: «Манипуляторы»

Глава

Ермек

Аға

Дождь в Алматы шёл так, будто город наконец подключили к небесной системе пожаротушения. Только гасить было нечего — гореть в этом городе давно перестали, здесь предпочитали тлеть.

Он бил по крышам бизнес-центров и рекламным баннерам, где улыбающиеся лица обещали ипотеку, молодость, халяльные инвестиции и курсы личностного роста — весь ассортимент способов почувствовать себя живым, не приходя в сознание. Стекал по стёклам ресторанов, где мужчины в дорогих пиджаках обсуждали духовность между стейком и вторым бокалом, искренне не видя в этом никакого противоречия. Хлестал по асфальту, капотам, пустым остановкам, по лицам прохожих, которые ещё надеялись добежать до укрытия и сохранить человеческий вид.

Город мок, но не очищался.

Следователь Ильяс Баталов стоял под козырьком «Nur Residence» и смотрел на тело мужчины у бордюра возле чёрного Mercedes. Мужчина был богат даже мёртвым. Это чувствовалось по обуви.

Баталов давно заметил: после смерти люди быстро становятся одинаковыми. Исчезают должности, статусы, подписчики, любовницы, кредиты и религиозные убеждения. Но хорошие туфли сопротивляются равенству дольше лица.

— Кто? — спросил Ильяс, не подходя ближе.

Молодой оперативник Нуржан Сейдахметов сверился с телефоном, хотя имя уже знал.

— Ермек Сагдиев. Пятьдесят два. Строительство, логистика, благотворительные фонды, медиа. Ещё образовательный проект при мечети.

— Конечно.

— Что конечно?

— У нас теперь каждый второй занимается просвещением? Это как химчистка для биографии.

Нуржан не улыбнулся. Он ещё был в том возрасте, когда шутки старших казались либо мудростью, либо нарушением инструкции. Определиться мешала зарплата.

Дождь усилился. Криминалисты работали молча. Один фотографировал машину. Второй складывал в пакет предметы с земли. Третий стоял с таким лицом, будто хотел спросить у Вселенной, можно ли ему было сегодня просто остаться дома.

На асфальте рядом с телом лежал телефон.

Чёрный. Дорогой. Целый. Странно целый.

Ильяс присел, не касаясь.

— Телефон не забрали?

— Нет.

— Кошелёк?

— На месте.

— Часы?

— На руке.

— Значит, не ограбление.

— Может, спугнули.

Ильяс посмотрел на Нуржана.

— Нуржан. Если убийца под дождём успел сделать главное, но не взял телефон, кошелёк и часы — он либо идиот, либо очень умный человек, который хочет, чтобы мы подумали, что он идиот.

— А если просто спешил?

— Все убийцы спешат. Даже те, кто тщательно планирует. Смерть плохо сочетается с тайм-менеджментом.

Нуржан записал что-то в блокнот. Возможно, фразу. Возможно, диагноз начальнику.

За лентой собрались жильцы. Стояли под зонтиками и навесами — как зрители на премьере плохого спектакля, куда купили билеты не они, а судьба. В окнах верхних этажей горел свет. Там смотрели вниз.

Город всегда смотрит из окон. Смотрит и делает вид, что не имеет отношения к происходящему.

У подъезда плакала женщина в бежевом пальто. Аккуратно, почти аристократично — чтобы тушь не испортила лицо окончательно. Рядом стоял мужчина в спортивном костюме и говорил в телефон:

— Нет, пока ничего не ясно. Да, Ермек ага. Прямо возле дома. Не пишите пока. Удалите пост. Я сказал — удалите.

— Кто это? — спросил Ильяс.

— Помощник Сагдиева. Медийщик. Говорит, покойный был уважаемым человеком.

— Мёртвые всегда быстро становятся уважаемыми. Особенно если у живых от них зависели деньги.

Нуржан снова не улыбнулся.

Ильяс подошёл к машине. Mercedes стоял у бордюра с включёнными аварийками. На заднем сиденье — букет белых роз, промокший через приоткрытую дверь. Лепестки слиплись и теперь напоминали не цветы, а мокрые салфетки после официального мероприятия.

— Жена? — спросил Ильяс.

— Первая или вторая? — машинально ответил Нуржан и тут же замолчал.

Ильяс повернул голову.

— Уже интересно.

— По базе одна жена. Но помощник сказал, был «личный вопрос». Я ещё не уточнял.

— У богатых людей личный вопрос обычно имеет отдельную квартиру.

Он наклонился к водительскому месту. На панели мигал навигатор. Последний маршрут — от ресторана «Жибек Жолы» до этого комплекса.

Ильяс запомнил название. Слишком много важных людей любили рестораны с национальным колоритом. Там удобно говорить о морали под казы, о народе под коньяк и о духовности под счёт, который оплачивал кто-то третий.

— Камеры?

— На въезде есть. У подъезда есть. Но охрана говорит — за десять минут до случившегося система зависла.

Ильяс медленно посмотрел на стеклянную будку охраны.

— Зависла?

— Да.

— Как совесть на госслужбе.

Нуржан наконец коротко усмехнулся, но сразу сделал вид, что кашлянул.

Ильяс направился к охраннику. Крупный мужчина лет сорока, форма пыталась выглядеть официальной, но всё равно напоминала костюм из дешёвого сериала про безопасность.

— Почему камеры не работали?

— Сбой, ага.

— Какой сбой?

— Технический.

— Технический — это когда чайник не включается. Когда камеры элитного комплекса отключаются ровно перед убийством жильца — это уже жанр.

Охранник сглотнул.

— Я не знаю. Система сама.

Ильяс вышел под дождь.

Телефон покойного лежал экраном вверх. Капли били по чёрному стеклу. Экран вдруг загорелся.

Входящее сообщение.

Нуржан наклонился.

— От кого?

Ильяс прочитал первые слова.

«Вы не должны были встречаться с Амиром».

Больше текст не показывался.

Несколько секунд — молчание. Дождь шумел так, будто город аплодировал плохой новости.

— Кто такой Амир? — спросил Нуржан.

Ильяс не ответил.

Смотрел на экран и чувствовал, как обычное убийство медленно перестаёт быть обычным.

В деле появился первый живой человек. Не жертва. Не убийца.

Имя.

А имя — это всегда начало лабиринта.

Он достал перчатки.

— Упакуйте телефон отдельно. Пробейте все последние звонки, сообщения, встречи. Особенно этого Амира.

— Думаете, он убийца?

Ильяс посмотрел на тело Сагдиева, на мокрые розы в машине, на окна с невидимыми глазами, на охранника в будке, на помощника, который пытался удалить правду из интернета быстрее, чем криминалисты успевали собирать улики.

— Нет. Думаю, он причина, по которой кто-то начал бояться.

— Бояться чего?

Ильяс поднял воротник пальто.

— Обычно люди боятся не правды.

Пауза.

— Они боятся, что правда окажется доказуемой.

Нуржан записал и это.

Дождь смывал кровь, пыль, следы шин, запах дорогого парфюма и иллюзию, что жизнь управляется справедливостью.

Но телефон молчал. И именно это молчание было самым громким звуком той ночи.

Впечатленцы Амира

Когда Ермек Сагдиев умер, Амир об этом ещё не знал.

Он сидел на девятом этаже и рассматривал «Луг с цветами» Моне. Уже минут десять. Может, пятнадцать. Увеличил двумя пальцами. Ещё. Ещё. Теперь видел только мазки — голубые, зелёные, оранжево-розовые пятна без связи и смысла.

С близкого расстояния — хаос. Отдали — живой пейзаж. Вот в чём штука с импрессионизмом: Моне не рисовал что, он рисовал ощущение. Трава — быстрые мазки. Детали — размыты. Всё внимание на запахе свежего воздуха и движение ветра, которые вы никогда не увидите, но почему-то чувствуете.

Амир сохранил картинку в папку «Впечатления» и перешёл дальше. Хассам. Писсарро. Сислей. Не потому что собирался стать искусствоведом. Просто картины успокаивали — как белый шум, только красивее.

Иногда он воображал телевикторину. Ведущий задаёт вопрос. На экране — картина. Зал молчит. И тут он, спокойно:

— Это Писсарро.

Зал ахает. Почему-то именно эта фантазия возвращалась всё чаще. В ней не было ни денег, ни власти. Просто момент, когда кто-то понимает: ты знаешь то, что другие не знают.

Амир убрал телефон и сразу почувствовал знакомую неловкость.

В сорок лет уже понимаешь: большинство людей не думают о тебе вообще. Но мозг не читал эту инструкцию. Где-то в нём по-прежнему существовал огромный зал наблюдателей, которые ждали его ошибки или успеха. Что, по сути, одно и то же — если зрители есть, они в любом случае получат зрелище.

За окном шёл дождь. Во дворе горели фонари. На мокром асфальте отражались окна соседних домов.

Окна. Он не любил окна с детства. Некоторые детские мысли живут дольше людей — это одна из них. Ощущение аквариума: ты внутри, мир снаружи смотрит, оценивает, выносит вердикт. Ничего не говорит, просто наблюдает.

Телефон завибрировал. Сообщение от подписчика:

«Ассаляму алейкум. Почему вы больше не говорите как раньше? Раньше вы говорили мягче.»

Амир усмехнулся. Самое интересное — слово «раньше». Люди всегда любят прошлую версию человека. Особенно ту, которая с ними соглашалась.

Он открыл чат. Напечатал:

«Потому что раньше я был уверен.»

Подумал. Стёр. Написал:

«Потому что раньше я меньше знал.»

Снова стёр.

Не ответил ничего. Один из немногих навыков, которые приходят с возрастом: не каждый вопрос заслуживает ответа. Особенно те, что замаскированы под вопросы, но по сути — претензии.

Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер.

— Да?

Несколько секунд — только шум. Потом мужской голос:

— Вы Амир?

— Иногда.

— Что это значит?

— Это значит, что сегодня да.

Пауза. Люди редко были готовы к ответам, которые не помещались в инструкции.

— Меня зовут Дастан. Я помощник Ермека Сагдиева.

Амир сел ровнее.

— Слушаю.

— Вы вчера встречались с Ермек ага?

— Да.

— Он просил что-нибудь записывать?

— Да.

— Запись у вас?

— Конечно.

Пауза.

— Никому не отправляли?

— Нет.

— Хорошо.

Голос замолчал. Слишком надолго.

— Что случилось?

Тишина. Потом:

— Ермек ага сегодня убили.

За окном продолжал идти дождь.

Амир поймал себя на странной мысли: он не удивился. Совсем. Не потому что ожидал убийства — просто последние годы он жил с постоянным ощущением, что плохие новости уже стоят где-то рядом. Как курьеры. Просто ещё не поднялись на нужный этаж.

— Когда?

— Около часа назад.

— Что говорят?

— Пока ничего.

Дастан понизил голос.

— Но есть проблема.

— Какая?

— Во время разговора были вещи, которые вообще не должны были быть сказаны.

Знакомое движение внутри. Та самая смесь любопытства и тревоги — из-за которой люди лезут в горы, начинают расследования, женятся, открывают бизнес и совершают ещё множество плохо продуманных поступков.

— Например?

Пауза.

— Вы помните, с чего он начал разговор?

— Конечно.

— Что он сказал?

Амир помолчал. Он помнил очень хорошо. Странные разговоры обычно забываются быстро. Важные — никогда.

Связь оборвалась.

Амир ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом посмотрел на тёмный экран.

Где-то в городе лежал мёртвый бизнесмен. Где-то уже работали следователи. А где-то, возможно, кто-то очень хотел, чтобы прошлый вечер никогда не существовал.