Kitobni o'qish: «Крытый фургон»

ГЛАВА I. МОЛОДОСТЬ ВЫСТУПАЕТ В ПОХОД

— Гляди, Джесси! Едут и едут! Должно быть, семей сорок, а то и пятьдесят.

Миссис Уингейт — женщина средних лет, дородная, темнобровая и крепкая, — стояла у входа в грубую палатку, что служила им пока домом. Она указывала вниз по дороге, лежавшей блёкло-жёлтой лентой, брошенной поперёк прерийной травы, а за ней темнела опушенная лесом гряда обрывов над Миссури.

Джесси Уингейт дал своей упряжке, натёртой сбруей до отметин, вдоволь напиться из водопоя у ручейка, возле которого встал лагерь, и лошади, утолив жажду, принялись зарывать морды в воду и пофыркивать в неё с чувственным удовольствием. Он стоял — крепкий, высокий мужчина лет сорока пяти, с острым синим взглядом и короткой, плотно свалявшейся рыжеватой бородой. Одет он был просто, как одевался поселенец западных земель три четверти века назад. У себя дома он наверняка был фермером.

Можно ли было назвать домом этот лагерь — на самом переднем крае американской цивилизации? За прерийной дорогой виднелась двойная борозда блестящего чёрного дёрна, обрамлявшая зелёную траву в пёстрых цветах, — первая борозда плуга по девственной земле. Могло показаться, что здесь закладывают ферму. Но тогда зачем этот убогий бивак? Зачем походное снаряжение? Зачем сгрудившиеся, точно ковчеги, фургоны и десятки утренних костров, лениво тянущих голубые дымки в утренний туман?

Дело было в том, что Джесси Уингейт, приехавший рано и нетерпеливый, из самого избытка нерастраченной силы уже пробовал свой плуг в первых белых бороздах за Миссури, в великий год тысяча восемьсот сорок восьмой. Ещё четыреста таких же плугов по соседству жадно тянулись к земле Орегона — тому свидетельством была эта длинная вереница новоприбывших, запоздавших к великому сбору на границе.

— Это фургоны из Либерти, снизу по реке, — сказал наконец начальник лагеря. — Переселенцы из Миссури и из южного Иллинойса. Пора. Больше нам нельзя лежать здесь, дожидаясь то Миссури, то Иллинойс. Трава уже поднялась.

— Ну, надо же было дождаться, пока Молли закончит весенний семестр — она преподавала в Клэй-скул, в Либерти, — возразила жена. — А иначе зачем мы её туда посылали, чтобы она выучилась? Двенадцать долларов в месяц наличными — деньги немалые, чихать на них не станешь.

— Да; но и на две тысячи миль пути отсюда до Орегона, которые надо пройти до снега, чихать не станешь тоже. Если Молли не окажется среди этих фургонов, я сегодня же пошлю за ней Джеда. Раз уж мне быть капитаном, я не могу больше держать людей здесь, на реке, — май уже начался.

— Она будет здесь сегодня, — заявила жена. — Она обещала. И потом, мне кажется, вон она едет верхом, чуть в стороне от дороги. Хотя кто с ней — не знаю. Один молодой человек… нет, двое. Что ж, — прибавила она с материнской гордостью, — Молли никогда не бывала в недостатке кавалеров!

— Да ты только погляди, сколько фургонов едет! — добавила она. — Похоже, этой весной весь край снимается и идёт на Запад.

Это был весенний сбор западных караванов, растянувшийся от старого Индепенденса до Уэстпорт-Лэндинг — того самого места, где в тот год среди переселенцев впервые прозвучало новое название: Канзас-Сити, место последнего прыжка в неизвестность. По здешнему счёту солнце стояло уже час над горизонтом, а низинный туман ещё не вполне рассеялся, так что в атмосфере для великой картины недостатка не было.

И картина открывалась и вправду великая — волнующая панорама минувшей эпохи. Медленно, плавно, величаво двигались воловьи упряжки, словно не они влекли флотилию белых парусов, а сами были влекомы ею. Волы не спешили и не замедляли шага, но двигались невозмутимой поступью, придававшей всей растянувшейся колонне что-то неодолимо эпохальное.

Караван, сокращённый расстоянием для глаз наблюдавших с места сбора, шёл в хорошо выстроенном порядке — двадцать фургонов, тридцать, сорок, сорок семь, — так про себя считал их Джесси Уингейт. Были и верховые; были и стада гуртового скота. Вдоль колонны шагали рослые мужчины, время от времени взмахивая над низко опущенными головами волов предостерегающим бичом, чей резкий щелчок долетал сюда пока ещё слабо и издалека. Поднималось тусклое облако пыли, смягчая очертания прерийных кораблей. Широкие взмахи рук и корпуса, монотонный успокаивающий говор команд смышлёному скоту оставались пока неразличимы — всё это и вправду было картиной, писанной на огромном холсте: картиной фронтира сорок восьмого года, картиной силы, картиной неотвратимости. Даже трезвые души этих ожидавших поддались ей и ощутили трепет, которого сами не могли бы объяснить.

Юноша лет двадцати, высокий, светловолосый, взлохмаченный, выехал из рощи за лагерем семейства Уингейт.

— Ты, Джед? — сказал отец. — Съезди-ка, погляди, там ли Молли.

— Само собой, там! — отозвался юноша, отыскивая в кармане своих джинсов кусок жевательного табаку. — Это она. Двое парней при ней, как обычно.

— Сэм Вудхулл, конечно, — сказала мать, всё ещё держа ладонь у глаз козырьком. — Он всю зиму крутился поблизости, рассказывая, как они с полковником Донифаном разбили всю Мексику и выиграли войну. Если Молли до сих пор не в собственном фургоне, так это уж не по его вине! Могу поручиться: он и едет-то в Орегон только потому, что туда едет Молли! Ну что ж!

— А кто второй, интересно? — спросил Джед. — Отсюда не разгляжу.

Джесси Уингейт передал упряжку сыну и вышел на открытую дорогу, нетерпеливо взмахнув шляпой в знак не то приветствия, не то приказа. Судя по всему, его заметили.

К их удивлению, именно неизвестный всадник пришпорил коня и вырвался вперёд каравана галопом. Он держался в седле беспечно и ловко, как прирождённый наездник. Уже через несколько минут стало видно, что перед ними довольно лихая фигура пограничного кавалера — а граница в те дни была куда воинственнее, чем до сорок шестого года и времён клича «Пятьдесят четыре сорок или война».

Человек проницательный мог бы догадаться, что этот молодой всадник — ему было не больше двадцати восьми — приобрёл свою военную выправку не на орегонской, а на иной границе: на далёком Юго-Западе, где Тейлор, Скотт и менее известный Донифан со многими другими воинственными людьми прибавляли к землям республики новые и новые тысячи лиг. Он сидел на низком, коротконогом, поджаром коне, вороном, с лихой чёлкой, спускавшейся почти до самых алых ноздрей, — такого коня не вырастишь на жирных кукурузных полях Миссури. Незнакомым для здешних мест выглядело и это тяжёлое чеканное седло с серебряными накладками; и тонкая плетёная кожаная уздечка с волосяной челюсной перевязью и могучим мундштуком; и большие шпоры со звенящими колёсиками. Конь и сбруя этого всадника говорили о далёком, только теперь входившем в наше национальное сознание, Юго-Западе.

Сам же молодой человек по виду вовсе не походил на бретёра. Правда, в узких кожаных штанах, аккуратных сапогах, опрятных перчатках и щеголеватой широкополой чёрной шляпе из фетра бобрового меха он казался при въезде в лагерь фигурой несколько франтоватой — сидел он боком, вес перенеся на нижнее бедро, небрежно опершись рукой о круп коня; но его резкие, неулыбчивые черты, прямой и серьёзный взгляд тёмных глаз выдавали в нём джентльмена своего времени и места, а не пустого позёра, напускающего на себя добродетель, которой нет.

Он легко соскочил с седла, опираясь правой рукой на высокую широкую испанскую луку так же непринуждённо, как поднимаются со стула в присутствии дамы, и снял бобровую шляпу перед этой пограничной женщиной прежде, чем заговорить с её мужем. Поводья он бросил на шею коня, и это, казалось, надёжно удержало животное на месте, несмотря на его громкое приветственное ржание, обращённое к соседним смирным лошадям, чьи бока хранили следы сбруи, а не побелевшую от седла шерсть.

— Доброе утро, сударыня, — произнёс он приятным, спокойным голосом. — Доброе утро, сударь. Вы, полагаю, мистер и миссис Джесси Уингейт. Мне сказала об этом ваша дочь, вон там.

— Меня так и зовут, — ответил Джесси Уингейт, с подозрением оглядывая незнакомца, но всё же протягивая ему руку без перчатки. — Вы из либертийского каравана?

— Да, сударь. Меня зовут Банион — Уильям Банион. Вы вряд ли меня знаете. Моя семья была из Кентукки, пока отец не перебрался во Франклин. Я начал заниматься правом в старом городе Либерти не так давно, но с тех пор много времени провёл в отлучке.

— Право, значит, — Джесси Уингейт снова окинул неодобрительным взглядом слишком уж опрятный наряд молодого человека. — Так вы, стало быть, не на Запад направляетесь?

— О нет, сударь, как раз на Запад, с вашего позволения. Я почти всю свою жизнь только этим и занимался. Два года назад я выступил вместе со всеми остальными, с Донифаном, на Мексику. Что ж, война окончена, договор, надо думать, подписан. Я решил, что самое время двинуться обратно домой. Но вы сами знаете, как это бывает — долгая дорога уже у меня в крови. Не могу осесть на месте.

Уингейт кивнул. Молодой человек продолжал, слегка улыбаясь:

— Хочу поглядеть, как обстоят дела в Орегоне. С новыми правами на землю и всем прочим — да ещё когда там соберётся столько воинственного люда, — там наверняка потребуется закона не меньше, чем здесь, вы не находите? Вот я и решил попытать счастья на Дальнем Западе. Здесь стало слишком тесно и смирно. Я, — он улыбнулся чуть заметнее и как бы с извиняющимся видом, — веду вон тот караван наших соседей, там фургоны из Иллинойса и Индианы. Меня называют полковником Уильямом Банионом. Это неверно — я был не более чем Уиллом Банионом, майором под началом Донифана. Теперь я и этого не имею.

По его лицу пробежала тень. Он стряхнул её с себя, точно нечто осязаемое.

— Итак, я к вашим услугам, сударь. Мне сказали, что вас избрали капитаном орегонского каравана. Я хотел бы присоединиться к вам, если позволите. Знаю, мы опоздали — нам следовало прибыть ещё вчера вечером. Я выехал вперёд, чтобы объяснить это. Можно ли нам встать рядом с вами, у этой воды?

Молли Уингейт, на которую изысканная речь незнакомца, его непринуждённая манера и учтивость не могли не произвести впечатления, ответила прежде отца:

— Разумеется, можно, майор Банион.

— Прошу вас, просто мистер Банион.

— Ну хорошо, мистер Банион. Вода и трава здесь ничьи. День только начался. Въезжайте и располагайтесь. Вы сказали, что видели нашу дочь, Молли — я знаю, что видели, вон она сама едет.

Молодой человек залился краской под своим бронзовым загаром, вдруг оробев.

— Видел, — сказал он. — Дело в том, что я познакомился с ней ещё этой весной, в Клэй-семинарии, где она преподавала. Она рассказала мне, что вы все этой весной трогаетесь на Запад, — сказала, что это её последний день там. Она спросила, нельзя ли ей доехать с нашими фургонами до места сбора. Ну и…

— А хороший у вас конь, — перебил его юный Джед Уингейт. — Испанский?

— Да, сударь.

— Дикий?

— О нет, теперь уже нет; разве что с некоторым норовом. Прокатитесь на нём, если хотите. Скачите обратно, коли захотите его испытать, и скажите моим людям, чтобы подъезжали и вставали здесь лагерем. А мне хотелось бы перемолвиться словом-другим с мистером Уингейтом.

С некоторым трудом, но настойчиво Джед вскочил в глубокое седло, справляясь довольно сносно с норовистым, взвивавшимся на дыбы конём, и вскоре уже мчался быстрым аллюром вниз по тропе. Видно было, как он осадил коня у головы каравана и, широко разведя руками, что-то показал всадникам, но сам караван не остановился.

Он присоединился к двум всадникам, ехавшим впереди, — девушке и молодому человеку, которого мать назвала Сэмом Вудхуллом. Видно было, как он пожимает им руки, а затем гарцует, выделывая курбеты, чтобы похвастать недавно одолженным конём.

— А ваш сын хорошо держится в седле, — одобрительно заметил приезжий.

— Он спит и видит, как бы поскорей на Запад, — подтвердил отец. — Хочет к бизонам поближе.

— Мы все этого хотим, — сказал Уилл Банион. — В Кентукки их не осталось уже целое поколение; в Миссури тоже теперь нет. Равнины! — Глаза его блеснули.

— Это с ними едет Сэм Вудхулл, — продолжала миссис Уингейт. — Он был с Донифаном.

— Да.

Банион произнёс это так коротко, что зоркая матушка, обладательница столь желанной дочери, взглянула на него внимательно.

— Он тоже жил в Либерти. Я знаю, Молли писала о нём.

— Вот как? — с внезапным оживлением. — Так она его знает?

— Ну да, конечно.

— Я тоже его знаю, — просто сказал Банион. — Он служил в нашем полку — капитаном, был адъютантом, а порой и казначеем, и квартирмейстером в придачу. Воинский устав у Донифана в колонне мало что значил. Мы поступали, как хотели, — и делали, что могли, даже с казначеями и квартирмейстерами!

Он вдруг покраснел и осёкся, чувствуя, что мать девушки, чья красота уже больше года была предметом толков во всём поселении, может заподозрить его в ревности — а взгляд у неё был острый.

Слухи об очаровании Молли Уингейт — Молли-младшей, как всегда звал её отец, чтобы отличить от матери, — вот-вот должны были получить самое неопровержимое подтверждение для глаз всякого скептика, кто, быть может, сомневался в одних лишь пересудах о женской красоте. Три фигуры впереди — девушка, Вудхулл, её брат Джед — сорвались с места и промчались оставшиеся несколько сотен ярдов, поравнявшись друг с другом, смеясь той беспечной радостью юности, что пьянит от хорошей лошади под коленом и дыхания живительного утреннего воздуха.

Когда они спешились, Уилл Банион едва взглянул на своего разгорячённого коня. Он первым подал руку Молли, легко соскочившей наземь, опередив её второго кавалера, Вудхулла, который спешился хмурясь, не слишком этим довольный.

Молли подбежала и обхватила мать крепкими молодыми руками, звучно её расцеловав; глаза её сияли, щёки раскраснелись от волнения этого часа — да ещё от присутствия этих молодых людей. Ей нужно было кого-нибудь расцеловать.

Да, слухи оказались правдой, и даже больше того. Юная учительница вполне могла носить звание первой красавицы старого города Либерти здесь, на дальней границе. То была прелестная девушка лет восемнадцати, синеглазая, с пышными рыже-каштановыми волосами того оттенка, что всегда обращал на себя взгляды и головы мужчин. Её рот, улыбаясь, открывал ровные белые зубы и был достаточно широк для удобного поцелуя, а уголки его сильно приподнимались, отчего лицо её казалось всегда солнечным и беззаботным — если бы не то серьёзное, почти сумрачное выражение широко расставленных глаз, что порой набегало в минуты покоя.

Ростом выше среднего для женщины, она вовсе не имела той угловатой худобы, что свойственна типичной пограничной женщине из малярийных низин; напротив, она была округла и хорошо сложена. Над открытым воротом её коричневого костюма для верховой езды поднималась безупречная колонна светлой высокой шеи. Только что расцветшая для женской доли, вполне созревшая для любви, весёлая юностью и бурлящей в жилах кровью — что удивительного, если Молли могла выбирать не из двух, а из двадцати лучших женихов во всей округе? Побед у неё было немало с тех самых пор, как совсем юной девушкой, исполняя желание родителей дать дочери образование, она проделала весь путь из сангамонского края в Иллинойсе до лучшей на то время школы так далеко на западе — Клэй-семинарии в старом добром Либерти.

Отпечаток достоинства, унаследованный от старинных южных традиций, не утраченных за два поколения к западу от Аппалачей, всё ещё лежал на этой девушке, так что впору было бы поставить её выше собственных родителей. Они же, переселяясь из Кентукки в Индиану, из Индианы в Иллинойс, а теперь и в Орегон, за все свои трудовые дни не забывали благоговения перед джентльменами и дамами, некогда бывшими их предками к востоку от Голубого хребта. Они ценили образование — чувствовали, что оно принадлежит им, хотя бы через их детей.

Образование, преуспеяние, прогресс, движение вперёд — вот, пожалуй, что смутно жило в честолюбивых мечтах тех четырёхсот с лишним мужчин, что стояли теперь лагерем на границе нашей неведомой империи. Все они были американцами — во втором, третьем, четвёртом поколении. Дикие, неотёсанные, грубые, по большей части неграмотные, они всё же нет-нет да и являли среди себя некий рослый цветок той культуры, по которой всегда тосковали; за которую воевали; ради которой отправлялись теперь в новое странствие.

Американцами, несомненно, были и эти двое молодых людей, чьи глаза теперь невольно провожали Молли с жадным вниманием — даже поутру, ещё не позавтракав, ибо молодой предводитель приказал своим фургонам выступить к месту сбора ещё до зари. Из этих двоих юный Вудхулл, плантатор и человек со средствами, названный матерью Молли явным её поклонником, и сам с первого взгляда казался фигурой отнюдь не дурной. Высокий, жилистый, хорошо одетый по месту и времени, ещё более щеголеватый, чем Банион, в сапогах и перчатках, он бы отлично сошёл за кавалера на любом судебном дне в любом городке. Седло и уздечка его коня также отдавали изяществом, да и сам конь — статный гнедой с примесью кровей Синей Травы — стоил, надо думать, немалых денег.

Сэм Вудхулл, ныне отправлявшийся на Орегон с полудюжиной собственных фургонов, слыл человеком состоятельным; слыл также искусным в картах, в оружии и в дамском обществе. Городские жители отдавали ему первенство перед Молли, красавицей из-за реки, — покуда с войны не вернулся Уилл Банион. С тех пор пошла уже иная война — та, что стара, как само разделение на мужское и женское.

О том, что Банион знал Вудхулла ещё по мексиканской кампании, он уже успел проговориться. Что заставило его вдруг придержать вырвавшиеся слова? Не сказал бы он лишнего об этом знакомстве? Быть может, более пристальный взгляд на пухлые губы, высокие скулы, узко посаженные глаза юного Вудхулла, на его несколько самоуверенную осанку, на неуловимую щеголеватость и небрежную развалку в стойке подтвердил бы подозрения иного скептика, склонного к разбору характеров, — что душа и нрав этого молодого человека не так уж крепки. Впрочем, таких скептиков здесь по большей части не находилось.

К этому времени подошла и последняя, запоздавшая часть орегонского каравана. Уже видны были черты запылённых погонщиков. В отличие от Уингейта, новоизбранного начальника каравана, при котором были лошади и мулы, молодой предводитель Банион вёл лишь воловьи упряжки. Они шли теперь медленной, тяжёлой, неудержимой, несокрушимой поступью — той самой движущей силой, что некогда несла орды Азии в Восточную Европу. И как в дни того нашествия завоеватели везли с собой свои семьи, свои стада и отары, так и эти полудикие саксонские люди везли теперь с собой всё своё достояние.

Худые мальчишки, босоногие загорелые девчонки шли вдоль тропы рядом с гуртовым скотом. В клетках у бортов фургонов кудахтали куры. Несчётные детские вихрастые головы высовывались из отверстий в парусиновых пологах. Собаки внизу, толкаясь о дегтярные вёдра, лаяли враждебным приветствием. Женщины в решётчатых чепцах равнодушно глядели с высоких передних сидений, за спиной которых, подвешенное на кожаных петлях к дугам, покачивалось неизменное семейное ружьё — в каждом фургоне своё. А теперь, у заднего борта каждого фургона, крепко привязанный для своего последнего долгого пути, висел ещё и семейный плуг.

Был сорок восьмой год, и трава уже поднялась. В Орегон! Ковчег нашего завета с прогрессом трогался в путь. Впору было сказать, что в нём содержалась всякая живая тварь, как в том, другом, древнем ковчеге.

Банион поспешил в сторону, туда, где за ручейком ещё оставался ровный травянистый участок. Он поднял руку, указывая направо. Внезапная командная нотка прозвучала в его голосе, отголосок недавних военных дней.

— По правому и левому флангу — заезжай! Марш!

С явной выучкой фургоны разомкнулись, чередуясь то вправо, то влево, пока не выстроились в две длинные колонны. Каждая из них двигалась вперёд, забирая дугой в сторону, а затем сходясь внутрь, пока не образовалась длинная замкнутая с обоих концов овальная фигура — стройно и без сучка и задоринки. То был заслон прерий, движущаяся крепость наших искателей удачи, идущих на Запад — через равнины, через Скалистые горы, через пустыни, что лежали за ними. Не все опасности были им ведомы, но так они были готовы встретить любую из них.

— Гляди, мама! — Молли указала загоревшимся взглядом на манёвр фургонов. — Мы их весь вчерашний день тренировали, да и раньше тоже. Идеально!

Взгляд её, быть может, искал высокую фигуру молодого командира, избранного старейшинами каравана в предпочтение его земляку, Сэму Вудхуллу, капитаном либертийского каравана. Но у того теперь были иные заботы, при своей собственной группе фургонов.

Смолк натужный скрип упряжи, и раздалось бряцание ярм — выдёргивали чеки. Появились сторожа при скоте и разогнали рабочих животных пастись врозь. Женщины спускались с передних сидений фургонов. Серьёзные детские личики собирали в охапки хворост для запоздалых утренних костров; мальчики спускались к ручью за водой.

Идущие на Запад остановились у Миссури, как некогда останавливались у Дона.

Где-то среди фургонов, за работой, раздался голос молодого человека, перекладывавшего на новый лад довоенный мотив — знакомую песню про переселенца, что едет в Орегон с банджо на колене.