Kitobni o'qish: «Хроники Снежной. Книга 3. Компас не врёт»

Глава 1. Соль во рту

Когда я очнулась, в кулаке было зажато тёплое кольцо. Тесная каюта пахла смолой и чужим потом. Я поднялась на ноги и сделала первый шаг к двери — навстречу голосам, крикам с палубы и свежему солёному воздуху.

Дальше я помню не так много, как хотелось бы.

Пол качнулся подо мной — не резко, а тем медленным, тошнотным креном, каким качается палуба в спокойную погоду, если что-то не в порядке не с морем, а с собственным телом. Я успела ухватиться за косяк, успела подумать: рано радовалась, что тело крепче прежних, — а потом ноги перестали держать вес, и последнее, что я видела перед тем, как палуба и потолок каюты поменялись местами, — обрывок пергамента со списком имён, соскользнувший с моей ладони и упавший туда, куда я уже не могла дотянуться.

Голоса приблизились быстрее, чем я успела испугаться. Мужской, встревоженный, где-то совсем рядом:

— Аглая! Аглая, ты меня слышишь?

Значит, так меня теперь зовут.

Я хотела ответить, но горло свело судорогой — не от дыма на этот раз, а изнутри, той особой спазматической волной, которая приходит после яда, а не после огня. Живот скрутило вслед за горлом, и следующие несколько минут я помню только частями: чьи-то руки, переворачивающие меня на бок, чей-то голос, требующий принести воды и «то снадобье, что осталось от старого лекаря», скрип переборок и гул воды за бортом — вечный, безразличный к тому, что происходит внутри деревянного корпуса.

Когда сознание вернулось настолько, чтобы снова складывать мир в связную картину, я лежала на узкой койке в помещении, которое можно было назвать лазаретом лишь с большой натяжкой, — низкий потолок, ряд полок со склянками и мешочками сушёных трав, качающийся на крюке фонарь, бросающий пляшущие тени на дощатые стены. Во рту стояла та особая, вязкая солёность, что остаётся после рвоты и морской воды одновременно, — вкус, который я запомню, кажется, дольше, чем само лицо человека, склонившегося надо мной.

— Лежи, — сказал тот же голос, мужской, теперь ближе. — Не пытайся вставать.

Я повернула голову — движение отозвалось острой, режущей болью где-то за грудиной — и увидела молодого мужчину, обветренного, с обеспокоенным лицом человека, привыкшего к штормам, но не привыкшего к виду умирающих у себя на глазах.

— Кто ты? — спросила я, и голос вышел хриплым, едва слышным за скрипом корабля.

— Тимофей, — сказал он. — Штурман. Ты не помнишь меня?

Я не ответила сразу, оценивая ущерб методично: судорога в животе, спазм в горле, ломота в суставах, которую сложно списать на обычную качку. Симптомы складывались в картину куда более узнаваемую, чем мне хотелось бы признавать вслух прямо сейчас.

— Что случилось? — спросила я вместо ответа.

— Тебя нашли без сознания у трапа, — сказал Тимофей. — Судовой кок клянётся, что солонина была свежей. Но ты не первая за последние недели, кому стало плохо после ужина, Аглая, и я начинаю думать, что дело не в солонине вовсе.

За его спиной завозился кто-то ещё — пожилой матрос с обветренными руками и сединой в бороде, державший в руках кружку с мутноватой жидкостью. Боцман Северьян, как я узнаю чуть позже.

— Выпей, — сказал он, поднося кружку к моим губам. — Отвар от старого лекаря Данилы, других снадобий у нас не осталось.

Я сделала над собой усилие, чтобы проглотить горькую жидкость, и вернулась взглядом к Тимофею.

— Сколько у меня времени, — спросила я, — если это не пройдёт само?

Он не ответил сразу, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых утешительных словах.

— От такого же недуга третьего дня слёг матрос Кузьма и не поднялся, — сказал Северьян, не дожидаясь, пока ответит Тимофей. — Я не хочу тебя пугать, Аглая, но лгать тебе тоже не стану.

Я закрыла глаза на секунду, позволяя себе унять зарождающуюся панику единственным способом, который всегда работал прежде: превращая страх в список фактов, требующих проверки. Кто-то ещё умер от того же самого несколько дней назад. Значит, это не единичный случай. Значит, есть закономерность, а закономерность можно найти.

— Мне нужно видеть записи лекаря Данилы, — сказала я, открывая глаза. — Если он вёл записи о больных до меня.

Тимофей и пожилой матрос переглянулись.

— Данила пропал три недели назад, — сказал Тимофей медленно, — за два дня до того, как мы отчалили из последнего порта. Официально — сбежал на берег, испугавшись долгого плавания. Но записи свои он оставил на борту, в своём сундуке. Я принесу их тебе, если тебе от этого станет спокойнее.

— Станет, — сказала я, чувствуя, как решимость, ещё слабая, но уже узнаваемая, начинает пробиваться сквозь слабость отравленного тела. — Мне нужно понять, что убивает людей на этом корабле, Тимофей. Прежде чем это доберётся до кого-то ещё.

Он посмотрел на меня долго и кивнул, поднимаясь, чтобы принести обещанные записи.

Пожилой матрос, всё ещё держа опустевшую кружку, помедлил у двери.

— Данила говорил перед исчезновением, что видел на корабле что-то, чего видеть не должен был, — сказал он тихо. — Я тогда посчитал это стариковским бредом. Теперь, глядя на тебя, я в этом не уверен.

Он вышел, оставив меня одну в качающемся полумраке лазарета, среди запаха сушёных трав и скрипа корабельных досок, — и я лежала, слушая далёкий, ровный гул воды за бортом, чувствуя, как знакомая ясность цели проступает сквозь тошноту и слабость отравленного тела.

Где-то за этими досками, среди людей, верящих в морское проклятие сильнее, чем в яд и расчёт, скрывался кто-то, готовый убивать снова и снова, тихо, лишь бы никто не задавал слишком много вопросов о том, что на самом деле лежит в трюме этого корабля.

Я не собиралась молчать.

Глава 2. Сундук лекаря

Тимофей вернулся быстрее, чем я ожидала, — с тяжёлым деревянным сундучком под мышкой, потемневшим от морской сырости, с медными уголками, стёршимися до тусклого блеска.

— Вот, — сказал он, ставя сундучок на низкий столик у койки. — Личные вещи Данилы. Никто не решился их выбросить или продать в порту — не из уважения, если честно, а из страха: вдруг покойный или пропавший лекарь всё-таки вернётся и спросит, где его добро.

— Он не покойный, — заметила я. — Ты сам сказал, что официально он сбежал на берег.

— Официально, — согласился Тимофей, — но за три недели плавания без единой весточки я начинаю сомневаться, что человек, проживший на этом корабле пятнадцать лет, просто взял и сбежал, никому не сказав ни слова и бросив собственный сундук с инструментами.

Я попыталась сесть, чувствуя, как тело отзывается слабостью, но уже не той разрушительной тошнотой, что несколько часов назад.

— Помоги мне открыть, — попросила я.

Тимофей откинул крышку, и внутри обнаружился тот беспорядочный, но по-своему логичный набор вещей, что скапливается у человека, посвятившего жизнь одному ремеслу: связки сухих трав, глиняные баночки с притёртыми крышками, несколько хирургических инструментов, завёрнутых в промасленную тряпицу, и, на самом дне, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, разбухшая от влаги.

Я взяла тетрадь в руки. Сама логика записей, дата за датой, симптом за симптомом, выдавала человека, привыкшего искать систему там, где остальные видели волю случая.

— Ты можешь это прочесть? — спросил Тимофей, заглядывая через плечо.

— Могу, — сказала я и раскрыла тетрадь на первой странице.

Первые записи были рутинными: перечисление обычных хворей матросов, ушибов, вывихов, простуд после ночных вахт под дождём. Но примерно за месяц до предполагаемого исчезновения Данилы тон записей менялся — короче, тревожнее.

«Второй матрос за неделю жалуется на боль в животе и жар после ужина, хотя ели все одно и то же. Проверил остатки солонины — гнили не вижу. Подозреваю, что дело не в порче припасов, а в чём-то, что подмешивают уже после раздачи еды, и только некоторым».

— Тимофей, — сказала я, — он подозревал то же самое, что подозреваешь ты.

Тимофей долго молчал, глядя на страницу тетради.

— Кого именно он называет? — спросил он наконец.

Я пролистала дальше и нашла список, составленный аккуратным почерком: три имени, против каждого — короткая пометка о симптомах и дате.

— Кузьма, — прочитала я вслух. — Тот, что умер третьего дня. И ещё двое, чьи имена я пока не слышала.

— Северьян говорил про боцманова помощника, — сказал Тимофей медленно. — Списали на берег в предыдущем порту, якобы по болезни. И юнгу, что якобы упал за борт в шторм два месяца назад. Тела так и не нашли, но в шторм это обычное дело.

— Что объединяет этих людей, кроме симптомов? — спросила я.

Тимофей взял тетрадь из моих рук, листая дальше самостоятельно.

— Вот, — сказал он наконец, указывая на короткую запись. — «Боцманов помощник говорил мне о лишнем грузе в трюме номер три, не значащемся в декларации. Юнга видел ночью, как кто-то спускался туда без фонаря смотрителя. Я не уверен, стоит ли мне спрашивать об этом суперкарго напрямую».

— Суперкарго, — повторила я. — Онисим.

В дверь лазарета осторожно постучали. Внутрь заглянула молодая девушка с подносом — светловолосая, худенькая, с настороженным, но добрым выражением лица.

— Кок прислал тебе поесть, — сказала она. — Говорит, если совсем ничего не съешь, сил на выздоровление не останется.

— Спасибо, — сказала я. — Как тебя зовут?

— Марьяна, — ответила она, чуть удивившись вопросу. — Ты правда пошла на поправку?

— Марьяна, ты не знаешь, кто в последние недели спускался в трюм номер три без разрешения смотрителя груза?

Она побледнела чуть заметно, оглянувшись на дверь.

— Не стоит спрашивать об этом громко, — сказала она тихо. — Онисим не любит, когда матросы суют нос в грузовые декларации. Но недавно... — она замялась, — недавно я видела, как боцман Северьян сам спускался туда ночью, хотя это не его обязанность.

Она ушла быстро, и я перевела взгляд на Тимофея.

— Боцман Северьян, — сказала я, — тот самый, что первым рассказал мне о смерти Кузьмы.

— Тот самый, — подтвердил Тимофей мрачно.

Мы посмотрели друг на друга, и в этом взгляде

читалось одно и то же: список подозреваемых, ещё час назад казавшийся мне пустым, начинал обрастать именами быстрее, чем хотелось бы для спокойствия.

— Мне нужно увидеть трюм номер три своими глазами, — сказала я. — Как только смогу встать без посторонней помощи.

— Не сегодня, — твёрдо сказал Тимофей. — Дай телу хотя бы день.

— Хорошо, — сказала я. — День. Не больше.

Он кивнул, забирая тетрадь Данилы и пряча её обратно в сундук.

Глава 3. Три мачты

К утру следующего дня я смогла встать без посторонней помощи, и слабость в теле Аглаи отступала быстрее, чем позволяла надеяться вчерашняя тошнота.

Тимофей встретил меня у выхода из лазарета.

— Держись за поручни, — сказал он вместо приветствия. — Качка сегодня сильнее обычного.

Мы поднялись на верхнюю палубу, и я впервые за это утро увидела «Полуночную звезду» целиком — три высокие мачты, туго натянутые паруса, палуба, кишащая людьми.

— Корабль идёт третий месяц без остановки в порту, — сказал Тимофей. — Течения в этих широтах капризнее обычного в это время года.

— Что мы везём? — спросила я.

— Официально — пряности и ткани, — ответил Тимофей, понижая голос. — Неофициально, судя по осадке корабля и по тому, что часть трюма опечатана даже от меня, там ещё что-то, о чём знают только Онисим и, возможно, капитан.

Мы прошли мимо группы матросов у борта — один из них, пожилой, — матрос Аверьян, как я узнаю позже, — разбрасывал по волнам щепотки соли из холщового мешочка.

— Что он делает? — спросила я тихо.

— Задабривает море, — ответил Тимофей. — После смерти Кузьмы половина команды уверена, что мы везём что-то, прогневавшее воду.

Мы спустились по трапу на среднюю палубу, где располагались капитанская каюта и, чуть дальше, дверь, ведущая к грузовым помещениям, — массивная, окованная железом.

— Трюм номер три, — сказала я, останавливаясь.

— Не подходи слишком близко, — предупредил Тимофей, беря меня за локоть.

Я отступила, запоминая расположение двери, количество замков, отсутствие окон поблизости.