Kitobni o'qish: «КАВАЛЕРГАРДЪ. Пётр I и Екатерина I. Создание кавалергардии»

Часть I

ПЁТР ВЕЛИКИЙ И ЕКАТЕРИНА I. РОЖДЕНИЕ КАВАЛЕРГАРДИИ ¹

Глава первая

Доблесть и милость победителей

«Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и

увидишь коней и колесницы, и народа более, нежели у

тебя, то не бойся их, ибо с тобою Господь, Бог твой».

Второзаконие. 20: 1-2

***

Слава всем добрым Силам Небесным! Наконец-то, преодолев пешим ходом сотни вёрст, рассветным декабрьским утром тысяча семьсот девятого года из-под Полтавы в Первопрестольную возвратилось многотысячное Петрово Войско! В каждом населённом пункте, где проходили либо останавливались на постой регулярные полки, доблестных участников Полтавской баталии² встречали с большими почестями, торжественными молебнами и громогласными возгласами: «Слава Русской Армии!», «Виват Царю, Петру!», «Слава!» и по старинному народному обычаю подносили героям хлеб-соль и другие дары.

Несколько месяцев с лета до наступления зимы гордо и неторопливо шествовала по русской земле Великая Полтавская Виктория над высокомерными шведами, собравшимися в очередном сухопутном походе Северной войны захватить русскую столицу и, полонив Русь, поделить её на мелкие вассальные государства …

Москва не сидела, сложа руки, а дни и ночи напролёт готовилась к обороне. Под руководством военного коменданта князя Матвея Петровича Гагарина народные добровольцы и ополченцы дружно навалились на работы по укреплению Кремля и Китай-города на случай нападения Шведской армии. Полтавская Победа, сняв у всего населения тяжелейшее напряжение длительного ожидания врага у святых кремлёвских стен, вылилась в небывалый триумф…

Разбив вероломного и сильного неприятеля, усталые, в запылённых мундирах, озарённые первыми солнечными лучами, словно чудо-богатыри, получившие благословение от самого Отца Небесного, солдаты входили в родную Москву под звуки полковых литавр и барабанов. Регулярную Армию Петра встречал громкий перезвон колоколов православных церквей. Дружное ликование московского люда, высыпавшего на улицы вместе с малыми детьми, дабы запомнили потомки и в будущем чтили своих спасителей, сопровождалось приветствиями, то здесь, то там стихийно доносившимися из толпы, где вперемешку стояли бояре и дворяне, крестьяне и ремесленники, священники и чиновники всех рангов. Такого всеобщего народного единения столица доселе не видала!

Для торжественной встречи героев-победителей и проведения грандиозного военного парада древнюю Москву украсили восемью деревянными триумфальными арками, возведёнными в честь Великой Победы Русской Армии над шведом. Выделив из казны небывало щедрую сумму, царь Пётр I повелел городскому военному коменданту князю Гагарину повсюду накрыть длинные богатые столы с закусками и выпивкой, чтобы каждый житель и гость Белокаменной мог поднять заздравный кубок в честь государя и во славу Русского оружия.

…Многотысячные ряды русской пехоты, бомбардиры, гренадёры и кавалерия, а следом и колонны шведских военнопленных растянулись по столице, начиная от Серпуховских ворот Земляного города. Одни полки шли строем недалеко от Каменного моста, другие уже маршировали по Красной площади, а последующие ещё были в пределах Никольской улицы рядом с храмом Казанской иконы Божией Матери. Парад проходил и на Чистых прудах близ Мясницкой (недалеко от двора Светлейшего князя Меншикова), и на площади рядом с Тверской, и в других центральных местах столицы.

Честь возглавить триумфальное шествие выпала кавалерийскому батальону Лейб-гвардии Семёновского полка. Впереди верховых всадников с развёрнутыми знамёнами и обнажёнными палашами, на ретивом коне гордо восседал гений военного дела – тридцатичетырёхлетний генерал-поручик, кавалер ордена Святого апостола Андрея Первозванного³ князь Михаил Михайлович Голицын.

Начав службу ещё в «потешном» Семёновском полку одиннадцати лет от роду и с доблестью пройдя свой воинский путь от полкового барабанщика до генерала регулярной армии, князь совершил немало подвигов. В битве под Полтавой, командуя гвардией, атаковавшей левый фланг шведов, превзошёл самого себя, не только известной отчаянной храбростью, но и полководческим талантом.

Когда через три дня после Полтавской победы наши драгуны, включая передовой конный отряд Меншикова, продолжили преследовать бежавшего врага и догнали его у местечка Переволочна, то именно генерал Голицын показал, на что он способен и в искусстве дипломатии. Во время переговоров князь навёл жуткий страх на военачальника Левенгаупта, а затем предложил ему безоговорочную капитуляцию …

Завидев в подзорную трубу на юге от Полтавы наши дальнобойные орудия вблизи деревни Переволочна, шведский генерал Адам Людвиг Левенгаупт никак не мог ожидать, что главный артиллерист русских, граф Яков Брюс столь быстро сумеет переправить пушки через брод по реке Ворскла. А орудийные стволы, как известно, грознее и красноречивее всяких слов, даже когда молчат! В результате шестнадцатитысячное Шведское войско без боя сложило оружие. Сколько жизней было спасено! Опять же само Святое Писание учит уму-разуму полководцев: прежде, чем сразиться с грозным неприятелем, пусть даже превосходящим тебя по силе, предложи ему сдаться на милость победителей. Любой мир, как известно, всегда лучше …

Узнав столь радостную весть, главнокомандующий Русской Армией Пётр I Алексеевич вместе со свитой тотчас прибыл верхом в ставку генерала Голицына, расположенную в авангарде всех войск, чтобы лично принять капитуляцию шведов.

– Се пришёл час, что помог решить судьбу Отечества! Дозволь обнять и по православному обычаю трижды расцеловать тебя, Михайло Михалыч! Ай, да уважил, князь, ай, да порадовал своего государя! Такая неслыханная Виктория дорогого стоит! – в только что разбитом большом походном шатре монарх приветствовал своих соратников, отличившихся в этой неожиданной капитуляции противника. Здесь в ожидании остальных полководцев спешно накрывали праздничный стол.

Вскоре в Переволочну прибыл небольшой отряд во главе с кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного графом Борисом Петровичем Шереметевым, руководившим всей русской пехотой. На тот момент генерал-фельдмаршалу Шереметеву было пятьдесят семь лет. Но его уважали не только за солидный возраст, высокий военный чин и дипломатический дар. Именно граф разработал весь стратегический план Полтавской битвы, поэтому за глаза многие образованные люди того времени с почтением называли его «кунктаром»⁴.

Приветствуя своих главных соратников, Пётр был энергичен, весел и возбуждён. Привычно подшучивал над любимчиком, князем Меншиковым, который уже успел каким-то чудом принять походную ванну, надушиться и переодеться, и расхаживал «гоголем»⁵, выпятив грудь, из всех выделяясь своим начёсанным париком и новеньким фельдмаршальским мундиром.

Несмотря на палящее июньское солнце, царь, казалось, не замечал ярких лучей, потому как сам светился, будто Божия молния, и громогласно смеялся и шутил, радуясь успешному окончанию сложной военной операции. Он успел уже трижды расцеловать и наградить орденом Святого Апостола Андрея Первозванного графа Якова Вилимовича Брюса, своего друга детства отметить смекалку и силу русского духа офицеров и солдат его полка ...

Будучи одним из участников Преображенского Петрова потешного войска, а после и членом заграничного Великого посольства молодого русского царя, одним из самых верных сподвижников государя в его прогрессивных реформах и соратником в главных военных походах, этот доблестный представитель старинного обрусевшего шотландского рода командовал всей артиллерией в Полтавской битве.

А сегодня вместе с Петром I Алексеевичем и сотоварищи, главный артиллерист русских сухопутных войск принимал капитуляцию Шведской армии. Хлопот с пленными было много …

Вручая высокую награду своему боевому другу Брюсу, Пётр хлопнул его по плечу и радостно воскликнул:

– «Потешный»⁶ – завсегда человек государя! А ведь именно он –генерал-фельдцейхмейстер⁷ Брюс изобрёл порох собственного состава! В Полтавской баталии умело руководил всеми ста двадцати шестью артиллерийскими стволами, кои в щепки покрошили шведские передовые редуты. Не зря мы и нынче сделали на его талант главную ставку. Герой!

– Любишь ты, Пётр Ликсеич армейские должности на немецкий манер называть! Ну, как их только твой язык выговаривает?! Я вот так, как ты, не то, что после пятого кубка вина, а и после первого произнести не сумею … – пошутил князь Меншиков, пытаясь повторить: – Филь…цихер… Как мудрено, однако … – и осёкся, потому что все снова громко рассмеялись.

Пока под всеобщее оживление вносили блюда да расставляли длинные лавки, в шатер неожиданно для многих присутствующих незаметно и скромно вошёл невысокий, худощавый обер-офицер в драгунской форме. Был он ранен пулей навылет в правую руку, потому теперь туго примотанную бинтами к телу. Окровавленный рукав мундира, аккуратно заправленный вовнутрь, придавал его и так нешироким плечам юношеский вид. Однако многие были свидетелями, как сразу же после перевязки кавалерист вернулся в строй и до самого конца участвовал в бою, легко и умело владея шпагой левой здоровой рукой. Он прибыл в Переволочну из полевого госпиталя по личному приглашению государя, который, увидев его, тотчас радостно обнял и усадил рядом с собой в походное кресло …

– Здесь, под Полтавой, Вася, можно сказать, случился твой второй день рождения. Выходит, не зря я к тебе приставил для охраны ординарца из самых крепких своих преображенцев? Напомни, как бишь зовут того бравого молодца?

– Вахмистр⁸ Скалкин, Кондрат Егорыч …

– Во-во … Скалкин, точно! И я, брат, вспомнил. Спаситель твой не раз показал доблесть, отвагу и честь во многих делах, где отличились гвардейцы. И с лошадьми управляться умеет, и саблей орудовать … – заметив, как вдруг побледнел собеседник, государь тут же спросил о причине его печали. – Все вокруг радуются, лишь ты один, Татищев⁹, мрачнее тучи. А ну, признавайся своему государю, как другу и боевому сотоварищу, что тебя гнетёт? Видал я, Вася, как во время боя ты с коня слетел, когда тебя из пистоля швед подстрелил, а потом копьём добить решил. Я уж было подумал, что ты убит … Но глядь, твой Скалкин на полном скаку того шведа атаковал, сам с коня слетел, но успел и вражину на землю с собой утянуть. Дальше как было, не видал, давай, брат, рассказывай…

– Жизнь он мне спас, ваше величество, собой, всем телом своим, закрыл, ни секунды не раздумывая, когда швед меня добить спешил. Вот, думаю, скорее всего, погиб мой Кондратий Скалкин … Меня ребята едва успели забрать оттуда перед новой атакой шведов. Полуживого положили поперёк коня Скалкина и вывезли к санитарному обозу … Когда к тебе ехал, велел санитарам ещё разок поискать моего Кондрата Егорыча на поле боя. Место, где он остался после атаки шведов, сам им указал. Я и сам там по браному полю ходил, но так и не нашёл своего ординарца. Всюду, куда ни глянь, трава на ветру колышется, да туман от земли поднимается, словно спустилось Святое воинство Архангела Михаила, чтобы забрать на Небеса доблестные души погибших …

– Только наш русский солдат – герой, за друга – горой! – по-молодецки громко воскликнул Пётр Алексеевич. – А ты, друг Вася, не убивайся наперёд. Сей же минут я тебе опять подсоблю. Согласен, нужно твоего спасителя отыскать живым или мёртвым да к награде представить, – после этих слов Петр I отправил вестового гонца в санитарный обоз, чтобы тот во всех подробностях выяснил и доложил государю о судьбе бывшего преображенского великана-гренадёра, зачисленного по его царской воле в драгунский Азовский полк ординарцем Татищева.

Переведя взор на генерала Голицына, Пётр I подал всем знак, что пора усаживаться за стол, но пока не начинать праздничный пир. Оказалось, что, оглядывая присутствующих, царь не заметил поблизости двоих очень значимых для себя и дорогих людей. Во-первых, собственного денщика, камердинера и личного секретаря, чернокожего Абрамку Петрова¹⁰, отличившегося сегодня при атаке роты гренадёров Преображенского полка. Но в этот самый момент смышлёный тринадцатилетний арапчонок буквально влетел в шатёр и предстал перед государем во всей своей красе.

Слегка смущенно, с невинной улыбкой он сказал, как можно громче, чтобы услышали все гости:

– Прошу прощения, крёстный, чуть замешкался, пока воду грел и смывал с себя грязь да сажу после баталии …

– Ах-ха! Абрам Петрович, – притворно сдвинув брови, воскликнул довольный царь и расхохотался ещё громче, – сколько не мой твоё тёмное лицо, так оно у тебя и останется черней сажи … Но позволь тебя допросить, почему среди нас сегодня нет Саввы Лукича … Где, чёрт возьми, этот легендарный серб?! Я же велел ему явиться! Ты мой приказ передал?

– Точно так, ваше величество! Сразу же, как было велено. Я по дороге сюда его встретил … Кажется, скромничает находиться среди знатных воинов …

Пётр Алексеевич стремительной походкой подошёл к выходу и резко отвернул полог шатра. Невдалеке отыскал взглядом нужного человека и, махнув рукой, громко крикнул:

– Савва! Дуй к столу! … – Оглянувшись, пояснил присутствующим: – Как известно, «семеро одного не ждут»! Однако благодаря ценным секретным сведениям нашего дипломата и разведчика Саввы Рагузинского-Владиславича¹¹, добытым им с риском для собственной жизни ради нашей Виктории, мы, други, приняли верное решение о времени и месте Полтавской баталии. А вот и он, главный виновник и герой … Теперь, будто, все в сборе, начнём праздновать!

Говоря тост за тостом, Пётр I Алексеевич, вспомнил нечто очень важное и опять взглянул на генерала Голицына. Подойдя к нему с полным кубком, стал негромко расспрашивать князя.

Со стороны было понятно, что пришла в голову Государя новая интересная идея.

– Как думаешь, Михайло Михайлович, согласятся ли пленные шведы встать под наши знамена? Вот возьмём, да и предложим всем захваченным иноземным солдатам и офицерам добровольно перейти в Петрово Войско и присягнуть России. А кто вдруг из католиков захочет жениться на православных славянках, милости просим, я препятствовать не стану … В Европе-то будущих армейских наёмников обучают военному искусству с раннего детства. Ну, и мужья из них, не хуже наших, я думаю, будут …

Его слова услыхал и неожиданно прервал Меншиков, который, уже садясь за стол рядом с Петром, решил добавить юмора в серьёзный разговор Государя и дурашливым тоном с напускной обидой вдруг громко вставил реплику, рассмешившую всех присутствующих:

– И кто б это говорил, «мин херц»¹², не уж то забыл, как в Преображенском сам в «потешные солдатики» с четырёх лет играть начал? А вот я до сих пор помню, как вы тогда с Францем Лефортом ради забавы прицельно из пушки мне по башке кочаном капусты саданули! – Театрально демонстрируя на публику свои, якобы «невыносимые затяжные страдания», Меншиков сам громко расхохотался, преданно ловя возмущенный, но озорной взгляд Петра.

Царь с ответом не задержался, тотчас весело приложил Александра Даниловича по плечу кулаком и воскликнул:

– Помнится, тот кочан тогда надвое раскололся, ударившись о твой каменный лоб. Я и другое припоминаю, как ты, Алексашка, с пятью «потешными» преображенцами мой отряд «бомбочками» из репы атаковал и как опосля у большинства из нашего с Лефортом войска огромные шишки да синяки были …

Пошутив и посмеявшись от души, царь Пётр, однако не утратил нити начатого разговора. И продолжил тему, взглянув на князя Голицына, смеявшегося вместе со всеми.

– Генерал, я считаю, что заполучить в свои ряды отлично обученных шведских солдат с их же оружием – благое дело для Отечества! Многим ведь инородцам из Европы главное – вовремя жалованье да сытные харчи получать. По-ихнему, кто больше платит, тот и хозяин, известное дело …

Переглянувшись с задумавшимся над непростой задачей фельдмаршалом Шереметевым, князь Голицын убедительно кивнул головой в знак одобрения предложения Петра I, любившего, будучи в хорошем настроении, публично обсуждать свои государственные проекты.

– Поначалу весь военный полон предлагаю сосредоточить в селе Коломенском. Места много, казармы пустые имеются, и пленных раненых есть, где выхаживать, и гвардейцы за ними приглядят. А там и начнём их сортировать, кого куда. Хоть в Ярославль потом, хоть в Ригу. Можно и в Новгород, Тулу, Владимир. Даже в Сибирь отправим … А ведь и выкуп с некоторых офицеров в казну не грех так-то получить, – резонно ответил Михаил Михайлович Голицын.

Столь важный разговор решился поддержать и Татищев, по-прежнему сидевший на почётном месте, по правую руку Петра I.

– Ваше Величество, среди захваченных шведов есть немало толковых инженеров, к примеру, специалистов в горнодобывающей промышленности, вот бы кто помог нам на Урале освоить добычу железной и медной руды. Найдутся и металлурги, и умелые ремесленники. Думаю, мы сможем использовать военнопленных и как строителей, причём, не только наших новых российских городов вдали от столицы, но и при возведении будущих крепостей и фортификационных укреплений – поделился он мыслями с Петром I Алексеевичем …

– Спасибо за добрую идею …– обрадовался Пётр I и представил всем присутствующим приглашённого им обер-офицера, – запомните, други, это имя – Василий Никитич Татищев, славный потомок древних Рюриковичей, умная голова! Мой товарищ детства Вася далеко пойдёт, ибо всей душой радеет за Отечество и в точных науках особливо силён!

После этих слов государь встал, во весь свой трехаршинный рост¹³, резко схватил кубок и со слезами на глазах в наступившей мгновенно тишине проникновенно произнёс:

– Скорее дружно наполним и поднимем кубки! И давайте-ка, братцы, выпьем за небывалый успех, а заодно и благодарно помянем всех наших героев. Тысячи их остались лежать на ратном Полтавском поле. Завтра проведём, честь по чести, большой поминальный молебен об упокоении воинов, погибших за веру и Отечество. Чтоб с неба они, теперь навеки Ангелы-Хранители Земли Русской, возрадовались нашей всеобщей Виктории! А затем грянем троекратный салют из всех пушек! – голос Петра задрожал от нахлынувших чувств и свежих ещё воспоминаний от недавно завершившейся баталии.

К сожалению императора, на празднике не было ещё одного его любимца – генерала Родиона Христиановича Бауэра, оказавшегося в полевом лазарете. Храбрый голштинец, будучи ротмистром шведской службы, перешёл добровольно под знамёна Русской армии ещё под Нарвой. После подробной беседы с Петром I был произведён в майоры и зачислен в кавалерию под начало генерала Бориса Шереметева, с которым на протяжении девяти лет прошёл многие тяжелейшие сражения, став одним из героев Северной войны.

Особенно Бауэр отличился в легендарной битве при Лесной, где оказал во главе своего кавалерийского корпуса весомую поддержку корволанту русского царя. Тогда Родион Бауэр был тяжело ранен в рот, шальная пуля вышла через шею со стороны затылка. Из-за тяжелого сквозного ранения у голштинца отнялись правая нога и рука, и он пролежал два дня в бреду и в беспамятстве. Но на удивление многих быстро восстановился и принял участие в Полтавской баталии, где умело и профессионально командовал несколькими полками драгун. А затем полностью заменил раненого в бою генерал-поручика Карла фон Рённе, командира кавалерии правого фланга Русской армии. И вместе с Меншиковым преследовал дрогнувших и побежавших шведов до самой Переволочны, вынудив их армию капитулировать под натиском русских кавалеристов.

За храбрость и мужество Родион Христофорович Бауэр, вновь попавший на госпитальную койку по ранению, был особо обласкан царём Петром, который от полноты чувств подарил свой портрет с бриллиантами для ношения на шее и пожаловал несколько поместий в окрестностях Москвы своему верному боевому другу, назвав его «богом русской кавалерии» …

Знатный молебен в честь героев Полтавской битвы состоялся и в древнем соборе Святой Софии, когда доблестное Русское войско решило на пути в Москву остановиться на отдых в Киеве. При огромном скоплении народа к Царю-освободителю родной земли обратился один из самых просвещённых умов того времени, всеми уважаемый префект Киево-Могилёвской академии, священнослужитель Феофан Прокопович¹⁴, собственноручно написавший и лично зачитавший свою проповедь, озаглавленную им как «Панегирикос, или Слово похвальное о преславной победе Полтавской над Свейскими войсками». Сей труд был отпечатан в типографии Киево-Печерской лавры и после прочтения вручён Петру I.

Этим выдающимся литературным произведением и высочайшим уровнем образования киевского профессора-богослова, интересовавшегося помимо всего и изучением естественных наук, Василий Татищев был восхищён и впечатлён. Да и сам Пётр по достоинству оценил художественные метафоры и силу слова Феофана Прокоповича, который предоставил своим слушателям не стандартный набор комплиментов государю, а провёл подробный анализ причин и закономерностей победы над шведом.

Сравнивая монарха и его полководцев с древнегреческими персонажами и героями библейских сюжетов, Феофан Прокопович умело использовал искусство риторики. А уж теперь продемонстрировал собственные глубокие познания в исторической и философской науках. Проникновенная речь отца Феофана напомнила Татищеву «Слово о полку Игореве» и другие известные древнерусские летописи.

На глазах у тысяч людей ещё свежая в воспоминаниях битва превратилась в легендарное событие в истории Российского государства. А подвиг Царя Петра был приравнен к геройскому подвигу Самсона, разорвавшего пасть льву. При этом каждый из присутствующих понимал, что «лев» в данном случае являлся геральдическим символом Швеции.

Обращаясь всенародно к Петру I, отец Феофан сказал:

– Ты не только посылал полки на брань, но сам стал супротив супостата, сам на первые мечи и копья устремился. – Затем священник произнёс слова, которые увековечили даже простреленную шляпу Царя. – О, шляпа драгоценная! Не дорогая веществом, но вредом сим своих всех венцов, всех утварей царских дражайшая! Видать, такова была воля Бога, защитившего твою венчанную голову от смертоносного огненного «жёлудя» и всю Русскую землю от полчищ Свейских!

– Ай да вития Киевский! Ай да уважил! Велю тебе, Феофан, перевести свой труд на латинский язык, чтобы вся Европа смогла прочесть и восхититься храбростью русских богатырей! – воскликнул самодержец, принимая в подарок сочинение священника. – Быть тебе вскоре игуменом Братского монастыря и ректором Киевской академии, а уж после полного разгрома шведов, дай мне только срок, повелю тебе прибыть в моё личное распоряжение …

***

Чтобы показать народу, какой тяжелой ценой далась долгожданная Победа, Царь и Великий Князь Всея Руси Петр I Алексеевич распорядился двадцать первого декабря провести по улицам Москвы более двадцати тысяч пленных (шведов, курляндцев, семигальцев¹⁵, поляков, финнов и других иноземных солдат и офицеров). Это не считая шести тысяч шведов, добровольно перешедших в Русскую Армию после поражения под Полтавой и капитуляции войск Карла XII¹⁶ в известном местечке Переволочна! Толпам собравшихся мирных жителей были продемонстрированы захваченные трофеи, включая шведские пушки и музыкальные полковые инструменты противника, едва уместившиеся на пятидесяти четырёх открытых повозках.

По затоптанному грязному снегу русские гвардейцы с единодушным презрением волокли опущенные вниз древками около трёхсот шведских знамён и полковых штандартов побеждённой неприятельской армии.

Как умный и тонкий политик Пётр I ясно понимал, что за Московским парадом в честь Полтавской победы будут с предвзятым вниманием следить присутствующие в столице наблюдатели из многих европейских держав. Потому государь лично прописал сценарий праздника в историческом документе «Изъявление торжественного входа нынешнего 1709 года, декабря 21 дня»¹⁷, ставшим в дальнейшем основой будущей традиции и настольной книгой при организации проведения грандиозных народных гуляний.

Все восемь триумфальных ворот, возведённых за короткий срок лучшими столичными архитекторами и мастерами по плану царя Петра Алексеевича, отличались друг от друга. Деревянные арки были украшены аллегориями и латинскими надписями с особым смыслом, дабы подчеркнуть поражение шведов.

Решив добавить пафоса в многотысячное уличное действо, Пётр велел пригласить православные церковные хоры и устроить массовые праздничные молебны под открытым небом. А для «пущей комедии» и издёвки над поверженным противником рассмешил народ театрализованным представлением, разместив после нескольких колонн военнопленных потешную процессию на девятнадцати оленьих упряжках во главе с полусумасшедшим московским шутом, французом Вымени, наряженным в костюм «самоедского короля»¹⁸, в окружении комической свиты из ненцев в оленьих шкурах.

Затем пленённые шведы сами тащили брошенные пустые носилки своего короля Карла XII, бежавшего с позором всего с шестью сотнями солдат из России в Османскую империю. За ними в пешем строю под конвоем вели шведских генералов Левенгаупта и Реншёльда вместе с канцлером Пипером.

И только тогда в парадное шествие под торжественные звуки фанфар гордо вступила конная образцовая гренадёрская рота во главе с самим царём и великим князем Всея Руси Петром I Алексеевичем, полковником¹⁹ Лейб-гвардии Преображенского полка …

Накануне парада русский царь несколько дней и ночей провёл в тревогах и волнениях в Коломенском, где душенька его – Катя благополучно разрешилась от очередного бремени.

К радости обоих родителей 18 декабря на Божий свет явилась их августейшая дочурка Елизавета, усилив счастье Петра от Победы над шведами.

– Господь даровал мне счастье ознаменовать славную победу в Полтавской битве рождением «маленькой Венеры». А посему перенесём торжества, поспешим вкупе с появлением на свет моей дочери отпраздновать счастливое наступление сего столь чаемого мира, – такую речь произнес государь накануне Московского парада.

Усадив рядом с собой за стол вместе с героями Полтавского сражения и побеждённых шведских командующих, Пётр наслаждался редкими минутами семейного отдыха. Но, помня об усталых своих солдатушках, входивших в пригороды Москвы, в нужный час надел свою простреленную шальной вражьей пулей треуголку, стоптанные ботфорты и именно тот, пропахший порохом, разорванный осколками снарядов мундир, в котором был в победный час вместе с товарищами по оружию.

Велев подвести Лизетту, любимого боевого коня, Царь легко вскочил в седло, пробитое пулей шведского офицера, стрелявшего почти в упор в Помазанника Божьего. Таким скромным героем, как все, кто были рядом с ним, с обнажённой шпагой, он и предстал на параде! В этом был весь русский царь Пётр, на равных деливший радости и испытания с верными ему воинами.

В парадном шествии следом за всероссийским самодержцем верхом, в новом чине генерал-фельдмаршала, ехал Светлейший князь Александр Данилович Меншиков, недавно награждённый государем орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Командующий всей российской кавалерией, гордо гарцуя, возглавлял свой Раненбургский Лейб-шквадрон²⁰, прославившийся в боях Великой Северной войны. Рядом с ним, вновь досрочно вступив в строй на радость царю Петру Алексеевичу, в Московском параде принял участие генерал Родион Христианович Бауэр, который за долгие годы своей службы не стал ни царедворцем, ни дипломатом, а продолжал отличаться только военным талантом на поле боя…

…Около двух недель, до первого января Нового, десятого года, длился сей небывалый по размаху праздник. Да и после него русский царь награждал и осыпал почестями выздоравливающих раненых и особенно отличившихся героев Полтавской битвы, не забывая оказывать всяческую помощь семьям убитых защитников Отечества российского.

***

…Вот и завершилась в трудах и заботах холодная, скрипучая лютыми морозами зима с небывало высокими сугробами. Ранняя, нетерпеливая весна, упорно ломая лёд на многочисленных подмосковных водоёмах, безудержно ворвалась в эти края и на все голоса заявила о своих правах.

Ласковое солнце, согревая землю, разбудило от зимней спячки всё живое. И голые деревья, размахивающие на весеннем ветру длинными ветками, и вечнозелёные могучие ели, задумчиво покачиваясь под голубым небом, с шумом сбрасывали с себя тяжёлые снежные покровы.

Всюду щебетали лесные птахи, а громче всех весело звенящей капели радовались пересмешники-скворцы. По проталинам полей и огородов с рассвета и до заката расхаживали горделивые грачи в поисках веток для постройки уютного жилища. День и ночь над бескрайними российскими просторами к местам гнездования спешили перелётные птицы, галдя в пути о том, как встретит их отчий край, теплом или стужей?

… Половодье! Стихия! Сотни ручьёв и малых речушек, переполненных талыми водами, выйдя из привычных берегов, нетерпеливо устремились к крупным рекам Волге и Клязьме.

Разливаясь по лугам, лесам и болотам, скрываясь в оврагах и лощинах под сугробами, натыкаясь на бобровые плотины и лесной валежник, вешняя вода с гулким шумом вырывалась на свободу, увлекая за собой всё, что встречала на пути …

Напрасно старались старожилы припомнить такое же раннее половодье и столь широкий разлив. Одних – это буйство природы обнадёживало, суля особенно урожайный и плодородный год, а других – настораживало, наводя на мысли о предстоящих страшных событиях.

Как не испугаться набожному русскому человеку, когда на глазах лесное царство, исконное Берендеево хозяйство, вдруг за считанные дни потревожил разгневанный чем-то сам Водяной и давай с неистовой силой затапливать едва просыпающиеся от зимней спячки леса на многие версты вокруг!

По ночам при ярком свете звёзд и полнотелой луны над всем этим лесным и болотистым краем, благодаря эху, далёко разносится всякий шум – то гулкое уханье филина, то надсадный хохот лисиц … А бывает, раздастся вдруг трубный рёв гордого сохатого, исполненного счастьем продолжения рода и удачным завершением гона. Что уж говорить про пугающие всхлипывания и бульканье болотных кикимор, да манящие шального путника либо одинокого охотника песни озёрных русалок, погубивших не одну человеческую душу …

– Оно ведь как раньше-то было? – после некоторого молчания обратился известный во всём Лутосненском стане²¹ Дмитровского уезда старый кузнец Лука Силыч Лебедев к своему собеседнику, на вид суровому старику, сидевшему рядом на тёплой завалинке. – Пригреет, бывало, солнышко, гляди-ко, и ветер сугробы погрызёт. А там уж посля тихохонько да легохонько почки на деревьях набухать зачнут, и ручейки побегут ... А, вот чтобы так-то споро да шибко большая вода к Залесью столь близко подошла, не могу припомнить …

– А как же, в семь тыщ двести пятом-то, кады посередь села под барский Плещеевский дом делянку чистили, ай не помнишь? Тоже тяпло пришло раньше обычного, а вместе с ним и наводнение … – выдержав небольшую паузу, отозвался другой старик, Никифор Никанорович Сурнов, так и не принявший за эти десять лет нового летоисчисления, от Рождества Христова, введённого царём - батюшкой Петром Алексеевичем²².

– Ой, правда твоя, Никиша! Я уж и позабыл! Было дело, таперь вспомнил. Нынче-то у барина хоромы ажно в два уровня. Не дом, а крепость, да с коваными воротами. Внучок мой Тимошка, слышь-ко, самолично орнамент на ворота придумал. Да! Способная голова у мальчонки! Так иной раз угольком на дощечке намалюет, смотрю и диву даюсь! Так что ворота по его рисунку сынок мой Филя под моим присмотром ковал. Ну, да … О чём это я? А! Вот я и говорю, слава богу, наше сельцо на пригорке обосновалось, потому разлив все поля и огороды не затапливает. А в низовье-то, на месте Крутого оврага, вон… – целое озеро таперь. Поглянь-ка, … никак служивый идёт? Вовсе мои глаза не видят, как следоват! Слеза замучила, ажно песок в них …

– Сколь тебя знаю, Лука Силыч, завсегда твои глаза слезилися. От работы, видать, твоей.

– А то, как же, столько лет у огня да с раскалённым металлом! Оно факт – глаза повредятся …

– Барин-то наш, сам Василий сын Степанов Плещеев, лется²³ из свово псковского поместья к нам суды в окулярах прибыть изволили. Да и барыня Катерина Ивановна, бывает, иной раз на нос, как уж его, называют-то, забыл, вроде, как ларь зерновой, которого нету? О! Вспомнил! Ларьнет²⁴ приставют к глазам, кады узоры, какие, на рушниках разглядывать возьмутся, или стряпню кады проверяют. Я ещё в тот раз заприметил, кады они в наше Залесье-то прибыли, новые земли свои осматривать … Почитай дюжину лет я у них кучером отслужил. Много всяких вещиц повидать пришлось …

– Ну, дык, то – баре! Им привычно к глазам и к носу стекляшки приставлять, а простому человеку – не с руки оно. Так что, «бог дал, бог и взял!»

– И то, правда! Глаза они такие! Глядят, глядят, а в одночасье – раз… да и туман, а то и вовсе всё потухло ...

– Да ты, Никифор, зачем мне голову забиваешь! Скажи лучше, кто это вдоль Крутого оврага по краю шагает, служивый, али я обмишулился²⁵? – недовольно переспросил Лука.

– Никак, хромой вояка… Откель это его? – удивленный Никифор даже приподнялся во весь рост с теплого, насиженного места …

Для удобства, по привычке опершись на свою клюку, с которой не расставался много лет, он приставил костлявую, трясущуюся ладонь ко лбу и внимательно посмотрел вдаль, прищуриваясь против ярких лучей раскрасневшегося закатного солнца. Старый барский кучер теперь отчётливо увидел, как от ближайшего берега уже отчалил небольшой чёлн, которым правил, стоя во весь рост, парнишка – подросток. Видать, он - то и доставил из соседней деревни служивого. Весь Дмитровский уезд был затоплен вешними водами. Привычное дело, что с весны до самого ледостава у каждого доброго крестьянина в этих местах в хозяйстве главным помощником служит не только лошадка, но и лодка. «Рыбак без лодки, что пахарь без коня …» – любили повторять лутосненские обитатели. Прибывший служивый явно хорошо знал окрестности, раз так уверенно шагал вдоль обрыва, обходя старые вымоины по тропинке, известной лишь жителям Залесья.

Когда прихрамывающий военный в укороченной кавалерийской епанче²⁶ на меховой подбойке, накинутой на однобортный форменный тёмно-синий кафтан с красной оторочкой, подошёл совсем близко, старики радостно признали в нём своего земляка, одиннадцать лет назад ушедшего из родного села на армейскую службу.

– Здравия желаю, деды`! – уважительно сняв чёрную шерстяную шапку-треуголку, отороченную по краю белым кантом, бодро поприветствовал их отставной вояка.

– Ой, ли! Никак, сам Кондрат Скалкин до дома вернулси? – воскликнул старый кузнец дед Лука.

– А то, кто же ещё? Так точно! Отставной вахмистр драгунского Азовского полка Кондратий Егорыч Скалкин! – по-армейски весело и громко гаркнул служивый, задорно приветствуя односельчан. – Здорово, Лука Силыч! Здравия желаю и тебе, дядька Никифор! Вы, замечу, и лицом, и статью вовсе не переменились, разве что бороды побелей стали. Всегда были и до сих пор, как есть, – орлы! Иду, вижу, сидят двое … Ну, думаю, не Лука ли Силыч со своим товарищем Никифором Никанорычем возле старой кузни на солнышке греются?

От слов Кондрата старый кузнец громко и весело рассмеялся, слегка приподнял с головы свою видавшую виды меховую ушанку, обнажив плешивую голову, и весело произнес в ответ:

– Скажешь тоже, орлы! С тремя пёрьями на сивой маковке … Ты ещё моего друга Никифора рысаком назови! Он без своей клюки теперь и шагу не ступит.

Подхватив весёлый тон разговора с деревенским кузнецом, Кондрат постучал по правому сапогу. И тоже отшутился:

– Дык я и сам три недели назад, как молодой коник, скакал «на четырех ногах», из них – на двух деревянных. Долго шагу не мог шагнуть без костылей…

– А откель же ты явился? Неужто таперь царь-батюшка солдатиков своих вот так-то, запросто, со службы вечной отпущает? Или мы чего не знаем, слух до нас, можа, не дошёл? – спросил Никифор, одобрительно пожимая крепкую, загорелую руку отставника.

Кондрат разговорился, особенно смакуя подробности, связанные с именем Петра I.

– Тысячи повозок опосля Полтавской битвы с такими ж, как и я, тяжёлыми ранеными, царь-батюшка в Москву для нашего спасения отправил. А только потом войско пешим ходом домой двинулось. Вот и посчитай сам, дядька Никифор … С самого прошлого лета до зимы, то бишь боле полугода пробыл я в главной Петровской военной Гошпитали для болящих людей²⁷, что на Яузе-реке. Слава, те, господи, живой, хоть и малость, повреждённый! – присаживаясь к старикам на тёплую завалинку, сказал служивый.

Кондрат замолчал и внимательно посмотрел на стариков-односельчан, словно решал: говорить теперь или оставить на потом самую главную свою новость, что, уходя на армейскую службу, он был, как и они, таким же крепостным, а теперь в его судьбе наступили долгожданные перемены. Решив, что «шила в мешке всё равно не утаить», продолжил правдивый рассказ.

– После, как вышел я из гошпитали, списали подчистую, как более непригодного к армейской службе, и Вольную грамоту²⁸ от господ Плещеевых на руки выдали. Тогда-то я и узнал от моего командира, что барин этот документ по самоличному обращению государя Петра Ликсеича в Москве подписал²⁹. Стало быть, я теперь человек вольный! Слава богу! Вот теперь надо будет эту бумагу важную мне барину показать, так Татищев наказывал, чтобы никакого сомнения не было, что Вольная у меня на руках. – присаживаясь к старикам ненадолго передохнуть на тёплую завалинку, сказал служивый.

– О, как, ну и дела! – задумчиво произнёс дед Лука Силыч Лебедев. Но, подумав, всё же задал непростой вопрос: – Выходит, что ты теперь вольный, а твой брат Мефодий остался в крепостных, хоть и служит у барина Плещеева в управляющих? Вот, я и говорю, … дела!..

Чуть задумавшись, словно вспоминая что-то важное, Кондрат продолжил:

– Царь-то Пётр, может, и рад бы своих солдатушек до дома иной раз отпускать, да, вишь, война то окаянная людями питается! Войско царское пополнять надо, а не распускать. А таких, стало быть, как я, которые больше не вояки, но после ранений выжить сподобились, таких не держат. Могут, хотя и в услужение оставить, коли польза войску будет, а коли нет пользы, другой разговор …

– Ох, мил друг, стал быть, ты опосля тяжёлого ранения? – сочувствующе спросил дед Лука, невольно взглянув на хромую ногу Кондрата.

– Так и есть! Проколол ушастый швед под Полтавой мне грудь и ногу всю разворотил копьём. Ну и я ему не уступил, стянул с коня за сапог и задушил гада голыми руками. Только и помню, как он глаза вылупил да синий язык высунул, вот такой! – показал он на свою большую ладонь ... Сгоряча-то я сам не сразу почуял, что так крепко меня этот гад ранил! А посля – раз, в глазах-то всё и потемнело. Успел только мысль свою услыхать, что не увижу больше света белого и родной земли …

Кондрат вдруг резко замолчал, привычно вытащил из кармана кожаный кисет и предложил старикам ароматного табачку «от того самого поверженного лопоухого шведа». А сам на мгновение отвернулся в сторону, чтобы ни дай бог, кто не заметил, как на его щетинистой щеке блеснула горькая слеза …

– Отчаянно, видать, драться пришлось? – поинтересовался дед Лука, понимающе заполнив своим вопросом возникшую паузу. – Вон, Кондратушка, и усы, и волосы у тебя с проседью. Даром, что не стар ещё, всего-ничего тока четвертый десяток разменял и, стало быть, вся жисть твоя впереди.

– Ещё как! Донельзя шибко бились, дедушки! Аккурат, на преподобного Сампсона Странноприимца сеча та лютая пришлась. Что про меня вспоминать, если под Светлейшим князем Меншиковым, командиром над всей Русской кавалерией, трёх коней убило, хорошо, что у него самого – ни царапины! Задали мы в тот раз жару шведам с их «Карлой»! А то, что такое?! Считай девять годов подряд с начала Северной войны нам счастье не улыбалась, били нас вороги!.. А уж под Полтавою-то мы и расквитались, – при этих словах Кондрат Скалкин, наконец, довольно и многозначительно улыбнулся, смачно причмокивая дымок из своей костяной трубки, весело блеснувшей серо-красными искорками тлеющего табака …

Затянувшись, отставной вахмистр продолжил разговор, который теперь был ему самому заметно приятен:

– Первоначально разбили супостата в деле при Лесной³⁰. Эта маленькая такая деревушка, небось, и по сей день вражинам снится. А особливо губернатору Лифляндскому, шведскому генералу Левенгаупту. Не сумел он, вишь, приказ своего короля по доставке армейского обоза исполнить. А всё потому, что отличилась наша доблестная конница!..

Драгун в красках поведал старикам о своем участии в боевой вылазке, когда два корволанта³¹ под началом Меншикова и самого Петра сходу с обоих флангов атаковали шведов. Те даже приготовиться к бою не успели. А по центру врага уже громила гвардейская бригада князя Голицына.

– Помню, как Пётр Ликсеич собрал войско перед решающим сражением и, вспоминая ту самую битву у деревни Лесной, назвал её «Матерью Полтавской Победы», потому, как случилась она ровно на девять месяцев раньше боя под Полтавой, – улыбнувшись захватившим его воспоминаниям, Кондрат снова замолчал …

– Дык пошто нашему царю-батюшке мирно-то не живётся? Всё воевать норовит … То с турком, то со шведом? – спросил отставника барский кучер Никифор, за компанию ловко пуская в небо кольца ароматного голубоватого дымка.

– Да, что ты, дядя! Как же по-другому? Заграбастают иначе часть России хваткие соседушки! Слава Богу, царь Пётр силён, умён и захвату не допустит! Нашему государю сам Господь в голову напрямки нужную мысль подаёт, ибо он в ответе за каждого простого человека, а особливо за солдат, да и за весь наш Русский военный флот, что хранить и стеречь родные морские границы обязан. Нынче новый град строится на Невских берегах. Говорят, из сплошных дворцов. Вот бы повидать, когда довелось! Перед отъездом домой от моего командира узнал я, что царь собрался туда сам перебраться со всей семьей и гвардией, чтобы сделать тот Санкт-Петербург³² стольным городом вместо Москвы! Быть тому граду не токмо столицей великой, а и главным морским портом российским, так кумекают умные люди.

– Вот так новость! – в один голос воскликнули старики, удивленно и с недоверием посмотрев на Кондрата.

Но спорить не стали, ибо и в эту подмосковную глубинку, затерявшуюся среди дремучих лесов и топких болот Дмитровского уезда, разные известия о славных делах великого всемилостивого государя царя Всея Руси Петра I доходили, хоть и с опозданием, но регулярно. Сам барин Плещеев, приезжая в поместье, делился новостями и слухами из Белокаменной, откуда только что прибыл отставной гвардеец …

Взяв себя в руки после волнующих воспоминаний, Кондрат продолжил тяжёлый рассказ о своём чудесном спасении после двойного опасного ранения. Лёжа в бинтах на госпитальной койке, он думал об очень многом. Ведь мог бы тогда не только убитым быть, что, конечно, печально и грустно, хотя за свою родную землю погибнуть в бою – честь и слава героям! Тут другое хуже всего! Будучи без сознания, истекающий от кровавых ран воин едва не оказался в плену у злого врага. Уж такого позора никому пережить не пожелал бы ни один русский человек, а тем более, петровский гвардеец!

– После битвы под Полтавой очухался я, Спаси, Христос, уже в дороге, под цоканье лошадиных копыт. Сам не помню, кто обмыл и переодел меня, кто перевязку сделал? Потому как долго находился в беспамятстве. Открываю глаза, вижу надо мной – небо, облака бегут ... Сначала услыхал, как рядом в повозке раненые стонут, а потом и солдатскую брань … Понял, что живой и, стало быть, среди своих, раз матерятся по-русски! За это всякий раз мыслями и молитвами благодарю барина и командира нашего эскадрона. Их благородие, хоть и сам серьёзные раны получил, а спохватился, куда ж это его спаситель-то подевался? Я, вишь, к поручику Василию Никитичу Татищеву, ближайшему государеву другу и сотоварищу, для охраны самим Петром Ликсеичем приставлен был. Спас, стало быть, меня за то, что я его от шведа собой закрыл. А так бы пришла моему барину смерть! Вот он и распорядился меня средь убитых и раненых на ратном поле разыскать. Нашли, слава Богу, ну, и погрузили в гошпитальный обоз. Вот так-то, бог спас… А вы, деды, уважьте, приходите вечерком к нам домой, покалякаем про войну и мирную жизнь подольше ... Пойду я, пора. Вон, уж и солнце на закат … Враз похолодало. Сапоги, вишь, малость промокли. Пока на плоту да в лодке плыл, ещё так-сяк, а уж, как-пёхом-то от овражка до вас подымался по мокрой скользкой глине, они и поддались. Слава богу, дом близко! А то, кто знает, дошёл бы, ай утоп где? Вон какой разлив … Ну, передохнул … – Поправив и отряхнув от табачка епанчу, сказал Кондратий. Затем надвинул плотнее на лоб треуголку и, перекинув через плечо дорожный мешок, направился напрямки к отчему дому.

– С богом, Кондраша! Брат-то твой поди-ка ещё на стройке. Допоздна, вишь, работают артелью. Дворы вокруг нового барского дома из камня- голыша да бута кладут. Добротные дворы получаются, загляденье! – сказал вослед Кондрату Скалкину дед Никифор, проявляя свою осведомлённость делами в имении барина Плещеева.

– Ну, бывайте! – служивый, оглянувшись, привычно приложил к треуголке два пальца правой руки, и, прихрамывая, пошагал дальше.

Знакомая деревенская тропинка напрямки повела его по подтаявшей за день и вновь начавшей леденеть снежной жиже в сторону добротной родительской избы, обновлённой за последние годы старшим братом Мефодием Егорычем, потомственным дмитровским печником и каменщиком – холопом барина Плещеева³³. Вот уж и собаки друг за дружкой принялись лаять наперебой, сообщая о приближении чужака. Из подворотни первого дома вдруг выскочила кудлатая и голендявая³⁴ псина, растопырив передние лапы и оскалив жёлтые зубы, она голосила с надрывным хрипом, пытаясь напасть на нежданного прохожего, пахнувшего сырой кожей, едким потом и табаком и чем-то ещё. Припадая узкой мордой к земле, то наскакивая, то ретируясь, она, наконец, проводила смелого нарушителя покоя за соседский дом. Победно задрав морду, самодовольно откинула пару-тройку раз задними лапами снег в сторону удаляющегося прочь Кондрата, а затем, обнюхивая его следы, всё ещё с вздыбившимся загривком, легкой и победной рысцой побежала к хозяйскому сараю.

Вечером в дом Скалкиных собрались соседи, мужики и бодрые старики, отпраздновать благополучное возвращение служивого.

А за своими отцами и дедами увязались и два шустрых пацанёнка, лет пяти-шести. То были закадычные дружки Степки – единственного сынка Мефодия Скалкина, – Тимошка Лебедев да Афонька Сурнов. Всю троицу строгий хозяин тут же загнал греться на печку. И они оттуда с интересом наблюдали за взрослой компанией, стараясь понять и запомнить сказанное, чтобы потом рассказать своим дружкам и увлечь их игрой в войнушку …

Мужики, как заведено по деревенской традиции, принесли с собой нехитрое угощение к общему столу. Вот уж и пареная репа появилась на столе и каравай ржаного хлеба, квашеная капуста, щедро посыпанная мелко нарезанным репчатым лучком, хозяйка – моложавая жена Мефодия, невысокая и справная баба, бережно обтирая зелёного цвета бутыль с медовухой, поставила её на середину стола и принесла кружки по числу гостей …

После радостных и бодрых приветствий да крепких объятий завязался задушевный разговор. Любопытно было знать односельчанам, как обстояли дела на полях сражений, как воевало Русское войско с ненавистным Карлой, как ухитрялись братушки – «дети Петровы», одолеть «свейские полчища» ...

Собрав на стол своё и, расставив принесённое мужиками угощение, как-то незаметно хозяюшка ушла в сторонку к печке и тихонько уселась за свою липовую прялку, украшенную замысловато вырезанным орнаментом с лучистым солнцем и бегущими по лесу оленями. Весело крутилось в её ловких руках веретено с пряслицем³⁵, напевая свою привычную жужжащую песню, споро накручивалась ровная шерстяная нить, быстро делая веретено пузатым и забавным. Мальчишки, отогревшись на печке, раскраснелись в тепле, то и дело шепча что-то забавное на ухо друг-дружке и тихонько фыркая в ладошки от смеха они явно придумывали какие-то детские шалости …

– Оно ведь как, братцы, вон сколько лет у нас не было сил старинные земли новгородские возвернуть! Выхода к Балтийскому морю не было. Всё в своих руках швед держал. Вот и пробил час, поднял царь-батюшка войско против супостатов ... Да токмо шведы на то время шибко могучими оказались. Флот ихний, вишь, по всем северным морям хозяйничал, – разъяснял Кондрат собравшимся в тесной родительской избе.

– Слыхали, слыхали мы тута и про первую Нарвскую битву³⁶, и про вторую. Сколь народу полегло! Вон, сам барин Плещеев сокрушался про своего сродника, погибшего при второй осаде крепости. А сам, глядь, после всего земельный надел его себе по наследству прибавил и живёт, барствует, – пояснил старый барский кучер Никифор Никонорыч, подмигнув своему сыну Антипу, сменившему его на службе у барина пару лет назад.

– И как же так вышло, что в первый-то случай во много раз большее наше войско не осилило того самого шведа? – недоумённо спросил Лука Силыч Лебедев, по примеру друга, тоже посмотрев на единственного сына, широкоплечего и самого высокого в округе мужика – кузнеца Филиппа, словно ожидая от него поддержки …

Филиппу Лукичу Лебедеву, судя по одобрительному кивку, столь каверзный вопрос понравился. И мужики все дружно уставились на Кондратия Скалкина, ожидая ответа.

– Правда твоя, дед Лука! На первый раз взять «крепкий орешек» Нарву мы не сподобились. Не было, вишь, у нас в тот раз к тому потребных умений, а у наших господ-офицеров опыта подходящего … Да и пороха не хватало, и ядер для пушек. Бестолковая была самая первая осада Нарвы, хоть и сам Царь, в ту пору капитан Пётр Михайлов³⁷, с поручиком Александром Меншиковым бомбардирской ротой командовали! – вспоминал Кондратий, раскуривая трубку. – А тут ещё шведский Карла самолично на Россию попёр. Когда его войско в десять тысяч штыков, как стая коршунов, на наши позиции налетела, дворяне-ополченцы в панику ударились, да и отступили. Большинство иноземных офицеров, которые у нашего Царя-батюшки на службе были, с командующим заодно, враз в плен сдались. Одни мы – ребята из Преображенского, Семеновского да Лефортовского полков не дрогнули и стояли до последнего, хоть и по колено в крови. Жалко, что наших гвардейцев маловато было. Не сумели мы, как следовало, решить исход первого сражения, – склонив голову, Кондратий утёр слезу … – Ну, да что теперь о том речи весть? Зато в другой раз целых три крепости вместе с Нарвой³⁸ во славу России отвоевали!

– Сколь служивых погибло! Каждого так-то жалко! Солдат, он же подневольный! Велит Воевода стоять – солдат стоит! По нему стреляют, а он, знай, стоит … Эх, коли б наперёд ведать, куда пуля-злодейка летит, отвернуться бы, ай пригнуться, да не можно! Приказ – строй держать! – со знанием дела подтвердил старик Сурнов – бывший солдат из крепостных барина Плещеева.

Как известно, сам дед маленького Афоньки, ловившего каждое его слово, лежа на печке рядышком с Тимохой и Степкой, Никифор Никанорыч Сурнов по молодости воевал в стрелецком полку. О войне вслух вспоминал редко. Много лет тому назад вернулся с царской службы в родные края, как и Кондрат, по списанию, из-под далёкой Астрахани …

– За то потом наш государь Пётр Ликсеич свои потешные полки – Семёновский да Преображенский костяком всей армии сделал, то бишь, Царской гвардией. А после к ним добавил ещё два полка, которые себя ещё в Азовских походах героями проявили – Лефортовский и Бутырский. Как только Карла обратился против польского короля, тут-то мы по шведам и вдарили изо всех сил! Разбили в клочья и, считай, большую часть Ингерманландии³⁹ захватили. А уж какие дела нынче творятся, что Боже мой! Вот, видал, какой на мне мундир? Так теперь единая форма для всех войск, единое вооружение и снаряжение. Видал я их свейскую форму, так знайте, наша во сто крат лучше! Теперь в Русской Армии кафтаны только по цвету разнятся: у кавалерии – синего сукна, а у пехоты – темно-зелёного, а так все мундиры с красными обшлагами и медными пуговицами. Как положено, у каждого шпага с портупеей и фузейное ружьё. А у некоторых есть и пистоли или «мортирцы» ручные, а у роты гренадёров –бомбочки для метания. Пушек нынче тоже вдоволь. Налажено бомбардирское дело. И солдат целыми днями муштруют, не токмо, как строем ходить, а паче, как в бою ловчее и смекалистее быть, да геройски жизнь свою сохранить. Теперь вот рекрутская повинность по всей России-матушке установлена. А монарх с утроенной энергией всё, знай себе, обустройством Российского государства продолжает заниматься и проводить свои военные реформы в армии и на флоте, – с гордостью сообщил Кондрат односельчанам.

В этот момент с печки, где сидели и грелись хозяйский сынок Стёпка да два его дружка, упал валенок и, попав на вылизывающегося серого кота, отскочил в сторону. Кот, вскрикнув от неожиданности, подскочил на месте, а затем, прижавшись к полу, опрометью рванул под печь … Озорники мальчишки громко прыснули от смеха, за что Степашка тут же получил от стоявшего рядом батьки тем же валенком по затылку, хоть и не больно, но в назидание ...

– Ну, про рекрутскую повинность нам тоже известно. Каждое податное сословие от общины в Царское войско новобранцев направляет, – сказал дед Никифор. – Оно и неплохо так-то. Вишь, можно и откупиться, коли есть чем. Не то, что раньше …

– Дык ты, Кондрат, сказываешь, у самого барина Татищева в обережных состоял? Знать, не с пустыми руками он тебя домой-то отправил. Небось за своё спасение наградил? Он, вроде как со старшим братом Иваном-то в чести у царя-батюшки. Хоть и обеднели, а всё ж таки Рюриковичи, царская кровь, знатный род! – полюбопытствовал Лука Силыч.

– А как же! Зверь лесной и тот за своё спасение благодарным бывает, а тут благородный человек! Перед Богом и людями честь свою такой важный дворянин не порушит, – сдержанно ответил Кондрат. – Как герою Полтавской баталии выхлопотал Василь Никитич, спаси его Христос, мне Вольную грамотку, да по самоличному ходатайству самого Петра Ликсеича к барину нашему Плещееву. Плещеев-то как раз в нужное время в Москве был. Вот на днях, как вернётся барин, пойду с этой бумагой к нему. Надо, вишь, показать ему при свидетелях, что на руках она у меня и со всеми отметками нужными. Надеюсь, не взбрыкнёт, примет с почётом и уважением. Так-то думаю выкупить у барина небольшой надел под мельницу у малого притока Лутосни, и чуток ещё бортной землицы. Пасеку там бы заложить. Мучица и медок завсегда требуются. Оно, хоть и невелики наделы, да и в дальнем углу, а всё ж-таки свои, бог даст, будут. Сам Татищев меня малость деньгами ссудил, сколько смог, на дальнейшее обустройство в деревенской жизни. В добром исходе, к зиме, вот, с братом лес на пристройку прикупим. За зиму бревно вылежится, просохнет, а по весне за новый сруб возьмёмся. Покуда силы есть, надо дом построить себе, – рассудительно поделился планами Кондратий.

– Оно так! Разумные твои речи, Кондрат! – похвалил дед Лука. – В таком деле и мы в стороне не постоим, поможем, как встарь повелось в нашем Залесье. В свободные от барщины дни кто лес валить, а кто шкурить будем. Не бойся, раз мельницу надумал поставить, всей округе польза большая. Мельница нам тут шибко нужна. До мельницы, что на Кимерше, путь не близок! Вот каков Василий-то Никитин Татищев, вот она, благородная душа! При самом Государе, говоришь, он ныня?

– А, то! Середь самых близких к царю Петру товарищей! – гордясь своим добрым знакомством, ответил Кондрат. – Крепкый да лепкый, и не по годам – учёный да мудрый. И к гражданским, и к военным наукам годный, особливо к бомбардирскому делу. Сам царь-батюшка им вельми довольный, – добавил он.

– А сродник-то, Никифор-то Никитин сын⁴⁰, тут вот, неподалёку, всё, как отшельник, живёт. Жалко его – хворый, еле теплится ... Барин наш Плещеев иной раз мне велит завернуть к нему по-соседски, а как же! Добрый человек, грамотный, школу, вишь, для крестьянских ребятишек посоветовал нашей барыне Катерине Ивановне построить. Одним словом, благородный человек! – сказал Никифор.

– А ещё бы и лечебницу надоть … – вставил дед Лука.

– Порода такая у них, у Татищевых. Они все разумом богаты и сердцем добры. Видать, за свою жизнь испытать всякого сподобились – и глада, и хлада ... Сам-то отец Василь Никитича поначалу в государевой службе московским «жильцом» числился и земельных владений вовсе не имел. Это посля ему счастье улыбнулось – поместье от дальней родни получил в Псковском уезде. А так, что же, хоть и великокняжеской крови, а без богатства жили. Потому и сыновья, и сродники знают, почём фунт лиха, – пояснил служивый.

– Ну, а как же, каждый жизнь сам постигает … – согласился дед Никифор.

Долго ещё разговаривали обо всём мужики. Ребятишки на печке давно угомонились под этот спокойный разговор и засопели на все лады. Кот и тот, устав высматривать мышей в прохладном подполье, крадучись, забрался к угомонившимся ребятишкам на печь и, свернувшись клубком, завёл свою мурлычную песню …

Спокойно и радостно было на душе у хозяина этого крепкого дома Мефодия Егоровича Скалкина. Большая радость в крестьянской семье случилась – и брат с войны живым вернулся, и нежданная, негаданная прибыль с выгодной перспективой в хозяйстве появилась. На том – и, слава богу!

***

Широки и привольны подмосковные просторы! Куда ни глянь, всюду – леса дремучие, луга бескрайние, болота топкие, с гатями и тайными тропами, протоптанными странниками да молитвенниками, стремившимися попасть в чудный белокаменный город Москву и самолично поклониться православным святыням да послушать благоговейный колокольный перезвон древнерусских церквей.

А сколько озёр и рек в этом благодатном краю! Величественные и судоходные, малые и извилистые, голубыми лентами уходящие в предзакатные дали – они и источник питьевой воды, и водный путь до соседних и дальних мест.

В одном только Дмитровском уезде по притокам матушки Волги и сестрицы её Клязьмы до тёплых и холодных морей ходили тяжелые купеческие и государевы грузовые ладьи. Знай себе – плыви, хоть на юг до Каспия, хоть на север до Балтики, коли нужда такая имеется.

Потому в этих местах и не мостили в старину широких дорог по суше до тех пор, пока не появился прямой торговый путь от Москвы через Ярославль и Вологду в Архангельск, куда прибывали чужестранные морские суда с дорогим товаром.

Грунтовыми дорогами и тропами, будто паутиной, опутаны здешние края с давних пор. А на важных развилках исстари установлены камни-валуны с указанием места. Так что, коли путник налегке, то без труда и напрямик дошагает в Первопрестольную, зная, что от Дмитровского Посада до неё, родимой, всего ничего – чуть более полста вёрст. С Божией помощью и не такое одолеть можно …

Когда-то эти дремучие места на северо-западном рубеже Царства Московского в долине реки Яхромы принадлежали угро-финскому племени меря.

Пришло время, и появились тут могучие воины русичи во главе с князем Юрием Долгоруким, сыном самого Великого Князя Киевского – Владимира Всеволодовича Мономаха. Пришли вместе с детьми да жёнами, чтобы всей дружной общиной построить для себя Посад и сторожевую заставу с крепостью для защиты водного торгового пути к Верхней Волге. Место для новой русской твердыни выбрано было знатное, с хорошим круговым обзором. На крутых северных скалистых холмах Клинской гряды соорудили неприступные укрепления с земляным рвом вдоль высоких крепостных стен.

Основанный рядом с крепостью новый Посад князь Юрий Долгорукий на радостях великих назвал в честь своего новорожденного сына Всеволода⁴¹, при крещении получившего имя Димитрий, потому как младенец родился в день поминовения святого великомученика Дмитрия Солунского.

Шли годы, сам древний город Дмитров и старинный Дмитровский кремль множество раз выдерживали осаду и разорение в междоусобных княжеских разборках и при нашествии войск чужестранцев, особенно, в период половецких и татаро-монгольских набегов.

Крепость в течение нескольких столетий более пяти раз разрушалась противником, но вновь возрождалась.

Однажды спасли древний город Дмитров … лягушки-квакушки, что водятся в здешних болотистых местах в огромном количестве.

По старинной легенде, как-то решили враги тайно напасть на крепость. Штурм договорились провести под утро, когда самый сладкий сон на стрельцов навалится. Да вдруг раздался такой громкий лягушиный хор, от которого стражники враз проснулись и на стены забрались, посмотреть, почему с болота такой квакучий шум идёт?

И тут-то они и обнаружили ворогов. А те, испугавшись, что их внезапное нападение не удалось, прочь удрали от Дмитровского кремля, не солоно хлебавши.

С той поры и по сей день символ лягушки в Дмитрове считается главным оберегом, защищающим его жителей от любых напастей. Во времена Смуты и Лжедмитрия II⁴², пришедшего на Русь с заграничными союзниками захватить силой и обманом Москву и Русский Престол, кремль и сам город Дмитров были напрочь разорены объединёнными войсками польского гетмана Яна-Петра Павловича Сапеги⁴³ и полковника легкой кавалерии Александра Юзефа Лисовского. Тогда враги подчистую разбили все верные Царю казачьи и стрелецкие полки.