Kitobni o'qish: «КАВАЛЕРГАРДЪ. Доблестные преображенцы»

Часть II

«СОЛДАТУШКИ, БРАВЫ РЕБЯТУШКИ»¹…

Глава первая

Доблестные преображенцы …

«Никто да не пренебрегает юностью твоею;

но будь образцом для верных в слове, в житии,

в любви, в духе, в вере, в чистоте».

Первое послание апостола Павла

к Тимофею (1 Тим. 4:12)

***

Стремительно пролетало время после скоропостижной и преждевременной смерти Петра Великого. Российские погосты то и дело пополнялись свежими могилами новопреставленных, в основном, из бывших ратников и ветеранов Армии-победительницы, призываемых Богом пополнить Небесное воинство вместе с Российским императором и служить ему Там, в Чертогах Творца, с той же верой и правдой, как и на Земле Русской.

Трудные для Российской империи годы после Петра I в недалёком будущем историки назовут «эпохой дворцовых переворотов», потому как в Российском государстве началась промеж бояр и дворян ещё пущая борьба за власть, а в войсках Русской армии приключилась полная неразбериха.

Без твёрдой хозяйской руки императора казнокрадство и взяточничество чиновников разрослись в государстве, как чертополох. Большинство казачьих полков, стрелки и другие регулярные армейские части России, включая Дмитровский крепостной гарнизон, бедствовали от многомесячной задержки жалования солдатам и офицерам и плохого обеспечения продовольствием и боеприпасом.

Лутосненские старики, передав свои знания и опыт сыновьям, с неспокойной душой один за другим уходили в свой последний путь – к праотцам. Поредело и взрослое мужское население Залесья.

Не стало могучего старика, кузнеца Луки Силыча. Нет уже и барина Василия Степановича Плещеева, нет в живых и его верного кучера Никифора Никаноровича, оба погибли в один день из-за несчастного случая в дороге.

А дело было так... Повёз в уездный город Дмитров молодой кучер Антип Никифорович Сурнов свою барыню, графиню Плещееву в новой карете. Обнов ей захотелось на ярмарке к празднику прикупить, да и подарков всем, кого из крепостных женщин и девушек она особенно привечала за мастерство и старание.

А тут и сам Василий Степанович надумал прокатиться на Субыч и Лутосню, свои рыбные промыслы проверить лично. Позвал по привычке деда Никифора. Тот честь по чести в свою любимую бричку с кожаным полукруглым верхом запряг пару молодых жеребцов. На обратной дороге оба по-стариковски за разговором-то и задремали от жары.

Услышав волчий вой неподалёку, кони барские поднялись на дыбы, громко заржали и рванули, что есть силы. А кучер и вовсе вожжи из рук выронил... Так Никифора с барином понесло в неровен час под откос на большой скорости. А бричка, хрясть, перевернулась на бок, три колёса крутятся, что есть силы, а одно отвалилось и катится по пыльной дороге…

Очнулся дед Сурнов на траве, голова в крови, ноги перебиты. Вдруг отчётливо услыхал, как стонет барин под тяжестью упавшей на него брички, пополз ему помогать. Из последних сил приподнял угол повозки, удерживая его левой рукой, а правой вытянул окровавленного помещика поближе к середине дороги. Так их обоих и нашли рядом лежащих, уже без дыхания…

Когда Евдокия со всеми сельчанами побежала на то место, где погибли барин с кучером, охнула от неожиданности, упав, как подкошенная, в дорожную пыль. Именно сюда, к старой берёзе, частенько ходила она на могилку к несчастному, не рожденному сыночку, вымаливая у него прощение за свой грех и зимой, и летом. Не в силах больше молчать, пришла она повиниться, покаяться и спросить у мудрой бабушки Лебёдки, почему такое случилось, что отдал граф богу душу как раз возле этой безымянной могилки их общего ребёночка, которому не судьба была увидеть белый свет?

Подумав и рассудив строго, Матрёна Васильевна Лебедева сказала:

– Тут удивляться нечему! Видать, косточки невинного дитяти притянули к себе заблудшую душу отца-прелюбодея. Не ты одна виновата в том грехе. Так оно испокон веку заведено, один мертвяк двух живых забирает… Себя же, Евдокия, судить нет нужды. Тут уже Бог сам рассудил, как Ему виднее. У тебя нынче дочки растут, за них думай. И за мальчонку молиться не забывай…

После такого трудного разговора у Евдокии Парамоновны на сердце чуть отлегло. И отчего-то даже возникло чувство радости и незримой поддержки Свыше. Недаром же на проповедях в сельской Свято-Троицкой церкви протоиерей отец Григорий наставлял паству:

– Если телу нашему нужны воздух, вода и пища, то душе человека нужна помощь Святого Духа. Без духовной пищи и молитвы душа страдает. Тяжкий груз или камень с души может снять только искреннее раскаяние. Так входит в нас Спас Вседержитель, с которым каждый верующий самым чудесным образом встречается и может напрямую мысленно поговорить внутри себя...

Теперь старейшиной на крестьянских сходах всё чаще выбирали местного купца Кондрата Скалкина. В Залесье у мельника и его верной супруги Евдокии подрастали на радость родителям две дочки, которых отец называл, не иначе как своими «кралечками», что на языке отставного вахмистра буквально означало «красавицы-королевишны». Имена дочерям Кондрат дал под стать. Старшую девочку-первенца назвал в честь правившей всероссийской императрицы Екатерины I Алексеевны. А младшей дал имя, как у цесаревны Елизаветы Петровны. Стало быть, Катя и Лиза были любимицами отца.

«Дорогой ваше благородие, Василий Никитич, видать, я за всю мою длинную солдатскую жизню лишку середь мужеского обчества пожил. Ей-бо! Душа нонче поёт соловьиную песню, – признавался в семейном счастье Кондрат Егорыч своему другу и бывшему командиру по Азовскому драгунскому полку Татищеву, который жил уже много лет здесь же в Дмитровском уезде, в родовом имении Болдино. – Завтра день больно трудный предстоит. Избрали меня сельчане рассудить честь по чести дело крестьянина из нашего Лутосненского стана, который, чтобы его сына в рекруты не забрили, топором самолично его покалечил, отрубив все пальцы на правой ноге. Сижу, вот, и думаю, пока молодой бедолага мается в местной гошпитали, что же мне сказать людям на сходе? Это, конечно, тяжко родителю с дитём прощаться, как говорится, навек. Но, хто ж тогда будет Расею от супостатов защищать? Опять же «Артикул воинский»² Батюшки-царя и императора нашего, самодержца Петра Ликсеича, упокой Господь его душу, велит каждому служивому человеку, приняв воинскую присягу, благопристойно радеть ей до конца дней. А те, кто станут нарушать прописанные правила, всё одно, что враги государства. Многому я научил деревенских мальчишек, в том числе говорил с ними и об обязанностях на армейской службе. Видать, упустил что-то! Нужно было и с их отцами говорить…» – отложив письмо в сторону, Кондрат поспешил встречать вызванных им из Дмитровых урядников, чтобы те прямо на сходе арестовали лиходея, по вине которого его старший сын теперь лил слезы в местной лечебнице…

«Слава Всевышнему и святым угодникам, что у меня дочки растут… Спаси, Христос! Опосля допишу Татищеву, чтобы было что добавить. Надо ж и людей послушать…» – резонно рассуждал лутосненский мельник Кондратий Скалкин. Впрочем, он заранее знал, что нынешнее отношение односельчан к рекрутам было, едва ли не как к скорым покойникам. А каждые проводы в армию фактически напоминали поминки, сопровождаясь громкими женскими воплями и причитаниями. Оба родителя прощались со своим чадом фактически навсегда.

Кондрат Егорович вздохнул, но уже с большим облегчением, вспомнив, что хорошо, что и в семье его лучшего друга – кузнеца Филиппа Лукича тоже дочка подрастает, пятилетняя Евангелинка. Всё родителям – утешение и радость на старости лет, когда сына в армию призовут…

Подтянулась высоко к солнцу и заматерела молодая поросль, став лесом. Выросли и возмужали вчерашние мальчишки, воспитанники отставного вахмистра, превратившись в крепких и ловких юношей.

Приближалось время отправки из Залесья на военную службу новых новобранцев из числа самых крепких и рослых деревенских парней. Вот тогда-то, обеспокоившись судьбой единственного сына и его сотоварищей, которых любил, как родных, Мефодий Скалкин уговорил своего брата Кондратия сходить на серьёзный разговор к барыне Плещеевой и попросить графиню дать добровольное согласие на отправку в рекруты её крепостных, молодых залесских парней Тимофея Лебедева и Афанасия Сурнова.

Кондрат Егорович беседой с помещицей остался доволен. Катерина Ивановна, хоть и пребывала ещё в трауре по погибшему графу, сообщила ему о своей радости, что скоро в Лутосненское имение приедет её единственный сын, получивший, наконец-то отставку от армейской службы в Лейб-гвардии Семёновском пехотном полку с производством в чин генерал-майора, с соответствующей пенсией от государства.

Граф Владимир Васильевич Плещеев обстоятельным письмом уже предупредил свою пожилую матушку, что прибудет в Залесье вместе с невестой. От таких счастливых ожиданий Катерина Ивановна пребывала в прекрасном настроении и подписала нужные бумаги, что даёт добровольное открепление обоим крестьянам из своих крепостных, за которых просил Скалкин, пусть спокойно уходят в рекруты. Вспомнила она и о мечте Тимофея Лебедева отправиться на военную службу, и о своём обещании ему в том не препятствовать, несмотря, что пролетело без малого пять лет.

Теперь отставной вахмистр был намерен написать письмо жившему неподалеку Василию Никитичу Татищеву с прошением дать будущим рекрутам его личную рекомендацию на службу в Лейб-гвардии Преображенский полк.

Начав своё послание к бывшему командиру, Кондратий Скалкин описал именно то, что в последнее время его волновало более всего. Случаи уклонений от воинской службы участились. Но подобное зверство отца над сыном, что нынче приключилось в Лутосненском стане, было явлением не частым. Закон, как закон, не бог весть какой, ничего сложного. После новой Петровой воинской реформы народ получил даже послабление. Утвержденный лимит: по одному рекруту со ста дворов, Кондрату Егоровичу суровым не казался. В его время в разгар Северной войны царь Пётр Алексеевич, создавая регулярную Русскую Армию и Флот против лучшей военной силы в Европе, под ружьё против шведов поставил более трёхсот тысяч человек. Это ж с каждого двадцатого двора – по молодцу в возрасте от пятнадцати до двадцати лет! Считай, что всеобщая мобилизация!

Нынче же решение, кого из лутосненских крепостных отправлять в солдаты, сельчане должны были принимать сообща, а потом только просить барыню о милостивой поддержке всеобщего мнения. Предпочтение отдавалось молодым людям, без жены и детей, чтобы не оставлять семьи без кормильцев. Понятное дело, что среди рекрутов не должно быть больных, калек, умственно отсталых. А вот в преображенцы, как известно, не всякого брали. Полк этот был избранным, гвардейским и славился солдатами высокого роста и особенной статью.

За сына своего Степана предприимчивый Мефодий заблаговременно внёс в уездную казну нужную сумму, как говорится, «честно откупил единственного наследника от рекрутского набора и армейской службы». Денежный взнос давал возможность заменить одного человека на другого. О том нынче на сходе в Залесье между собой судачили мужики, однако решение братьев Скалкиных не осуждали…

И тут после ареста отца-изверга, вдруг чудесным образом на сходе появились добровольцы, чем подняли настроение многим. То были закадычные дружки Степки Скалкина – Афоня и Тимофей… За них-то и попросил в конце своего послания бывшему командиру Кондратий Егорович…

Совсем скоро, в самом начале лета от Татищева в Залесье пришло нужное письмо, оформленное, как положено, по Письмовнику³, аккуратно сложенное и запечатанное сургучом. Но прежде, чем отправить столь ответственный документ своему бывшему ординарцу, хорошо подумав, Василий Никитич решил «подстелить соломки» и согласовать текст Ходатайства с генералом Андреем Ивановичем Ушаковым, с которым был знаком с юности. Оба начинали свою военную карьеру с преображенцев. Так благополучно решился вопрос с отправкой товарищей племянника Кондрата на службу в известный, основанный Петром Великим, Лейб-гвардии Преображенский полк.

Теперь молодцам рекрутам-добровольцам Афанасию Сурнову и Тимофею Лебедеву, которым шёл двадцатый год от роду, следовало до Троицына дня явиться в подмосковное село Преображенское и передать сей важный документ с добровольным согласием помещицы Плещеевой строго в нужные руки.

Не мешкая ни дня, парни решили отправиться своим ходом по известному адресу…

***

По болотистой просеке из родного сельца Залесье Лутосненского стана, живописно раскинувшегося по берегам речки Лутосня и трём её притокам, по направлению к Москве уж который день пробирались двое рослых и крепких парней. Надоедливые мошка` да комарьё облипали путников с головы до ног… Бабьи платки с прорезями для глаз, поначалу спасавшие их лица и шеи, изрядно истрепались за долгую дорогу и висели теперь на их заскорузлых суконных шапках мокрыми и грязными лохмотьями.

Жара и духота с пьянящим, сладковатым болотным духом окончательно утомили молодцов, державших путь с раннего рассветного часа сквозь лесной бурелом и топкие болота к большаку. Пропитанные липким потом рубахи их покрылись густыми соляными разводами…

– Эй, Тимоха, можа, нам возля лесного озерца аснавица, хоть бы на короткие дрёмы? Искупаться бы, освежиться водицей, да и постирать исподнее пора. Ноги не жалают боле итить. Слышь, чаво говорю? – опираясь на крепкую холудину и с усердием вытягивая из болотной жижи одну за другой уставшие ноги, спросил следовавший позади бодро шагавшего товарища высокий и крепкий хлопец.

– Устал, говоришь? Сам знаешь, поспешать надо! Каждый день дорог! А тебе, то ночью вздремнуть, то день – прикорнуть! Ты, Афоня, хушь и телом велик, духом слабоват, крепись-таки, мужайся, покуль могёшь... Уморился, через силу шагай, малость поусердствуешь, глядь, усталость сама трухнёт и прочь уйдёт, а сила в тело воротится! А коль не веришь, молись! Проси Господа-Бога дух твой укрепить да сил добавить.

– С самого стану по лесам да болотам продираемся, силов уж боле нету! Давай, Тимоша, отдохнём, искупаемся и порыбарим, подкрепимся и тада дальше пойдём. Пошто нужо`н такой надрыв душе да теляса`м? – упрашивал товарища Афанасий.

– Вот, не зря балакают, мол, Сурновский ваш род только с виду крепкый, да на вид лепкый, а духом-то, вишь, слабоват! Ну, что же, Афоня, пришла, знать, пора и тебе крепчать… А то такого слабодушного разве счастье облюбует? Ладно, не мухордись, давай, вот, под дубок ложись, отдохни, земля-матушка, да дуб-батюшка тебе силу дадут, а я пока порыбарю. Костер же посля разведём, к ночи, как искупнемся и сушиться у огня будем.

Бережно снимая с груди узкий берестяной кузовок, привязанный по двум сторонам за ушки крепкой плетёной бечёвкой, Тимофей приоткрыл крышку и заглянул внутрь. На дне лежала та самая важная бумага – рекомендательное письмо Татищева к командиру батальона преображенцев, размещавшегося на реке Яузе, близ Москвы. Мо`лодец, довольно и глубоко вздохнув, прикрыл крышку кузовка и мечтательно посмотрел вдаль. Необыкновенно привлекательным было его загорелое лицо. Открытый взгляд больших голубых глаз казался задумчивым и сосредоточенным. Редкая рыжая бородка и усы, покрывшие лицо за дни пути, делали его похожим на сказочного русского богатыря. Испытания трудной дорогой наложили свой отпечаток и на его чистое и приятное лицо. Тени под глазами выдавали усталость и волнение. Волнистые русые волосы влажными локонами прилипли ко лбу… Но несмотря на все трудности, он чувствовал себя уверенно и спокойно.

– В конец ноги отмадели! – сказал его товарищ Афанасий, шевеля грязными и отсочавшими за долгую ходьбу по болотной жиже большими пальцами. – Вот ишо, кровопивец присосалси! – Отлепив мелкую пиявку от щиколотки, он брезгливо швырнул её в мутную болотную жижу и, подложив под голову свою холщовую котомку, вскоре гулко захрапел от усталости. Пока Афоне было не до еды и не до купания, глубокий сон навалился на парня, принося облегчение и долгожданный отдых телу. А вот Тимофею было почему-то не до дрёмы. И он, как обещал другу, принялся мастерить удочку…

Их закадычный дружок Степка Скалкин, рослый и крепкий парень, в плечах – аршин, остался дома как единственный сын и наследник в семье. Была когда-то у Степана мечта – добраться до самого Ярославля, чтобы собственными глазами поглядеть на чудо из чудес – величественный собор Святого Иоанна Предтечи. Об этой церкви рассказывал ему отец, работавший по найму помощником каменщика при возведении пятнадцатиглавого храма⁴ необыкновенной красоты. Со всей Руси паломники шли посмотреть на величавое архитектурное сооружение и помолиться Создателю ...

Однако Судьба распорядилась иначе. Степану не удалось ни в преображенцы попасть, ни на чудо-храм посмотреть, а предстояла ему обычная крестьянская жизнь. Часто потом, спустя годы, вспоминал он то раннее утро, когда ушли его товарищи своим ходом, напрямки в Преображенское. С душевной грустью проводил тогда Степан друзей в дальний путь, положив каждому в котомку по три сушёных воблы да по пригоршне мелких карасей для погрызу в дальней дороге. «На рожон не лезьте!» – дал на прощание он добрый совет Тимофею и Афанасию, зная их норов и готовность постоять за себя. Не зря постарался дядька Кондрат, обучая парней воинскому искусству…

– Будь счастлив, брат! – хлопнув друга по крепкому плечу, сказал Тимофей, заводила и признанный товарищами вожак. – Господь Бог всё за нас решает. Видать, тебе, Стёпа, на роду написано – хлеб растить, детишек стругать, вашу крепкую скалкинскую породу продолжать да нашу Димитровскую землю обихаживать. Оставайся, друг, с богом, а мы с Афоней пойдём…

– Храни, Христос!.. – отвечал Степан, крепко обнимая товарищей. – Бог даст, свидимся!

Так и простились друзья. Расцеловались на прощание трижды по русскому обычаю, и пошли своей дорогой...

Тимофей, как и положено, пошёл впереди, а следом за ним по-медвежьи увалистой походкой шагал Афанасий, отличавшийся от своих товарищей крупными чертами лица, вздернутым, широким носом-картофелиной да чёрными, как непослушными белыми, как снег волосами. Хотя он и был с виду нелюдимым и суровым, друзья с детства знали, какое у Афони на редкость доброе и отзывчивое сердце.

Ушли товарищи, а Степка Скалкин долго ещё стоял за околицей, облокотившись на берёзовую слегу, перекрывавшую дорогу на границе села. Пройдёт совсем немного времени, притупится грусть, и однажды поймёт Степан, что счастье его рядом ходит.

Случится это уже вскоре, когда увидит он свою суженую, с которой вырос вместе, в момент предсвадебного сговора. Тогда-то взглянул Степан на подружку детства, совсем другими глазами…

Повзрослевшая и заметно похорошевшая подружка детства, рукодельница Марьюшка статью девичьей сразила молодого богатыря! Как только подняли сваха с кумой накрывную шаль с кокошника да открыли лицо девушки, взглянула она прямо и скромно на Стёпушку своими карими, чуть раскосыми глазами… Никогда раньше он не видел её такой красивой!

Пробежала дрожь по спине жениха, и понял он тот час, что пропал! Вот перед ним – омут речной, из которого не выплыть и не выбраться вовек! С того дня не покидали мысли буйную головушку Степана о красавице Марьюшке.

Как только завершилась летняя пора, собран был в полях весь урожай, стали родители всерьез думать о предстоящей свадьбе сына. Основательное отцовское хозяйство готовилось прирасти молодой семьёй, укреплялся род Скалкиных, в котором известными на всю округу были умелые каменщики и печники, мельники и пчеловоды. За лето к отцовскому дому артелью из деревенских мастеров была пристроена большая изба с русской печкой.

Постарались на славу и отец вместе с дядькой Кондратом, и денег не пожалели. Гладко обмазанная глиной и густо побелённая известью, печка у них получилась особенной, как ни у кого в селе, и выглядела осанисто и важно: по краям – узор из тёсаного кирпича, а сверху – замысловатый орнамент из небольших пилястр и обманных арок, будто несущих своды двух небольших закомар.

Дубовая кровать с периной и пышными подушками, покрытая вышитым покрывалом и нарядными накидками, стол и лавки, место для лампадки и образов Спасителя и Божией Матери в переднем углу… Всё в той избе, включая домашнюю утварь и даже занавески на окнах, было нарядным и добротным. Отстроенный дом ждал молодых хозяев …

Заходя каждый вечер в свою новую избу, Степан, волнуясь, осматривал всё хозяйство, припасённое его доброй матушкой и заботливым батюшкой.

Родители расстарались для единственного сына, как нельзя лучше! Вот и полка на стену прибита-приколочена, а на полке – крынки да миски стоят, горшочки да чарочки особой ручной работы, расписанные на заказ цветными узорами.

А в углу у печи – сковородник рогатый да ухват с кочергой. Всё новенькое, черенки, набело, до блеска зашлифованы. А внизу – таганы на кривых ножках своего часа дожидаются, чтобы в печь полезать и в свои объятия чугуны со щами да кашей принимать…

«Эх, жаль, товарищи мои служить ушли и не доведётся им на нашей свадьбе повеселиться» – тужил в такие минуты Степан…

***

Тишина в лесу в предзакатный час, словно и не было полуденной духоты. Птицы и те притихли, ни дятел не стучит, ни сорока не трещит…

Покой и благодать! Редкий раз из волны выскочит вдруг игривая рыбёшка, сверкнёт в алых лучах заката чешуёй серебряной, как кинжал дамасский, и обратно в свою стихию – бульк… Лишь круги от малого до большого по воде пойдут и затем мелкой рябью расползутся по невозмутимой глади лесного озера…

– Афоня, слышь, вставай! – расталкивая своего спящего богатырским сном спутника, позвал Тимофей. – Проснись, ну, пошто ты разоспался так? Я уж вот и рыбёшку поймал и, ушицу сварганил. Вставай, братушка, доставай сухари, трапезничать будем. – Тимофей, ловко сняв котелок с палки-перекладины, осторожно поставил его в горячую золу на мелкие угли.

– Ой, никак харч поспел? – по-детски растерев большими руками остатки сна по отёкшему лицу, довольно сказал Афанасий, вставая в полный исполинский рост и весело скачками направляясь в кусты.

– А я, слышь, Тимоша, во сне ажно щас уху ел! – донёсся из кустов радостный его голос.

– Да што ты?!

– Ага!

– Что ж это такое ты набредил? – спросил Тимофей.

– Так я и говорю, ушицу ел…

– А! А я-то уж подумал, ты какую-то невидаль набредил, раз так шибко удивился …

– Не! Брюхо, вишь, на запах ушицы отозваться сподобилось …

– Ну это я понял, уж больно ты чавкал и чмокал шибко, чуть было мне всю рыбу не распугал. Ну, думаю, надо товарища подкормить, а то, не ровен час, от голодухи отгрызет мне обе ухи! – ответил шутливо Тимоха.

– Ну, давай, чаво тут у нас? Какая рыбёха к нам приплыла? – вытирая руки об рубаху, спросил Афоня, глядя на товарища доверчивыми маленькими глазами, припухшими ото сна и казавшимися меньше обычного. Спросонья он ещё больше напоминал большого и доброго медведя.

– Сладка щучка-невеличка да карасиков пяток, я пшенца добавил да дикого лучка покрошил для пущего аппетита, наваристая вышла ушица! Садись… Вот держи... – Тимофей, улыбнувшись своему товарищу, протянул ему свежевыструганную ложку.

– Благодарствую, друже! – с нескрываемой радостью поглядев на источавшую тонкий аромат ивы незатейливую вещицу, Афанасий зачем-то сразу облизал её и охотно подсел к котелку поближе.

Молодые, рослые и крепкие молодцы Тимофей и Афанасий, отведав «чаво Бог послал», сытые и довольные повалились под раскидистым дубом навзничь, закинув руки за головы…

– Хорошо! – сказал Афанасий. – умеешь ты, Тимоша уху варганить! Я вкусней ни в жизть не хлябал! Ажно употел весь!

– Было бы из чего, а сварить мы могём! Вспотел, говоришь? Как уж бывало покойный тятька твой, ни к ночи его помянуть, говаривал: «Работай – мёрзни, ешь – потей». Пойдём-ка, Афоня, купаться, вода нынче в озере в самый раз прогрелась. А то и меня ко сну после еды потянуло, но рановато пока. Вот, постираемся, просушимся у огонька, за ночь выспимся, а завтра, я так кумекаю, к столице и выйдем. Вот бы нам, как попрямее, к Преображенскому дорогу найти.

– На словах-то всё скоро да споро, а вот на деле – ажно дух вон! Сколь уж вёрст отмахали! – уныло сказал Афоня.

– Ну-ну! Не дрейфь, друже! Нам ли дороги бояться? Дойдём...

– Дык, коли б дорога была, а то всё – мелкая осина да топкая трясина!

– Ничево! Доберёмся. Там, сказывали, красота! Одним словом – рай! Как раз там, в Преображенском-то войско царское и стоит, все служивые, как на подбор, рослые, не хуже нас с тобой, красавцы-удальцы! Вот куда идём мы с тобой, друг мой, Афоня! Судьба наша там! Прийдём мы с тобой туда и скажем: – «Христос вам в помочь! А вот и мы вам на помочь! Поглядите на нас, или мы вам не под стать? А ни дать, ни взять русские богатыри! Бери нас, дядя воевода, на царскую службу во фрунт истуканом стоять, алебардами да фузеями людишек пужать! А уж мы расстараемся, никакая мыша мимо нас не проскочит!» Так и скажем, ага!..

– А он чаво в ответ? – мечтая, увлечённо спросил Афанасий, слушая товарища с довольной физиономией, чуть разинув рот.

– А он и молвит: «Да чего же вы так долго шли-то? Где так долго шаталися? Мать-царицу Катерину да Петровску дочку Лисавету охранять надоть, а вас нетути!»

– Ой, прямо так? – присев и облокотившись на левую руку, спросил товарищ, – тада, Тимоха, давай и, правда, скорей мыться, да стираться…

Через некоторое время друзья, развесив на просушку мокрую одежду по ближним кустам, добавили сухого хвороста в огонь, вскипятили в котелке чай с лесными ягодами и продолжили приятный свой разговор…

– А помнишь, Афоня? Вон, тогда, летом, когда мы дитёнками ещё в пристеночек-то играли, когда тебя бык мирской чуть не закатал, помнишь?

– Ну! – откликнулся Афанасий.

– Вот те и «ну», тогда царские люди к барину наведались, рослых да статных молодцов в войско к самому царю Петру отбирали. А до того дядьёв моих, Савву да Никодима, на армейскую службу забрили ... Никодим-то тот и вовсе, как и Стёпкин дядька Кондрат, со шведом повоевать успел. Да, посля ранения в новой столице, Санкт-Петербурге так и остался. А я, чем хуже него? Так что, брат, коли дал Бог стать да смекалку, ищи счастье-долюшку, не дрейфь! А доля она не завсегда рядом сидит и косы плетёт, она, вишь ли, смелого да удалого сама в путь зовёт, – снова подкинув в костёр хвороста, сказал Тимофей.

– А коли нас вовсе и не возьмут в служивые? Прикажут за лошадями смотреть, навоз чистить? – взволнованно спросил Афанасий и даже присел, внимательно глядя на друга.

– Как не взять? У нас зря что ли документ от самого Татищева имеется?! А он не какой-нибудь барин-ходатай, он близкий к самому царю Петру военный был, да и сродник ему к тому же… Хоть и помер царь-батюшка, царствия ему небесного! Да императрица – Катерина имеется. Ещё как возьмут! Ты вон каков, как дуб молодой, крепко`й, ну и я не хуже тебя! Покрасивши только, малость!

– Ой, ли! Кабы покрасивши, от девок бы отбою ни было`, – рассмеялся Афоня.

– А и не было` отбою! Скажу тебе как на духу, я не на каждую девку охочь! Я себя блюду! Да и пошто они мне, девки-то? Мерзость от них, которые сами-то прилипают, а которые мне к душе, те баловаться не дают, с ними токмо под венец! А под венец, Афоня, мне покаместь не можно, я пока сам – неразумный юнец, какой мине венец?!

– Ох, и говорун же ты, Тимоха! Любо мне твои байки слухать! Вот вслед за тобой с малолетства хожу, как верный пёс, а всё от чаво? А от того, что друг ты мой – надёжа, у меня другого нету!

– Вот и ладно! Без друзей жить тяжко. А уж раз мы на службу идём, так без верного друга там и вовсе не моги! Я посплю малость, а ты, Афоня, покарауль покамест. В лесу без дозора нельзя. Вдруг зверь, какой хищный, подойдёт на огонь, али тать на нас наткнётся, – укладываясь лицом к костру, предложил товарищу Тимофей.

– Спи, друг, я посторожу, – согласился отдохнувший и выспавшийся Афанасий и, подкинув в костер охапку хвороста, положил сверху свежую сосновую лапу.

Терпкий запах хвои и дыма окутал окрестность… Что лучше покоя ночного леса?!

Неподалёку за болотом, сквозь густую и прохладную тишину раздался вдруг истошный хохот лисиц, да на опушке неожиданно согласился с кем-то мудрый филин. Совсем рядом вдруг послышался треск сухих веток под мощными копытами сохатого, прошагавшего стороной по лесной тропе с достоинством великана.

Тишина и умиротворение царили вокруг. Земля, прогретая за день солнечными лучами, щедро делилась теплом с каждым, кто стал в этот час пленником ночных грёз…

***

Долог путь к счастью да славе, а к несчастью – всего один шаг. Угораздило же друзей-товарищей в дороге, как раз около того самого, заветного московского села Преображенское, нарваться на конных всадников, охранявших полковую заимку в лесу!..

Ещё кузовок с провизией и котомки с вещами позабирали, а там, промежду прочим, были аккуратно завёрнутые в чистое полотенце – заветный альбом для рисования и коробочка с грифельными карандашами, подаренные на добрую память барыней Катериной Ивановной Плещеевой. Альбом с портретами односельчан и родных из Залесья. Всё это вызвало у одного из преображенцев особенное подозрение: а не лазутчиков ли они задержали в недавнем дозоре?!

«Ну, мы ещё поглядим! Ишь, зарестовали! Ну-ну!» – ворчал Тимоха, лёжа на соломе, собранной в углу на земляном полу в сарае.

Сюда их с товарищем Афонькой без лишних разговоров отвели служивые из дозора. Все молодцы-удальцы, в военной форме зелёного цвета с красными обшлагами и красных чулках. И посадили под замок! Друзья и подумать не могли о таком странном исходе дела…

– Кто такие? Куда путь держите? – сердито спросил один из удалых конников, уверенной рукой сдерживая разгорячённого гнедого жеребца.

«Этот, никак, старшо`й», – смекнул Тимофей и с легким поклоном, как учил дядька Кондрат Скалкин, обратился к сержанту.

– Здрав будь, ваше благородие! Мы-то, кто? – переспросил он всадника, – мы, стало быть, Тимошка да Афонька, вишь, из родного сельца Залесья Дмитровского уезда на службу к Царице-матушке Катерине пришли.

– А она, что же, или звала вас? – насмешливо спросил военный, лукаво взглянув на своего напарника. – Может, посылала за вами?

– Не, не звала, мы сами … – дурашливо склонив голову набок и прищурившись от яркого солнца, ответил Тимофей.

– Оно и понятно! Кто ж таких оборванцев позовёт?

– Дык, коли б ты сам пешим ходом поболе полста вёрст лесами да болотами отмахал, думаешь, ты бы, как с иголочки, к людя`м вышел? Чай, не ангел с небес, а живой человек! – сказал Тимофей, уверенно и спокойно глядя на старшего из гвардейцев.

– Ооо! Так вы ещё и беглые, небось? – строго спросил другой гвардеец.

– Никакие мы не беглые! Ты что, дядя?! У нас, вот, в кузовке доку`мент к вашему самому главному преображенцу имеется. Сам сродник царя Петра, Василий Татищев собственной рукой написать ему изволили! – поняв, что дело приобретает опасный оборот, воскликнул Тимофей.

– Да, что ты?! А ну, подай сюда! – приказал гвардеец.

– А как бы не так! Нам велено эту грамотку самому командиру Преображенского батальона в руки подать, стало быть, их благородию майору, а не тебе, дядя! Ты уж не обессудь! Таков был наказ! – Тимофей стоял на своём.

– Вон оно что! Ну, ребята, пошли вперёд, там разберутся, кто вы да на кой ляд суды явились, не запылились. Да, гляди у меня! Не моги в дороге промеж собой болтать! А коли убечь кто вздумает, то не пеняй, пуля догонит! – прикрикнул гвардеец на оборванцев и указал направление, куда им следовало направляться.

Вскоре показалось и Преображенское… Вовсе не так представлял Тимофей эти места, когда слушал рассказы дядьки Кондрата Скалкина. В воображении молодого крестьянского парня Преображенское казалось сказочным местом с высокими богатыми хоромами с резными наличниками на больших окнах, и золотыми петушками на каждой крыше, с пышно цветущими садами, а то и с диковинными плодами… И обязательно с лодками в виде белых лебедей, безмятежно качающимися на речных волнах… А в лодках тех непременно сидели бы за вёслами красавцы гвардейцы с пышными усами и фузеями через плечо. А рядом на резных скамейках – разнаряженные и челом приятные барышни – царицыны подружки и служки… Все в белых нарядах или наоборот, в красных… Так представлялось, не иначе!

А тут деревня, как деревня! Никакой тебе царской важности… Вон, навоз возле конюшни гуртом лежит, на солнце преет, а чуть поодаль – кузня, ни дать, ни взять, как в Залесье, только побольше раза в три. «Может, тут не Преображенское вовсе, а другая местность какая? Примечать надо, куда нас ведут!» – думал Тимофей, внимательно посматривая по сторонам.

Вдалеке на холме он увидал сказочной красоты высокий многоярусный деревянный дворец со множеством теремов, кокошников, башен и резных окон… Дядька Кондратий, однако не соврал, когда рассказывал, что в селе Коломенском отец Петра Великого – царь Алексей Михайлов сын⁵ богатый выстроил дворец для молодой жены, любившей жить среди рощ и садов.

«Похоже, что это тот самый и есть… – предположил Тимоха. – А вон неподалёку ещё один – поменьше, и тоже деревянный» …

Сюда как раз и доставили гвардейцы под конвоем Тимофея и Афанасия. Чуть позже они узнают, что это и был охотничий царский дворец Алексея Михайловича – отца молодого русского царевича Петра. Когда-то его построили по его указу, потому как уж очень он любил соколиную охоту.

Как раз в этих местах по обоим берегам Яузы были царские охотничьи угодья – Оленья и Соколиная рощи. Дворец тот назвали «Преображенский» потому как в центре усадьбы была деревянная церковь Спаса Преображения. Как и в те далёкие годы, тут повсюду росли сирень и жасмин, акация и малина, яблони и черёмуха...

Красота кругом и благолепие! Всё, как когда-то в детстве представлялось Тимофею. Лодки тут тоже были. Правда, в рукотворных прудах, в которых плавали юркие дикие утки и задумчивые гордые лебеди.

«Вот как шибко всё меняется! Совсем будто недавно в этих местах сам юный царь Пётр пешком ходил, своих ретивых молодцов в Потешный городок строем водил. Туда нас с Афонькой ведут, не иначе! На тот берег от дворца, где, видать, Слобода солдатская. Вон и конюшни, и дома, а вон сараи или, как уж их? … А, вспомнил, казармы, должно быть. Ну, да! Тут, стало быть, и проживали все служивые Преображенского полка. Дядька Кондрат сказывал, будто в соседнем селе Семёновском ещё один полк раньше был. Ну, поглядим, где тут и чего. Пока мало служивых-то видать. Знать, прав был наш Кондрат Егорыч, хоть место и известное полковое, а числом не велико, прошли славные времена петровские! А вдруг и впрямь скажут, что мы им не ко двору? Ох, хоть бы взяли нас на службу с Афонькой! А мы бы уж расстарались, ей богу!» – так думал Тимофей, изо всех сил сдерживая душевное волнение…

Много воды утекло с тех пор! Построена была на севере новая русская столица – город Петра, создан и укреплён флот, организована сильная победоносная регулярная армия.

Остались в прошлом многие героические подвиги во славу огромной Российской империи, растянувшейся от Балтики до Чёрного моря. Государство при Петре Великом приросло новыми землями. После успешного Персидского похода⁶ Русской армии и флота к берегам Каспийского моря и в земли Закавказья, к России были присоединены Аварское, Казикумухское, Дербентское ханства и Тарковское Шамхальство.

Разгромлен был крымский хан Адиль Герей и к России присоединены были земли Тарковского Шамхала⁷.

Завершилась и долгая Северная война со шведами, после которой Россия получила выход к Финскому заливу и Балтийскому морю, а Швеция навеки утратила статус ведущей европейской морской державы.

И во всех этих сражениях своей доблестью и стойкостью отличились любимые гвардейцы Петра I Алексеевича, пожелавшего держать верные и проверенные в боях войска при себе в своей новой северной столице.

Поэтому несколько лет назад ушли из Москвы основные регулярные части Преображенского и Семёновского полков на новые петербургские квартиры. А в подмосковном Преображенском остались целевые роты Московского Лейб-гвардии Преображенского батальона, включая учебный отряд для молодых призывников, в котором готовили фузилёров и будущих гренадёров.

Здесь размещались подразделение рекрутеров⁸ и небольшой отряд для исполнения высочайших поручений Государыни Императрицы, в том числе и для сопровождения к местам ссылки бывших высокопоставленных персон-«колодников», осуждённых за взятки и нарушения закона.

Тут же находилась секретная служба по доставке особо важных документов и средств из царской казны по назначению в разные города и веси бескрайнего государства Российского.

Короче говоря, мечтая о воинских подвигах, доблести и славе, прибыли друзья-товарищи из Дмитровского уезда не совсем туда, куда следовало, а, точнее, куда им бы хотелось, а в особый батальон Преображенского полка,

временно закрепленный за Тайной канцелярией⁹, строго следившей за исполнением Слова и Дела Петра Первого.

Главная контора этого серьёзного учреждения находилась уже давно в Санкт-Петербурге, где работала под руководством самого графа Петра Толстого и генерал-майора Андрея Ушакова, но вскоре была упразднена, так как в столице своим Указом самодержица Екатерина I учредила Верховный Тайный Совет…

Однако в подмосковном Преображенском при Матушке Екатерине I грозное ведомство свои функции сохранило, вновь вернувшись к названию «Преображенский приказ».

Нынешний подмосковный Преображенский батальон¹⁰, которым командовал отставник-инвалид Михайло Андреев Буженинов, продолживший по милости покойного Государя Петра Великого службу в гвардии для пользы царскому Престолу, не утратил, а даже расширил свои функции.

В эти самые дни, когда добровольцы-рекруты из Залесья прибыли в расположение секретного подразделения Преображенского полка, ведомственная неразбериха только закрутилась…

***

Наступило утро. Солнечные лучи то тут, то там огненными стрелами пробивались сквозь дырявую соломенную крышу сарая, где находились Тимофей и Афоня.

Они давно проснулись по крестьянской привычке вставать спозаранку, с первыми петухами. На душе у обоих нарастало беспокойство: «а ну, как возьмут, да и расстреляют их эти грозные преображенцы? Понятное дело, что ни за что, ни про что. Однако назвали же и лазутчиками, и беглыми. А вдруг не поверят и не пожелают разобраться и сразу – к стенке! Спаси, Христос! И тогда, прощай жизнь, прощайте мечты и надежды!» …

Когда снаружи раздался топот копыт, а затем послышались тяжелые шаги преображенского гвардейца, вскоре скрипнул металлический открывающийся засов, залесские парни и вовсе перепугались, но виду не подали, услыхав короткую сухую команду: «На выход!»

– Не бойся, Афоня! Бог не выдаст, свинья не съест… – приободрил товарища Тимоха. – Держись меня, не робей! Будем проситься к ихнему самому главному, ещё и попеняем, как скверно новобранцев встречают.

Так и вышло. Конвоир, шествуя позади молодцов с фузейным ружьем наперевес, молча вёл их вдоль нескольких дворов по деревенской улочке, мимо осанистой деревянной Спасо-Преображенской церкви – войскового храма первого полка русской гвардии.

Вскоре они подошли к штабной избе, выделявшейся среди других домов затейливым крыльцом с резными деревянными медвежьими фигурами, установленными вместо столбов у основания крыльца, да узкими окнами с замысловатыми фигурными наличниками и распахнутыми настежь белыми ставнями. Над двускатной крышей дома на ветру развевался штандарт Московского батальона Лейб-гвардии Преображенского полка.

В это самое время на колокольне храма громко зазвонили колокола. «То ж добрый знак!» – только и успел подумать Тимофей, как резко распахнулась дверь, и на крыльцо, слегка прихрамывая, вышел суровый, богатырского роста обер-офицер с обезображенным шрамом лицом через всю правую щёку.

– Ваше благородие! По вашему приказанию задержанные доставлены! – отрапортовал конвоир, вытянувшись во фрунт перед батальонным командиром, гвардии майором¹¹ Бужениновым, героем первого и второго Нарвского сражений и Полтавской битвы.

С прищуром и легким удивлением взглянув на рослых молодцов, на целую голову выше его самого, обер-офицер на секунду прислушался к разливающемуся по округе звону колоколов. А затем, заметно смягчившись во взоре, начал стандартный допрос.

– Ну… Сказывайте, кто такие, откуда и зачем явились? – спросил он задержанных, с пристрастием глядя то на одного, то на другого, при этом внимательно перелистывая альбом с рисунками…

Одно из мужских лиц в альбоме показалось Буженинову знакомым, только он никак не смог припомнить, где и когда видел того человека… А меж тем, нарисованных портретов того самого бравого бородача было несколько. Листая альбом с конца, майор внимательно рассматривал каждый рисунок…

Вот этот человек, хоть и немолодой, а выходит из храма явно после своего венчания под руку с красивой, нарядной женщиной, примерно его возраста. По обе стороны крыльца стоят мальчишки… Ба! Да ведь двое из них – те, что сейчас задержаны… А вот он, чуть моложе, верхом на коне …

Так, страница за страницей, командир Московского батальона Лейб-гвардии Преображенского полка добрался до рисунка, где отставной вахмистр в кавалерийской епанче, вернувшись домой, беседует с двумя стариками… Кого же майору напомнил этот старый вояка?

***

«Любопытнейшие персоны, однако, – подумал Буженинов, отчего-то вспомнив, как тридцать лет назад вот таким же хлопцем, он – здоровый и сильный, попал в гвардию. Только ему вместе с братьями Степаном и Моисеем посчастливилось родиться в здешнем селе, в семье церковного служки. А как выросли, попали в Потешное войско к молодому Петру.

Был Мишка Буженинов сначала потешным конюхом у юного Петра Алексеевича. Затем три брата оказались в число первых рядовых солдат Преображенского полка. С малых лет все трое росли, находясь подле Государя, особенно Михаил. Так что, когда он попросился в бомбардирскую роту к «капитану Петру Михайлову», как повелел себя называть тогда государь, тот был этому рад и доволен.

Со временем братья обзавелись семьями. А Пётр Алексеевич за верную службу ссудил верных гвардейцев деньгами и облагодетельствовал подарками. Так что братья Бужениновы сумели выстроить себе добротные избы в Преображенском. А когда Царь-батюшка приезжал в их родное село, то особенно любил после весёлого застолья заночевать у Михаила в гостях. Ценил царь и великий князь всея Руси его тягу к наукам и вскоре отправил в числе волонтеров первого десятка на учебу в Европу. А затем и сам в составе Великого посольства отправился в Кёнигсберг, где все вместе они обучались артиллерийскому делу.

Позже приехали в Берлин, где проходило обучение немецкому языку и математическим наукам… При первом штурме Нарвской крепости сержант Преображенского полка Михайло Буженинов был одним из шести младших офицеров в Бомбардирской роте, отвечавших за доставку новых мортир, пороха и снарядов.

Время летело быстро. Брат Михаила Степан Буженинов подружился с Александром Меншиковым и сумел под его началом дослужиться до подполковника и коменданта Шлиссельбургской крепости…

Михаил Андреевич часто вспоминал свои молодые годы и сравнивал пережитое с происходящим. Пришёл на память и недавний разговор с братом про то, как сразу после смерти Петра Великого первую жену его Евдокию Лопухину тайно отвезли и поместили как раз в те самые Шлиссельбургские казематы под именем старицы Елены…

Конечно, всем, чем гордился и дорожил майор Буженинов, он обязан был покойному Государю, включая и эту должность, и высокий чин, которыми его пожаловал лично Пётр Алексеевич.

…Прервав поток воспоминаний, обер-офицер вновь взглянул на этих двух рослых парней. Один из них был курносым, широколицым и скуластым с копной высвеченных солнцем до цвета высохшей соломы волос, а телом, в сравнении со вторым, чуть шире, да и ростом пониже…

А второй, лицом пригляднее и чище, поджарый и ловкий в движениях, всё порывался что-то сообщить командиру преображенцев. «Ну-с, послушаем сначала тебя, паря», – решил Буженинов, кивком дав понять Тимофею, чтоб он отвечал первым…

– А вот, ваше благородие, у нас грамотка имеется от барина Татищева Василия, сына Никитина!

Тимофей спокойно и с достоинством достал из своего пришитого вовнутрь рубахи потаённого кармана заветный документ и с уважением протянул его важному и суровому майору.

Буженинов, удивившись, молча вскрыл конверт и внимательно прочитал письмо. Затем посмотрел на этих рослых красавцев, ухмыльнулся и велел рассказать всё: как они шли и как это так сумели найти самый короткий путь.

…Долгим был допрос. Тимофей с Афанасием, хоть и волновались, но держались храбро и отвечали уверенно и охотно, что с детства с отцами и деревенскими мужиками на охоту ходили, лес знают, следы лесных зверей «читают», потому и не представляют, как бы они заблудиться смогли.

– В лесу дорогу не ищут, её самим прокладывать следоват… – уверенно и спокойно сказал Тимофей.

– Что же, значит, служить пришли? В Димитрове, выходит, вам не к душе служба? В Преображенское попросились. Ну-ну! У нас тут не рай, не каждому служба даётся. А имеется ли у вас к тому сноровка? – спросил вдруг офицер.

– А то! – с похвальбой ответил Тимофей. Мы не лыком шиты! У нас в Залесье сам Кондратий Егорыч Скалкин – герой Полтавы нас с малолетства браному делу обучал. А он важный был воин! Сам Царь Пётр его при всём войске троекрат лобызал да за службу хвалил. Он нас много чему обучил… Вот, дай-ко покажу!

Теперь Буженинов точно вспомнил, что узнал в нарисованном мужике легендарного Кондратия Скалкина, с которым они воевали бок о бок… под знамёнами Петра Великого. А Тимоха тем временем уже успел молниеносно схватить стоявшую в углу метлу и заорал во всё горло дурным командным голосом:

– Мушкетёры, слухай и примечай! Правой рукой – за мушкет¹²! Мушкет –вверьх! Мушкет – на краул! Мушкет – наперёд себя! Правой рукой – за ствол! Мушкет – к ноге! Опустить праву руку книзу! Ступай правой ногой наперёд! – демонстрируя выправку и выучку, молодой крестьянин так ловко орудовал метлой, что ввёл офицера и всех рядом стоявших служивых в форменное удивление и восторг.

Как только он приставил метлу к ноге и сделал показательный шаг вперёд, майор расхохотался, обнял молодца, похлопав его по плечу, и одобрительно сказал:

– Ну, брат, ты ловкий! Молодец! И письмо от Татищева знатное. Только знаешь, паря, для меня поболе твоего рукописного документа важней было услыхать имя учителя вашего, вахмистра Кондратия Скалкина! Жив, стало быть, курилка, раз его портрет у тебя в альбоме. Он тут же вот, в Преображенском полку службу начинал. И рядом с ним мы «единой живой стеной», как царь Пётр Ликсеич определил, под Нарвой стояли. А посля по приказу самого Царя Петра, Кондрата, как одного из лучших наездников среди преображенцев, перевели в драгуны ординарцем Татищева. Вот нас жизнь и развела в разные стороны. Хотя, впрочем, вроде, как и недалече, коли под Полтавой-то бок о бок бились. Меня там тоже крепко зацепило… Чему ж ещё, парни, вас научил Кондрат Егорыч?

– А мы с Афоней, вашь бродь, с детских лет слова Петровского солдатского марша выучили, что теперь главной солдатской песней у преображенцев считается.

Начав на пару маршировать, широко размахивая руками и закинув высоко подбородки, приободрённые разговором друзья громко и дружно, во всё горло запели:

«Знают турки нас и шведы,

И про нас известен свет.

На сраженьях, на победы

Нас всегда сам царь ведет!

Славны были наши деды,

Помнит их и швед, и лях.

Их парил Орел Победы

На Полтавских, на полях…¹³

Чтобы вновь восстановить дисциплину и вернуть разговор в серьёзное русло, майор Буженинов жестом прекратил пение, дав понять, что завершает допрос:

– Отставить! Прошло то время, когда строевая наука самой важной была! Что же, коль говорите, что четырём действиям арифметики и грамоте обучены, различаете, где правая, а где левая нога, пойдёт дело! А покамест ступайте-ка оба вон, в свой сарай. Отдохните с дороги, выспитесь хорошенько, а там решим, куда вас определить…

– Благодарствуем! Только не спать мы пришли, а в служивые наниматься! Пошто ты нас, барин, в сарай, как пленников, вновь отвесть велишь? Али мы тать какая? Негожа так-то! – не понимая, почему такое происходит, заволновался Тимофей. – Хочешь, мы тебе покажем, какие мы сильные и ловкие? Вон, Афонька медведя в прошлом годе один на рогатку взял …

– Ну, будя, будя! Нет у меня тут медведе`й для твово Афоньки. Сказал, ступайте в сарай, отдыхайте с дороги, знать, слушайтесь! Мой приказ таков! А не то батогов велю за непослушание для острастки выдать! – сухо, но без злобы распорядился майор Буженинов и возвратился назад, в добротный штабной дом.

День только начинался, и у батальонного командира впереди было намечено множество дел…

– Вперёд шагай! – потребовал солдат, опять наставив мушкет на незадачливых парней.

– Погодь, дядя, не спеши! – скороговоркой обратился к нему Тимофей. – А пошто нас в сарайку? Али всё ж вы заарестовали нас? Мы ж свои, служить пришли. Али в войске Преображенском такие, как мы, не надобны, и не возьмут нас? …

– Не спраша`й, чаво не след! Неведомо мне то. Ступай, паря, с сотоварищем своим туда, куда велено, покуда и впрямь господин майор дюже на вас обоих не осерчал! Привыкайте, робяты, что Михайло Андреич Буженинов тут, в селе Преображенском да в самом Лейб-гвардии батальоне для всех нас – и царь, и бог! Как скажет, так тому и быть! Сказано в сарае посидеть, стало быть, в сарае! Давай, вперёд шагай, не трепыхайси! – подтолкнул он легонько Тимофея и Афанасия, ткнув слегка им в спины штыком промеж лопаток для пущей острастки...

Не знали и не могли догадываться залесские парни, что не всё так легко и скоро решается. Не петровские времена на дворе стояли! Хотя и при самом Петре I его добрые идеи часто воплощались не так, как он того желал.

При царствовании Екатерины I случился вдруг крах финансовой дисциплины – выплаты жалования чиновникам и офицерам стали нерегулярными, задерживались на месяцы, а то и на годы. Численность в гвардейских полках была сокращена, потому вопрос зачисления на службу и довольствие вновь прибывших рекрутов требовал времени, толковых объяснений и оформленного по особой форме ходатайства военного начальства. Михаилу Андреевичу Буженинову – старому петровскому вояке, человеку справедливому и честному, предстояло доложить о прибывших новобранцах своему непосредственному начальству в лице командира Преображенского полка, Ивана Ивановича Бутурлина. В срочной служебной депеше майор был обязан указать не только данные на вновь прибывших дмитровских богатырей, но и приложить письмо-ходатайство Татищева с просьбой о зачислении их в московский Преображенский батальон. И ещё, вдобавок ко всему – в официальном представлении письменно изложить подробное личное мнение о рекрутах-добровольцах из сельца Залесье...

Вспомнив про ещё одного ходатая, Кондрата Скалкина, Буженинов облегченно вздохнул, понимая, что непременно упомянет имя бывшего героического преображенца, которого вспомнит и сам генерал Бутурлин. Вместе все стояли по колена в крови под Нарвой в ноябре семисотого года. Четверть века пролетела, как миг… Тогда командир попал в плен и был вероломно, как парламентарий, увезен шведами в Стокгольм, где находился до самой Полтавской победы. Вместе с князем Трубецким и генералом Вейде Бутурлин совершил неудачный побег и был заключен в тюремный каземат под ратушей. Только в тысяча семьсот десятом году Петр I обменял своего дорогого друга и соратника «Ивашку Меньшого Бутурлина» на плененного в битве под Калишем шведского генерала Мейерфельта. И после всякий раз Государь выказывал милость честному и храброму вояке, который был рядом в особо трудные часы в жизни монарха.

Пётр Алексеевич доверил Бутурлину участие в производстве дела против царевича Алексея. Когда Государь лично проводил допрос старшему сыну, они вместе с Бутурлиным выяснили, что в измене был замешен и князь Долгоруков, в ту пору гвардии подполковник и командир Преображенского полка, лишенный Царем должности, чинов и наград и отправленный в ссылку, в свои глухие казанские деревни. Вот тогда-то Иван Иванович Бутурлин и был назначен командиром легендарного полка преображенцев. А нынче произведенный самим Петром Великим в генерал-аншефы, командир всей императорской гвардии Бутурлин горой стоял за Самодержавную Государыню…

Выходило так, что теперь сам обер-офицер, начальник батальона майор Михайло Андреев Буженинов просил разрешение у главного кавалергарда императрицы Екатерины I взять на поруки и под своё честное офицерское имя молодцов-рекрутов из Залесья.

Подписав аккуратно и добросовестно составленный документ, он присыпал его мелким песком, дабы ускорить высыхание чернил и предотвратить их растекание на казенной бумаге. Затем, неспешно надев треуголку, Михайло Андреевич, довольный собой, вышел из Тайной избы и пешком направился в свой батальон. Распевая на ходу слова Марша преображенцев, придуманные им же самим в молодые годы после Полтавского сражения, Михайло Буженинов шёл бодро, опираясь на свою трость, увенчанную медной головой рыси. Издали старый вояка многим напоминал покойного Петра Великого…

«Встанем в строй! И грянет бой!

Штыки направим на врага!

Шире шаг! Сомкнуть ряды!

С нами Бог, вперёд, сыны!

Смелее, братцы, за царя»!

И слышен пуль лихой полёт!..

Отчизну славную храня,

Царь Пётр на приступ нас ведёт!..

И грянул бой, и льется кровь…

И ядра рвут земли покров!

И мчится гвардия Петра…

Кричат солдатушки: «Урррааа!»¹⁴…

***

… Над старинным подмосковным царским селом Преображенское занималась заря.

– Ты штоль там чем-то царапаешь? – сквозь дремоту спросил Афоня, перевернувшись навзничь.

Мелкая пыль тут же поднялась столбом в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели досок и дырки от сучков. Тимоха, проснувшийся, едва забрезжил рассвет, усиленно сопя, скрипел угольком по старой и сухой деревянной стенке сарая. Не оборачиваясь, быстро ответил дружку:

– Да, вот уголёк в углу нашёл… Надоело мне спать. Хоть бы уж скорее порешал воевода, куда нас определят?

– Определют, не враз всё. Вот придет конвойный, узнаем, – зевнув сладко

и повернувшись к товарищу, неожиданно прыснул от смеха Афонасий. – Это ты на стенке успел уж намалевать? Аха-ха! Похож! Никак сам воевода? Ловко! А это мы, штоль с тобой? Как мураши лесные! Ну, Тимоха, мастак! Можа, зря ты в богомазы не пошел? Сидел бы себе, в каком монастыре под куполом и малевал бы боженьку с херувимами…

– Не, друже! У меня давняя задумка, ты знаешь! Я доблесть свою хочу испытать. А изобразить вот таких же, как ты сказал, «лесных мурашей», любой сможет, не велика способность, – ответил с улыбкой Тимофей и отряхнул руки от раскрошившегося уголька.

– Как бы, не так! Вот када ты в нашей хате таким же угольком весь низ у печки разрисовал: и как мой батянька на лошади сено везет, и как я, толстый, на возу том нога на ногу лежу. Батька меня тада вожжами крепко приласкал, потому как я соврал, будто то – моя работа… А он мне: «Бери уголь, малюй, сучий потрох, а я погляжу!» ... Я взялся, было, да кроме кошки с усами ничаво не сумел. Кошку-то, помнишь, как ты меня учил рисовать палочкой на песке?

– Помню, давно было… – засмеялся Тимофей. – У тебя кошка получалась, как кадушка, толстая. Если б не усы, уши и хвост – сущая гусеница…

Воспоминания о родной деревне и детских шалостях подняли друзьям настроение. Оба вдруг почувствовали, что проголодались. Хорошее настроение мигом развеяло былые тревоги. Обоим на душе сделалось повеселее.

– Вот! – никак не мог угомониться Афонька. – И тогда на печке, и тута на стенке ты, Тимоша, вон как всё знатно намалевал! Батёк за что меня, думашь, вожжами-то приласкал? А за то, что печку чернить – грех! В ней хлебы пекут, а мы её, вишь, углём исполосовали. А ишо за моё враньё! За это вдвойне мне попало. Батька лупцевал и приговаривал: «Не ври, паршивец! Не плоди нечисть!»

– Да уж, суровый у тебя отец! Я и то его, малость, побаивался, – вновь вздохнул Лебедев, выглядывая сквозь щелочку на белый свет и прислушиваясь, не идёт ли кто к их сараю…

– Эх, Тимоша, быстро как наше детство пролетело! А теперь, вот, жди в темнице, как дальше пойдет… – тоже взгрустнул Афоня.

– Не дрейфь, брат! Раньше времени не резон нос вешать! Разберутся скоро, – успокоил товарища Тимофей.

Хорошие предчувствия его не обманули! С первыми лучами наступающего дня прибыла в Солдатскую слободу из Санкт-Петербурга казённая почта. Не зная об этом событии, в то раннее утро залесские добрые молодцы неожиданно для самих себя вскоре получили долгожданный результат, по времени растянувшийся аж на две недели…

Во дворах, в который раз задиристо перекликались друг с дружкой, а затем и, соревнуясь, кто громче, наперебой горланили местные петухи, словно первыми хотели во всеуслышание прокричать сообщение о зачислении добровольцев в особый московский Преображенский батальон! Знатная баня, войсковой цирюльник в казарме… новенькая гвардейская форма рядового солдата-преображенца…

Для молодого пылкого сердца каждый малый шаг, приближающий к заветной мечте, одинаково радостный. Казалось, оба вовсе не замечали ни тяжёлых ежедневных нагрузок во время учёбы, ни беззлобных смешков товарищей, которые подшучивали, как водится, над новобранцами. Молва про художество Тимофея в сарае быстро долетела до воеводы. Не знал залесский паренёк, что его командир лично приходил подивиться на свой портрет на стене, отметив сходство и редкое умение новобранца. «Экий знатный природный дар у этого Лебедя», – подумал Михайло Буженинов, взяв себе на заметку особенные способности Тимофея.

А вот и первое ночное дежурство, самое настоящее боевое задание – стоять до утра в дозоре… Крепкий и хорошо сложённый от природы, молодой солдат Тимофей Лебедев, с усердием и достоинством исполняя в эту ночь свой долг постового Преображенского полка, ожидал смену караула ...

– Ещё чуток… Вот, как только солнце поднимется над лесом, придут новые ребята. А пока, не зевай, Тимошка, гляди зорко во все глаза, как в окошко! Стриги ушами, как конь на выгуле, всё в твоих руках! Ты сейчас за всех батальонных товарищей в ответе. А они спят-храпят в казарме и в ус не дуют. Знают, что под присмотром лагерь войсковой. А на посту – такой же, как и они, надёжный русский солдат!» – тихо, чтоб не уснуть под утро, приговаривал на дежурстве новоиспечённый преображенец.

Так всё и случилось, как мечталось. Недавно ещё кудрявый и белокурый, а нынче коротко стриженный «под ноль» Тимофей, бывший крестьянин-землепашец из Дмитровского уезда, а ныне – Тимоха Лебедь стал воином-фузелёром доблестного Преображенского полка, что близ Москвы. А «Лебедем» его прозвали не случайно: с лёгкой руки товарища и побратима Афоньки. За врождённое благородство, верное сердце и внешнюю стать. Ну, и пусть, «Лебедь», так «Лебедь»! Как говорится: «Назови меня, хоть горшком, только в печь не ставь».

Чтобы себя как-то взбодрить и развлечь, Тимофей начал в ярких красках представлять родную деревню, вспомнил и про своего недавно женившегося дружка Степку Скалкина. «Тоже, наверное, спит? Перед рассветом сон лучше любого лекарства» …

Но, как ни странно, Степа именно в этот момент вдруг проснулся, открыл глаза и подумал о своих друзьях-товарищах, Тимохе и Афоньке. Хоть и не слишком часто он о них вспоминал, особенно после женитьбы. Всё ж прибавились семейные заботы. Но именно в такие минуты сердце Степана начинало волноваться и чаще прежнего стучать, от чего ему становилось, будто жарко, а потом – зябко. Осенял он тогда себя рукотворным крестом и вслух проговаривал простую молитву к Божией Матери:

– Спаси и сохрани их, Царица Небесная, на всех путях, на всех дорогах! Аминь! – и становилось Степану, будто враз и на душе спокойнее, и уходила прочь тоска-кручина.

– Что ж беспокоиться понапрасну за солдата в мирное время? – удивлялся его переживаниям дядька Кондрат. – Ты, Степашка, больше о своей молодой жене заботься. Вон, какую добрую жёнушку послал тебе Бог. Марьюшка твоя и красивая, и бойкая, и справная. Лето ещё в зените, а она уж и варенье варит, сушит ягоды и грибы. И огородница знатная, какая! И соседям всегда помочь рада…

Степан и не спорил. Но о закадычных товарищах своих не забывал. Будто была между ним и Тимофеем с Афанасием, хоть и невидимая, но крепкая нить. Дружбой это чувство зовётся. Они, хоть и не родные по крови, а всё одно ему побратимы. Взглянув с любовью и нежностью на крепко спящую молодую жену, Стёпа вышел из избы на свежий воздух. Полная луна изо всех сил не хотела покидать светлеющий небосклон и медленно белела, тихо и постепенно растворяясь на фоне золотистых облаков.

Июльская жара, не проходившая даже с наступлением душной и короткой летней ночи, с новой силой наваливалась липким мороком, пытаясь окутать и убаюкать всё живое. Привычная, рассветная перекличка петухов тонула в ленивом карканье ворон и однообразном пересвисте трясогузок. Утренний туман, клубясь, поднимался над водной гладью верховьев рек Сестры и Яхромы. Светящаяся легкая дымка, пронизанная горячими огненными спицами первых солнечных лучей, простиралась от дальнего леса до самого сельца Залессье. Приземистые бревенчатые дома с соломенными и камышовыми крышами, взъерошенными ветрами, казались невесомыми и унылыми в мареве рождающегося нового дня…