Kitobni o'qish: «КАК СЛУШАТЬ МУЗЫКУ: ВЫПУСК 1»

О нас

Идеи бессмертны, а вот авторы — увы, нет. Поэтому, если вы читаете эту книгу в XXI веке, скорее всего, мы всё ещё живы, так что давайте общаться! Вы найдете нас и все наши актуальные платформы и проекты по этому QR-коду или по этой ссылке chiline.art/links — ждём каждого!

Введение

Мы разработали книгу нового формата для того, чтобы сделать академическую музыку близкой и понятной каждому. Нам очень хочется, чтобы классика перестала казаться чем-то далеким, строгим или предназначенным только для избранных. Наша цель — дать вам простой и удобный путеводитель, с помощью которого вы сможете легко разобраться в устройстве великих произведений и искренне их полюбить.

По ходу чтения вы встретите множество аудиопримеров. Они — самое важное и ценное, что есть в этой книге. Именно благодаря им вы сможете разобраться в языке, на котором говорит академическая музыка. Мы выстроили книгу вокруг этих примеров, поэтому очень не советуем их пропускать.

Если вы подписаны на наш Boosty и скачали книгу в формате EPUB3, то аудиопримеры будут встроены прямо в текст. Благодаря тайм-кодам вам не придется ничего перематывать — музыка всегда будет звучать с нужного места. Однако должны предупредить: на данный момент довольно мало приложений поддерживают этот формат. Поэтому, если вы хотите читать книгу именно так, как мы задумали, пользователям iOS мы рекомендуем встроенное приложение Apple Books, а пользователям Android — отличное бесплатное приложение Lithium.

Если вы приобрели книгу на стороннем ресурсе, который не поддерживает формат EPUB3, мы подготовили для вас удобный сайт! Все аудиопримеры с тайм-кодами можно найти по QR-коду ниже или по ссылке chiline.art/book1.

Академическая музыка сложная?

Нет. Она сочинялась людьми для людей. Более того, я утверждаю, что способ повествования в академической музыке не является более сложным, чем повествование в комиксах. Если вы способны воспринимать историю через сменяющие друг друга картинки, вы можете воспринимать историю и через академическую музыку. Да, возможно, некоторым музыкантам хочется сохранить этот мистический туман вокруг того, что они делают, но мне хочется его развеять, чтобы большее число людей прониклось "сложной" музыкой.

При этом я не намерен ничего упрощать и проводить параллели с поп-музыкой, создавать у людей ощущение, что академическая музыка как-то связана с тем, что им знакомо. Нет, академическая музыка связана с поп-музыкой так же, как художественная литература связана с работами по физике. И то и другое — книги, и там и там буквы, но это кардинально разные способы повествования. В этом нет ничего плохого, это просто разные миры. Академическая музыка — это не жанр, а отдельный вид музыки, со своим способом повествования. Отдельный вид музыки, внутри которого есть свои жанры и поджанры. Так что если вы новичок, то просто забудьте обо всем, что знали о музыке, эти знания вам не помогут.

Кроме того, я не намерен наводить туман мистики на композиторов и приписывать им гениальность. Я думаю, люди способны сами для себя решить, что гениально, а что нет, если поймут язык музыки. Бесконечно восхищаться музыкой, говорить, какая она глубокая и непостижимая, можно... но какой в этом толк? Я не знаю. Как по мне, лучше объяснить людям, как работает музыка, чтобы они сами для себя решили, что думают о ней.

Почему академическая музыка кажется сложной?

Все дело в скоростях. Представьте себе разницу между обычным городским автомобилем и гоночным автомобилем Формулы-1. Если посадить водителя без подготовки в болид, он даже не поймет, как на первом же повороте вылетел с трассы! И наоборот: представьте, как скучно гонщику стоять в пробке на гражданском авто.

В популярной музыке за 3 минуты вы услышите одно, максимум два настроения. В академической музыке за те же 3 минуты контрастных явлений будет намного больше. Темы рождаются, борются, эволюционируют и умирают. Неподготовленный мозг просто не поспевает за этой сменой. Слушатель не успевает войти в одно состояние, как оно уже сменяется другим. В итоге все сливается в один бесконечный, неразличимый поток. Если этот поток длится 30–60–90 минут, то в итоге возникает раздражение — как при прослушивании иностранной речи на неизвестном языке, когда вы слышите звуки, но не можете расшифровать смыслы.

Как правильно слушать?

Как говорится, разделяй и властвуй. На самом деле любое крупное произведение состоит из отдельных "картин" продолжительностью 2—3 минуты, которые, в свою очередь, делятся на фрагменты по 30, 60 или 90 секунд. Если научиться их различать, то все тут же встанет на свои места. Произведение перестанет казаться одним непонятным целым, и вы заметите, что оно состоит из маленьких фрагментов. Какие-то из фрагментов вам будут нравиться, какие-то — нет, точно так же, как какие-то картинки в комиксах или главы в книгах могут казаться более интересными, а какие-то — менее. Это нормально. Главное, что, начиная видеть фрагменты, вы начинаете видеть историю. Если смотреть на каждый фрагмент повествования по отдельности, нельзя понять, о чем он, но когда вы выстраиваете все эти "картинки" в ряд, начинает появляться контекст и рождаются смыслы.

Воспринимайте большие музыкальные произведения как концептуальные альбомы из минутных треков. То, насколько хорошо вы поймете произведение целиком, зависит только от того, насколько хорошо вы поймете каждый его фрагмент по отдельности и проникнетесь им.

Предлагаю придерживаться такого плана: мы слушаем то или иное произведение по кусочкам, а затем история в вашей голове складывается в целостную картину. Сразу скажу: абсолютно нормально, если что-то вам понравится больше, а что-то меньше, просто слушайте и рефлексируйте. А я буду рассказывать, на что обратить внимание в разных частях произведения, и вы удивитесь, как в конце откроете его для себя и будете понимать каждую ноту по-своему.

Сегодня же мы применим этот метод к одному из самых великих произведений в истории человечества — второму фортепианному концерту Сергея Рахманинова.

Рахманинов

Сергей Васильевич Рахманинов (1873–1943) — великий русский композитор, пианист и дирижер. Происходил из старинного дворянского рода с музыкальными традициями. В 29 лет женился на своей двоюродной сестре, Наталье Александровне Сатиной, в браке с которой у них родились две дочери: Ирина и Татьяна.

Окончив Московскую консерваторию (с наивысшими оценками) как пианист в 18 лет и как композитор в 19 лет, Рахманинов начал пытаться зарабатывать на жизнь концертными выступлениями и публикацией нот. В то время он играл почти исключительно собственные сочинения и видел себя в первую очередь композитором, а не кочующим виртуозом. Подобно Чайковскому, Рахманинов стремился работать в крупных жанрах — создавать симфонии, оперы и масштабные фортепианные концерты, не ограничиваясь романсами и пьесами.

Однако исторические катаклизмы разрушили эти планы. Октябрьская революция 1917 года заставила Рахманинова навсегда покинуть родину, путь развития которой он принять не мог. Уезжая в декабре 1917 года в Скандинавию практически без средств к существованию, он понимал, что возвращаться ему больше некуда. Его родовое гнездо — Ивановка — было разграблено и разрушено в огне Гражданской войны, а любимый рояль выброшен из окна второго этажа. Старый мир дворянской культуры, к которому принадлежал Рахманинов, перестал существовать. России, которую он знал и любил, не стало.

Эмиграция разделила творческую жизнь музыканта на две неравные части. Как композитор за рубежом он практически замолчал: за первые девять лет изгнания Рахманинов не написал ни одного произведения, а всего за 25 лет жизни вне родины создал лишь шесть сочинений. Для сравнения, до отъезда из России им было написано около 230 сочинений. И хотя эти поздние работы стали абсолютными шедеврами, отрыв от корней оказался для Рахманинова тяжелейшим творческим ударом.

Но если процесс сочинения новой музыки остановился, то пианистическая карьера Рахманинова в США и Европе достигла невероятных высот. Он стал одним из самых востребованных и высокооплачиваемых исполнителей планеты. В США его гонорары составляли от 1 000 до 5 000 долларов за выступление (что в пересчете на современные деньги эквивалентно 20 000–80 000 долларов). Плотный график включал до 100 концертов в год: Рахманинову приходилось выходить на сцену каждые три-четыре дня. Практически на каждом выступлении он раз за разом играл для иностранной публики музыку, сочиненную им в России, бережно консервируя в себе звуки безвозвратно ушедшей эпохи.

На фоне бурного расцвета музыкального модернизма и авангарда первой половины XX века Рахманинов, со своим верным служением традициям позднего романтизма, выглядел "белой вороной".

"Я чувствую себя призраком, блуждающим по чуждому миру. Я не могу отказаться от старой манеры письма и не могу принять новую. Я предпринимал напряженные усилия, чтобы почувствовать современную музыкальную манеру, но она мне не подошла... Я не могу враз изгнать моих музыкальных богов и преклонить колени перед новыми".

Рахманинова справедливо называют последним романтиком. Достаточно взглянуть на контекст эпохи: годы его жизни практически полностью совпали со временем жизни Арнольда Шенберга, Антона Веберна и Альбана Берга — столпов Нововенской школы, которые полностью отказались от тональной музыки и провозгласили эпоху додекафонии. В это же время творили дерзкие новаторы Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович. На фоне этого тектонического сдвига Рахманинов остался до конца верен мелодии, так как новый мир он не понимал, а старый был безвозвратно утерян.

В то время как другие композиторы без оглядки пошли дальше, Рахманинов продолжал крепко держаться за свой внутренний мир. Будучи эмигрантом, который отчаянно не хотел отказываться от прошлого, он жил в окружении, где все вокруг казалось ему чужим. Главным нервом его жизни и позднего творчества стало пронзительное желание вернуться туда, куда вернуться уже невозможно. Эту тоску по утраченному дому он попытался утолить в Швейцарии, где буквально воссоздал свое родовое имение — построил виллу "Сенар", во многом повторившую атмосферу любимой Ивановки, вплоть до планировки сада и посаженных русских берез. Он бережно хранил в себе мир, которого больше не существовало. И именно эта бескомпромиссная преданность ушедшей эпохе и нежелание предавать свои корни и сделали Рахманинова буквально последним романтиком в истории музыки.