Kitobni o'qish: «Измена. Случайный сын для Генерала»

Глава 1

Стук в дверь разрывает утреннюю тишину на куски.

Я вздрагиваю, чашка с кофе замирает на полпути к губам. Глеб уехал на совещание ещё в шесть, дом затих, и вдруг этот звук. Резкий. Требовательный.

— Иду, — говорю я, хотя в доме никого, кроме меня, нет. Но я всегда говорю с собой. С детства. С того самого дня, когда поняла, что сестре на меня наплевать.

Открываю дверь. И сердце падает куда-то в район солнечного сплетения.

Вика.

Моя старшая сестра. Десять лет мы не виделись. Десять лет я жила в тишине, без её криков, без её скандалов, без её вечного «всё всегда младшенькой». И вот она стоит на пороге — в коротких джинсах, растянутом свитере, с огромным чемоданом на колёсиках.

— Привет, сестра! — она вваливается в прихожую, не спрашивая разрешения, даже не глядя на меня. — Знаю, не ждала. Но я не надолго, приехала своё забрать и сразу обратно в Милан!

Я молчу. Стою у двери, сжимаю ручку так, что костяшки белеют.

Вика проходит в гостиную, крутит головой, осматривает каждую деталь. Белый рояль у окна, хрустальные подсвечники на каминной полке, французские шторы, которые мы с Глебом выбирали три месяца. Она присвистывает — резко, громко.

— А хорошо ты устроилась, сестренка! — в её голосе — яд. И зависть, которую невозможно спрятать. — Не то что я, по Европам моталась бестолку! Ни одного нормального мужика не нашла, а оказывается они в Москве!

Я не отвечаю.

Наши отношения кончились после смерти матери. Вике было шестнадцать. Она сделала аборт и доверилась не мне, не подруге, а маме. А мама узнала — и сердце не выдержало. Инфаркт. Мгновенно мамы не стало. Я не винила Вику тогда. Я винила себя. Думала, что не доглядела, не уберегла, не остановила.

А потом умер отец. И ровно через полгода день в день Вика приехала на оглашение завещания, как будто ждала этого момента с календарём в руках.

Делить было что. Родительская квартира в центре. Счета от бизнеса отца. Дача в Подмосковье, где мы бегали босиком по росе.

Я молча отдала ей конверт с адресом и временем встречи у нотариуса. Не сказала ни слова. Не обняла на прощание.

— Что, даже чаю не предложишь сестре? — она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. В них — ледяная пустота.

— Мы уже давно не сёстры, — отвечаю я, и голос мой ровный, как струна. — После того что ты сделала, для тебя нет даже чая в моём доме. Наша встреча у нотариуса будет последней.

Вика не моргает. Она проходит к роялю, проводит рукой по белоснежной крышке. Проводит медленно, как будто гладит живое существо.

— Игра на пианино, художественная школа, модельная школа, — перечисляет она, и каждое слово звучит как плевок. — Все деньги родителей были всегда на младшенькую. А старшенькая дочь — так, позор семьи. Надеюсь, хоть после смерти мне достанется хоть что-то.

Её рука останавливается на свадебной фотографии. Я смотрю на себя — счастливую, в белом платье, с Глебом, который обнимает меня за талию. Три года назад. Три года счастья, которое теперь кажется хрупким, как стекло.

— Муж у тебя красивый, — говорит она с завистью. — Чиновник, говорят?

Я уже стою в коридоре. Дверь открыта.

— Да, у Глеба скоро выборы, — отвечаю я сухо. — У меня много дел, Вика. Увидимся завтра у нотариуса.

Вика смотрит на меня. Долго. Тяжело. Потом с яростью, холодной и расчётливой, опрокидывает свадебную рамку. Стекло разбивается вдребезги, осколки сыплются на паркет, а она даже не моргает.

— Как хочешь, сестрёнка, — бросает она и выходит из квартиры.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом.

— Что же ты делаешь, — шепчу я. — Что же ты делаешь с нами.

Ответа нет. Только звон разбитого стекла и дождь за окном.

Нотариус находится в старом особняке на Покровке.

Я приезжаю с Глебом — он настоял. Говорит, что я слишком мягкая, что сестра может использовать это против меня. Я не спорю. Глеб всегда знает, что лучше.

— Ты бледная, — замечает он, подавая мне руку из машины. — Волнуешься?

— Нет, — вру я.

— Дрожишь вся.

— Мерзну.

Он вздыхает, снимает пиджак, накидывает мне на плечи.

Внутри пахнет старым деревом и сургучом. Вика уже сидит — на стуле у окна, скрестив руки на груди, с видом королевы на кастинге. Даже не смотрит на меня.

Нотариус — пожилая женщина с добрыми глазами и железным голосом. Поправляет очки, открывает папку, перелистывает страницы.

— Завещание Соколова Алексея Петровича и Соколовой Галины Дмитриевны, — читает она ровно, монотонно. — Утверждено восемнадцатого марта две тысячи двадцать третьего года.

Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь. Глеб кладёт руку мне на плечо.

— Всё движимое и недвижимое имущество, включая квартиру в городе Москве, дачное хозяйство в Подмосковье, а также денежные средства на счетах, — нотариус делает паузу, переворачивает страницу, — завещается дочери Соколовой Ангелине Алексеевне.

Тишина.

Я не дышу.

Вика встаёт — резко, стул отлетает назад и ударяется о стену.

— А мне?! — голос её звенит, как натянутая струна. — Мне что?!

Нотариус поправляет очки, шуршит бумагами.

— Виктории Алексеевне завещается дача в Подмосковье — дом сто тридцать пять по улице Цветочной, шесть соток земли.

— Дачку?! — крик Вики режет уши. — Старую, гнилую дачку, где крыша течёт? Где окна заколочены?!

— Если вы хотите обжаловать завещание, — нотариус остаётся спокойной, — у вас есть шесть месяцев.

— Я буду обжаловать! — Вика бьёт кулаком по столу. Прямо перед нотариусом. — Я привлеку журналистов! Я всей Москве расскажу про этот обман!

Я смотрю на неё. На её перекошенное лицо, на трясущиеся руки, на слёзы, которые она не вытирает. Слёзы злости. Слёзы обиды.

— Вика, — говорю я тихо. — Я не хотела. Я ничего не знала.

— Заткнись! — кричит она. — Тебе всегда всё доставалось! Всегда, с пелёнок! И мама, и папа, и деньги, и эта квартира, и муж вон какой! А мне что? Мне никогда ничего!

Глеб поднимается. Медленно. Поправляет галстук.

— Виктория, — голос его холоден, как лёд. — Спокойнее.

— Какой спокойнее? — она давится словами. — Мне негде жить, понял? Пока я сужусь, пока эти тянутся... кому нужна старая дача? А у неё — всё.

Глеб берёт меня за руку.

— Ангелина, любимая моя, — говорит он, глядя мне в глаза. — Нам сейчас не нужны упоминания нашей фамилии в жёлтых газетёнках. Ты понимаешь? Меньше чем через три месяца выборы. Один скандал — и всё, конец.

— Но она же моя сестра, — шепчу я. — Как я могу...

— Можешь, — перебивает он. — Ты же добрая. Ты же у нас сама душевность. Договорись с ней.

Я смотрю на Вику. На её дрожащие губы, на сжатые кулаки. Она ненавидит меня. Всегда ненавидела.

— Вика, — говорю я. — Я предлагаю сделку.

Она молчит. Ждёт.

— Я перепишу на тебя половину родительской квартиры. А пока... пока ты можешь жить у нас. В гостевом доме.

Вика кривит губы.

— В гостевом доме? Как приживалка?

— Как сестра, — поправляю я. — Как семья.

Она усмехается. Горько. Зло.

— Семья, — повторяет она. — Ты забыла, что это такое, Ангелина. Ты забыла, что значит быть сестрой. А я — нет.

Она встаёт, берёт чемодан.

— Я согласна. Но помни — ты сама предложила. Чтобы потом без обид!

Она выходит, не прощаясь.

Глеб обнимает меня.

— Всё правильно, — говорит он в мои волосы. — Так будет лучше для всех.

Я закрываю глаза. Чувствую, как что-то внутри сжимается в холодный, тугой комок.

За окном снова дождь. Холодный. Бесконечный.

И я знаю — это только начало. Вика еще возьмет свое. Не в ее правилах проигрывать.