Kitobni o'qish: «Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения)»

…El rey faze un libro, non por quél lo escriva con sus manos, mas por que compone las razones dél, e las emienda, e yegua, e endereça, e muestra la manera de cómo se deuen fazer, e desi escrívelas qui él manda, pero dezimos por esta razón que el rey faze el libro (Alfonso X. General Estoria. I.16.14)

…Король создает книгу не в том смысле, что пишет ее своими руками, но потому, что собирает ее части, исправляет их, и выверяет, и показывает, каким образом их следует писать, и в таком виде их фиксирует на письме тот, кому он приказал, и на этом основании мы говорим, что король создает книгу (Альфонсо Х. Всеобщая история. I.16.14)

Эпохи. Средние века. Исследования

HISTORIADOR Y PODER, EL HISTORIADOR EN EL PODER:

ALFONSO X EL SABIO Y SU ÉPOCA

(AL VIII CENTENARIO DEL NACIMIENTO)

Editores:

OLEG AUROV, ALEXANDER MAREY, RICARDO PICHEL

Корона Санчо IV (так называемая Корона с камеями), ранее принадлежавшая Альфонсо Х, упоминается в его завещании, датированном 21 января 1284 г. Музей собора св. Марии в Толедо (Испания)

Исследование выполнено в рамках проекта «Интеллектуальная элита в политической жизни Европы (на примере профессиональных историков)» научного центра мирового уровня «Центр перспективных социальных исследований» (ЦПСИ) ИОН РАНХиГС (№ соглашения о предоставлении гранта Минобрнауки РФ: 075-15-2022-326)

Оформление обложки:

Альфонсо Х как участник турнира. Иллюминированный картулярий собора Св. Иакова (Сантьяго) (Tumbo A). fol. 71r (ок. 1229–1255 гг.). Архив собора Сантьяго-де-Компостела (Испания)

Научные рецензенты:

Ершова Ирина Викторовна, доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник (ИМЛИ РАН)

Волосюк Ольга Виленовна, доктор исторических наук, профессор (НИУ ВШЭ)

© Ауров О.В., Марей А.В., Пичель Р., составление, общая редакция текста, 2024

© Ауров О.В., Марей А.В., вступительная статья, 2024

© Коллектив авторов, текст, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Вступление

Олег Валентинович Ауров, Александр Владимирович Марей
Эпоха Альфонсо X: к постановке проблемы

Этот небольшой вступительный текст преследует две цели. Прежде всего он написан, чтобы проблематизировать устоявшееся на сегодняшний день выражение «эпоха Альфонсо Х». Вторая – и по-своему не менее значимая цель состоит в том, чтобы представить читателю по-настоящему великолепный коллектив авторов, чьи исследования, посвященные Альфонсо Х, собраны в этой книге.

Подступая к разговору о понятии «эпоха Альфонсо Х», нужно сделать несколько достаточно простых, но важных предварительных оговорок. Прежде всего, когда речь в принципе заходит об «эпохе такого-то человека», вне зависимости от его имени, это выражение может содержать в себе два возможных смысла: либо речь идет просто о времени, когда жил обсуждаемый персонаж, и в этом случае слово эпоха мыслится синонимичным слову период; либо же мы говорим о некоем протяженном во времени историко-культурном феномене, созданном (или возникшем) благодаря тем или иным действиям, мыслям или словам обсуждаемого персонажа. То есть это тоже, несомненно, период времени, но важным в нем становится не сама его темпоральная протяженность, а некий отпечаток индивидуальности того человека, именем которого мы его называем. И представляется, что если речь идет о попытке собрать понятие «эпоха Альфонсо Х», – имеет смысл говорить только о втором значении этого словосочетания.

Далее, если принять такое понимание «эпохи Альфонсо Х», становится очевидным, что для ее определения оказываются парадоксально маловажными те факторы социальной, культурной и политической реальности, которые перешли в правление Альфонсо Мудрого от его предшественников, то, что он, в известном смысле, унаследовал. Ведь очевидно, что, став королем, Альфонсо в значительной мере продолжал и завершал политические начинания своего отца, Фернандо III Святого (1214/1230–1252), и было бы предельно странным, если бы он этого не делал. Также очевидно и то, что в сфере интеллектуальной культуры Альфонсо продолжал – с известными изменениями, о которых скажем позже – те тренды, которые были заложены до него, при его отце или даже, возможно, бабке, королеве Беренгеле. Причем в число этих трендов и начинаний попадают и весьма значительные, как, например, идеология крестового похода, унаследованная Мудрым королем от отца, или универсалистская традиция историописания, в рамках которой история Испании вписывалась в контекст всеобщей истории от сотворения мира – ведь в этом Альфонсо Х продолжал традицию, начатую Родриго Хименесом де Рада и Лукой Туйским. Эти направления политической, социальной и культурной деятельности, важные сами по себе, безусловно, присутствуют в эпохе Альфонсо Х, но не создают ее отличительных черт. Естественный вопрос, возникающий при таком ограничении, состоит в том, а что именно, какие начинания, идеи и проекты Мудрого короля будут считаться важными для определения «эпохи Альфонсо Х».

Прежде всего это, разумеется, реформа языка, замысленная Альфонсо Х еще в самом начале его правления. В этом контексте особенно нужно упомянуть обширную программу переводов, предпринимавшихся либо по прямому указанию короля (или даже с его участием), либо инспирированных им, вдохновленных его деятельностью. «Хроника Альфонсо Х» указывает на то, что король, «чтобы понимать все записи, приказал перевести их с латыни на романсе», а также «приказал перевести на романсе все писания Библии, и всю книгу Иисуса сына Сирахова, и искусство природы, и астрологии»¹. Одним из первых таких переводных произведений стала знаменитая книга «Калила и Димна», анализу которой посвящены две главы этой книги, написанные немецкими исследовательницами Ульрике Беккер и Матильдой Альберт. «Калила и Димна» была переведена в 1251 г., вскоре за ней последовал «Сендебар» (1253), созданный при участии брата короля, инфанта дона Фадрике, а за ними начался практически безостановочный поток переводов самого разнообразного наполнения и содержания².

Наряду с переводами нельзя оставить без внимания и большой корпус текстов разного жанра, изначально создававшихся на старокастильском языке. Важнейшее место в нем по праву занимает историографический проект Альфонсо Х, включавший в себя «Всеобщую историю» и вписанную в нее «Историю Испании». Его важность, как самого по себе, так и применительно к этой статье, обусловливают несколько моментов: во‑первых, перед нами первый в европейской истории нарратив такого масштаба, написанный не на латыни, а на национальном языке³. Здесь позволим себе небольшую интерлюдию.

Обычно считается, что для самого Альфонсо Х характерно использование универсалистской парадигмы в историописании, тогда как его наследники переходят к изображению истории как последовательности правлений отдельных королей, от «Истории Испании» к королевским хроникам. Это утверждение не совсем справедливо, ведь кажется очевидным, что Альфонсо Х сам подготовил почву для того, чтобы его наследники перешли к династической модели историописания. Практически с самого начала правления он учредил, по сути, культ своего отца, Фернандо III, о чем подробно рассказывает «Хроника Альфонсо Х». По словам хрониста, король «приказал каждый год отмечать годовщину своего отца, короля дона Фернандо, таким образом: со всех частей Андалусии собирались в его честь огромные толпы народа, и все несли флажки и знамена, каждый – того места, откуда прибыл. И с каждым флажком несли много восковых свечей, и размещали все принесенные флажки в соборной церкви, и зажигали с раннего утра свечи, и горели они весь день, так как были очень большими. Абен-аль-Амар, король Гранады, каждый раз, как устраивалась эта церемония, слал королю дону Альфонсо грандов своего дома и с ними сто пешцев, каждый из которых нес горящую свечу белого воска, и эти свечи ставили вокруг могилы, где покоился король дон Фернандо. И делал это Абен-аль-Амар из почтения к королю. Подобную годовщину король дон Альфонсо устраивал каждый год, пока правил в своих королевствах. И обычно в день этой годовщины, а также в день перед ней, были закрыты все торговые лавки и не работали ремесленники»⁴. Представляется, что логичным продолжением этой политики короля было бы создание хроники Фернандо III, и она, как известно, была составлена вскоре после смерти Альфонсо Х, стараниями его невестки, королевы Марии де Молина⁵. После этого переход историографии к модели династического историописания был просто делом продления заложенной традиции.

Во-вторых, историографический проект Мудрого короля позволяет проанализировать «эпоху Альфонсо Х» не только в хронологическом и социокультурном, но и в историко-географическом аспекте, понять, как сам монарх и те, кто работали под его началом, понимали границы своего мира и роль в нем Испании.

И прежде всего привлекает внимание то, что Альфонсо Х и его сотрудники понимали себя – и, шире, Испанию – как часть Европы. Конечно, в «Истории Испании» и «Всеобщей истории» упоминается не только Европа, но и Азия (главным образом, Ближний Восток) и Африка (от Марокко до Египта), но применительно к своему времени Альфонсо Х говорит в первую очередь о Европе. Его понимание Европы, ее миссии в современном для него мире – ключевой момент для понимания того содержания, которое Альфонсо Х и его соавторы вкладывали в понятие «Испания», ради раскрытия которого и была создана хроника.

Следует подчеркнуть, что ранее, по меньшей мере с начала VIII в., с момента крушения Толедского королевства вестготов, павшего под натиском мусульман, под «Испанией» понималась не страна, а (как и в античную эпоху) регион Европы. Попытку восстановить политический смысл понятия «Испания» первым в XIII в. предпринял выдающийся политический и церковный деятель и писатель, архиепископ Толедо и примас испанской церкви Родриго Хименес де Рада (ок. 1170–1247). В центр своей «Истории об испанских событиях» (лат. «De rebus Hispaniae»), датируемой 1247 г., Родриго Толедский поставил именно образ Испании, восходивший к концепции выдающегося богослова и писателя Исидора Севильского. Альфонсо Х шел в своем понимании за ним, развивая и углубляя его концепцию и тесно связывая этот образ со своим пониманием Европы, при этом Европа важна для него из-за своей теснейшей связи с историей Испании.

Представления Мудрого короля о внешних географических пределах Европы выстраивались в соответствии с античными идеями. Северо-восточный предел Европы фиксировался скандинавскими землями, прежде всего – Норвегией, а восточные пределы – при декларативной границе по реке Дон, – обозначались королевствами Польши и Венгрии. Никаких политических образований восточнее Польши, то есть всей средневековой Руси, в Европе Альфонсо Х как бы и не было. Византии, собственно, тоже не было: она появляется в «Истории Испании» только тогда, когда речь заходит о Латинской империи, основанной крестоносцами после IV Крестового похода.

Общие принципы внутренней структуры Европы определялись наличием в ней империй, прежде всего – империи Римской, которая мыслилась вечной и отсчитывалась от времен Юлия Цезаря. Императоров в Риме и Милане сменили императоры в Константинополе, затем некоторое время фоном повествования было параллельное сосуществование империй с центрами в Ахене и Константинополе. На короткое время оно дополняется упоминаниями о новой империи на Востоке, то есть о халифате. Затем появляется империя Оттонов, а упоминания о Византийской империи исчезают, как и было сказано, до момента появления Латинской империи. При этом, можно отметить и еще одну тенденцию – чем ближе повествование становится ко времени Альфонсо Х, тем больше упоминания об империях ограничиваются лишь датировками событий, определяемых, как правило, годами понтификата римских пап и правления императоров и королей Кастилии и Леона. Рассказ же об истории империй сходит на нет, сменяясь повествованием о жизни королевств (reinos). Таких королевств оказывается относительно немного, но именно они и являются главными протагонистами политических процессов в Европе. Одним из них, со временем – центральным, становится Испания.

При ближайшем рассмотрении дать ей четкую характеристику оказывается непросто. Испания (или Испании – Españas) фигурирует в хронике и как «земля», и как королевство, и как совокупность королевств – христианских и мусульманских. К первым относятся Астурия, Галисия, Арагон, Кастилия, Толедо, Леон, Наварра (или королевство Памплоны) и Португалия. Ко вторым – мусульманским, то есть тайфам, – относятся (до их покорения христианами) Кордова, Бадахос, Дения, Сарагоса, Толедо, Валенсия, Севилья и некоторые другие.

Порой возникает ощущение, что Испания – это просто механическая совокупность отдельных частей, связанных лишь территориально. Но это не совсем так: в ряде случаев Испания предстает как несомненно единый субъект, утраченный в результате мусульманского завоевания. Такова она в главе 558 «Истории Испании», то есть в кастильском переложении знаменитой «Хвалы Испании» из «Истории королей готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского, или в следующей, 559‑й – в плаче об Испании, опирающемся на «Историю об испанских событиях» Родриго Толедского.

Не все ясно и с соотношением Испании и ее населения. Если применительно к римской эпохе хронисты уверенно оперируют понятием «испанцы» (espannoles) (причем в их числе оказываются знаменитый римский оратор Марк Фабий Квинтиллиан и император Траян), то чем дальше, тем реже встречается этот этноним. После рассказа о мусульманском завоевании он появляется лишь в контексте рассказов о битвах в Ронсевальском ущелье и при Лас-Навас-де-Толоса, где обращение «испанцы» вкладывается в уста короля Кастилии Альфонсо VIII, победителя альмохадов. Забегая вперед, отметим, что «создать испанцев» ни самому Альфонсо Х, ни его преемникам не удалось, этот этноним начинает всерьез использоваться лишь в правление Изабеллы и Фернандо. Применительно же ко времени Альфонсо Х Испания (вроде бы как) уже была, а вот испанцев еще не было; их место занимали кастильцы, леонцы, галисийцы, наваррцы, каталонцы и представители других пиренейских этносов, связанных со средневековыми политиями полуострова.

Изучению тех или иных аспектов историографического проекта Мудрого короля посвящено огромное количество книг и статей на самых разных языках. В рамках нашей книги эти вопросы рассматриваются в статьях Натальи Киселевой, Ольги Писниченко, Елены Марей и Марио Коссио Олавиде. Отдельно стоит отметить главы, написанные Энгусом Уордом и Инес Фернандес-Ордоньес, в которых речь идет о перспективах нового, цифрового издания «Истории Испании» и «Всеобщей истории».

Не меньшую, чем исторические сочинения, важность для определения «эпохи Альфонсо Х» имеют и его правотворческие труды. Речь идет о широко известном корпусе текстов, который формируют, в первую очередь, «Королевское фуэро», «Зерцало законов» и «Семь Партид». К ним примыкает ряд текстов меньшего объема, но не меньшей важности, среди которых нужно назвать «Семичастие», «Новые законы», «Уложение об игорных домах» и «Законы о порядке действий» (Leyes del Estilo), известные также как «Разъяснения к законам Королевского фуэро». Применительно к этим текстам написано и сказано уже очень много, в том числе и авторами этих строк, а потому позволим себе ограничиться лишь несколькими предельно краткими соображениями.

Как и описанные выше памятники историописания, весь правовой корпус Альфонсо Х был составлен на старокастильском языке. С одной стороны, это способствовало развитию языка и, как следствие, национальной испанской культуры, постепенному формированию той самой, упомянутой выше, общности «испанцев». С другой стороны, что даже более важно, создание единого для всего королевства права, существующего и функционирующего на национальном языке, было весьма серьезной претензией на суверенитет Кастильской монархии и на представление ее короля как «императора в своем королевстве». На первый взгляд, с этим контрастирует замысел создания «Семи Партид», как его видит целый ряд исследователей, писавших об этом памятнике как об имперском своде права⁶. Однако, как предполагает в своей главе, написанной для данной книги, Мануэль Гонсалес Хименес, с которым мы, в данном случае, солидаризуемся, Альфонсо Х стремился скорее не к занятию трона Священной Римской империи, но к созданию своей, Иберийской империи, сердцем и средоточием которой стала бы Кастилия. Если принять это предположение за истинное, в составлении Партид появляется новый смысл – превосходя практически любой из современных им правовых текстов как в объеме материала, так и в юридической технике, они вполне могли бы претендовать на то, чтобы заменить на территории полуострова своды как римского, так и канонического права. При таком же повороте событий (надо признать, совершенно фантастическом) территория королевства Кастилии, а в перспективе и вся Испания, оказалась бы практически независима по отношению к европейской системе общего права, ius commune.

Впрочем, совершенно независимо от истинности или ложности высказанных предположений, необходимо отметить, что Альфонсо Х своей правовой реформой серьезно опередил время, по сути, выстроив в своих нормативных текстах идеал корпоративного государства, противостоявшего феодальной разобщенности, царившей в то время⁷. Созданные Мудрым королем памятники права, прежде всего Партиды, продолжали применять в судах спустя много десятилетий и даже веков после смерти их создателя. Так, последний известный авторам этих строк случай применения нормы из Партид в суде имел место в 80‑х гг. XX в. в Испании.

Разумеется, говорить об эпохе Альфонсо Х имеет смысл совсем не только применительно к интеллектуальной культуре. Мудрый король провел несколько серьезных реформ в области экономики, на которых стоит кратко остановиться сейчас.

Резкое увеличение территории Кастилии за счет завоеваний «великой Реконкисты» привело к потере баланса в сфере экономики. С одной стороны, сильное расширение ресурсной базы – в состав королевства вошло несколько крупных, развитых городов, а также большое количество податного населения – повлекло за собой увеличение доходов, поступающих в казну. Этому же способствовала и богатая добыча в золоте и драгоценностях, полученная при взятии Кордовы и Севильи. С другой стороны, сильно выросли и расходы. Короли (сначала Фернандо III, а за ним Альфонсо Х) были вынуждены благодарить тех, кто помогал им в их победах, то есть прежде всего светскую и церковную знать Кастилии, Леона и Галисии. «Благодарить» означало увеличивать их богатства, раздавать им в держание земли, делиться иными источниками доходов. Все захваченные земли подлежали перераспределению – т. н. repartimiento, а если с земель выгоняли их исконных собственников-мусульман, то и новому заселению. Выселение мавров, переселение людей с севера полуострова, проведение мероприятий по переделу земли – все это были достаточно затратные мероприятия. Все больших средств требовали и новые военные кампании, сначала по завоеванию Андалусии, затем по замирению мудехаров. Нужны были деньги на оплату рыцарей, на постройку и поддержание флота, на строительство, ремонт и снабжение крепостей, стоящих по границе с маврами. Наконец, надо учитывать и то, что вновь заселенные города, городки и поселки далеко не сразу начинали приносить доход в казну – новым поселенцам требовалось пусть и небольшое, но время на то, чтобы обустроить свою жизнь и начать извлекать хоть какую-нибудь прибыль. Сюда же следует добавить и огромные расходы короны на обеспечение имперского проекта Альфонсо Х. Таким образом, казна Кастилии во второй половине XIII в. практически никогда не находилась в профиците, вопрос был лишь в том, насколько серьезным будет дефицит бюджета на каждый последующий год.

Пытаясь изменить эту ситуацию, Альфонсо Х провел несколько реформ монетной системы королевства (в 1264, 1270, 1281). Ему удалось, во многом, удержать «монетарный суверенитет» – на территории Кастилии в его правление, в основном, имели хождение монеты, отчеканенные на королевских монетных дворах. Но из-за ухудшения отношений с бану-марин, с одной стороны, и прекращения активных завоеваний – с другой, достаточно быстро закончилось золото, а месторождения серебра начали постепенно иссякать. Монеты Кастилии все в большей мере чеканились из биллона⁸, причем содержание в нем серебра становилось все меньше. Как следствие, в королевстве росли цены и увеличивались темпы инфляции. Попытки короля установить «максимумы цен» (например, постановления кортесов в Севилье 1252 г.) результата не имели.

Реформы, проведенные Альфонсо Х в сфере податного обложения, также вызвали у современников только негатив, хотя он и принял много важных решений, опережавших свое время. Во-первых, король отменил т. н. педидо – чрезвычайную подать, взимавшуюся по запросу короля, обращенному к кортесам. Этот сбор был введен при Альфонсо VI после прихода в Испанию альморавидов и распространялся на податное население, то есть ни рыцари, ни представители духовенства его не платили. Вместо него Альфонсо Х вводит сервиции – другой чрезвычайный сбор, распространявшийся на все население королевства, включая сюда знать и клириков. Во-вторых, при Альфонсо Х упорядочивается система таможенных сборов, в пользу короны начинают взимать т. н. «таможенную десятину» со всех ввозимых товаров, за королем закрепляется право получения пошлин с добычи железа и соли. В-третьих, король возвращает практику взимания т. н. «форальной монеты» – подати, собираемой в обмен на обещание короля не портить монету своего королевства на протяжении следующих семи лет. Наконец, в‑четвертых, Альфонсо Х ставит под контроль короны одну из основных отраслей пенинсулярной экономики – отгонное скотоводство, инициируя создание в 1270 г. Совета Месты Кастилии, совещательного органа, представлявшего интересы наиболее крупных скотовладельцев. Устанавливается и соответствующий сбор – сервиция за прогон скота.

Наконец, еще одной чертой, характеризующей «эпоху Альфонсо Х», стало появление нового врага. Если для Альфонсо VI таким врагом были альморавиды, а для Альфонсо VIII – альмохады, для Мудрого короля им стали представители династии Маринидов, берберы бану-марин. Начало этой вражды стоит искать в знаменитом африканском проекте Альфонсо Х, известном как fecho de allende. Искренней мечтой короля была организация крестового похода в Марокко. Стремясь к этой цели, Альфонсо Х в 1250‑х гг. начал активные военные действия к югу от Севильи, овладел Хересом (1253), подступил к Кадису (1260), осадил и взял Ньеблу (1262). К этому же периоду относится и первая попытка Альфонсо Х перенести военные действия в Африку. В 1260 г., в результате дерзкого рейда кастильский флот разграбил и сжег город Сале на атлантическом побережье Марокко. Удержать город христианам не удалось, туда подошли отряды Абу Юсуфа Якуба – лидера бану-марин, пришедших на смену альмохадам. Город пришлось оставить, а Абу Юсуф Якуб надолго стал врагом Кастилии. Альфонсо Х, в известном смысле, помогло лишь то, что у главы Маринидов были более актуальные заботы, нежели организация ответного вторжения в Кастилию. К планам войны с христианами Абу Юсуф Якуб обратился лишь после 1269 г., когда ему удалось взять Марракеш и де-факто ликвидировать державу альмохадов. С этой поры и практически до битвы при Саладо и осады Гибралтара, случившихся в правление Альфонсо XI, именно Мариниды оставались основным противником кастильских королей.

Попытаемся подвести промежуточные выводы и собрать в одном месте основные черты «эпохи Альфонсо Х», как мы ее себе представляем. Эта эпоха открылась 50‑ми гг. XIII в., когда Альфонсо Х стал королем, и продлилась, сколько можно судить, примерно столетие, до смерти от чумы правнука Мудрого короля, Альфонсо XI, происшедшей во время осады им Гибралтара. Правление Альфонсо XI логично завершило практически все инициативы и проекты, начатые его прадедом.

Во-первых, к этому моменту в целом завершилось становление кастильского как языка не только документов или правовых сводов, но – литературы в самом широком смысле этого слова. Следующий, во многом революционный этап в развитии языка будет связан уже с Мигелем де Сервантесом и придется на середину – вторую половину XVI столетия.

Во-вторых, в правление Альфонсо XI нашла свое высшее развитие и во многом завершение заложенная при Альфонсо Х модель историописания: с одной стороны, в этот период еще продолжается рецепция и развитие модели «Истории Испании» (можно вспомнить, например, «Всеобщую хронику 1344 года»), с другой же – составляется знаменитая «Хроника четырех королей», описывающая правления Альфонсо Х, Санчо IV, Фернандо IV и самого Альфонсо XI. Этот памятник продолжает традицию, заложенную «Хроникой святого короля дона Фернандо», которая, как уже говорилось, была составлена в самом начале XIV в. под покровительством королевы Марии де Молина. Параллельно с этим идет активный поиск новой историографической модели – составляются «Великая хроника Альфонсо XI» и «Поэма об Альфонсо XI», но найти эту новую модель, как представляется, удастся лишь в последующие годы, когда Педро Лопес де Айяла составит цикл хроник: от Педро I до Энрике III, ставший прекрасным примером историописания как политической пропаганды.

В-третьих, как известно, именно Альфонсо XI вернется к осмыслению и отчасти переработке законодательного наследия Альфонсо Мудрого. При нем Партиды официально получат силу закона (это произойдет в 1348 г., в Алькале-де-Энарес) и подвергнутся достаточно серьезной переработке, при нем будет разработана и обнародована первая в истории Кастилии (и, что неудивительно, первая в истории Европы) единая для всего королевства модель источников права.

Наконец, именно Альфонсо XI подхватит и разовьет податную реформу своего прадеда. Он попытается ввести единую для всего королевства систему податей и установит, по сути, первый в истории налог с фиксированной процентной ставкой – знаменитую алькабалу. Удержать монетарный суверенитет королевства, впрочем, преемникам Альфонсо X не удастся, эту проблему всерьез придется решать только Католическим королям, Фернандо и Изабелле. Завершит Альфонсо XI и еще одну политическую линию, унаследованную им от прадеда. Речь идет о борьбе с Маринидами, которой, по сути, положила конец знаменитая победа кастильцев в битве при Саладо, в 1340 г.

Смерть Альфонсо XI в 1350 г., как известно, положила начало затяжному политическому кризису в Кастилии, начавшемуся с восхождения на престол короля Педро I Жестокого и с междоусобной войны между ним и его братом, Энрике Трастамара. Гибель Педро I от рук брата в 1369 г. и приход к власти Энрике II завершили смуту, а правление новой династии открыло уже совершенно новую эпоху в истории кастильской короны и, шире, стран Пиренейского полуострова. Эпоху, отличавшуюся от предшествовавшей им эпохи Альфонсо Х почти во всем и уже поэтому заслуживающую совершенно отдельного разговора.

Перейдем ко второй цели нашего слегка затянувшегося вступления. Без ложной скромности отметим, что представляемая читателю книга не имеет прямых аналогов не только среди отечественной, но и среди иноязычной литературы об эпохе Альфонсо X. В парадоксально далеком отсюда 2021 г. нам удалось собрать в Москве замечательный коллектив историков, филологов, юристов, съехавшихся сюда, несмотря на пандемию, чтобы воздать честь Альфонсо Мудрому в год его 800‑летия. В этот и в следующий годы прошло несколько замечательных конгрессов, посвященных Альфонсо Х, но получилось так, что наш был первым. На основе представленных на конгрессе докладов их авторами были написаны тексты, ставшие главами этой книги. На русский язык их переводили наши замечательные коллеги, которых было бы абсолютно несправедливо не перечислить здесь: Любовь Чернин (Иерусалим, Израиль), Евгения Полетаева (РГГУ, Москва), Елена Браун (РАНХиГС, Москва), Иван Косиченко (РГГУ, Москва), Дарья Стребкова (РАНХиГС, Москва), Анастасия Панфилова (РГГУ, Москва), Дарья Самсонова (РГГУ, Москва). Общую редакцию перевода осуществляли мы, авторы этого вступительного слова. Так что, с полным основанием можем отметить, что все достоинства этой книги стоит относить к авторам соответствующих глав и переводчикам, а все недостатки, надеемся, немногочисленные, к нашей недоработке.

Книга открывается главой, написанной одним из самых знаменитых специалистов по эпохе Альфонсо Х, Мануэлем Гонсалесом Хименесом из университета Севильи. Его текст играет роль, по сути, второго введения в монографию – если наше вступление посвящено самому понятию «эпоха Альфонсо Х», то его текст рассказывает о жизни и правлении Мудрого короля. Весь последующий материал в книге разбит на шесть частей.

В первой из них, посвященной политической истории эпохи Альфонсо Х, собраны статьи Акилино Иглесии Феррейроса, Джозефа О’Кэллэгена, Хосе Санчеса-Арсильи Берналя, Марии Антонии Кармоны Руис, Оскара Вильяроэля-Гонсалеса и Дарьи Омельченко. География авторского коллектива охватывает Барселону, Мадрид и Севилью, Нью-Йорк и Москву. Темы же, объединенные в этот раздел, имеют отношение к формированию института кортесов в правление Альфонсо Х (статьи О’Кэллэгена и Санчеса-Арсильи), к законодательной деятельности Альфонсо Х (статья Иглесии), к развитию кастильской дипломатии (Вильяроэль) и даже к итинерарию самого Альфонсо Х (Кармона Руис).

Вторая часть, названная нами «Эпоха Мудрого короля: политическая теория», объединяет внутри себя главы, посвященные анализу политических идей, высказанных в «Калиле и Димне», «Кантигах Св. Деве Марии» и «Книге об Александре». Несколько особняком стоят две статьи, одна из которых посвящена политической пропаганде эпохи Трастамара, вторая же рассматривает образ «своих» мавров, сформированный в разных текстах исследуемого периода. Авторы глав, включенных в этот раздел, – наши коллеги из университета Бонна (Мехтильд Альберт и Ульрике Беккер), Вирджинского университета (Э. Майкл Джерли), Комплутенского университета Мадрида (Хосе Мануэль Ньето Сория), НИУ ВШЭ (Хуан Сота) и МГУ им. М. В. Ломоносова (Ирина Варьяш).

Третья часть книги посвящена правовым текстам эпохи Альфонсо Х. В нее вошли главы, написанные коллегами из университетов Португалии (Жозе Домингеш), США (Кайл Линкольн), Испании (Хосе Мануэль Фрадехас Руэда, Фаустино Мартинес-Мартинес, Педро Поррас Арболедас) и Франции (Жоан Путчденголас). В своих работах они анализируют практически все крупные своды эпохи Альфонсо Х, в основном, останавливаясь на Партидах и «Семичастии». Отдельно отмечу блестящий текст Фрадехаса Руэды, которому удалось совершить настоящее открытие и установить новое, до этого времени неизвестное исследователям издание «Семи Партид».

Три оставшихся части книги охватывают вопросы историописания в эпоху Альфонсо Х, разную проблематику, связанную с языком и культурой в эту эпоху, и, наконец, современные практики подготовки цифровых изданий «Истории Испании» и «Всеобщей истории». Географический охват авторов, представивших свои тексты для этих частей книги, по-прежнему широк: от Москвы (Наталья Киселева и Елена Марей), через Бирмингем (Энгус Уорд), Вену (Сальваторе Ликкардо), Мадрид (Инес Фернандес Ордоньес и Франсиско Бран Гарсия), Саламанку (Марио Коссио Олавиде), Севилью (Рафаэль Кано Агилар, Кармен Камино Мартинес) и Уэльву (Элена Родригес Диас) до университета Рорайма в городе Боа Виста в Бразилии (Ольга Писниченко). Завершают книгу библиографический указатель и краткие сведения об авторах.

Заканчивая это предисловие нам, его авторам, хотелось бы еще раз поблагодарить всех коллег, принявших участие в работе над этой книгой – нашего коллегу по редакторской работе, Рикардо Пичеля из университета Алькала-де-Энарес, наших авторов и переводчиков. Отдельная наша благодарность руководству РАНХиГС, предоставившему кров и все возможные условия для проведения этого конгресса в непростое время пандемии. Несправедливым будет не упомянуть в благодарностях и Министерство науки и образования РФ, выделившее средства на реализацию этого проекта. Спасибо всем, будем работать дальше!

Мануэль Гонсалес Хименес
История одного правления. Альфонсо X, король Кастилии и Леона (1252–1284)

Альфонсо X, без всякого сомнения, был самым всеохватным и блестящим монархом испанского Средневековья: всеохватным благодаря обширности своих связей, блестящим – по причине широты своей культуры, благодаря реформаторскому духу своих законов, щедрости и размаху художественных и культурных начинаний. А еще он был противоречивым королем, как в жизни, так и в смерти. Печальный финал его правления, когда его покинули многие подданные, предал его сын Санчо, а значительная часть королевства отказалась признавать его королем, – стал причиной неизменно негативной оценки историками всего его правления и ошибочного различения между его провалом как политика и правителя и его успехами в сфере культуры.

Эта оценка, данная ему в XVI в. отцом Хуаном де Мариана в одном впечатляющем суждении: «Изучая небо и созерцая звезды, он потерял землю», была повторена затем поэтом-модернистом Эдуардо Маркина в не менее лапидарных строках: «Он столько смотрел на небо, что с него упала корона». Она доминировала в исторической науке, и у нее, безусловно, есть определенные основания. Но по большому счету, она ложна или по меньшей мере преувеличена.

Самый яркий из европейских королей

Альфонсо X принадлежит к эпохе великих людей и к роду, в котором слились, так или иначе, все великие европейские династии того времени. В самом деле, он был правнуком Альфонсо VIII, победителя при Лас-Навас, внуком короля Леона Альфонсо IX и сыном Фернандо III Святого, покорителя Андалусии. По отцовской линии он соединен с английской династией, так как его прабабушка, Элеонора Английская, была дочерью Генриха II Плантагенета и знаменитой Элеоноры Аквитанской, покровительницы трубадуров. Как знать, может быть поэтическая жилка, которой так отличался Альфонсо X, передалась ему от этого дальнего родства. По линии своей матери – Беатрисы Швабской, Альфонсо Х происходил из императорского рода Штауфенов и, дальше, из византийского рода Комнинов.

Будучи племянником великого Фридриха II, германского императора и короля Сицилии, он в конечном итоге стал наследником прав на Священную Римскую империю. Будучи в родстве, с другой стороны, с королем Франции Людовиком IX Святым, он поддерживал со своими родственниками-капетингами такие отношения, которые не смогли поколебать даже споры об Империи. А заключив брак с Виолантой Арагонской, он стал зятем великого Хайме I, завоевателя Майорки и Валенсии. После того, как его родная дочь, Беатриса, вышла замуж за Альфонсо III, он стал тестем королю Португалии.

Альфонсо X был кем-то большим, чем просто могучим монархом с отдаленных окраин латинской Европы. Его владения, граничившие со всеми христианскими королевствами Полуострова, обеспечили ему господствующее положение, которое пытался укрепить своими походами и дипломатическими трактатами. В результате военных кампаний своего отца он унаследовал, как заявил Фернандо III на смертном одре, абсолютное господство над Аль-Андалусом, полностью подчиненным его власти либо путем завоевания, либо путем уплаты дани.

Нет ни малейшего сомнения в том, что Альфонсо X на заре своего правления был одной из важнейших фигур христианского мира. Его походы и его меценатство способствовали тому, что в скором времени его слава распространилась по всему Западу, а также по Магрибу и мусульманскому Леванту.

Альфонсо Х не досталось жизни в легкое время. В то время как Империя и Папство вели безуспешные сражения, которые в итоге нанесли вред обеим сторонам, экономический кризис, вызванный прекращением территориального расширения, уже стоял у дверей Европы, и Кастилия как раз и стала одной из первых территорий, переживших его. Но все еще были ресурсы и энергия, чтобы продолжать движение. Кастилия могла быть истощена длительными военными действиями, но остатки Аль-Андалуса (Мурсия, Ньебла, Херес и Гранада) благодаря значительным объемам дани, платившейся ими, давали возможности к дальнейшему расширению территорий, позволяли заниматься меценатством и даже проводить сложную административную реформу.

Увлекательная личность

В 1252 г. Альфонсо X взошел на престол, имея славу человека утонченного и образованного, покровителя художников и поэтов, наделенного ненасытным любопытством к получению знаний. При этом он не был молодым неопытным человеком, поскольку ему уже было тридцать лет. Но на его долгом пути становления, начавшемся около 1240 г., когда ему вот-вот должно было исполниться двадцать лет, нам остаются неизвестными многие фундаментальные аспекты. Мы знаем, что он имел весьма значительный военный и политический опыт. Между 1243 и 1246 гг. он завоевал королевство Мурсия, принял участие в завоевании Хаэна и Севильи, заключил с Арагоном договор в Альмисре (1244 г.) и был вовлечен на стороне португальского короля Саншу II Лысого в гражданскую войну против его брата – графа Булонского, будущего Афонсу III. Но нам неизвестно почти ничего из того, что касается его формирования как интеллектуала: кто были его учителя, какие книги он читал, кто, помимо придворных поэтов, одни из которых были галисийцами, а другие португальцами его поколения, входил в круг его общения.

В начале своего правления, он был не только молодым монархом в расцвете сил, но и человеком, осознающим свою ценность, наследником важнейшего из королевств Пиренейского полуострова. Благодаря своим интеллектуальным качествам, он был на голову выше многих магнатов и придворных и даже тех интеллектуалов и поэтов, которыми он любил окружать себя и которые делали его объектом самых горячих похвал. Личная жизнь и неудачи в ней сдерживали его юношеские порывы, а в последние годы жизни переросли в своеобразную апатию, когда он позволял себе отдаться на волю событий, контролировать которые он не мог и не хотел. Из-за своего задумчивого характера он иногда, в моменты принятия решений, казался нерешительным. Его любовь к компромиссам могла быть злонамеренно интерпретирована как признак слабости, а его импульсивность (вспомните его приказ казнить своего брата дона Фадрике) как проявление безумия и жестокости.

Все это известно потому, что относится к публичной жизни короля. Но что мы знаем о его характере? Должны ли мы верить свидетельствам его эпохи, в особенности – придворным поэтам, согласно которым король был благороден, любил принять участие в поэтических состязаниях, был язвителен, остроумен и блестящ. Тексты его непосредственного авторства – две дюжины мирских песен, приписываемых ему и несколько из «Кантиг Деве Марии» – свидетельствуют нам о поэте, наделенном значительным чувством юмора, резком, безжалостном и временами неблагочестивом, но, в то же время – о поэте глубоко верующем, влюбленном в Святую Деву Марию, свою Даму, наиболее преданным трубадуром которой он провозгласил себя. Он был человеком чувствительным и щедрым на дружбу. Мы также знаем, что он чрезмерно доверял своим друзьям, что не раз приносило ему страдания, о которых он потом писал в известных текстах. По той же причине он был порой чрезмерно чист в политике, ему недоставало той «капли зла», столь необходимой тем, кто, как он, вынужден отдавать приказы. По словам францисканца Хуана Хиля де Самора, он был «до того щедр, что сама его щедрость смотрелась расточительностью». В общем, он был своеобразным интеллектуалом, наделенным практически всесторонней любознательностью. Как мы уже сказали, он совершенно точно осознавал как свое интеллектуальное превосходство, так и свое родство с наиболее знатными родами христианского мира. Мудрость, власть и происхождение должны были сформировать уверенную в себе личность, несмотря на его частые сомнения и колебания, следствия его вдумчивого характера. Единожды приняв решение, Альфонсо X был склонен придерживаться его любой ценой, даже если это столкнуло бы его с ближайшими соратниками или с родными. Его современники, видимо, плохо понимали это сложное сочетание самоуважения и эмоциональности, чувствительности и вдумчивости. Его самооценка и интеллектуальное превосходство рассматривались как признак почти «сатанинской» гордыни, его задумчивый характер трактовался как признак слабости, его решительность, в некоторых случаях, как авторитаризм, а его творческая натура – как легкомыслие, неподходящее королю.

Только малая доля современников Альфонсо X была способна понять его личность в полной мере. Из его огромного труда потомки взяли лишь его энциклопедическое знание, которое сопровождало его имя после смерти наряду с его увлечением астрологией. Лишь с появлением труда дона Антонио Бальестероса – не считая вышедшего в конце XVII в. сочинения маркиза де Мондехар – начала развеиваться жестокая и несправедливая оценка, данная королю Хуаном де Мариана. Ее можно суммировать в одном абзаце, что я привожу дальше:

Король дон Альфонсо был смирен нравом и велик духом, он больше жаждал славы, чем наслаждений. Он был предан искусствам и не чужд политики, но весьма несдержан и удивительно непостоянен в своих делах, алчен до денег, каковой порок, если за ним не следить, причиняет тягчайшие беды, как в итоге и произошло, когда он потерял расположение народа и не смог завоевать его у магнатов.

Начало правления

Начало правления Альфонсо X было многообещающим, и уже там королю удалось наметить главные направления своей будущей деятельности. Некоторые из них продолжали то, что было начато при его отце Фернандо III, как, например, Крестовый поход за море, который планировал довести до конца святой король. Строительство севильских верфей и учреждение должности «старшего адмирала моря» наряду с другими инициативами доказывают, что этот проект занимал мысли Альфонсо X, по крайней мере, до кортесов в Севилье в 1261 г. До сих пор нет удовлетворительного объяснения, почему король забросил его, но начиная с 1264 г., как мы увидим, король был вынужден ограничить свои заботы территорией Полуострова.

Однако, несмотря на то что можно подумать, в том числе, основываясь на некоторых словах самого Мудрого короля, его правление не было простым продолжением правления его отца. Разумеется, также оно не было и разрывом с ним. Это, по крайней мере на первых порах, было правление, переполненное новшествами, явный знак того, что у Альфонсо Х был свой политический проект, мало-помалу оформлявшийся. Постараюсь вкратце изложить основные направления его деятельности.

Первые шаги правительства Альфонсо Х были, неизбежно, обусловлены сложившимся на тот момент положением дел. Надлежало разобраться с рядом проблем, решение которых ранее откладывалось из-за длительной болезни его отца и прочих обстоятельств. Это относилось, например, к вызвавшему противостояние между королем и его магнатами переделу (repartimiento) Севильи, за который Альфонсо Х взялся сразу же и который завершил к 11 мая 1253 г. Уточним для начала одну вещь: передел Севильи был затеян изначально для того, чтобы привлечь в Севилью как можно больше переселенцев, между которыми и было разделено 88 % доступных земель. Это означает, что магнаты должны были довольствоваться лишь малой толикой делимой земли. Это стало первым указанием на скрытое противостояние между королем и знатью королевства.

Длительная военная кампания, начатая Фернандо III, привела к тому, что королевство было истощено, и спровоцировала ряд экономических проблем, которые требовали быстрого и эффективного вмешательства. С этой целью были созваны кортесы в Севилье, в 1252 или 1253 гг., которые хотя и не решили проблемы, но, по крайней мере, на них была сделана попытка принять серию мер, призванных сдержать инфляцию, умерить цены, определить заработки и снизить излишние расходы на роскошь. Схожие меры будут затем приняты на кортесах в Вальядолиде в 1258 г., в Севилье в 1261 г. и в Хересе в 1268 г. По поводу этих мер говорили (и, по-моему, слишком много) о построении Альфонсо Х плановой экономики, хотя дело было не в этом. Речь шла о принятии мер, считавшихся наиболее адекватными для того, чтобы удержать кризис, предвещавший, после двух веков устойчивого экономического развития, великую депрессию XIV в.

Но Альфонсо Х занимался не только решением проблем, унаследованных от предыдущего правления. Для начала он реформировал основные должности при дворе, тем самым открыв путь ко двору новым людям его поколения. Одновременно с этим он провел административную реформу, целью которой было наделение более широкими полномочиями лиц, ответственных за управление крупными территориальными округами королевства: с начала 1253 г. былые мэрино начали сменяться аделантадо. Сам королевский двор как административный центр должен был быть перестроен в соответствии с тем, что излагалось в Партидах, так, чтобы в его состав вошли многочисленные профессиональные чиновники, среди которых следует отметить королевских алькальдов, бывших, по большей части, экспертами в новом праве, которое с таким энтузиазмом вводил в своем королевстве король.

Собственно, проблемой, требовавшей неотложного решения, был вопрос о реформе законодательства в соответствии с новыми веяниями юридической мысли и с мыслями на этот счет самого короля. Здесь на самый первый план выходили проблемы создания законов и отправления правосудия. Как отметил Акилино Иглесия Феррейрос, Альфонсо Х в полной мере присвоил себе монополию на издание законов, стремясь, в то же время, к обновлению права путем включения туда лучших достижений общего права и юридической унификации своих королевств.

На этом пути Альфонсо Х последовательно опубликовал «Королевское фуэро» (1254–1255), распространявшееся прежде всего по Старой Кастилии и кастильской Эстремадуре, «Зерцало» (1255), обнародованное прежде завершения его окончательной редакции, так и оставшейся неоконченной из-за того, что в 1256 г. была начата работа над Партидами, законченными около 1265 г. Нет сомнений в том, что все эти своды были составлены при Альфонсо. Еще предстоит решить такие проблемы, как вопрос о хронологии их составления, хотя наиболее вероятной представляется изложенная мной выше; как вопрос о прекращении работы над «Зерцалом» и замена его Партидами, причиной чего, по мнению А. Иглесии, стало провозглашение Альфонсо Х кандидатом на имперскую корону, имевшее место в 1256 г.; как вопрос о том, были ли Партиды обнародованы как закон королевства или же нет. Но нет сомнений в том, что, говоря о юридическом проекте Альфонсо Х, мы говорим о ключевом моменте в развитии средневековой правовой науки как Полуострова, так и всей Европы и об одном из наиболее важных успехов его правления, даже учитывая относительную неудачу короля при попытке придать своим законам полную силу.

На будущее от него остались незыблемые принципы, такие как: монополия короля на законодательство вместо «свободного правотворчества» посредством судебных решений и традиционных практик; создание единой нормы всеобщего значения для всего королевства, преодолевающей множественность фуэро; возможность для монарха в любой момент вмешаться по своей инициативе в судебный процесс посредством королевских алькальдов. Все это дало монархии, по словам проф. Гонсалеса Алонсо, «невиданную свободу действия и возможность неограниченно усиливать свою власть».

Эти реформы требовали серьезной финансовой поддержки, которая была возможна лишь в результате глубокой реформы податного обложения. До этого времени королевская казна пополнялась некоторыми традиционными сборами (форальная монета, мартиньега, фонсадера), доходами от штрафов и конфискаций, а также поступлениями от эксплуатации королевского патримония, отдельными сборами, унаследованными от исламского мира (альмохарифадго в Толедо, Мурсии и Андалусии) и иногда иными чрезвычайными обложениями. Альфонсо Х, для начала, после тяжелых переговоров с Церковью, получил контроль над частью церковной десятины (так называемая королевская треть), которая, будучи добавленной к дани, уплачиваемой вассальными мусульманскими королевствами и андалусийскими мудехарами, давала короне серьезную свободу действий. К этим поступлениям нужно добавить сбор экстраординарных податей в форме двойной форальной монеты или сервиций, одобренных кортесами. Вместе с тем, надо сказать, что этот сбор был достаточно редок до восстания мудехаров в 1264 г. Начиная же с этого момента и, особенно, с 1269 г. (год свадьбы наследного инфанта, дона Фернандо де ла Серда) сервиции стали взиматься с невиданной прежде частотой, отчасти, чтобы возместить потерю дани, особенно же для того, чтобы удовлетворить растущие нужды королевского двора и королевства, а также покрыть расходы, причиной которых стала политика короля, связанная прежде всего с так называемым fecho del Imperio, в которое Альфонсо Х вложил столько денег и ожиданий. В итоге, финансовые запросы короля легли невыносимой тяжестью на королевство, что привело к тому, что страна обеднела, а большинство подданных отвернулись от короля. Отсюда идет та слава «жадного до денег», которую Хуан де Мариана приписывает Альфонсо Х.

Имперские дела

Fecho del Imperio, возможно, было тем аспектом политики Альфонсо Х, по поводу которого было пролито наибольшее количество чернил, и не всегда оправдано. Часто вопрос ставится так, будто бы речь шла о чем-то таком, что перечеркнуло жизнь короля, сбив его с пути, на который он встал в начале своего правления. В ином случае полагают, будто это было личным делом короля, ослепившим его до такой степени, что он утратил чувство перспективы и контакт с реальностью. Я же считаю, что эти точки зрения не учитывают глобальность проблемы и, разумеется, не понимают, на что, в самом деле, претендовал Альфонсо в своем упорном требовании императорского титула.

В начале 1256 г. скончался анти-император Вильгельм II Голландский, выдвинутый папством в качестве противовеса великому Фридриху II Гогенштауфену. Он, в свою очередь, умер в 1250 г., а его сын, Конрад IV, в 1254-м. В этих обстоятельствах пизанские гибеллины поспешили признать императором Альфонсо Х, и началась тяжба, которую, с разной интенсивностью, Альфонсо Х поддерживал вплоть до своего знаменитого свидания с Григорием Х в Бокере.

Удивил ли Альфонсо Х внезапный приезд посольства, возглавленного синдиком Пизы Бандино Ланча? Это вопрос. У Альфонсо Х были собственные источники информации, и, после того, как преемник его дяди, императора Фридриха II скончался, оставив наследником малолетнего сына, он сделал все возможное для того, чтобы его имя, как старшего в роде Штауфенов, всплывало в любых вопросах наследования, связанных с императорским домом: герцогство Швабия, королевство Италии, да и сам имперский трон. Значимым представляется также и то, что Альфонсо Х возражал против того, чтобы его брат, инфант дон Фадрике, претендовал на титул герцога Швабского, сохраняя это право для себя самого. Это – явный знак того, что империя не была чем-то чуждым его устремлениям. Когда его уже предложили как кандидата на императорский титул, когда уже провели, хотя и в необычной форме, предварительные выборы, когда он получил даже поддержку папства, видевшего в его кандидатуре возможность убрать с политической доски прямых потомков Фридриха II, Альфонсо Х полагал, что Империя уже практически у него в руках. Отказаться от этого значило отказаться от чего-то, что подобало ему по праву и что служило к чести как его самого, так и его королевства. Кроме же этого, стать императором означало усилить его позиции в укреплении Кастилии в политическом контексте Полуострова.

По сути же, с самого начала правления Альфонсо Х стремился реализовать давний проект своего отца – стать императором Испании. Речь не шла о простом воскрешении старой леонской идеи империи, чьи идеологические основания оставались в прошлом, отмеченным готицистскими идеалами и устаревшим феодализмом. Как отметил Сокаррас, речь шла скорее о подкреплении с помощью титула императора решительного превосходства Кастилии над всеми прочими королевствами Полуострова. Эту идею прекрасно понял каталонский хронист Рамон Мунтанер, утверждавший, после описания провала Альфонсо Х в Бокере, что то, что на самом деле интересовало кастильского короля, – это стать императором Испании.

В свете этого проекта становятся прекрасно понятны некоторые факты, которые сами по себе не имеют достаточного объяснения, как например, уступка Наварре портов в Сан-Себастьяне и в Фуэнтеррабии, отказ Альфонсо Х от Альгарве и даже поддержание всеми правдами и неправдами заморского дела или крестового похода в Африку. Одним словом, за одержимостью Альфонсо Х империей стояло нечто большее, чем просто династическая гордость и жажда известности. Учитывая его претензии на гегемонию в Испании, дело было вовсе не в полном отсутствии у Альфонсо Х политического чутья. Напротив, это был наиболее эффективный путь к достижению того, что его интересовало более всего.

Трудные годы

Вплоть до восстания мудехаров в 1264 г. политическая звезда Альфонсо Х сияла во всю силу, как в Испании, так и вовне ее. Начиная же с этого года проблемы начали накапливаться.

Оставляя в стороне вопрос Гранады, чьи отношения с Кастилией уже не стали такими, какими они были до разрыва в 1264 г., и бесконечные имперские дела, о которых мы только что упоминали, Альфонсо Х в последние годы его правления пришлось столкнуться с двумя тяжелыми проблемами: восстание магнатов в 1272 г. и вопрос престолонаследия, вставший в 1275 г. из-за непредвиденной смерти наследного инфанта дона Фернандо де ла Серда, что завершилось в итоге восстанием другого его сына, инфанта дона Санчо, и лишением короля всей его власти и полномочий.

Я не буду долго останавливаться на первой из проблем, я упоминаю ее здесь лишь потому, что это стало яркой иллюстрацией сопротивления знати, как социальной группы, инновациям и законодательным реформам Мудрого короля и его практически самодержавной форме правления. Своими законами и иными конкретными распоряжениями Альфонсо Х сократил власть знати и особенно ее свободу действий. С другой стороны, политика Альфонсо Х по отношению к городам последовательно лишала знать одной из базовых опор ее социального влияния. В самом деле, распространение «Королевского фуэро» в Старой Кастилии и в кастильской Эстремадуре имело серьезнейшие политические и социальные последствия. Речь идет о прямой связи рыцарей – членов муниципальных олигархий с королем посредством вассальной связи. В знаменитой Привилегии Эстремадуры, изданной в 1264 г., Альфонсо Х превратил всех рыцарей, исполнявших муниципальные обязанности, в своих вассалов или в вассалов наследного инфанта, взяв на себя к тому же обязательство платить им индивидуальные сольдады, как вассалам. В то же время, он угрожал лишить привилегий тех, кто был вассалами магнатов или инфантов, за исключением лишь вассалов наследного инфанта.

Эти меры, среди прочего, объясняют недовольство знати и ее бунт в 1272 г. На кортесах, созванных в Бургосе осенью того года, Альфонсо Х добился того, чтобы бунт не распространился на другие сословия, то есть на горожан и духовенство, но не смог избежать того, что значительная часть грандов отправилась в добровольное изгнание в Гранаду, откуда они вернулись несколько месяцев спустя, когда король решил удовлетворить большую часть их требований.

Проблема престолонаследия

Проблема престолонаследия была более значимой и сложной. В середине XIII в. наследование трона регулировалось традицией, в силу которой отдавалось предпочтение первородству по мужской линии и, в отсутствие первенца, старшему из выживших детей. В случае отсутствия детей мужского пола, доступ к трону могли получить женщины. Таковы были принципы, регулировавшие порядок престолонаследия в течение веков с XI по XIII, со времени смерти в 1072 г. Санчо II, не оставившего прямых наследников, и вплоть до несчастного случая, положившего конец короткой жизни Энрике I в 1217 г. Так бы продолжалось и далее, если бы в Кастилии благодаря законодательной деятельности Альфонсо Х не началась бы рецепция римского права. Мудрый король был весьма далек от мыслей о том, что это вмешательство в публичное право принципа, происходящего из римского частного права (ius representationis), повлечет за собой не только раскол в королевстве и в его собственной семье, но даже гражданскую войну, которую прервет лишь его смерть в апреле 1284 г.

Факты общеизвестны. В июле 1275 г. в Сьюдад-Реаль, по дороге в Андалусию, скончался наследный инфант дон Фернандо де ла Серда. Согласно Партидам, его старший сын и внук Альфонсо Х, также носивший имя Альфонсо, должен был быть провозглашен наследником кастильского короля. Тем не менее, как по причине его малолетства, так и из-за того, что инфант дон Санчо и с ним вместе добрая часть знати и народа предпочитали, чтобы применялась традиционная норма о наследовании, место первенца оказалось занято вторым сыном. Таким образом, Альфонсо Х вскоре обнаружил, что он попал в западню между законностью, созданной им же самим, и мнением и общества, и даже его собственной семьи, державшейся того, что именно Санчо был тем, кто обеспечит продолжение династии.

Но имели ли Партиды достаточную силу для того, чтобы оправдать сомнительную активность короля, пытавшегося ввести норму, не утвержденную официально? Ведь согласно общему мнению историков, Партиды не были провозглашены при жизни их автора и получили силу закона лишь во времена его правнука, Альфонсо XI, который в «Уложении Алькалы» в 1348 г. признал Партиды как «официальное право кастильско-леонского королевства». Это известно. Но тем не менее мы располагаем свидетельствами в поддержку того, что Партиды прекрасно действовали, то ли в силу простого их провозглашения при дворе короля, о чем у нас нет сведений, то ли, как считает О’Кэллэген, по той простой причине, что Партиды были расширенным и пересмотренным «Зерцалом», кодексом, провозглашенным в Паленсии в 1255 г., право пересмотра которого в случае необходимости оставалось за королем.

Впрочем, есть и еще один довод в поддержку тезиса о том, что Партиды имели силу во времена Альфонсо Х и, как следствие, их распоряжения о порядке престолонаследия были законом. Несколько лет назад профессор Макдональд привлек внимание к существованию нескольких рукописей Второй Партиды, в которых, в результате умелого вмешательства, был изменен смысл закона 2 из титула 15 в том смысле, что в случае смерти старшего сына право на трон не переходило к его детям (то есть к инфантам де ла Серда, сыновьям первенца Альфонсо Х), но уходило ко второму сыну правящего монарха. Более того! До сего дня никто не обращал внимания на один пассаж из «Истории Испании» (или «Первой всеобщей хроники»), составленной по приказу Альфонсо Х, в который был вставлен почти дословно тот же самый пассаж по поводу завещания короля вандалов Гензериха. Этот бесценный текст я воспроизвожу ниже дословно:

Он установил в своем завещании, чтобы после него правил его старший сын. Если же он умрет, то, хотя бы у него и были дети, чтобы правил следующий его брат, родившийся после него, и далее, все прочие дети, которые будут у короля, один за другим, и чтобы внуки им не мешали (История Испании, гл. 242).

Эта вставка или исправление в тексте «Истории Испании» должно было быть сделано несколько лет спустя после смерти Мудрого короля, поскольку пересмотр этого текста начался в правление Санчо IV, в 1289 г.

С исторической точки зрения престолонаследие после Альфонсо Х создает в целом меньше проблем. Одна из них – имея в виду ту энергию, с которой Филипп III Французский защищал права на трон своих племянников, инфантов де ла Серда, – в том, существовала ли в брачном соглашении между доном Фернандо де ла Серда и доньей Бланкой Бургундской клаузула, фиксировавшая решение вопросов престолонаследия в порядке, предусмотренном Партидами. Каталонский хронист Бернар Дескло отметил по этому поводу следующее: было соглашение… что после смерти дона Фернандо его внуки должны стать королями. А одна версия Четвертой всеобщей хроники, составленная в середине XV в., воспроизводит ту же информацию, когда сообщает, что:

Этот инфант дон Фернандо, в бытность свою инфантом, женился на дочери короля Франции по имени донья Бланка. И женился с таким условием, что если у нее будут от него дети, они будут править Кастилией после него. И они, спустя много лет, потребовали королевство себе.

В апреле 1278 г., после долгих колебаний, Альфонсо Х, ради блага королевства и дабы утихомирить возмущение, вызванное в 1277 г. странным заговором, возглавленным инфантом доном Фадрике и доном Симоном Руисом де Камерос, признал своим наследником инфанта дона Санчо. Это признание Санчо старшим сыном и наследником принесло королевству покой, хотя и повлекло бегство в Арагон королевы, сопровождаемой ее невесткой и внуками, инфантами де ла Серда. Вопрос о престолонаследии стал причиной раскола внутри семьи короля и фактического разрыва его брака. Как если бы этого было мало, отношения Альфонсо Х с Филиппом III Французским, весьма напряженные с 1276 г., дошли практически до вооруженного противостояния между двумя королевствами, результатом чего стало предложение Альфонсо Х уступить своему внуку, Альфонсо де ла Серда, дальнее и маловажное королевство Хаэн, в качестве компенсации за то, что он был отстранен от наследования трона Кастилии. Решение это не удовлетворило ни Францию, ни тем более инфанта дона Санчо.

Чувствуя себя ущемленным в правах и боясь, что король вновь переменит свои распоряжения относительно наследства, дон Санчо порвал с отцом и начал при поддержке большей части королевства восстание, которое завершилось сентенцией о лишении Альфонсо Х его королевских функций, провозглашенной в Вальядолиде в апреле 1282 г. инфантом доном Мануэлем. Перед фактом подобного восстания реакция Альфонсо Х не могла быть иной, кроме как проклясть и лишить наследства дона Санчо. Представляется, что это проклятье преследовало его до могилы, несмотря на то что незадолго до смерти король, его отец, озвучил намерение простить сына. Однако он этого так и не сделал, по меньшей мере, формально, хотя хронист и говорит обратное. Будь оно так, не имели бы смысла слова, которые, согласно племяннику Альфонсо Х и двоюродному брату инфанта дона Санчо, знаменитому писателю и политику дону Хуану Мануэлю, произнес король дон Санчо на своем смертном ложе:

Поверьте, что моя смерть не от болезни, но от моих грехов и особенно от проклятья, посланного мне моим отцом за многие мои дела, которыми я его заслужил.

А тогда, в 1282 г., когда инфант дон Санчо отозвал у своего отца все его королевские прерогативы (фактически это было низложение) во время торжественного собрания в Вальядолиде, Альфонсо Х остался лишенным любви большей части своей семьи и уважения большей части своего королевства. Лишь небольшой отряд знати и города Мурсия, Бадахос и Севилья продолжали хранить ему верность и повиноваться ему. Это объясняет, почему, узнав о восстании и о предательстве своего сына Санчо, король отозвал свое признание того наследником и вернулся к своему изначальному намерению применить распоряжения Партид по этому поводу, то есть объявить наследниками высшей власти над королевством своих внуков. Что наиболее удивительно, он, предполагая, что инфанты де ла Серда умрут, не оставив наследников, распорядился, чтобы им наследовал король Франции, поскольку он происходит от той же линии, что и мы.

Можно сказать, что это удивительное, если вовсе не нелепое решение было отражением семейной ситуации, которую Альфонсо Х был вынужден признать, как бы больно это ни было: что осенью 1282 г. вся его семья была на стороне мятежного инфанта и что, за исключением дона Диниша Португальского, внука кастильского короля, не сделавшего ничего, чтобы помочь ему в противостоянии с доном Санчо, ему оставалось надеяться только на короля Франции. Самое же интересное и, в известном смысле, странное то, что это распоряжение относительно престолонаследия содержалось в последней воле, или в кодициллах Альфонсо Х, составленных 10 января 1284 г., когда его сын инфант дон Хуан вновь принял его сторону, и ему, в уплату за верность, король пожаловал королевства Севильи и Бадахоса. По уму, Альфонсо Х должен был распорядиться, что, в случае кончины инфантов де ла Серда без наследников, их права вернутся вновь к основной ветви рода, представленной доном Хуаном, а не уйдут к французской ветви, как бы близко к кастильской она ни была. Если бы было так, Мудрому королю не пришлось бы вновь возвращаться к обоснованию правоты своего решения, говоря, что ни у кого нет оснований говорить, что мы забираем власть у своего рода и передаем ее чужакам.

Смерть Альфонсо Х, последовавшая 4 апреля 1284 г., положила конец наследственному кризису, по меньшей мере, внутри королевства. Инфант дон Хуан и все кастильские магнаты, оставшиеся верными покойному королю (а в 1284 г. их было уже немало), признали королем дона Санчо.

Заключение

Время, когда жил Альфонсо Х, было великолепным, хотя и полным трудностей. Ему на долю выпал век великих перемен, и монарх, без сомнения, содействовал глубоким изменениям в своем королевстве. В этом смысле Альфонсо Х решительно вел Кастилию в то, что мы, историки, называем Новым временем. Он делал это сознательно, хотя многие из его проектов и начинаний и оказались обречены на провал. Возможно, что в свои последние дни король, вспоминая все то, что было в течение его правления, пришел к выводу о том, что история, во многом, это длинная дорога обманов, часто личных. По меньшей мере он умер, покрытый любовью своей незаконнорожденной дочери Беатрис, португальской вдовой королевы, дочери любви его юношеских лет, а не политических соглашений, как остальные его дети.

Несмотря на все это, мы должны отметить, в качестве заключения, что Альфонсо Х был, без сомнения, интеллектуалом, поэтом и человеком искусства. Но также он был великим политиком, во многом опередившим свое время. Он не только удержал все земли, оставленные ему его отцом, но и раздвинул пределы королевства, и довел до конца беспрецедентный труд по заселению новых земель. Поэтому мнение Хуана де Мариана и многих других, последовавших за ним, не только несправедливо, но поверхностно и глупо. Как написал профессор О’Кэллэген, большой специалист по эпохе Мудрого короля, «более чем тридцатилетнее правление Альфонсо Х было отмечено не только великими триумфами и тяжкими тревогами, но и значимыми и важными успехами».

Эпоха Мудрого короля: политическая история

Акилино Иглесия Феррейрос
Вклад Альфонсо X в развитие правовой традиции на Пиренейском полуострове

Я решил обойтись без традиционных слов благодарности⁹, но не могу не выразить удивления, вызванного полученным мною приглашением, поскольку несколько лет назад оставил изучение законотворческой деятельности Альфонсо Х Мудрого. Начатые исследования остались незавершенными и, сосредоточившись на других проблемах, я едва следил за последующими научными достижениями в этой области. Таким образом, моим возможным вчерашним слушателям и сегодняшним читателям не стоит надеяться на научную новизну, но они могут рассчитывать на то, что я постараюсь не злоупотреблять той широтой, которую предполагает данное моему сообщению заглавие.

Тем не менее я воспользовался этой возможностью, чтобы ознакомиться с публикациями последних лет, посвященными законотворчеству Альфонсо Х Мудрого, и обнаружил, не без определенного удовлетворения, что идеи, высказанные мной еще сорок лет назад, сохраняют свою актуальность и, став своего рода бесхозяйным имуществом, переходят от автора к автору¹⁰. В основе моей концепции лежала идея о тройной задаче, стоявшей перед Альфонсо Х в области законодательства и подразумевавшей обобщение и систематизацию определенной историографической традиции. И эту идею можно найти на первой странице веб-сайта, посвященного изданию Партид¹¹.

Возможно, не будет лишено интереса упомянуть причины, побудившие меня сформулировать вышеприведенную триаду. Это потребует обращения к новой ситуации, сложившейся после оккупации полуострова мусульманами в первые годы VIII в., с одной стороны, и, с другой, к новым перспективам, появившимся в XIII в., когда Альфонсо Х разворачивает свою деятельность.

Период, начавшийся в VIII в., ознаменовался падением власти вестготских королей и постепенным ее замещением другими королевскими (или равнозначными королевским) правлениями на севере полуострова, со временем увеличившими свои территории и количество подданных. Теоретико-юридические аспекты этой ситуации отражены в моей работе «Муниципальное право, сеньориальное право, королевское право»¹², заглавие которой отсылает к моей концепции, развивающей идею Альфонсо Х об исчезновении с приходом мусульман единой правовой системы вестготов и ее сложном восстановлении в последующие годы¹³. Одним словом, речь идет о кризисе власти и формировании новых правовых механизмов, строящихся сообразно сложившимся обстоятельствам. С подобными трудностями столкнулись Капетинги в процессе утверждения их власти¹⁴: таким образом складывается общество, так называемая res publica christiana, чьи истоки Исидор Севильский относит ко временам вестготского королевства; общество, в котором задачей короля после прихода мусульман было вершить правосудие светское, для чего необходимо было определить божественный порядок творения. Папе при этом отводилась подобная задача в области правосудия духовного¹⁵.

В этот период на полуострове еще действуют некоторые старые, освященные авторитетом Вестготской правды, законы, которые сосуществуют с привилегиями, раздаваемыми новыми королями при распределении своих земель. Новые законы появляются в XIII в., и их редакции способствует восстановление права, которое несколько неточно называют ius commune (общее право)¹⁶.

В этом столетии складывается ситуация, когда короли, позиция которых уже достаточно упрочилась, стараются расширить свою власть – свои привилегии. Это новое положение дел описывает Э. С. Проктер, отмечая, что Альфонсо Х правит многосоставным королевством, о чем свидетельствует применяемое титулование: «Дон Альфонсо Божией милостью король Кастилии, Толедо, Леона, Галисии, Севильи, Кордобы, Мурсии, Хаэна и Алгарве»¹⁷. Нечто похожее можно было бы сказать о Хайме I, который в те годы носил титул «дон Хайме Божией милостью король Арагона, Майорки, Валенсии, граф Барселоны и Урхеля и сеньор Монпелье»¹⁸; Фридрих II в момент обнародования конституций именуется следующим образом: ««Imperator Fridericus semper Augustus, Ytalicus, Silicus, Ierosolimitanus, Arelatensis, Felix, Pius, Victor et Triumphator»¹⁹. Тем не менее непосредственный преемник Хайме I, его сын Педро Великий, захватив Сицилийское королевство, подписывается как король Арагона и Сицилии: «Nos, Petrus, dei gracia rex Aragonum et Sicilie»; «Signum Petri Dei gratia Aragonum et Sicilie regis»²⁰.

Сейчас нет возможности останавливаться на этом различии, но необходимо подчеркнуть, что я исхожу из существования королевства, состоящего из нескольких королевств. Для того чтобы понять, о чем далее пойдет речь, необходимо учитывать, что в титуле Альфонсо Х упоминаются королевства, к моменту его правления существовавшие уже только формально, поскольку после последнего объединения Леона и Кастилии существовали только кортесы, называемые кастильско-леонскими или кастильскими, хотя после 1230 г. время от времени могли происходить созывы, отдельные для Кастилии и Леона²¹.

Фридрих II обнародовал в 1231 г. в Мелфи книгу конституций для подданных Сицилийского королевства²²; Хайме I, которому приписывают авторство «Книги мудрости» (Libro de saviesa), представляющей собой перевод трактата «Золотые частички» (Bocados de oro или Bonium), около 1240 г. издал фуэро Валенсии (Fori Valentiae) – по сути, комментарий к Кодексу Юстиниана, а в 1247 г. обнародовал фуэро Арагона (Fori Aragonum), другой свод законов, дать определение которому несколько сложнее²³. В Каталонии мы не находим ничего подобного, но это объясняется тем, что на этих территориях действовала Вестготская правда, и решение 1251 г. о ее отмене также указывает на причины, по которым здесь так и не удалось утвердить новый свод законов. Таким образом, одна и та же традиция развивалась с различными особенностями. Альфонсо Х был первым, кто дал Кастилии свод законов. Итог его деятельности – «Книга законов» для всех его подданных, для всех земель и их жителей, называемая «Семь Партид», была следствием объединения всех его королевств в единое целое.

По изложенным выше причинам в данный момент не следует вновь обращаться к этой концепции. Кроме того, как указано в одной статье 2020 г., «Иглесиа Феррейрос начал ожесточенную дискуссию на эту тему в своих многочисленных исследованиях, написанных в 1980–1986 гг. Тогда, в 1986 г., появилась его наиболее авторитетная работа, выдвинувшая образцовую концепцию в этой области, которую в том же году развил Крэддок»²⁴.

Объяснение, данное мной так называемым «загадкам Партид», ограничивается лишь причинно-следственной связью между событиями, книгами и документальными свидетельствами: в соответствии с рукописной традицией, «Королевское фуэро», в основном предназначенное для Кастилии и обеих Эстремадур, не имевших своего королевского законодательства, с 1255 г. стало распространяться посредством личных пожалований в виде привилегий. К этому времени относится начало работы над «Зерцалом», так и оставшимся незавершенным. В марте 1256 г. в Сорию прибыло посольство из Пизы для того, чтобы предложить Мудрому королю выдвинуть свою кандидатуру в качестве претендента на престол Священной Римской империи²⁵. Это предложение привело к прекращению работы над «Зерцалом», и в канун дня Св. Иоанна началась работа над Партидами. О незавершенности «Зерцала» очевидным образом свидетельствуют сохранившиеся списки, с одной стороны, и, с другой, внутренние отсылки, точные, когда речь идет о законах первых пяти книг, единственных сохранившихся, и неточные, когда относятся к содержанию следующих книг, при этом восьмая книга, ссылка на которую присутствует, не должна была стать заключительной. Если принять предположение Крэддока о том, что составление Партид было завершено в 1267 г., закон о введении их в действие по времени совпадает с прологом. Их распространение было осложнено не только объемом текста, но и начавшимся в 1270 г. мятежом знати, направленным против Альфонсо Х. На кортесах в Саморе, созванных в 1274 г., было достигнуто соглашение, согласно которому впредь все тяжбы следовало подразделять на королевские и подлежащие рассмотрению на основании фуэро. В отношении первых применялось королевское законодательство, тогда как вторые велись в традиции, предшествовавшей началу законотворческой деятельности Альфонсо Х.

Согласно сохранившимся свидетельствам, при решении королевских тяжб прибегали как к «Королевскому фуэро», так и к Партидам. Таким образом, оба свода законов сохранили свою ведущую роль, но только в делах, входящих в королевскую юрисдикцию. Кроме того, «Королевское фуэро» продолжало использоваться там, где оно было принято и действовало как муниципальное право. Плюс ко всему, за исключением полномочий, ограничивающих муниципальную автономию, – назначение алькальдов, апелляции к королю, установление денежных штрафов, – оно использовалось также применительно к сфере сеньориальной юрисдикции, о чем свидетельствует так называемое Фуэро Вервьески или Бривиески.

Эта ситуация сохранялась, пока в 1348 г. в Алькала-де-Энарес король Альфонсо XI не установил приоритета источников права, которыми впредь судьям надлежало руководствоваться при принятии решений. Согласно постановлению, в первую очередь следовало обращаться к королевскому законодательству (в данном случае, к самим «Уложениям Алькалы»). Во вторую очередь можно было прибегать к муниципальным фуэро и обычаям с рядом ограничений, каждое из которых утверждало приоритет «Королевского фуэро» над фуэро муниципальным. Предписания фуэро поддерживались при условии, что они использовались, за исключением тех случаев, когда монарх сочтет, что их тексты следует улучшить или исправить, или же они противоречат Божьей воле и справедливости и законам «Уложения», которые затем будут приравнены к законам короля. Альфонсо XI, противореча свидетельству, сохранившемуся в «Хронике Альфонсо Х», утверждает, что, поскольку Партиды не были введены в действие, он обнародует их заново, для того чтобы к ним могли обращаться в случаях, когда в перечисленных выше источниках судья не мог найти подходящей нормы²⁶.

Таким образом, первое провозглашение Партид источником законодательства относится к 1265 г. (даже если обнародованный текст не был идентифицирован), и в 1348 г. кодекс был провозглашен вновь. При этом оба экземпляра промульгации (документа о провозглашении), оригиналы которых хранились в Королевской палате на случай необходимости прибегнуть к ним для разрешения споров о букве закона, в настоящее время не найдены, и, следовательно, установить их содержание невозможно.

Судя по всему, сейчас в центре научных дискуссий стоит вопрос о возможных редакциях Партид между промульгацией 1267 г. и новой промульгацией, осуществленной Альфонсо XI в 1348 г. В моем понимании, эти дискуссии не опровергают высказанного ранее, поскольку не похоже, что ни одна из них не была обнародована²⁷. Я лишь утверждаю следующее: один текст Партид был обнародован в 1265 г., и в 1348 г. Альфонсо XI заявляет, что, упорядочив труд Альфонсо Х, обнародует его впервые²⁸. И в этом случае ключевая проблема состоит в идентификации обнародованных в эти годы оригиналов, что никак не противоречит общей картине.

Вне зависимости от того, какие варианты могут быть найдены в манускриптах, я обращаю особое внимание на одну цитату, которая доказывает существование устоявшейся редакции, единого утвердившегося текста Партид. Только таким образом можно объяснить, что итальянский юрист Ольдрадо, который к 1348 г. уже умер, цитирует их так, как мы это делаем сегодня: номер книги, номер раздела и номер закона²⁹. И так как его ссылка на Partid. II.15.3 сегодня находится в месте, указанном в издании Королевской академии³⁰, а также в изданиях Диаса де Монтальво и Грегорио Лопеса, следует сделать вывод: утвердившийся текст Партид существовал до 1348 г., и, по крайней мере, в этом конкретном месте в него не привнесла изменений ни промульгация, осуществленная Альфонсо XI, ни промульгация, проведенная в 1555 г. Карлосом I, когда издание Грегорио Лопеса приобретает официальный характер и его текст признается оригиналом, к которому нужно прибегать в случае возникновения споров о букве закона³¹.

Учитывая, что направления исследований, – изучение документов эпохи Альфонсо Х исходя из их оборота³², исследование кастильских актов, опубликованных в последние годы, анализ сочинений юристов для того, чтобы установить момент, с которого начинают ссылаться на Партиды, и проверка используемой системы цитирования, – должны оставаться неизменными, мне показалось уместным по-своему последовать примеру поэта Эухенио Монтеса, весьма поэтично сравнившего короля Сицилии Фридриха II и кастильского короля Альфонсо Х. Два деятеля XIII в., в течение своего правления вступавших в конфликт с папством, которых, кроме того, сближает оценка их интеллектуальной деятельности, данная почти восемьдесят лет назад во времена расцвета империализма³³, что сейчас, после Гражданской войны, открывает широкий простор для обсуждения.

Сравнения всегда одиозны и, как правило, некорректны, особенно когда они производятся за пределами контекста³⁴, без необходимой точности. Хайдеггер указывает на то, что математика – наука точная, чего нельзя требовать от истории, но «математическое познание не строже, чем историко-филологическое»³⁵.

Исследователи, говоря об этих деятелях, обычно выделяют их роль интеллектуалов, порой используя современные определения этого понятия. В случае Фридриха II следует уточнить, что английский клирик XIII в. Матвей Парижанин (Мэтью Пэрис) был первым, кто определил его как stupor quoque mundi et immutator mirabilis³⁶, и что сам Фридрих II в прологе к своей книге об охоте с ловчими птицами представляет себя следующим образом: «Auctor est vir inquisitor et sapientie amator Divus Augustus Fredericus secundus Romanorum imperator, Ierusalem et Sicilie rex»³⁷. Таким образом, не следует ни связывать эти обозначения, приписывая им одинаковое происхождение³⁸, ни влагать в уста современников характеристику, придуманную самим императором³⁹, поскольку даже Данте отмечает, что он славился как человек рассудительный и высокообразованный – «loico e clerigo grande»⁴⁰. Меньше вопросов вызывает прозвище, под которым известен только Альфонсо Х – «Мудрый»⁴¹.

Эта слава двух высокообразованных людей не имеет непосредственного отношения к их роли законодателей, и поэтому следует покинуть царство поэзии и сосредоточиться на конкретных аспектах их законотворческой деятельности, чтобы указать на определенные схожие моменты в процессе решения трудностей, с которыми они неизбежно сталкивались. Я не пытаюсь установить текстуальные тождества между Liber Augustalis (Мельфийские конституции) и трудом Альфонсо Х, которые бы позволили констатировать взаимосвязь между этими текстами. Находясь внутри идейного контекста так называемого res publica christiana [христианского государства (лат.)], оба деятеля подойдут к решению одних и тех же проблем по-своему и, на тот момент, независимо друг от друга. Речь идет не об установлении связей, а об указании на совпадения при использовании общих мест.

В 1231 г. в Мелфи, городе в области Базиликата (совр. пров. Потенца), Фридрих II обнародовал так называемые Liber Augustalis для своего Сицилийского королевства⁴², а несколькими годами позднее Альфонсо Х издал «Королевское фуэро» для Кастилии и обеих Эстремадур, затем – «Семь Партид» для всех жителей своего королевства. Таким образом, они воплотили в жизнь теорию, которую впоследствии систематизирует Джакомо да Витербо, подчеркнув, что король-судья должен был превратиться в короля-законодателя для того, чтобы посредством законов отвечать на запросы времени.

Оба законодателя действовали в рамках одной и той же правовой концепции власти, основывавшейся на послании апостола Павла, в котором признается ее божественное происхождение. Эта концепция прошла через фильтр так называемого политического августинианства и нашла точное выражение в трудах Исидора Севильского. Таким образом, обрисованная в послании папы Геласия res publica christiana, становилась политической реальностью. В конечном счете, короли были поставлены во главе своих людей, – своих народов, – божественным проведением для того, чтобы, внушая страх, устанавливать христианскую справедливость, за что им надлежало давать отчет перед Богом. Для выполнения своей задачи королям следовало дать своим вассалам законы, чтобы те знали, как можно и как нельзя поступать, а судьи, назначенные королем, должны были поклясться судить справедливо, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей⁴³.

Тем не менее два названных законодателя исходили из разных ситуаций. Фридрих II был призван стать императором с детства, как только его избрали королем римлян. Несмотря на драматические первые годы царствования, 22 ноября 1220 г. в Риме папа Гонорий коронует его как императора⁴⁴. Когда Альфонсо Х составил «Королевское фуэро» и приступил к работе над «Зерцалом», он еще не принял пизанское посольство и предложение императорской короны.

Позиция Фридриха II четко определена в прологе его Liber Augustalis или Liber Constitutionum⁴⁵ (так обычно называют конституции, провозглашенные Фридрихом II в Мелфи). Изложив доктрину res publica christiana, он постановляет, что только данные законы, то есть Мельфийские конституции, составленные от его имени, имели нерушимый характер и наделялись юридической силой в Сицилийском королевстве. Упразднив там все устаревшие законы и обычаи, противоречащие названным конституциям, император повелел, чтобы впредь все неукоснительно следовали новым установлениям, поскольку по приказу Фридриха II в них были сведены воедино все предыдущие законы сицилийских королей и его собственные в том числе, и чтобы законы, не вошедшие в этот корпус, не имели никакой правовой силы и власти как в суде, так и вне его⁴⁶.

В «Королевском фуэро» аргументация по очевидным причинам иная, но вывод идентичен: Альфонсо Х пожаловал «это фуэро, записанное в этой книге, чтобы вершился суд над мужчинами и женщинами в соответствии с ним» и далее повелел, «чтобы этому фуэро следовали всегда, и никто не осмеливался пойти против него» (FR. Pro.)⁴⁷.

Помимо общей теории, Фридрих II включил в Liber Augustalis конституцию о происхождении права (LA. I.31), в которой, изложив выработанную римскими юристами концепцию перенесения величия (maiestas) римского народа на императора, напоминает, что Бог среди прочих королевств поручил его попечению и Сицилию, и объявляет о своем желании вершить правосудие через своих чиновников⁴⁸.

Следует отметить стремление Альфонсо Х создать труд, достойный хвалы в области права, о чем он в очевидной форме сообщает в «Зерцале», определив эту книгу как «Зерцало, то есть отражение всех законов» (Espéculo. I.13). Это осознание свершения чего-то нового проявляется во включении в «Зерцало» закона, титул которого говорит сам за себя (Еspéculo. I.1.3)⁴⁹; мне же хотелось лишь подчеркнуть, что Альфонсо Х, взывая к разуму, утверждает: «если императоры и короли, избранные править своими империями и королевствами, могли устанавливать законы в землях, которые были поручены их ведению, тем более такое право есть у нас, получивших королевство по праву наследования».

Представление о короле как законодателе обнаруживается и в других местах, например, в регламентации клятвы, приносившейся судьями. Многочисленные проблемы, связанные с изучением Liber Augustalis, свидетельствуют о том, что лучше не вступать на чужую территорию⁵⁰. Поэтому я сосредоточусь исключительно на первой редакции конституции Puritatem в том виде, в котором она сохранилась в версии, обнародованной в 1231 г., не касаясь трансформаций, которые текст претерпел вследствие включения в него императорских новелл (novellae) в октябре 1246 г.

Конституция Puritatem, входящая в состав титула «De sacramento a baiulis et magistris camerariis prestandis» [О клятве, которую надлежит приносить бальи и магистрам судебной палаты (лат.)], устанавливает, что упомянутые оффициалы должны приносить клятву добросовестно исполнять свои обязанности⁵¹. Ее формулировка напоминает мне более позднюю клятву викариев Каталонии⁵². В «Королевском фуэро» мы находим эквивалент этой конституции, в одних аспектах упрощенный, а в других – расширенный. Если оффициалы сицилийского короля, занимающиеся правосудием, должны были клясться на Святых Евангелиях, произнося «prompto zelo justitiam ministrare» [открыто и ревностно вершить правосудие (лат.)], то же самое должны были делать алькальды, назначенные королем Кастилии. Их клятва звучала следующим образом: «в соответствии с законами, записанными в этой книге, и никакими другими» (FR. I.7.1). Таким образом, еще раз утверждается идея, изложенная в другом месте, когда монарх подчеркивает, что «все тяжбы должны решаться в соответствии с законами этой книги, которую мы даем и приказываем хранить нашему народу» (FR. I.6.5)⁵³.

Различие, на мой взгляд, объясняется особенностями контекста. В «Королевском фуэро» отражается та римско-правовая традиция Кодекса Феодосия, которая сохранилась в Вестготской правде. Альфонсо Х перефразирует ее, указывая, что «если характер спора не определен в этой книге, нужно довести это до сведения короля, чтобы он установил такой закон, по которому можно судить, и закон этот следует поместить в эту книгу» (FR. I.7.1). В то же время вторая редакция конституции Puritatem противоречит прологу, поскольку, как отмечают разные издатели, содержит интерполяцию, происхождение которой вызывает вопросы⁵⁴. В ней говорится, что упомянутые чиновники должны клясться «secundum constitutiones nostras et in defectu earum secundum consuetudines approbatas ac demum secundum jura communia, Longobardorum videlicet et Romanorum, prout qualitas litigantium exiget, iudicabunt» [в соответствии с нашими постановлениями (конституциями), а при отсутствии таковых, следуя одобренным обычаям, а также ius commune, то есть лангобардским и римским нормам, пусть судят в зависимости от того, чего потребует харктер тяжбы (лат.)]⁵⁵.

Если ограничиться первым изданием LA I.62, то можно сказать, что конституция I.79, относящаяся к назначению судей и секретарей и их подготовке⁵⁶, совпадает с законами «Королевского фуэро» в том, что касается заботы об образовании оффициалов. Альфонсо Х, снова следуя римской традиции Кодекса Феодосия, сохранившейся в Вестготской правде, признает желательным, чтобы образование судей не ограничивалось знанием «Книги законов», и что им следовало бы знать и другие знаконы, но отмечает, что к ним нельзя прибегать при решении тяжб, хотя судьи могут ссылаться на них, чтобы подкрепить решение, вынесенное на основании «Королевского фуэро» (FR. I.6.5).

Учитывая задачи данного сообщения, изложенные соображения представляются достаточными, поскольку те, что можно было бы добавить, повлекли бы за собой сопоставления, к которым я не могу в данный момент обращаться, тем более что я уже прибегал к ним в других случаях в связи с законами Альфонсо X.

Если для правовой реальности Сицилийского королевства с изданием второй редакциеи конституции Puritatem (1246 г.) открылся новый путь, то Альфонсо Х перед лицом новой ситуации, связанной с предложением пизанских послов [выдвинуть свою кандидатуру на выборах на престол Священной Римской империи], должен был скорректировать свой проект, который в итоге был свернут из-за мятежа знати под руководством его второго сына Санчо IV. Таким образом, потерпела крах его попытка заменить «Королевское фуэро» (традиция римского права Кодекса Феодосия) на Партиды (традиция юстинианова римского права)⁵⁷. Позднее, в 1505 г., в так называемых «Законах» Торо будет предпринята попытка согласовать эти две римско-правовые традиции⁵⁸.

Это повсеместное присутствие Партид в кастильском законодательстве столь значительно, что я могу, перефразируя слова других авторов, признать, что кастильское право заключено в Партидах, кроме тех конкретных случаев, когда его регулирование подвергалось изменениям посредством издания королевских законов. Переформулируя утверждение Августина, обычаи, признанные королями, – законы. Утверждение это, на мой взгляд, требует уточнений в том смысле, что кастильское законодательство во всей его полноте не фиксируется ни в Партидах, ни в «Уложениях Алькалы»⁵⁹. Здесь я сошлюсь на свою работу, не упомянутую отдельно в приведенной выше библиографии и посвященную «Книге о законах и привилегиях»⁶⁰.

Я вынужден признать свое неведение относительно судьбы тех двух пропавших рукописей (одна отмеченная золотой печатью, другая – свинцовой), о которых упоминает Альфонсо XI. Появление печати и первого печатного издания Партид, подготовленного юристом Диасом де Монтальво, которому было поручено составление так называемых «Кастильских королевских уложений», не решает вопросов, связанных с буквой Партид.

В 1555 г. из печати вышло издание Партид, осуществленное Грегорио Лопесом, выдающимся комментатором памятника⁶¹. Это издание сопровождается королевскими документами, выданными в тот же день, – 7 сентября 1555 г. Первое предоставляет право публикации и продажи с глоссой, составленной автором. Во втором, гораздо более интересном, упоминается, что лиценциату Грегорио Лопесу было поручено прокомментировать Партиды, но также и отредактировать их текст, поскольку как в печатных книгах, так и в рукописных содержалось множество опечаток и описок. После представленного членам Королевского совета сообщения о внесенных изменениях и вслед за долгим обсуждением был утвержден текст, который должен был оставаться неизменным, а на Грегорио Лопеса была возложена обязанность проследить за процессом печати, для того чтобы избежать новых ошибок.

Еще большим значением обладает другое свидетельство, также выданное в Вальядолиде 7 сентября 1555 г., в котором, после упоминания означенного процесса фиксации текста Партид, постанавливается, что они должны быть напечатаны «в книге на пергаменте и помещены в наш архив, для того чтобы, если в будущем в типографской форме будет допущена ошибка или в том издании появится какой-то изъян, можно было бы исправить его согласно этой книге; и когда возникнет сомнение относительно сути законов этих “Семи Партид”, прибегали бы к этой книге как к первоисточнику». Также добавляется, что, согласно приказу, эта книга была помещена в архив крепости Симанкас, и снова указывается на ее значение в случае сомнений относительно буквы Партид⁶². Тем не менее это предписание не возымело действия, поскольку те, кто работал над анастатическим изданием, использованным здесь, признают, что «при подготовке, естественно, обратились к Архиву Симанкас и убедились, что данный экземпляр там отутствует. Судьба его неизвестна, хотя даже если бы мы узнали изначальное место хранения экземпляра».

Таким образом, с этого момента существует официальный текст Партид, снабженный глоссой, задачей которой является уточнить сферу действия законов. Здесь нет смысла останавливаться на его дальнейшей судьбе и тем более на последствиях, которые для традиции Партид имело восприятие через Кадисскую Конституцию 1812 г. идей Просвещения, при этом не сопровождавшихся импортированием социально-экономических структур, порожденных Французской революцией. Тем не менее стоит напомнить, что их статус «зерцала всех законов» («Зерцала»), в которое надлежало смотреться всем королям, стремящимся исполнить высокое предназначение, возложенное на них Богом (Партиды), объясняет авторитет, достигнутый ими в сфере действия ius commune. На это указывает кардинал Джованни Баттиста де Лука (1614–1683), итальянский юрист, родившийся, несомненно, в Базиликате, но завершивший обучение в Неаполе, где он начал блестящую карьеру адвоката, а затем перебрался в Рим. Его сугубо практическое отношение отразилось в признании того, что при интерпретации гражданских законов необходимо учитывать и принимать во внимание Партиды, поскольку законы эти взяты оттуда.

Хотя в Испании не произошла Революция, но посредством Кадисской Конституции 1812 г. в стране получили распространение идеи, восторжествовавшие благодаря Французской революции, которые, правда, были восприняты далеко не сразу. Сейчас наша задача состоит не в обсуждении отдельных последствий, а в привлечении внимания к основополагающим идеям, которые предполагали, в конечном счете, полную замену всех тех представлений, на которых зижделись правовые системы с момента падения Римской империи и до Французской революции, пусть и не всегда сохранявшихся в неизменной форме. Не нужно забывать, что укорененное сегодня фундаментальное представление заключается в признании того, что суверенитет, незаконно удерживавшийся королем, на деле принадлежит народу, нации.

В «Королевском фуэро» в отношении поединков устанавливается привилегированное право идальго на эту процедуру⁶³ и устанавливается, что они должны происходить перед лицом короля, поскольку только он может признать побежденного изменником [то есть виновным в преступлении] или невиновным. Кроме того, далее указывается, что король может признать его верным [то есть невиновным], даже если доказательства свидетельствуют о его вероломстве, поскольку «так велика власть короля, что заключает в себе все законы и все права, и власть эта дана ему не людьми, а Богом, место которого он занимает во всех земных делах» (FR. IV.21.5). Мне удалось осмыслить это утверждение, сузив его до королевского прощения, основанного на понятии caritas [любви к людям, гуманизма]⁶⁴, исключив его функцию внутри сферы summa potestas [полной власти (лат.)], и даже внутри применяемой ex plenitudine potestatis [исходя из всей полноты власти (лат.)], присущей средневековому королю. Позднее это понятие трансформировалось в новый концепт, что нашло отражение в постановлениях кортесов в Ольмедо в 1445 г., когда горожанами было признано право короля устанавливать законы, и что было четко сформулировано в приписке к завещанию Изабеллы I еще до того, как Боден дал свое классическое определение суверенитета. У меня складывается впечатление, что в современную эпоху это право прощения – в форме смягчения или амнистии – уже принадлежит не носителю суверенитета (если признать, хотя бы формально, что правом северенитета обладает нация), а одной из ветвей власти, что, как представляется, подтверждает лживость утверждения о том, что кортесы являются средоточием национального суверенитета.

Хосе Санчес-Арсилья Берналь
Кортесы во времена правления Альфонсо Х Мудрого

Кортесы эпохи Альфонсо Х: свет и тени

С тех пор как в конце XIX в. В. Пискорский⁶⁵ опубликовал первый систематический институциональный анализ кастильских кортесов, количество исследований, посвященных этому знаковому институту, значительно увеличилось. Был сделан значительный шаг вперед по сравнению со старыми исследованиями Мартинеса Марины⁶⁶, Семпере⁶⁷, Кольмейро⁶⁸ или Санчеса Могеля⁶⁹. В последней трети ХХ в. испанские⁷⁰ и зарубежные⁷¹ медиевисты начали изучение многих вопросов, связанных с кастильско-леонскими кортесами, но по-настоящему интерес к этой теме оживили конгрессы, прошедшие в Бургосе (1986)⁷², Саламанке (1987)⁷³ и Леоне (1988)⁷⁴ и приуроченные к юбилею леонских кортесов 1188 г., вызывающих множество споров.

По очевидным причинам в этом исследовании речь пойдет лишь о кортесах эпохи правления Альфонсо Х Мудрого, с которыми также связано немало научных проблем. Одна из них, влияющая, разумеется, на понимание функционирования этого института в позднее Средневековье, это строгость, с которой к изучению кортесов подходят в рамках институционального метода. Действительно, зачастую в результате проведения систематического анализа этого института из вида терялась перспектива или историческая эволюция кортесов. В этом смысле мы, историки права, в значительной степени способствовали сужению исследования институтов власти до рамок нормативных стандартов, хотя как юристам нам следует знать, что во многих случаях орбиты движения права и реальности не совпадают. Именно реальная действительность обычно вызывает институциональные изменения. А для институтов – и здесь я не делаю никакого открытия – характерна своя собственная эволюция. Кортесы в этом плане не исключение. Были написаны десятки исследований и выдвинуты многочисленные гипотезы о причинах, способствовавших их появлению в результате трансформации королевской курии во времена раннего Средневековья⁷⁵; последующую же их эволюцию, напротив, еще предстоит проанализировать основательно, переходя от правления одного короля к правлению другого, чтобы понять их истинное значение и изменения в позднее Средневековье. В течение XIII в. кортесы, на мой взгляд, зарождающийся институт, который приживется лишь во времена малолетства Фернандо IV и Альфонсо XI, и продолжит эволюционировать при Энрике II и Хуане I вплоть до своего прочного закрепления при Хуане II и Энрике IV.

Во времена правления Альфонсо Х кортесы – еще не до конца установившийся институт, как в политическом, так и в правовом плане, и именно в таком контексте они должны быть изучены, что позволит понять их реальное институциональное значение в данную эпоху.

Оставляя в стороне труды общего характера, в которых значительное внимание уделяется правлению Мудрого короля, а также сотни исследований, затрагивающих отдельные аспекты его правления, на сегодняшний день, помимо ставшей уже классической монографии Мануэля Бальестероса Беретты⁷⁶, изданной после смерти автора, мы располагаем научными трудами Хулио Вальдеона⁷⁷, Джозефа Ф. О’Кэллэгена⁷⁸ и, в особенности, Мануэля Гонсалеса Хименеса⁷⁹, автора, безусловно, лучшей обобщающей работы об эпохе Альфонсо Х. Что же касается непосредственно кортесов этого времени, то здесь в нашем распоряжении исследования Х. Вальдеона⁸⁰, К. де Айяла и Ф. Х. Вильальбы⁸¹, Г. Мартинеса Диеса⁸².

Одна из проблем, с которыми сталкивается исследователь, приступающий к изучению кортесов во времена правления Мудрого короля, – это разногласия в историографии по поводу характера, природы и даже самого факта существования собраний, которые можно было бы назвать «кортесами». Нет необходимости указывать на тот факт, что разногласия эти обусловлены скудостью и неоднозначностью источников, которыми мы располагаем для изучения данной эпохи. Это касается не только источников по истории институтов, но и всего наследия Мудрого короля в целом.

За изначальную точку отсчета мы можем принять превосходную таблицу, составленную в свое время де Айялой и Вильальбой, в которую внесены заседания, проходившие во время правления Альфонсо Х, с указанием даты, места, присутствующих, географического охвата участников, важнейших принятых решений, наименований и, наконец, источников, подтверждающих факт существования данных кортесов или собраний⁸³. Если не считать два собрания под председательством инфанта дона Санчо (в Вальядолиде в 1282 г. и в Паленсии в 1283 г.), при Альфонсо Х, согласно названным авторам, прошло 21 заседание представителей королевства с монархом во главе, среди которых, судя по всему, лишь некоторые могут быть названы аутентичными кортесами с участием трех сословий.

Исследование, которое я представляю вашему вниманию, соответствует первой части другого, более широкого исследования. Здесь я стремлюсь более точно определить характер этих заседаний. Во второй части, которую я завершаю в данный момент, я перехожу к более глубокому анализу сущности решений, принятых во время этих ассамблей.

Кортесы во времена правления Альфонсо Х и историография

Договоренности 1252–1253 гг.

М. Бальестерос в своей монографии об Альфонсо Х не проводил институциональный анализ кортесов, но упоминал в хронологическом порядке заседания, состоявшиеся во времена правления Мудрого короля. Этот автор первым привлек внимание к тетрадям кортесов (cuadernos de Cortes) 1252–1253 гг., несколько экземпляров которых сохранилось в муниципальных архивах Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы и др. городов. Эти документы не были включены Кольмейро в издание актов кортесов Кастилии и Леона, выполненном при поддержке Академии истории. Сам Бальестерос опубликовал тетради, отправленные в консехо мэриндада⁸⁴ Буребы и в земли Нахеры⁸⁵. По мнению ученого, речь шла о тетрадях первых кортесов, созванных Альфонсо Х после смерти его отца⁸⁶.

В этом небольшом исследовании, посвященном кортесам 1252 г., Бальестерос подтвердил, что они были созваны в Севилье и «возможно, заседали с конца лета 1252 г.». Сходство содержания некоторых тетрадей, датированных октябрем 1252 г. (Калатаньасор, Алькала, Нахера и Бургос), и других тетрадей, относящихся к февралю 1253 г. (Асторга, Ледесма, Сантьяго-де-Компостела и Эскалона), заставило упомянутого ученого задаться вопросом, идет ли речь об одних и тех же кортесах или о двух разных⁸⁷, склонившись, в итоге, к выводу, что в октябре 1252 г. на кортесах присутствовали консехо Кастилии, в то время как кортесы 1253 г., также прошедшие в Севилье, были созваны для королевства Леон⁸⁸.

Бальестерос сделал акцент на том, что вышеназванные кортесы были созваны не для того, чтобы «требовать с подданных податей», причиной было «стремление к справедливости», поскольку король «желал блага своим людям», избегая, таким образом, множества злоупотреблений со стороны сеньоров и королевских оффициалов. Историк заходит еще дальше, когда, оценивая содержание тетрадей, утверждает, что они «направлены на благо народа в духе здоровой демократии и в них предвещаются не привилегии, а городские льготы»⁸⁹.

Эвелин Проктер учла данные, представленные Бальестеросом, согласно которым Альфонсо Х покинул Севилью в ноябре 1252 г., чтобы направиться в Бадахос, как это отражено в итинерарии, а следовательно, невозможно, чтобы кортесы продолжали заседать в отсутствие короля. Она объяснила существование тетрадей октября 1252 г. и февраля 1253 г. либо созывом отдельных кортесов для Кастилии и Леона (как предположил Бальестерос), либо задержкой в канцелярии тетрадей, подготовленных для леонских консехо, вплоть до октября 1253 г. Заключила Проктер утверждением, что содержание тетрадей – «в основном, экономическое» – настолько схоже, что они вполне могли быть составлены во время одной и той же ассамблеи⁹⁰. Что Проктер не приняла во внимание, так это различий между кастильскими и леонскими тетрадями, из которых последние включают примерно на тридцать соглашений процессуально- и уголовно-правового содержания больше.

О’Кэллэген, в свою очередь, допускает, что кортесы, проходившие в Севилье в 1252–1253 гг., в действительности являлись «региональными», то есть были созваны по отдельности для королевства Леон и королевства Кастилия, хотя затем он квалифицирует их как «полные кортесы»⁹¹. По мнению ученого, для Альфонсо Х это были «его первые кортесы», в ходе которых были установлены основы экономической политики, позволившие смягчить инфляцию, сохранить природные ресурсы и попытаться поддержать благоприятный торговый баланс.

Мануэль Гонсалес Хименес первоначально допустил, что ассамблеи, собравшиеся в Севилье в октябре 1252 г. и в феврале 1253 г., могут быть названы «кортесами»⁹². Однако позднее, рассуждая о том, можно ли считать севильские ассамблеи 1252–1253 гг. аутентичными кортесами, он признал ограничения, обозначенные Г. Мартинесом Диесом (к которым мы еще вернемся). Также он считает, что нельзя с точностью сказать, были ли созваны два собрания, отдельно для Кастилии и отдельно для Леона. Ученый склоняется к гипотезе о двух созывах, на которых присутствовали одновременно консехо обоих королевств, учитывая, что представители консехо Эскалоны присутствовали на собрании февраля 1253 г. Он оставляет подвешенным в воздухе вопрос о том, были ли договоренности, принятые в Севилье, утверждены на кортесах или на «простом, но многолюдном собрании»⁹³.

Хулио Вальдеон отметил существование «разногласий» по поводу собраний 1252–1253 гг., и потому не включил их в список кортесов, проводившихся в период правления Мудрого короля⁹⁴.

Для де Айялы и Вильальбы, основывающихся на известных тетрадях из Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы, Сантьяго и Эскалоны, первые кортесы правления Альфонсо Х – те, что были проведены в Севилье в 1252–1253 гг., – «не представляют собой проблемы». Они полагают, что заседания прошли отдельно для Кастилии (1252 г.) и для Леона (1253 г.), признавая при этом, что ни в одном из документов эти собрания не названы «кортесами». Наконец, решения, принятые в ходе собраний, исследователи определяют как «уложение» (ordenamiento)⁹⁵.

На фоне практически всеобщего признания севильских кортесов 1252–1253 гг., Гонсало Мартинес Диес отрицает, что они собирались в Севилье в правление Альфонсо Х.

Вместе с тем ученый допускает, что монарх составил некое уложение, которое было направлено в консехо королевства в течение последней трети 1252 г. и первых месяцев 1253 г. Мартинес Диес отмечает, что в то время как тетради Нахеры (изданные Бальестеросом), Бургоса, Алькалы-де-Энарес и Калатаньасора датированы 1252 г. и практически идентичны, леонские тетради Асторги, Сантьяго и Ледесмы (почти одинаковые между собой), помимо того, что они датируются 1253 г., содержат 27 новых договоренностей, поставленных перед скопированными (с некоторыми изменениями) положениями кастильских тетрадей. Эти обстоятельства заставляют исследователя думать, что речь идет о разных тетрадях, хотя в леонские включены договоренности, присутствовавшие в кастильских. Подтверждению этой гипотезы служит и тот факт, что тексты были утверждены разными людьми, и то, что Альфонсо Х в кастильских тетрадях упоминает своего прадеда Альфонсо VIII, в леонских же – деда Альфонсо IX⁹⁶. Наконец, в качестве решающего аргумента Мартинес Диес ссылается на грамоту, пожалованную 4 марта 1254 г. Педро Нуньесом де Гусманом монастырю Санта-Мария-де-ла-Вид, в которой рядом с датировкой четко указано, что «тяжба» происходила «когда король Дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо».

Несколько лет назад я посвятил исследование проблеме, связанной с различием подходов к понятию, которое сегодня мы могли бы обозначить как «теория закона», в «Зерцале» и Партидах⁹⁷. К этому вопросу я вернусь позднее, но сейчас мне бы хотелось затронуть один аспект, тесно связанный с интересующей нас темой. Я имею в виду проблему «договоренностей» (posturas) и их определения с нормативной точки зрения в связи с кортесами.

Никто из вышеназванных авторов, изучавших кортесы эпохи Альфонсо Х, не уделял внимания договоренностям. Бальестерос в своей работе о кортесах 1252 г. упоминает их, но не вдается в детали. Он нигде не называет опубликованный им текст «тетрадью законов» («cuaderno de leyes»), хотя недвусмысленно дает понять, что признает его таковым⁹⁸.

Более радикальную позицию занимает Э. Проктер, отождествляющая договоренности с некими декретами Альфонсо VIII и Фернандо III⁹⁹. О’Кэллэген, в свою очередь, не допускает подобной ошибки, и, комментируя преамбулу к кортесам 1252 г. относительно неисполнения договоренностей, установленных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, отмечает, отсылая к «Зерцалу», что, очевидно, «договоренности были неким контрактным соглашением между королем и его народом», однако тут же, ссылаясь на упомянутый юридический документ, без колебаний утверждает, что «договоренности, таким образом, были законами и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с одобрения кортесов»¹⁰⁰. Гонсалес Хименес отождествляет договоренности с нормами уложений, обнародованных на кортесах в Севилье¹⁰¹. И, наконец, де Айяла и Вильальба¹⁰², равно как и Мартинес Диес¹⁰³, определяют договоренности 1252–1253 гг. как уложения.

Изучая теорию закона в правовом наследии Альфонсо Х, я постарался проанализировать различные виды нормативных актов, встречающихся в этих документах, поэтому сейчас ограничусь ссылкой на соответствующую работу¹⁰⁴. Однако необходимо сделать некоторые уточнения относительно договоренностей, с которыми мы сталкиваемся, когда речь идет о кортесах 1252–1253 гг.

Важно отметить, что авторы «Зерцала» (1,1,7), определяя, что такое закон, дают не конкретную, а описательную дефиницию: «Закон – это записанное наставление, которое учит человека не делать зла и ведет его к тому, чтобы быть верным и поступать правильно». Авторы, таким образом, не попытались найти соответствующие термины или объяснить, что такое закон, с помощью более употребимых слов. Они определяют закон прежде всего как наставление, для того чтобы затем, выделив одно из формальных свойств – письменный характер, – указать на его цели: научить человека не делать зла и направить его на путь верности и исполнения правовых норм. Как можно заметить, на первое место выдвигается санкционирующий характер закона. Но до этого, в прологе, обосновывая составление этой «книги фуэро», король недвусмысленно заявляет, что дал эти «законы» (которые понимаются как новое право), потому что они проистекают из его законодательных полномочий, а те, в свою очередь, происходят от его обязанности «сохранять своих людей в мире, справедливости и праве». Затем король, стремясь к еще большей ясности, указывает на источники законов, собранных в «Зерцале»: «договоренности, и установления, и фуэро» («posturas e establesçemientos e ffueros») («Зерцало» 1,1,1).

Эти различные типы норм были источниками, которые Альфонсо Х использовал для разработки законов «Зерцала». О’Кэллэген использует данный текст для того, чтобы отождествить (на мой взгляд, неверно) «договоренности» с законами, тогда как в действительности это разные нормативные категории. Более того, в самом же прологе «Зерцала» указывается, что для сохранения подданных в мире и справедливости монарху следует «устанавливать законы и договоренности». По сути, исследователь отождествил часть с целым, отсюда его утверждение о том, что «договоренности, таким образом, являлись законами, и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с согласия кортесов». Одно дело, если бы король придал статус законов некоторым «договоренностям», равно как и некоторым «установлениям и фуэро», и совсем другое дело отождествлять разные нормативные категории, что приводит ученого к утверждению, что договоренности «были обнародованы».

В «Зерцале» самим королем разъясняется, что такое договоренности: «всякое доброе соглашение, которое заключает король или кто-то другой по его приказу или же люди заключают между собой для общего блага королевства или отдельных мест, и затем король устанавливает это и подтверждает с помощью привилегии или грамоты, где приказывает соблюдать его». Договоренности были, таким образом, пактами, договорами, соглашениями, которые мог заключать король или другой человек, делегированный монархом, с отдельным лицом или группой лиц, или же люди между собой, целью которых было благо всего королевства или отдельной его части. Договоренности имели стипуляционную, пактовую природу, в которой проявлялось взаимное согласие сторон. Особенностью этого типа соглашений, несомненно, придававшей им бóльшую силу, являлась необходимость их одобрения королем и подтверждения с помощью привилегии или грамоты с повелением исполнять их. В случае несоблюдения условий договора накладывались определенные санкции. Своеобразие договоренностей по сравнению с другими видами соглашений заключалось, в первую очередь, в том, что их целью было общественное благо всего королевства или его отдельных частей и, во‑вторых, в вышеупомянутой особенности – необходимости одобрения и подтверждения монарха, определявшего их исключительное значение через привилегию или королевскую грамоту. Это последнее обстоятельство подразумевало, что договоренности в рамках специального или привилегированного права превалировали над любой другой нормой общего характера, существовавшей ранее.

Мне бы хотелось особо подчеркнуть некоторые аспекты, которые не были в достаточной мере выделены авторами, занимавшимися этой темой. В преамбуле к тетради 1252 г., разосланной в кастильские города, Альфонсо Х ясно говорит: «я видел договоренности, установленные моим прадедом королем доном Альфонсо¹⁰⁵ и моим отцом королем доном Фернандо, направленные на их благо и благо их народа и всей их страны». И чуть ниже продолжает: «и вы мне указали на зло, произошедшее оттого, что договоренности не соблюдались так, как они были установлены. А также множество раз вы мне говорили о злоупотреблении властей и о великой дороговизне вещей. И я счел за благо и пользу, чтобы те договоренности, которые они установили, и те, о которых мы сейчас договариваемся, выполнялись, и это будет в моих интересах и интересах всех¹⁰⁶».

Во-первых, нужно выделить тот факт, что как Альфонсо VIII Кастильский и Альфонсо IX Леонский, так и Фернандо III прибегали к практике (нельзя сказать точно, насколько она была распространена) оформлять договоренности с советами своих королевств. Эти договоренности, как отражено в определении «Зерцала», заключались для «их [королей] блага и блага их народа и всей их страны». Насколько эта практика была общепринята в королевствах Леона и Кастилии? Мы этого не знаем, но из слов Альфонсо Х из преамбулы к договоренностям 1252–1253 гг. следует, что в первой половине XIII в. она была достаточно распространена. Более того, рискну предположить, что многие привилегии, пожалованные монархами советам, могли быть результатом предварительного договора – договоренности – между королем и представителями советов.

Во-вторых, судя по всему, договоренности необязательно должны были быть оформлены во время заседания кортесов. Учитывая, что Альфонсо Х отсылает к эпохам правления Альфонсо VIII и Альфонсо IX, все указывает скорее на то, что их составляли в королевской курии, либо в момент, когда король находился в соответствующих землях, либо когда представители консехо приезжали ко двору, чтобы заключить соглашения с королем. Таким образом, более чем вероятно, что договоренности обсуждались заранее и затем утверждались в присутствии членов королевской семьи, высших чинов церкви, знати, рыцарей военных орденов (все они входили в курию) и, разумеется, «добрых людей» – представителей низшего сословия – из городских консехо, явившихся для обсуждения договоренностей с королем. Неудивительно, что договоренности заключались «по совету и с согласия» («con conseio e con acordo») членов курии – королевской семьи, высших церковных иерархов, магнатов и рыцарей военных орденов, – учитывая важность, которую они могли иметь для королевства или для отдельных его частей. И именно это отразилось в тетрадях договоренностей для Кастилии и Леона в 1252–1253 гг.

В-третьих, обязательно ли присутствие «добрых людей» из городов и иных «добрых людей» подразумевает, что речь идет о заседании кортесов? Даже если мы предположим, например, что несколько представителей консехо кастильской Эстремадуры прибыли ко двору короля, чтобы изложить ему свои проблемы и нужды, и даже если они были призваны самим королем, стоит ли рассматривать это собрание как кортесы? Очевидно, нет. Я полагаю, что при определении собрания курии в полном составе как кортесов придается чрезмерное значение присутствию горожан. Присутствие представителей городов является одной из отличительных особенностей кортесов, но, на мой взгляд, не единственной.

В-четвертых, из пролога однозначно следует, что соглашения, упомянутые в договоренностях, подписанных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, не могли быть выполнены из-за «войн и великих бедствий», которые принесли вред городам. Сюда нужно добавить «творившиеся злоупотребления и великую дороговизну вещей»¹⁰⁷. Ввиду этого Альфонсо Х счел за лучшее признать все договоренности, установленные его предшественниками, к которым добавились те, что были согласованы с ним.

Возможно (это не более чем гипотеза), что 27 договоренностей¹⁰⁸, присутствующие в леонских тетрадях, в отличие от кастильских, были заключены – и не выполнены, как свидетельствует сам Альфонсо Х, – с Альфонсо IX Леонским. Действительно, в двух из них упоминается непосредственно «король Леона дон Альфонсо». В равной степени важно то, что эти первые 27 леонских договоренностей имеют принципиально иной характер и контрастируют с остальными, которые, в свою очередь, совпадают с договоренностями кастильских тетрадей. На самом деле, в то время как последние в большей степени касаются экономических вопросов, первые договоренности леонских тетрадей направлены на решение проблем общественного порядка и связаны с аспектами процессуального и уголовного права.

Так, например, в 4‑й договоренности устанавливалось новое регулирование в отношении права «мира дома» («paz de la casa»¹⁰⁹) – института, упомянутого, как известно, во многих средневековых фуэро.

Сосредоточимся на тетрадях, отправленных в консехо Ледесмы. В фуэро этого города¹¹⁰ были включены пять предписаний, регламентирующих означенное право. В первом рассматривался случай разрушения дома¹¹¹. Во втором, помимо разрушения, предусматривался случай, когда житель находился внутри дома и был ранен¹¹². В третьем обеспечивалась защита сельских домов и хижин¹¹³. В четвертом устанавливалось наказание для того, кто с оружием в руках или безоружный жестоко вторгся в чужой дом или корраль, ранил, схватил за волосы, толкнул или сбил с ног хозяина¹¹⁴. И, наконец, еще одно предписание, схожее с предыдущим, предусматривало меры в случае проникновения в чужой дом или за ворота корраля или погони, с оружием или без, с намерением ранить или обесчестить, но без совершения преступного деяния – то, что сейчас мы называем покушением. В этих случаях фуэро устанавливало денежное взыскание меньшего размера¹¹⁵.

Если обратиться к 4‑й договоренности из тетради Ледесмы, совпадающей с соответствующей договоренностью из тетради Асторги, можно заметить, что вторжение в дом другого человека с целью нанесения ему вреда влекло за собой гораздо более серьезные последствия: разрушение дома правонарушителя, изгнание из королевства и, кроме того, штраф в 1000 мораведи в королевскую казну. Если вследствие вторжения в дом нападающий становился причиной гибели одного из его обитателей, он становился «подозреваемым», что подразумевало объявление его «врагом»¹¹⁶.

Таким образом, мы можем удостовериться, что, в соответствии с данной договоренностью, «мир дома» приобрел территориальный аспект или, если угодно, «сверхправовой», начиная с того момента, когда монарх (нам неизвестно, был ли это Альфонсо IX, Фернандо III или сам Альфонсо Х) с согласия консехо ввел гораздо более строгое наказание для нарушителей этого мира, при этом теперь король получал денежную комиссию за исполнение карательных мер, ранее предназначавшуюся консехо (если действие было совершено на королевских землях) или сеньору (в случае, если преступление произошло в сеньориальных владениях).

В этом исследовании я не буду касаться вопроса о сфере воздействия или влиянии этих 27 договоренностей из сохранившихся леонских тетрадей (Асторга, Ледесма и Сантьяго) на фуэро соответствующих городов, но нельзя отрицать, что результатом их принятия была территориализация этих распоряжений и доработка форальных уложений.

Сделанные в отношении договоренностей уточнения с неизбежностью заставляют нас по-новому подойти к вопросу о природе ассамблей, по итогам которых были составлены тетради 1252 и 1253 гг. Я склоняюсь к гипотезе Г. Мартинеса Диеса¹¹⁷: речь идет о разных протоколах, хотя в леонские были включены договоренности, составленные кастильскими консехо и королем за несколько месяцев до этого. Равным образом, нормативная природа этих тетрадей – договоренностей, а не уложений, как их определяет вышеназванный ученый, – указывает на то, что они были оговорены, согласованы представителями нескольких консехо Кастилии в 1252 г. и Леона в 1253 г. Скольких консехо? Этого мы не знаем.

Трудно предположить, как это сделали некоторые авторы, что монарх созвал кортесы в Севилье в 1252 г. для Кастилии, а несколько месяцев спустя – в том же самом городе для Леона. Кроме того, это были его первые кортесы – событие настолько значимое, что даже первая часть «Хроники» Альфонсо Х, столь неполная и изобилующая хронологическими ошибками, не могла умолчать о нем. Следовательно, договоренности 1252 г. и 1253 г., на мой взгляд, были оговорены, согласованы и затем утверждены в соответствующих куриях, а не кортесах.

Толедские кортесы 1254 г.

Еще Бальестерос в свое время отметил, что мы не имеем даже «отдаленного представления» о решениях, принятых во время Толедских кортесов, ни о вопросах, которые там обсуждались¹¹⁸, хотя он и ссылается на оригинальный документ той эпохи, в котором ясно указано на время, «когда король дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо». Еще раз подчеркнув, что неизвестно, о чем шла речь на этих кортесах, Бальестерос рискнул выдвинуть предположение об их решениях. Считая несомненным собрание кортесов в 1252 и 1253 гг. в Севилье, ученый утверждал, что, поскольку «консехо не выступали с каким-либо прошением», Толедские кортесы были созваны специально, поскольку монарху был необходим сервиций¹¹⁹ для ведения войны¹²⁰.

Учитывая тот факт, что не сохранились тетради с записями того, что обсуждалось и было принято в Толедо, Бальестерос предполагает, что их не существовало, поскольку, по его мнению, в тетрадях фиксировались только «законодательные акты, при этом почти ото всех кортесов, целью которых было получение денежных субсидий, не осталось документальных свидетельств»¹²¹.

Проктер принимает объяснения Бальестероса, согласно которым тетради не сохранились, «потому что не содержали законодательных актов», и при этом приводит другой документ, в котором Альфонсо Х упоминает, что ездил в Толедо, чтобы «созвать там свои кортесы». При этом позиция исследовательницы отличается в вопросе о том, чему были посвящены Толедские кортесы 1254 г. По ее мнению, на них инфанта Беренгела, первенец короля, родившаяся за несколько месяцев до этого, была провозглашена законной наследницей кастильской короны при отсутствии наследников мужского пола. Согласно свидетельству, датированному маем 1255 г., прелаты, знать и представители городов прибыли в Толедо, чтобы принести присягу и оммаж донье Беренгеле, в мужья которой был предназначен сын французского короля Людовика IX¹²².

В подобном же ключе высказался О'Кэллэген, который помимо этого выдвинул гипотезу о том, что на этих кортесах также обсуждался проект Мудрого короля по вторжению на север Африки посредством «традиционного созыва крестового похода»¹²³.

Вальдеон утверждает, что первые кортесы правления Альфонсо Х прошли в Толедо в 1254 г., и разделяет мнение Проктер относительно цели этого собрания – принесения присяги донье Беренгеле как наследнице короны¹²⁴. Гонсалес Хименес также поддерживает эту точку зрения, в соответствие с которой Толедские кортесы 1254 г. связаны с провозглашением Беренгелы наследницей. Дату проведения собрания он определяет как конец февраля или начало марта¹²⁵.

Де Айяла и Вильальба собрали имеющиеся данные, указав источники, в которых упоминается собрание кортесов в Толедо в 1254 г. По мнению этих исследователей, признание доньи Беренгелы наследницей короны было одним из вопросов, рассмотренных на тех кортесах. При этом гипотеза Бальестероса, согласно которой кортесы были созваны для получения военных субсидий, напротив, ставится ими под сомнение, равно как и предположение о том, что тогда было утверждено «Зерцало».

Наконец, Мартинес Диес снова упоминает документы, совпадающие по времени с проведением этих кортесов: подтверждение Альфонсо Х привилегии, дарованной его отцом Толедскому собору, датированное 2 марта 1254 г., в котором кортесы упоминаются как уже произошедшее событие; грамота Педро Нуньеса де Гусмана, в которой ясно говорится, что король «созвал свои первые кортесы в Толедо»; наконец, документ, датированный в Паленсии 5 мая 1255 г. и упоминающий принесение присяги донье Беренгеле как наследнице престола.

Мартинес Диес утверждает, что кортесы были созваны вскоре после рождения принцессы (6 декабря 1253 г.) в Толедо, чтобы облегчить доступ прокурадорам кастильских и леонских городов, и заседали с 20 января по 1 марта 1254 г. По его мнению, не сохранилось никакого постановления, поскольку целью кортесов было исключительно принесение присяги принцессе Беренгеле как наследнице. И добавляет: «Снова очевидным становится разделение между кортесами и уложением; в 1252 г. есть уложение без кортесов, а в 1254 г., наоборот, кортесы без уложения»¹²⁶.

Таким образом, все действительно указывает на то, что первые кортесы при Мудром короле прошли в Толедо в 1254 г. и заседали с конца января до начала марта. Поводом для их созыва, вероятно, было признание королевствами доньи Беренгелы наследницей короны. Несомненно, по поводу этого события должен был быть составлен торжественный акт, затем переданный на хранение в королевскую канцелярию и позднее утраченный, как и вся документация, во время войны комунерос.

Кортесы в Бургосе 1254 г.

Единственное указание на эти кортесы содержится во Второй анонимной Саагунской хронике, в которой зафиксировано, что в год 1252 король «созвал очень большие кортесы с князьями и знатными людьми своих королевств».

Бальестерос не упоминает эти кортесы¹²⁷, равно как и Проктер, хотя О’Кэллэген¹²⁸ и Р. А. Макдональд¹²⁹ признают их таковыми. О’Кэллэген считает, что брак инфанты Леонор, сестры короля, с Эдуардом, наследным принцем Англии, был заключен во время заседания кортесов в Бургосе в 1254 г. Не похоже, что королевская свадьба могла послужить поводом для созыва кортесов, а если они уже заседали ко времени ее проведения, причины их собрания неизвестны. Макдональд, в свою очередь, предположил, что на этих кортесах было обнародовано «Зерцало».

Гонсалес Хименес, следуя за О’Кэллэгеном, сначала признал собрание в Бургосе 1254 г. пленарными кортесами¹³⁰, но позднее не высказывался в этом ключе и, касаясь вопроса о браке принцессы Леонор с принцем Эдуардом Английским, не выдвигал смелых предположений (как это делал североамериканский ученый) о том, что данный союз был заключен во время Бургосских кортесов в День Всех Святых¹³¹. Вальдеон¹³² также не признает и даже не упоминает собрания кортесов в Бургосе в 1254 г. Де Айяла и Вильальба¹³³ называют «необоснованным» предположение о проведении кортесов в Бургосе в конце 1254 г., а Мартинес Диес также их не упоминает.

Судя по всему, бургосское заседание было ограничено полным собранием курии, более соответствующим празднованию бракосочетания принцессы Леонор.

Кортесы в Витории 1255–1256 гг.

Единственное упоминание о собрании кортесов в Витории в 1256 г. встречается в тексте Чудес на романсе, автором которого был приор монастыря Санто-Доминго-де-Силос Педро Марин. В одном из «чудес» рассказывается о посещении монастыря Альфонсо Х во время войны, которую тот вел с королями Наварры и Арагона. Святой Доминик явился Мудрому королю и сообщил, что его молитвы будут услышаны и воцарится мир с его недругами. Здесь есть отрывок, в котором упоминается, что король Наварры Тибо явился в Наварру, где находился Альфонсо, «в его кортесы и стал его вассалом».

Бальестерос упоминает, что в январе 1256 г. Альфонсо был в Витории и «возможно, собрал кортесы, чтобы признать и принести присягу инфанту дону Фернандо». Далее он поясняет: «Толедские кортесы были созваны для присяги инфанте Беренгеле, и с еще большим основанием можно предположить, что эти собрались для оммажа первенцу мужского пола». И немного ниже: «Единственное свидетельство в пользу существования кортесов в Витории нам дает Педро Марин, который, приведя упомянутый пассаж, считает правдоподобным, что принесение клятвы верности Тибо совпало с заседанием кортесов»¹³⁴.

Эвелин Проктер также обращалась к тексту Педро де Марина, но, так как договор о заключении мира с Наваррой не сохранился, она считает, что нет доказательств принятия вассалитета Тибо I, хотя Сан-Себастьян и Фуентераббия стали феодами наваррского короля, что могло бы быть поводом для принесения оммажа в Витории¹³⁵. Британская исследовательница, таким образом, не отрицает возможности проведения кортесов в Витории в 1256 г.

О’Кэллэген, в свою очередь, обходит молчанием это собрание, прошедшее в алавских землях, в то время как Гонсалес Хименес сначала счел его маловероятным¹³⁶, но затем, вслед за Бальестеросом, высказал точку зрения, согласно которой Альфонсо Х в 1256 г. созвал в Витории кортесы для принесения присяги наследнику дону Фернандо. От также обращается к пассажу Педро Марина, уточняя, как и Проктер, что Теобальд I никогда не значился в перечне вассалов кастильского короля. Ученый ссылается на новый текст, свидетельствующий в пользу проведения кортесов в Витории: в «Хронике наваррских королей», написанной в середине XV в., упоминается, что, согласно мирному договору, заключенному в Витории, король Наварры или его сенешаль должны были являться в кортесы для возобновления вассальной клятвы каждый раз, когда это потребуется¹³⁷.

Вальдеон не упоминает таких кортесов. Де Айяла и Вильальба считают, что трудно допустить существование этого собрания, поскольку «не очень убедительным выглядит главный аргумент, к которому прибегают для их констатации». Действительно, фраза «поехать в кортесы» («ir a las cortes») необязательно означает «поехать в собрание сословий»¹³⁸. Мартинес Диес придерживается этой же точки зрения, поскольку фраза Педро Марина указывает лишь на «присутствие наваррского короля в курии Альфонсо Х». Не самым целесообразным было бы проведение генеральных кортесов у границы королевства в Витории в разгар войны и во время мятежа Лопе Диаса де Аро, сеньора Бискайи¹³⁹.

Таким образом, мы видим, что мнения историков относительно проведения кортесов в Витории в 1256 г. разделились: Бальестерос, Проктер и Гонсалес Хименес признают их существование, в то время как О'Кэллэген, Вальдеон, де Айяла и Вильальба, а также Мартинес Диес – отрицают. Аргументы последних мне кажутся в достаточной мере убедительными для того, чтобы разделить их точку зрения: в 1256 г. в Витории генеральные кортесы не собирались.

Кортесы в Сеговии 1256 г.

Бальестерос, опираясь на сведения, которые приводит Кольменарес в «Истории прославленного города Сеговии», считает несомненным проведение кортесов в этом городе в 1256 г. По мнению исследователя, это собрание имело большое значение, поскольку в его ходе были достигнуты соглашения относительно цен и порчи монеты. Утверждение Диего Кольменареса Бальестерос подкрепляет отрывком из «Хроники», где речь идет о повышении цен, в результате которого король был вынужден установить предельные цены на все товары, хотя позднее ему пришлось отменить их и разрешить свободную торговлю.

Бальестерос идет гораздо дальше и утверждает, что «проведение кортесов» совпало «с законодательной деятельностью короля». Ученый соотнес проведение Сеговийских кортесов с прологом Партид, в котором указано, что составление этого кодекса началось на несколько дней ранее – 23 июня 1256 г. Далее он перечисляет пожалования, сделанные королем во время его нахождения в Сеговии в июле 1256 г., зафиксированные в «Королевском фуэро»¹⁴⁰.

Проктер высказала серьезные возражения против аргументов Бальестероса и сочла факт заседании кортесов в Сеговии в 1256 г. «недоказанным»¹⁴¹. По мнению О’Кэллэгена, речь идет лишь и собрании, на котором присутствовали представители городов¹⁴². Гонсалес Хименес по этой причине определил собрание в Сеговии как «съезд», где собрались представители городов Старой Кастилии, Кастильской Эстремадуры и королевства Толедо¹⁴³. Вальдеон не упоминает эти кортесы. Также их существование отрицают де Айяла и Вильальба¹⁴⁴, равно как и Мартинес Диес, который полагает, что Кольменарес, опиравшийся на «Хронику» короля, совершил ошибку, датировав 1256 годом договоренности 1252–1253 гг., заключенные в Севилье¹⁴⁵.

Таким образом, Бальестерос – единственный, кто признает без оговорок собрание кортесов в 1256 г. в Сеговии. О’Кэллэген и Гонсалес Хименес определяют это собрание как «съезд», поскольку на нем не присутствовали привилегированные сословия и представители леонских городов. И, наконец, Проктер, Вальдеон, де Айяла и Вальальба, а также Мартинес Диес не признают существования этих кортесов.

Кортесы в Вальядолиде 1258 г.

Вальядолидские кортесы 1258 г., напротив, не связаны с такого рода научными проблемами. Сохранилось несколько тетрадей соглашений, принятых во время их заседания, которые Королевская Академия истории использовала для своего издания¹⁴⁶. Проведение кортесов в Вальядолиде в 1258 г. признают все историки без исключения: Бальестерос¹⁴⁷, Проктер¹⁴⁸, О’Кэллэген¹⁴⁹, Вальдеон¹⁵⁰, Гонсалес Хименес¹⁵¹, де Айяла и Вильальба¹⁵² и Мартинес Диес¹⁵³. Проблема, которую ставят перед нами Вальядолидские кортесы 1258 г., заключается, на мой взгляд, не в сомнительности самого факта собрания, а в природе соглашений, которые были там достигнуты.

Бальестерос посвящает несколько страниц комментированию наиболее важных соглашений, достигнутых на этих кортесах, которые, по его мнению, «не имели такого значения, как соглашения 1252 г.», поскольку «копируют многие их пункты». Эти положения он оценивает как «беспорядочные», так как в них оказываются смешаны «административные и гражданские вопросы с чисто процессуальными» и присутствуют, хотя и в меньшей степени, «нормы, регулирующие цены, а также законы, направленные против роскоши».

Очевидно, что для Бальестероса предписания, содержащиеся в тетрадях Вальядолидских кортесов 1258 г., – это «законы» («leyes»). Чуть ниже он ссылается на то, что они «начинаются с применения закона к королевскому дому». Или что «в законе против роскоши идет речь о разделении классов в зависимости от их одежды». Исследователь настолько увлечен этой идеей, что не задумываясь называет «статьями» соглашения, содержащиеся в тетрадях. Наконец, давая общую оценку Вальядолидским кортесам, он пишет: «Они скорее служили указанием на контакт суверена с его вассалами, позволивший с помощью законов решить безотлагательные проблемы, нежели были значительным законотворческим достижением, несмотря на некоторые нововведения»¹⁵⁴. Для Бальестероса, таким образом, соглашения кортесов 1258 г. являются «законами».

Проктер, в свою очередь, называет принятые на этих кортесах решения клаузулами или декретами, не делая различия между терминами¹⁵⁵. О’Кэллэген, напротив, не оставил без внимания, что в протоколах Вальядолидских кортесов 1258 г. соглашения обозначены термином «договоренности», хотя и полагает, что они были «обнародованы». Далее он выдвигает смелое предположение, согласно которому «тетради кортесов в Севилье 1252 г., Вальядолиде 1258 г. и Севилье 1261 г. базировались на текстах, предварительно одобренных королем, приспособленных к текущим обстоятельствам и затем заново переданных для утверждения монарху»¹⁵⁶. Я не разделяю мнения североамериканского историка, поскольку, как мы имели возможность видеть, договоренности, согласно установлениям «Зерцала», реализовывались в форме «привилегий» или «грамот», которым, в отличие от законов, не требовалась процедура промульгации.

Согласно другим авторам, договоренности, вероятно, составляли уложение¹⁵⁷. Этот термин, помимо О’Кэллэгена, используют Вальдеон¹⁵⁸, Гонсалес Хименес¹⁵⁹, де Айяла и Вильальба¹⁶⁰ и Мартинес Диес¹⁶¹.

Сравнительный анализ содержания севильских договоренностей 1252 и 1253 гг. и договоренностей Вальядолидских кортесов 1258 г. выходил бы далеко за рамки этого исследования. Значительная часть севильских договоренностей перешла в вальядолидские. Этот факт лишь подчеркивает низкую эффективность договоренностей как нормативных актов. Напомню, что еще в договоренностях 1252–1253 гг. отмечалось, что многие из них были утверждены при Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, но не выполнялись и не помогли избежать «злоупотреблений», творившихся в те времена.

Тем не менее мне бы хотелось сделать несколько уточнений в отношении договоренностей кортесов в Вальядолиде в 1258 г. Во-первых, как уже отметил Мартинес Диес, адресатами этих договоренностей были жители всех королевств Альфонсо Х. Это следует из 19-й договоренности, в которой речь идет о всех землях, входящих в состав кастильской короны¹⁶². Таким образом, они имели территориальный характер, что неудивительно, поскольку, как мы уже видели, договоренности 1252 г. были предназначены для королевства Кастилия, а договоренности 1253 г. – для королевства Леон, что демонстрирует очевидное стремление к территориальному разделению соглашений, по крайней мере, в этих двух королевствах.

Во-вторых, очевидно, что речь идет не о тетради законов («cuaderno de leyes»), поскольку в конце текста его содержание определяется как «договоренности»: «Я, вышепоименованный король Дон Альфонсо, повелеваю, чтобы руководствовались этими договоренностями и следовали им»¹⁶³. Кроме того, в некоторых случаях в соглашении появляется самоназвание «договоренность»: «Также приказывает король, чтобы все хартии, касающиеся ростовщичества, которые были составлены до этой договоренности, были действительны в соответствии с их условиями вплоть до вступления в силу договоренности»¹⁶⁴.

В-третьих, договорная природа принятых решений отражена уже в преамбуле. Монарх уточняет, что он получил «согласие и совет» своих братьев, архиепископов, епископов и магнатов Кастилии и Леона и «добрых людей городов Кастилии и Эстремадуры и леонских земель, которые были со мной в Вальядолиде»¹⁶⁵. Заключению соглашения – и в этом преамбула совпадает с договоренностями 1252–1253 гг. – способствовали «многие злоупотребления, которые происходили и были во вред нам и всей моей земле». Наиболее важно в этом смысле то, что «добрые люди» изложили королю суть злоупотреблений, и он обязался удовлетворить изложенные просьбы и обеспечить соответствующий надзор во всех своих королевствах. Таким образом, договоренности появились как результат инициативы представителей королевств. Такое заключение можно сделать на основе того, как составлялись тетради.

Действительно, из некоторых договоренностей следует, что они были приняты не единичным субъектом – королем, а коллективным: «Сочли правильным»¹⁶⁶ или «Согласились и сочли правильным»¹⁶⁷. Исчезает повелительное наклонение, которое можно встретить в севильских договоренностях 1252–1253 гг. («Повелеваю» или «Также повелеваю»), что указывает, по моему мнению, на желание подчеркнуть пактовый характер договоренностей.

В равной степени важно, что о монархе говорится всегда в третьем лице («король повелевает»), что наводит на мысль о том, что договоренности были составлены представителями королевств, представлены монарху и одобрены им. Кроме того, инициатива королевских подданных обнаруживается в некоторых договоренностях тетрадей, где уточняется, что они были представлены «на милость короля»¹⁶⁸.

Наконец, то, что соглашения Вальядолидских кортесов 1258 г. не являлись законами (их даже нельзя назвать декретами или постановлениями), доказывают меры, предусмотренные для обеспечения соблюдения договоренностей. Действительно, в преамбуле указано, что все – король, архиепископы, епископы, магнаты и представители консехо королевств – «принесли клятву и обещание защищать их и исполнять, и архиепископы и епископы постановили отлучить от церкви всех, кто не будет их соблюдать». Очевидно, для того, чтобы приступить к исполнению закона, не требуется клятва и обещание адресатов охранять его и угроза отлучения от церкви. Тем не менее король, помимо специальных норм, содержащихся в некоторых соглашениях, в конце устанавливает санкции против нарушителей договоренностей, которые, как уже было сказано, видимо, соблюдались отнюдь не в точности. Наказание для нарушителей договоренностей было таким же, что применялось к преступившим клятву и не подчинившимся приказам своего сеньора¹⁶⁹.

Таким образом, кортесы, по крайне мере, в начале правления Альфонсо Х, предстают не только как институция, чьей единственной целью является выполнение совещательной функции, но и как орган, служащий для заключения политических сделок, где представители королевства оговаривали и согласовывали с королем меры для устранения злоупотреблений и решения проблем королевств.

Толедские кортесы 1259 г.

Историки единодушно признают собрание кортесов в Толедо в 1259 г., хотя до нас не дошло никаких протоколов или непосредственной информации о том, что обсуждали и постановили во время их заседания. Только два диплома того времени свидетельствуют о том, что причиной для созыва кортесов был вопрос об имперском троне¹⁷⁰. О’Кэллэген также рискнул предположить, что Мудрый король воспользовался этим собранием кортесов, чтобы провозгласить свою гегемонию на полуострове, «возобновляя тем самым имперские притязания королей Леона, считавших себя потомками вестготских королей, правивших всей Испанией»¹⁷¹.

Кортесы в Севилье 1261 г.

Также не вызывает вопросов признание¹⁷² кортесов, собравшихся в Севилье¹⁷³ в январе 1261 г., от которых сохранилась по меньшей мере одна тетрадь¹⁷⁴. Как полагает Гонсалес Хименес, собрание должно было быть в высшей степени многочисленным, а предметом было не что иное, как обсуждение заморского похода: только что успешно завершилась экспедиция в Сале, и Альфонсо Х стремился получить дополнительные сервиции, чтобы начать кампанию в Марокко. Согласно преамбуле сохранившегося уложения, король обратился за советом к кортесам, и ему «дали хороший и верный совет, как и подобает настоящим преданным вассалам». Однако, согласно решению, вынесенному «добрыми людьми городов Кастилии и Леона и всех наших королевств и владений», монарх оказался вынужден удовлетворить встречное требование: «И они пришли к соглашению и сказали нам, что для того, чтобы сделать наилучшим образом то, что мы хотим, и чтобы это было угодно Богу, мы должны устранить злоупотребления, которые случаются в наших землях, и выправить все так, чтобы это было угодно Богу и на пользу и ради сохранения наших королевств»¹⁷⁵. Король признает, что принял соглашение и учел, чтó можно было бы улучшить так, чтобы это было угодно Господу, ему и во благо всем.

Следует отметить, что в то время как в тетрадях 1252 и 1253 гг., равно как и в тетрадях Севильских кортесов 1258 г., встречается термин «договоренности», в тетради Асторги, единственной сохранившейся от Севильских кортесов 1261 г., он не появляется ни разу.

Гонсалес Хименес сравнил положения, содержащиеся в тетради кортесов 1261 г., с договоренностями кортесов 1258 г. и 1252–1253 гг. Не менее 23 договоренностей из тетради 1258 г. и 13 из тетрадей 1252–1253 гг. перешли в тетрадь кортесов 1261 г., в которой некоторые из них обобщены¹⁷⁶. При этом термин «договоренности» в протоколе 1261 г. не встречается. Чем можно объяснить это, на мой взгляд, умышленное отсутствие?

По наблюдению Гонсалеса Хименеса, в тетрадях кортесов 1258 г. использовалась косвенная речь, в противоположность прямой речи тетради 1261 г. В действительности, как я отмечал выше, специфика языка протокола 1258 г. зависела от содержания – договоренностей, которые были результатом сделки с королем, поэтому автором правовой нормы являлся не только король (единичный субъект), но монарх и представители королевства («считают правильным»). По этой же самой причине в некоторых договоренностях о короле говорится в третьем лице – «король повелевает» («manda el rey») как об ответственном за исполнение предварительно оговоренной и согласованной договоренности.

В любом случае, из текста преамбулы следует, как мы это уже видели, что была заключена сделка между королем и представителями консехо («И об этом [сделке, предварительно согласованной представителями королевств] мы договорились». То, что текст тетради составлен с использованием безличных конструкций, не противоречит ни пактовому характеру договоренностей, ни их статусу положений, принятых на кортесах 1261 г.

Севильские кортесы 1264 г.

Не так просто обстоит дело с признанием в историографии Севильских кортесов 1264 г. В апреле 1264 г. Альфонсо Х выдал три жалованных грамоты эстремадурским консехо Пеньяфьеля, Авилы и Куэльяра, содержание которых было очень похожим. В «Хронике» упоминаются эти привилегии (названные там уложениями), хотя они и неверно датированы 1263 г. Также там указано, что они были составлены в рамках договора между королем и консехо Эстремадуры. Мартинес Марина назвал их «Эстремадурскими уложениями».

Бальестерос, следуя за «Хроникой», не сомневается, что «эти законы стали результатом заседания кортесов, на которых присутствовали прокурадоры консехо Эстремадуры»¹⁷⁷. Проктер утверждает, что это не были всеобщие кортесы для всего королевства, так как нет доказательств присутствия представителей городов других областей. Она отмечает, что речь вполне могла идти о «региональных кортесах для Эстремадуры»¹⁷⁸. О’Кэллэген определяет это как собрание муниципальных делегатов, по большей части, эстремадурских¹⁷⁹, в то время как Вальдеон считает, что это были полноценные пленарные кортесы¹⁸⁰. Гонсалес Хименес говорит о «торжественном собрании всех эстремадурских консехо», встреча которых, судя по всему, прошла по их собственной инициативе¹⁸¹. Де Айяла и Вильальба, опираясь на сохранившиеся тетради, отправленные в Пеньяфьель и Куэльяр, утверждают, что собрание кортесов в 1264 г. в Севилье «не подлежит сомнению»¹⁸², тогда как Мартинес Диес, в соответствии с преамбулой уложения в грамотах, данных Пеньяфьелю, Куэльяру и Авиле, полагает, что эти документы не вручались на кортесах, а сами кортесы в Севилье в 1264 г. расценивает как безосновательную гипотезу¹⁸³.

Кортесы в Хересе в 1268 г.

Не меньше проблем связано с кортесами 1268 г. в Хересе, которые в издании Академии истории озаглавлены «Уложение договоренностей и прочих общих распоряжений, пожалованное на съезде в Хересе»¹⁸⁴. Бальестерос посвящает несколько страниц комментированию содержания соглашений, заключенных во время этого собрания, которое он признает как настоящие кортесы¹⁸⁵. В этом же ключе высказалась и Эвелин Проктер, по мнению которой, соглашения, о которых речь идет в тетради, представляют собой «последний и самый важный из экономических кодексов Альфонсо Х»¹⁸⁶.

Для О’Кэллэгена остается вопросом, была ли хересская ассамблея собранием пленарных кортесов, поскольку, хотя на ней и присутствовали «добрые люди» и купцы всех королевств, ничего неизвестно о знати и церкви¹⁸⁷. Гонсалес Хименес в своей первой монографии, посвященной Альфонсо Х¹⁸⁸, не высказывает сомнений по поводу того, что это были кортесы, хотя во второй книге о правлении Мудрого короля он говорит об этом собрании как об очень многолюдном «съезде»¹⁸⁹. По мнению Вальдеона, кортесы 1268 г. имели «исключительное значение»¹⁹⁰. Де Айяла и Вильальба также не ставят под сомнение их природу¹⁹¹. Мартинес Диес, напротив, утверждает, что созыв купцов и других «добрых людей» Кастилии, Леона, Эстремадуры и Андалусии имел повестку «скорее технического характера, нежели политического, поскольку не упоминаются города или консехо, равно как и их представители», таким образом, уложение, составленное в Хересе, не было результатом заседания кортесов¹⁹².

Бургосские кортесы 1269 г.

Историки единодушны в отношении Бургосских кортесов 1269 г. Бальестерос приводит несколько сообщений о собрании этих кортесов, которые заседали во время свадьбы инфанта дона Фернандо де ла Серда и Бланки Французской¹⁹³. В их ходе проголосовали за введение шести сервиций, предназначенных для улаживания дел на границе. Проктер¹⁹⁴, О’Кэллэген¹⁹⁵, Вальдеон¹⁹⁶, Гонсалес Хименес¹⁹⁷, де Айяла и Вильальба¹⁹⁸ и Мартинес Диес¹⁹⁹ не высказывают сомнений относительно созыва кортесов в Бургосе в 1269 г.

Бургосские кортесы 1272 г.

Единственным источником, сообщающем о новом собрании кортесов в Бургосе в 1272 г., является «Хроника Альфонсо Х»²⁰⁰. В ней созыв кортесов представлен как следствие восстания знати²⁰¹, о котором хронист подробно рассказывает. Все исследователи без исключения признают проведение этого заседания кортесов в городе Арлансон, таким образом, дополнительные комментарии здесь излишни. Столь же единодушна историография в вопросе об определении как «съездов» (так они названы в «Хронике») – собраний, которые Альфонсо Х провел в Альмагро в марте 1273 г. и в Авиле в мае того же года²⁰².

Бургосские кортесы 1274 г.

Согласно грамоте 1274 г., в этом году Альфонсо Х снова собрал кортесы в Бургосе. Это единственный известный источник, дающий информацию об указанных кортесах. Согласно Бальестеросу, на собрании обсуждалось количество рыцарей, которым предстояло сопровождать монарха в поездке на коронование его императором, а также вопрос о податях. Исследователь даже реконструирует, опираясь на неверные данные «Хроники», то, что предположительно произошло на этих кортесах²⁰³. Проктер также считает несомненным проведение этих кортесов и ссылается на другие документы, которые упоминают сервиции на два года, которые одобрили королю²⁰⁴. В этом же ключе высказываются О’Кэллэген²⁰⁵, Вальдеон²⁰⁶, Гонсалес Хименес²⁰⁷, де Айяла и Вильальба²⁰⁸, так же как и Мартинес Диес, хотя последний не согласен с Бальестеросом в том, что упомянутая грамота, составленная в Мадриде в марте 1274 г., связана с кортесами²⁰⁹.

Кортесы в Саморе в 1274 г.

Королевская Академия истории в своем издании актов кортесов древних королевств Леона и Кастилии²¹⁰ опубликовала текст рукописи XVI в. из Библиотеки Эскориала, озаглавленного как «Королевские уложения», в начале которого указано, что он составлен во время Саморских кортесов 1274 г. В примечании Академии отмечено, что оригинальное постановление не было найдено «несмотря на усилия, которые были для этого приложены», а также то, что публикуемый текст представляет собой неточную копию, так как в нем отсутствуют канцелярские формулы, некоторые положения резюмированы, а в конце есть дополнения. Кроме того, в качестве доказательства приводится тот факт, что о короле говорится в третьем лице, и это свидетельствует о том, что копия была сделана также не с оригинала. Это не стало препятствием для Кольмейро, который во Введении к вышеназванному изданию говорит о «настоящих кортесах», и так как в тексте упоминаются не представители селений и городов, а «алькальды», он старается их связать с majores civitatum et villarum Каррьонских кортесов 1188 г.

Бальестерос считает, что, возможно, речь идет о копии «протокола кортесов», составленного в Саморе, от которого остался только «сокращенный отчет»²¹¹. По мнению исследователя, Саморские кортесы, судя по всему, изначально были созваны для консехо Леона, но затем прибыли также представители кастильских городов и селений. Текст он определяет как «общий закон о судах». Таким образом, он имел отношение как к Леону, так и к Кастилии.

Опираясь на несколько документов, датированных в Саморе, Бальестерос доказывает, что в начале июня 1274 г. Альфонсо Х находился в этом городе. Более спорным представляется, что пожалование фуэро Сепульведы городу Роа было «знаком» того, что кортесы собрались.

Эвелин Проктер была первой, кто задался вопросом, были ли Саморские кортесы действительно «кортесами», или «внеочередным собранием двора», то есть курией. В связи с этим исследовательница справедливо отмечает, что города нередко посылали алькальдов как своих представителей или прокурадоров, но нет других примеров того, чтобы монарх называл всех посланцев селений и городов «алькальдами». С другой стороны, уточняет Проктер, к этим «алькальдам» должны были относиться как алькальды, избранные консехо, – алькальды по фуэро, так и алькальды, назначенные королем, – алькальды на жалованье, не исключая, очевидно, и алькальдов королевского двора. Алькальды, упоминаемые в тексте, заключает Проктер, присутствовали не как представители консехо, а в качестве «специалистов, созванных для консультирования и информирования в вопросах правосудия», таким образом, «Саморское уложение» имело значение для развития центрального суда, «но не для развития кортесов»²¹². Одним словом, уложение об отправлении правосудия 1274 г. не было результатом заседания кортесов.

О’Кэллэген поддерживает мнение, что «Саморское уложение» не является результатом заседания кортесов и не было обнародовано на каком-либо их собрании, хотя в нем и отражены проблемы, о которых шла речь на предыдущих заседаниях²¹³. При этом от не уточняет, на каких именно заседаниях и какого рода проблемы. Вальдеон не включает их в свой список кортесов, созывавшихся во времена правления Альфонсо Х²¹⁴. Гонсалес Хименес, напротив, признает собрание в Саморе «пленарными кортесами»²¹⁵. Де Айяла и Вильальба хотя и отмечают, что «вызывает вопросы саморский созыв 1274 г.» и его окончательный итог, используют в скобках термин «кортесы». По их мнению, с помощью «Саморского уложения» пытались «конституционализировать» некоторые уступки, сделанные в результате восстания знати 1272 г., в частности, возвращение прежнего привилегированного форального порядка. Ассамблея 1274 г., по-видимому, была «завершением процесса переговоров, которые король начал с королевством» в 1272 г. на Бургосских кортесах²¹⁶.

Мартинес Диес, в свою очередь, высказывает критические замечания относительно составления «Уложения» на предполагаемых кортесах в Саморе в 1274 г. В первую очередь, его удивление вызывает то, что король, созвав кортесы в Бургосе в марте и апреле 1274 г., снова собирает их в Саморе в июле того же года. Он опровергает гипотезу Бальестероса, согласно которой Бургосские кортесы были созваны только для Кастилии и Эстремадуры, в то время как Саморские – для королевства Леон. Бальестерос впадает в противоречие, когда, говоря об «Уложении» 1274 г., утверждает, что там присутствовали также представители кастильских городов и селений.

Кроме того, Мартинес Диес полагает, что признание Саморских кортесов 1274 г. является ошибочным, а началось это с того, что в 1792 г. Хордан де Ассо упомянул их в своей работе «Институты гражданского права в Кастилии» и посвятил «несколько строк Саморским кортесам 1274 г.». Правда, Мартинес Диес не разъясняет, почему Хордан де Ассо впадает в это заблуждение. Полагаю, причиной тому был incipit рукописи из Эскориала, где значится: «на кортесах, которые проходили в Саморе».

Мартинес Диес в качестве аргументов против проведения Саморских кортесов ссылается, в первую очередь, на тот факт, что ни в «Хронике» короля, ни в современных грамотах не содержится «ни малейшего намека на эти предполагаемые кортесы», а вывод об их существовании исходит из «предположения, основанием которого служит «Уложение» 1274 г., составленное в Саморе». Во-вторых, продолжает он, это скорее не уложение, а «тщательно проработанный черновик этого уложения, и в нем также нет никакого упоминания о том, что он был составлен во время заседания кортесов». По мнению исследователя, содержание текста, напротив, исключает проведение каких-либо кортесов или внеочередной курии. Его составление представляется «результатом работы совета или курии короля с использованием специальных консультаций алькальдов, писцов и адвокатов». В-третьих, ни в коем случае речь не идет о созыве в масштабах королевства. В-четвертых, не представлены консехо, поскольку «алькальды и судьи относятся к королевскому дому (алькальды никогда не выполняли обязанности представителей консехо), и они были с ним в Саморе». Кроме того, писцы и адвокаты представили ему свои записки, хотя король их об этом не просил. Мартинес Диес делает следующий вывод: именно потому что «речь идет не об уложении, в виде грамоты отправленном в консехо или какую-либо часть королевства, а о протоколе или черновом отчете, до нас дошли все эти детали его составления, которые однозначно исключают проведение кортесов и, напротив, указывают на профессиональные группы, такие как алькальды, писцы и адвокаты»²¹⁷.

К аргументам, приведенным Мартинесом Диесом (на мой взгляд, весьма убедительным), хотелось бы добавить еще несколько соображений. Первое из них связано с incipit, который находится в начале текста «Уложения». Заголовок, каким мы его знаем, должен был позднее перейти в предполагаемый текст 1274 г. Начинается он следующим образом: «Далее следуют законы и уложения короля дона Альфонсо…». В свое время я анализировал типологию норм, содержащихся в трудах по праву эпохи Альфонсо Х, – «Зерцале», «Королевском фуэро» и Партидах, – и в них не предусмотрена разновидность «уложение». В «Зерцале» (1,1,7), гораздо более точном в этом смысле, чем Партиды, указано, что содержащиеся там законы – это «договоренности», «установления» и «фуэро» («posturas», «establecimientos» и «fueros»); таким образом, монарх в силу своей власти издавать законы, провозглашенной в том же самом «Зерцале» (1,1,13), преобразовал в «законы» («leyes») три разных вида норм. Однако необходимо уточнить, что в «Зерцале» встречается термин «ordenamiento», но не в значении разновидности правовой нормы, а как синоним предписания или приказа²¹⁸. Также этот термин используется, когда речь идет о комплексе норм, которым подчиняется церковь²¹⁹. В Партидах он также используется несколько раз, и исключительно в значении «постановления» церкви²²⁰. Ни в «Зерцале», ни в Партидах, таким образом, термин «ordenamiento» не встречается в значении разновидности или типа юридической нормы. Юрист никогда не смог бы квалифицировать текст, происхождение которого связывают с кортесами 1274 г., как «leys y ordenamientos» одновременно, используя эти понятия как синонимы или как разные правовые категории: или содержащиеся предписания были «законами» («leyes»), или, во всяком случае, «уложением законов» («ordenamiento de leyes») – на тот момент этот термин не был известен – но, ни в коем случае, указания 1274 г. не могут быть одновременно «leys e ordenamientos». Как видим, слово «ordenamiento» использовалось для обозначения свода норм, включающего в себя множество предписаний. В действительности, в incipit текста предполагаемых Саморских кортесов 1274 г. словом «ordenamiento» обозначен сам текст.

Во-вторых, в incipit «Саморского уложения» 1274 г. есть другая особенность, свидетельствующая о том, что речь идет о поздней копии: текст датирован не только в хронологии испанской эры, но также и в летоисчислении от Рождества Христова, из чего следует, что копия была составлена позднее 1383 г., то есть по меньшей мере век спустя после составления и утверждения королем в 1274 г. Более того, тот факт, что копист должен был добавить датировку по летоисчислению от Рождества Христова, заставляет предположить, что испанская эра уже была забыта, и, таким образом, включение incipit в текст, вероятно, произошло в середине XV в. Полагаю, это обстоятельство было решающим при установлении связи между этим текстом и некими несуществующими кортесами в Саморе. Не исключено, что писец (не слишком сведущий в праве, как я уже продемонстрировал) прочитал в оригинале или, возможно, уже в копии, что текст был составлен по приказу Альфонсо Х «при дворе в Саморе» («en la corte que tuvo en Zamora»), или, другими словами, разработан после собрания двора («la corte») или курии. Но при этом в incipit значилось: «И это уложение было составлено по приказу вышеназванного короля дона Альфонсо», и учитывая, что уже с XIV в. постановления кортесов зачастую именовались уложениями²²¹, писец мог предположить, что в копии была допущена неточность, и изменил «двор в Саморе» («corte en Zamora») в единственном числе на «cortes en Zamora» («кортесы в Саморе»), совершив, таким образом, ошибку, которая дошла до наших дней.

В-третьих, так как в тексте отсутствуют характерные для жалованных грамот формулы (обращение, заглавие, место назначения, приветствие и т. д.), Мартинес Диес указал на то, что текст 1274 г. в том виде, в котором он дошел до нас, представляет собой черновик. Думаю, что можно найти гораздо более простое объяснение. Целью «Уложения» 1274 г. была реорганизация придворного суда и письменное закрепление формы его деятельности в отношении права, осуществляемого придворными алькальдами, которые всегда должны были находиться «в доме короля» (9 уроженцев Кастилии, 6 – Эстремадуры и 8 – королевства Леон). Эти алькальды по очереди формировали придворный суд, который в первой инстанции рассматривал дела двора. В то же время король предписал, чтобы «трое понимающих и сведущих в законах из числа добрых людей разбирали апелляции по всей стране»²²². Итак, по моему мнению, речь идет об уложении, предназначенном для реорганизации придворного суда и внутреннего пользования²²³; не было необходимости в оформлении его как жалованной грамоты.

В прологе «Уложения» недвусмысленно указан его источник: король, обеспокоенный обстоятельствами, которые «затрудняли рассмотрение тяжб», обратился за «советом» к прелатам, монахам, знати и «алькальдам, как из Кастилии, так и из Леона, которые были с ним в Саморе». Следует учесть, что здесь не упоминается никакой созыв собрания, как это правильно отметил Мартинес Диес, а говорится о том, что Альфонсо Х вручил свой документ тем, кто «был с ним в Саморе», где перечислялись причины, по которым рассмотрение тяжб затягивалось, для того, чтобы консультанты, опираясь на этот документ, «дали о том свой совет», и проблема, таким образом, была бы решена. Однако не только алькальды высказали суждение монарху, но и адвокаты и писцы довели до короля свое мнение, хотя тот их об этом не просил. Таким образом, «Уложение» появилось в результате королевского совещания. Как это и рассказано в прологе, в тексте отразились предложения, поданные монарху этими тремя сообществами. Первая часть (№ 1–16) соответствует записке, поданной адвокатами или юридическими представителями, вторая (№ 17–35) – предложению алькальдов и третья (№ 36–41) – писцов и, наконец, те вопросы, которые затрагивали функцию короля в придворном суде, были отражены в № 42–48. Адвокаты, алькальды и писцы обращались к Альфонсо Х с просьбой одобрить их предложения.

Мы не знаем, одобрил ли король полностью представленные записки или отверг некоторые предложения, но точно можно сказать, что в «Уложении» не используется повелительный или авторитарный тон, как в других предписаниях, принятых на предыдущих кортесах («Король приказывает…²²⁴, «Да не осмелится никто…», «Никто… не…»); напротив, предписательный тон текста, как представляется, вытекает из его «договорной» природы («Также король согласился…», «И также мы согласны…»), а в некоторых случаях это выглядит, как уступка короля («Также король счел правильным»). Если «Уложение» 1274 г., как я думаю, представляет собой реорганизацию придворного суда и утверждение (возможно, закрепление) обычаев или практик верховной судебной инстанции королевств, остается определить, какой юридический текст применялся для дел, рассматриваемых там. Этот вопрос требует более детального анализа и выходит за рамки настоящего исследования, но хотелось бы указать на 20-ю главу «Уложения», где с точностью отражено устройство судебной системы, в свое время описанное в «Зерцале».

И последнее соображение. Традиционно утверждают, что «Саморское Уложение» 1274 г. знаменовало поворотный момент в политике унификации права, начатой Альфонсо Х в Кастилии посредством введения «Королевского фуэро»²²⁵, поскольку за событиями 1270–1272 гг. последовала его отмена и применение придворными алькальдами при рассмотрении судебных тяжб старинных фуэро. Тем не менее в «Уложении» 1274 г. есть одна глава, вызывающая у меня вопросы. Действительно, в 1-й главе после признания того, что в Кастилии и Эстремадуре существуют фуэро, не предусматривающие присутствие адвокатов на рассмотрении дела, предписывалось, чтобы в королевствах Леон и Толедо, равно как и в Андалусии (территории распространения «Книги приговоров») «и в других городках, где применяют книги короля, должны пользоваться услугами адвоката, как это предписывает фуэро». В каких городах есть «книги короля»? О каких книгах идет речь? «Королевское фуэро» (1,9,1) устанавливало обязательство назначать адвоката. Возможно, «Королевское фуэро» не было отменено, и в некоторых областях продолжало применяться как правовой документ?

Встречи в Алькале 1275 г. и кортесы в Бургосе в 1276 г.

Кажется, нет необходимости обсуждать встречи²²⁶, которые проводил инфант дон Фернандо в Пеньяфьеле в апреле 1275 г., когда был регентом ввиду отсутствия Альфонсо Х. Тем не менее некоторые вопросы вызывает собрание, созванное монархом в Алькале-де-Энарес в том же году. Бальестерос их не упоминает. По утверждению Проктер, возможно, ассамблея была проведена только для Кастилии и обеих Эстремадур²²⁷. О’Кэллэген лишь отмечает, что король оценил военную обстановку в Алькале-де-Энарес²²⁸. Гонсалес Хименес также не рассматривает собрание в Алькале как кортесы. Вальдеон считает, что собрание рыцарей и представителей советов в Алькале было связано с созывом кортесов²²⁹. Де Айяла и Вильальба разделяют мнение о том, что эта встреча имела статус кортесов, поскольку король получил на три года финансовую помощь в объеме одной форальной монеты²³⁰. Мартинес Диес, опираясь на ту же документальную базу, приходит к выводу, что ассамблея в Алькале была «встречей» («vistas»), организованной в срочном порядке, в которой принимали участие Кастилия и Эстремадура, «но она не имела характер кортесов»²³¹. Несомненно то, что документ, на который опираются оба мнения, позволяет предпочесть как одну, так и другую интерпретацию.

Собрание кортесов в Бургосе в 1276 г., на котором была рассмотрена кризисная ситуация, связанная со смертью принца дона Фернандо и правами наследования трона, не представляет собой историографической проблемы. Его признают все авторы без исключения: Бальестерос²³², Проктер²³³, О’Кэллэген²³⁴, Вальдеон²³⁵, Гонсалес Хименес²³⁶, де Айяла и Вильальба²³⁷ и Мартинес Диес²³⁸.

Сеговийские кортесы 1278 г.

Повторное собрание кортесов 1277 г. в Бургосе, которое Бальестерос рассматривает в своей монографии о Мудром короле, Проктер отрицает²³⁹, О’Кэллэген – напротив²⁴⁰, в то время как Вальдеон включает их в перечень кортесов, относительно которых историки расходятся во мнениях²⁴¹. Гонсалес Хименес признает их без каких-либо оговорок²⁴², равно как и де Айяла и Вильальба²⁴³. Наконец, Мартинес Диес скептически высказывается по поводу второго собрания кортесов в Бургосе в это время²⁴⁴.

В «Хронике» Альфонсо Х упоминаются кортесы, собравшиеся в Сеговии в 1276 г. Бальестерос уверен, что копистом была допущена ошибка, и речь в действительности идет о собрании 1278 г., на котором инфант дон Санчо был признан наследником трона, что решило проблему преемственности²⁴⁵. Проктер сомневается в проведении в 1278 г. кортесов в Сеговии. По ее мнению, если они и состоялись, что еще предстоит выяснить, чтó было предметом обсуждения. Исследовательница высказывает справедливые критические замечания относительно гипотезы Бальестероса, согласно которой на этих Сеговийских кортесах были обнародованы тексты, известные как «Новые законы» («Leyes nuevas») и «Уложение Месты» 1278 г. По ее мнению²⁴⁶, возможно, что кортесы в Сеговии, которые упомянуты в «Хронике», есть не что иное, как Бургосские кортесы 1276 г. О’Кэллэген²⁴⁷, напротив, уверен в том, что в Сеговии в 1278 г. были проведены кортесы, равно как и Вальдеон²⁴⁸ и Гонсалес Хименес²⁴⁹. Де Айяла и Вильальба признают их с некоторыми оговорками²⁵⁰, а Мартинес Диес отрицает²⁵¹.

Толедские кортесы 1279 г.

Опираясь на некоторые косвенные свидетельства, заявленные ими как достоверные, де Айяла и Вильальба включили в перечень кортесов, проведенных при Альфонсо Х, собрание, которое, возможно, имело место в Толедо²⁵² в первые месяцы 1279 г.

Кортесы в Бадахосе в 1280 г.

Проктер не исключает, что в 1280 г. в Бадахосе²⁵³ прошло собрание кортесов, на котором присутствовал Альфонсо Х. Опираясь на это исследование, де Айяла и Вильальба связали одно из установлений Саморских кортесов 1301 г. с темами, которые могли обсуждаться на кортесах в Бадахосе в 1280 г., в частности, защита королевской юрисдикции от вмешательства церкви. С учетом этого, исследователям не кажется «чрезмерно смелым предположением признать собрание в Бадахосе аутентичными кортесами с участием представителей всего королевства²⁵⁴.

Севильские кортесы 1281 г.

Последние кортесы под председательством Мудрого короля собрались в Севилье в октябре 1281 г. По точному определению Гонсалеса Хименеса, это было «последнее и самое драматичное собрание кортесов, созванное Альфонсо Х». В историографии единодушно признается собрание этих последних кортесов монарха²⁵⁵, поэтому дополнительные комментарии излишни. Последнее, при жизни Альфонсо Мудрого, заседание кортесов началось весной 1282 г., когда инфант дон Санчо уже начал гражданскую войну.

Кортесы и договоренности

В таблице, которая следует ниже, в графической и синтетической форме приведены мнения авторов, к которым мы обращались, относительно собрания кортесов, собиравшихся, как считается, во время правления Альфонсо Х.

Как можно видеть, из 24 возможных собраний историки единодушно признают кортесами всего лишь 9 созывов – в Толедо в 1254 г., в Вальядолиде в 1258 г., в Толедо в 1259 г., в Севилье в 1261 г., в Бургосе в 1269 г., 1272 г., 1274 г. и 1276 г. и в Севилье в 1281 г. – то есть 37,5 %. Только в отношении одного предположения, которое сделал Макдональд²⁵⁶, – об обнародовании «Зерцала» в Паленсии в 1255 г. – мы наблюдаем полное отрицание. Можно также отметить другие предполагаемые собрания, не признанные большинством, например, в Бургосе в 1254 и в Витории в 1256 г.; по другим пунктам – наоборот, позиции расходятся (Вальядолид 1255 г., Севилья 1264 г., Херес 1268 г., Самора 1274 г., Алькала-де-Энарес 1275 г., Сеговия 1278 г., Толедо 1279 г. и Бадахос 1280 г.).

Оставляя сейчас в стороне аргументы, используемые авторами при признании или отрицании различных собраний кортесов на основании скудных нарративных и документальных источников, которыми мы располагаем, можно сказать, что буквально приводит в отчаяние ничтожное количество дошедших до нас сведений о том, что обсуждалось и что было принято на каждом заседании. В большинстве случаев авторы вынуждены ограничиваться предположениями.

От спорных Севильских кортесов 1252/1253 гг. сохранилось несколько тетрадей договоренностей – не уложений. Некоторые из них, датированные октябрем 1252 г., были отправлены в кастильские города (Бургос, Нахеру, Калатаньасор (сейчас эта тетрадь утеряна), Талаверу и Эскалону), другие, помеченные февралем 1253 г., – в леонские (Сантьяго, Асторгу и Ледесму). Леонские тетради содержат на 27 договоренностей больше, чем кастильские. Бальестерос и вслед за ним Мартинес Диес упоминают тетрадь, отосланную на границу – в Убеду, но не похоже, что эти авторы изучали ее. Мы не знаем, была ли эта тетрадь, утерянная в наши дни, построена по кастильскому или леонскому образцу. Но сейчас, несмотря на то что во второй части исследования я углубляюсь в эту тему, мне бы хотелось выделить договорную природу соглашений, установленных монархом и представителями кастильских и леонских консехо, которые прибыли в Севилью («другие добрые люди, которые явились ко мне») и указали Альфонсо Х на вред, проистекающий от несоблюдения договоренностей, заключенных во времена Альфонсо IX Леонского, Альфонсо VIII Кастильского и его отца Фернандо III.

С учетом текстов кажется сомнительным, что представители консехо прибыли в Севилью вследствие созыва кортесов Альфонсо Х. Новый монарх всего пять месяцев находился на троне, поэтому нельзя исключать, что инициатива пожаловаться на ущерб, связанный с невыполнением условий договоренностей, исходила от самих консехо, чьи представители отправились в Севилью поведать о вреде от «злоупотреблений».

Первое уложение Альфонсо Х, опубликованное в собрании «Кортесы древних королевств Кастилии и Леона», относится к Вальядолидским кортесам 1258 г. Как мы уже видели, все без исключения авторы признают, что в этом кастильском городе в этом году прошло собрание кортесов. Тот факт, что адресатом принятых соглашений было все население королевства, подтвердил, что вальядолидская ассамблея 1258 г. имела природу кортесов. Тем не менее хотелось бы остановиться на одном наблюдении. Король называет принятые там соглашения договоренностями. Это не декреты, не постановления, которые появлялись в результате некоторых предыдущих курий, не тем более законы. Кроме того, тетрадь 1258 г. связана с некоторыми договоренностями 1252 г. и 1253 г., как верно отметил Гонсалес Хименес²⁵⁷.

До нас не дошли соглашения Толедских кортесов 1259 г., по мнению Бальестероса, возможно, самых важных кортесов Мудрого короля, созванных им, чтобы собрать средства для поездки в империю. Но сохранилась тетрадь Севильских кортесов 1261 г., где рассматривались вопросы, связанные с походом в Африку, начало которому уже было положено.

В преамбуле король, отметив, что он выполнит «советы, которые нам дали по поводу похода в Африку», добавляет:

И они пришли к соглашению и сказали нам, что для того, чтобы сделать наилучшим образом то, что мы хотим, и чтобы это было угодно Богу, мы должны устранить злоупотребления, которые случаются в наших землях, и выправить все так, чтобы это было угодно Богу и на пользу и сохранение наших королевств. И мы пришли к соглашению по этому поводу и обдумали, что можно было улучшить и что послужит Господу и нам во славу и для всеобщего блага…

Монарх подчеркивает договорной характер («мы пришли к соглашению») кортесов 1261 г. Действительно, в противоположность тетрадям договоренностей кортесов 1258 г., соглашения, заключенные в Севилье, не определены как договоренности, но воспроизводство значительной части договоренностей 1258 г. в тетради 1261 г., так же как и признание королем того, что многие из них не были «соблюдены и сохранены», склоняет к мысли, что перед нами снова тетрадь договоренностей.

Анализируя акты спорных²⁵⁸ Хересских «кортесов» 1268 г., опубликованные Королевской Академией истории²⁵⁹, мы убеждаемся, что снова имеем дело с тетрадями договоренностей. Не только потому что на собрании в Хересе были повторены многие из соглашений, заключенных на заседаниях 1252/1253, 1258 и 1261 гг., но и потому что в самом тексте король называет их договоренностями²⁶⁰. Даже Кольмейро, подбирая заголовок к публикуемому тексту, который восходил к севильскому списку XIV в., должен был озаглавить его «Уложение договоренностей».

Последний из дошедших до нас текстов, который связывают с заседаниями кортесов при Альфонсо Х, это «Уложение» 1274 г., направленное на реорганизацию и более эффективное функционирование придворного суда. Я уже посвятил этому вопросу достаточно внимания в той части работы, где речь идет о «Саморских кортесах», поэтому не буду возвращаться к этому снова.

Заключительные замечания

В начале этой работы я акцентировал проблемы, возникающие при изучении кастильско-леонских кортесов и происходящие, очевидным образом, от скудости документальных источников, что не позволяет проанализировать историческую эволюцию одного из самых знаковых средневековых институтов.

В отличие от некоторых авторов, изучавших кортесы, я полагаю, что во времена правления Альфансо Х этот институт находился еще в зачаточной стадии своего развития. Приведу один показательный факт. «Зерцало», эта настоящая «политическая конституция» Альфонсо Х, в котором отразились, на мой взгляд, истинные политические планы монарха, полностью обходит молчанием институт кортесов. То же самое мы обнаружим и в Партидах.

При Мудром короле кортесы – это еще не обычный институт, собрания которого монарх созывал (притом что старая курия никуда не исчезла), чтобы обсудить чрезвычайно важные и серьезные проблемы политического (признание наследника короны) или экономического (дополнительные сервиции, ведения войн или решение проблемы чрезмерного роста цен) характера.

Оговоренные и принятые на кортесах соглашения в то время не имели характера «закона». Монарх – об этом свидетельствуют «Зерцало» и «Королевское фуэро» – прекрасно знал, что такое законы, и никогда не хотел придавать форму законов этим соглашениям, которые в действительности были договоренностями, согласованными с представителями королевства: «благонамеренное соглашение, которое заключает король или кто-то другой по его приказу или же люди заключают между собой для общего блага страны или отдельной области, и затем король устанавливает это и подтверждает с помощью привилегии или грамоты, которую приказывает хранить». Представители королевства использовали свое пребывание при короле, для того чтобы указать ему на бесчинства и злоупотребления, с которыми они сталкивались, и тот согласовывал с ними решения, «которые были договорами с местным населением». Они оформлялись в виде жалованных грамот, чтобы таким образом гарантировать их исполнение. Предпринимавшиеся попытки связать обнародование законодательных текстов Альфонсо Х – «Зерцала», «Королевского фуэро» и даже Партид – с собранием кортесов являются, на мой взгляд, несостоятельной гипотезой.

И еще одно замечание. Определяя, о чем идет речь – собрании кортесов или же курии – пленарной или ординарной, – исследователи придавали слишком большое значение присутствию представителей консехо. Бесспорно, кортесы рождаются, когда в курию созывают electis civibus ex singulis civitatibus, тем не менее, на мой взгляд, для столь раннего этапа исторической эволюции кортесов, как правление Альфонсо Х, присутствие представителей консехо не всегда безоговорочно превращает собрание курии в кортесы.

Джозеф Фрэнсис О’Кэллэген
Уложения и практики Альфонсо X в материалах кортесов 1286–1348 гг

Альфонсо Х Мудрый, король Кастилии и Леона (1252–1284), по справедливости известен как один из крупнейших законодателей средневековой эпохи²⁶¹. Его искусный, подробный и систематизированный правовой кодекс «Семь Партид» на долгое время повлиял на испанское право и право испаноязычных стран²⁶². Его «Королевское фуэро» сформировало облик сборников законов и обычаев кастильских городов²⁶³. Нам также известно, что время от времени он издавал уложения, то есть ордонансы по конкретным вопросам. Поскольку существовала традиция, что новый король подтверждает привилегии и грамоты, изданные его предшественниками, неудивительно, что наследники Альфонсо Х, Санчо IV (1284–1295)²⁶⁴, Фернандо IV (1295–1312)²⁶⁵ и Альфонсо XI (1312–1350)²⁶⁶, или регенты, действовавшие от имени двух последних монархов²⁶⁷, подтверждали ряд его ордонансов и других практик в ходе кортесов или парламентских ассамблей. Тексты одних ордонансов сохранились, а других нет и известны нам только по упоминаниям в материалах кортесов. Обзор цитат, в которых напрямую упоминается Альфонсо Мудрый, позволят сформировать более полную картину законодательной деятельности этого короля²⁶⁸.

Санчо IV собирал кортесы в Паленсии (1286), Аро (1288) и Вальядолиде (1293)²⁶⁹. Для Вальядолидских кортесов существуют отдельные тетради по Кастилии и Леону. В период малолетства Фернандо IV его мать Мария де Молина председательствовала на кортесах в Вальядолиде (1295), Куэльяре (1297), Вальядолиде (1298 и 1299) и на кастильских кортесах в Бургосе и леонских кортесах в Саморе в 1301 г.²⁷⁰ Достигнув совершеннолетия, Фернандо IV собирал кортесы в Медина-дель-Кампо (1302), Бургосе (1302), Медина-дель-Кампо (1305), Вальядолиде (1307), Бургосе (1308) и Вальядолиде (1312)²⁷¹. В период малолетства Альфонсо XI кортесы собирались в Паленсии (1313), Бургосе (1315) и Вальядолиде (1322). Учитывая, что регентов было несколько, инфант Хуан с одной стороны, и Мария де Молина и инфант Фелипе с другой издали отдельные тетради в 1313 г. Местные кастильские кортесы собрались в 1318 г. в Вальядолиде, а леонские – в Медина-дель-Кампо²⁷². Став совершеннолетним, Альфонсо XI созывал всеобщие кортесы всего три раза: в Вальядолиде (1325), Мадриде (1329) и Алькале-де-Энарес (1348)²⁷³. Однако он собирал отдельных представителей прелатов, знати и горожан на съезды, то есть ассамблеи, в Бургосе (1338 и 1345), Мадриде (1339), Алькале-де-Энарес (1345) и Леоне (1345)²⁷⁴.

Изучая подтверждения ордонансов и других постановлений Альфонсо Х его наследниками, я буду обращаться к следующим темам: 1. Королевское правление; 2. Король и епископы; 3. Экономика; 4. Иудео-христианские отношения.

Королевское правление

Обратимся к канцелярии, отправлению правосудия, сбору королевских налогов и местной и муниципальной администрации.

Королевская канцелярия

Канцелярия выступала важным средством распространения королевских приказов по всему королевству²⁷⁵. Плата, которая взималась за издание привилегий и грамот, представляла собой важный источник королевского дохода. На Паленсийских кортесах 1286 г. (п. 9) Санчо IV постановил, что следует придерживаться расценок, установленных ордонансом Альфонсо Х²⁷⁶. В так называемом «Саморском уложении» 1274 г. (п. 40) говорилось, что Альфонсо Х издал ордонанс о расценках на работу его канцелярии, находясь в Паленсии между ноябрем 1254 г. и маем-июнем 1255 г.²⁷⁷ Я полагаю, что для удобства применения составители ордонанса взяли расценки, установленные в «Зерцале» (4.12.52–56) и выписали их отдельно²⁷⁸. И Фернандо IV, и Альфонсо XI на своих кортесах обещали взимать канцелярские сборы по расценкам Альфонсо Х и Санчо IV²⁷⁹.

Королевское правосудие

Одна из важнейших функций короля состояла в том, чтобы вершить правосудие для всех. Время от времени он прибегал к расследованию, или pesquisa general, чтобы получить информацию, необходимую для решения конфликтов о праве собственности или для поисков обвиняемых в преступлении. Однако Севильские кортесы 1281 г. возражали против проведения установленных Альфонсо Х enquisas de mascarade, «расследований обмана»²⁸⁰. Исправляя политику отца, Санчо IV на Паленсийских кортесах 1286 г. (п. 7) оставил за собой право проводить общее расследование по прошению общины и обязался уведомить заинтересованные стороны, чтобы у них была возможность быть услышанными и получить решение суда по закону. Очевидно, его отец не всегда следовал этой практике²⁸¹. Фернандо IV повторил это обязательство в 1299 г. и гарантировал, что общие и особые расследования будут проводиться, как при Фернандо III и Альфонсо Х²⁸².

Среди должностных лиц, ответственных за отправление правосудия, был альгвасил, который поддерживал порядок в королевском суде, исполнял его распоряжения, осуществлял аресты, а при необходимости применял пытку. На Вальядолидских кортесах 1293 г. (п. 17) Санчо IV заявил, что в соответствии с практикой Фернанадо III и Альфонсо Х альгвасил имеет право на имущество преступника, казненного королевским судом²⁸³. Альфонсо Х также уполномочил альгвасила штрафовать всякого, кто обвешивает и обмеривает других, и это постановление подтвердили регенты Альфонсо XI Мария де Молина и инфанты Хуан и Педро в 1313 и 1315 гг., а также сам Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (п. 7)²⁸⁴. «Мудрый король» утвердил наказания за использование заведомо неправильных весов и мер в «Королевском фуэро» (3.10.1), на Севильских кортесах 1261 г. (п. 36), на Хересской ассамблее 1268 г. (п. 26) и в Партидах (7.7.7)²⁸⁵.

Поскольку предполагалось, что король будет сохранять покой в королевстве, на Севильских кортесах 1253 г. (п. 2) Альфонсо Х осудил усобицы, то есть нарушения мира, особенно со стороны знати²⁸⁶. По его примеру Фернандо IV раскритиковал усобицы, назвав их наносящими вред народу, и пообещал принять меры против них. В 1313 г. инфант Хуан, один из регентов при малолетнем Альфонсо XI, заявил, что надлежит оказать противодействие усобицам, как приказывал Альфонсо Х. Мария де Молина и инфант Педро присоединились к этой декларации в 1315 г., а инфант Фелипе повторил ее в 1322 г.²⁸⁷ В качестве регентов при Фернандо IV Мария де Молина и инфант Энрике поддержали в 1301 г. процесс вызова на королевский суд горожан, обвиненных в убийстве, в соответствии с «Королевским фуэро» (2.3.4)²⁸⁸.

Обязательства, приносимые в качестве выполнения договора, также представляли собой важный вопрос, регулированием которого Мудрый король занимался в «Королевском фуэро» (3.19.1–10) и в Партидах (3.18.70; 5.13.1–50). Поскольку перевод обязательств из одного района в другой препятствовал отправлению правосудия, он запретил эту практику на Севильских кортесах 1252 г. (закон 34) и 1253 г. (закон 58). Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (закон 85) подтвердил оба этих постановления²⁸⁹.

На кортесах в Алькале 1348 г. (п. 3) Альфонсо XI пообещал изменить законы Партид и разрешить владельцам сеньорий вершить правосудие. В «Королевском фуэро» (1.7.2) Альфонсо Х оставил за собой право назначать судей, а также ограничил юрисдикцию епископов, монастырей и светских сеньоров в их владениях²⁹⁰. Хотя Альфонсо XI в уложении, изданном в Алькале в 1348 г. (раздел 64), заявил, что Партиды никогда не были официально провозглашены, из этой цитаты очевидно, что его современники были знакомы с этим правовым кодексом, он несомненно применялся при королевском дворе и некоторые его постановления накладывали определенные ограничения.

Королевские доходы

Чтобы покрыть растущие расходы правительства, Альфонсо Х прибегал к экстраординарному налогообложению, прежде всего к сервициям, одобренным кортесами²⁹¹. Поскольку бремя налогообложения постоянно росло, недовольство населения усиливалось, и Санчо IV пришлось на кортесах в Аро 1288 г. (п. 1–3) простить все недоимки, а также суммы, которые числились долгами его отцу и ему самому с тех пор, как Альфонсо Х простил все долги в Толедо (п. 17)²⁹². Речь идет о прощении долгов, объявленном в грамоте, которую Альфонсо Х издал в Толедо 28 марта 1273 г. и в которой снизил объем сервиций, утвержденных Бургосскими кортесами в 1269 г.²⁹³

Протесты также звучали на Паленсийских кортесах 1313 г. (закон 39), и там они были обращены против освобождений от налогов, которые накладывали дополнительное бремя на других налогоплательщиков. Чтобы привлечь людей к военной службе, Альфонсо Х в 1255–1256 гг.²⁹⁴ и в «Эстремадурском уложении» 1264 г. предоставил освобождение от податей caballeros villanos, то есть горожанам, готовым выступить на войну, а также их вдовам и сиротам²⁹⁵. Признавая, что эти привилегии нанесли большой урон, Мария де Молина и инфант Фелипе, выступавшие регентами при Альфонсо XI, пообещали отменить их²⁹⁶.

На Мадридских кортесах 1329 г. Альфонсо XI сослался на ряд податей и обязательств, наложенных Альфонсо Х. Например, он заявил, что его доходы, в том числе таможенные пошлины, должны быть переданы в откуп тому, кто предложит за них больше всех, как это было при Мудром короле (п. 25). В Хересе в 1268 г. (п. 21–25) Альфонсо X установил пограничные посты для сбора таможенных пошлин. Альфонсо XI также требовал уплаты фонсадеры – подати, выплачиваемой вместо военной службы, там, где это делалось в правление Альфонсо Х (п. 49). Кроме того, он ратифицировал привилегии, предоставленные Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV в отношении предоставления кораблей на королевскую службу в портовых городах (п. 50)²⁹⁷. Например, в 1258 г. Альфонсо Х потребовал от морских портов Галисии и Астурии предоставить корабли для крестового похода в Африку, а в Партидах (2.24.4–20) он описывает организацию флота²⁹⁸.

Местная и муниципальная администрация

Должностные лица, назначенные королем, несли основное бремя местной и муниципальной администрации. На Вальядолидских кортесах 1312 г. (п. 71) Фернандо IV повелел своим аделантадо и алькальдам вершить правосудие в соответствии с законом, как это было при его отце и деде²⁹⁹. Хотя города пользовались определенной степенью самоуправления, в «Королевском фуэро» (1.7.2; 1.8.1) Альфонсо Х настаивал на своем праве назначать муниципальных судей и писцов. В леонских тетрадях Вальядолидских кортесов 1293 г. (п. 5) Санчо IV подтвердил отцовский ордонанс, регулирующий плату, которую могут взимать муниципальные нотарии, вполне возможно, ссылаясь на некую «книгу» (libro), составленную в 1254–1255 гг. в Паленсии. Регенты Фернандо IV, а также Альфонсо XI повторили этот ордонанс³⁰⁰.

Альфонсо Х предпринимал значительные усилия, чтобы вернуть себе земли, принадлежащие к королевскому домену, и в процессе определения муниципальных границ иногда отбирал земли у городов. На Паленсийских кортесах 1313 г. (п. 14) Мария де Молина и инфант Педро пообещали вернуть эти земли. Они также ратифицировали практику, введенную Альфонсо Х, – ограничивать право магнатов приобретать собственность в городах (п. 41). И инфант Фелипе в 1322 г., и Альфонсо XI в 1325 г. подтвердили этот принцип³⁰¹.

Король и епископы

Хотя Альфонсо Х выставлял себя защитником веры, его отношения с епископами часто были весьма напряженными. Потомкам приходилось иметь дело с его наследием.

Десятина

Десятина, теоретически представляющая собой десятую часть доходов каждого христианина, составляла основной источник церковных доходов, но это бремя было крайне непопулярным. В «Королевском фуэро» (1.5.4) Альфонсо Х требовал от каждого платить десятину, но при этом он оставлял королевскую треть, то есть треть от этой десятины, для собственных нужд, особенно для целей войны с маврами. На встрече Эрмандады в Каррионе в 1317 г. (п. 22) Мария де Молина и инфант Хуан заявили, что десятина будет взиматься там, где она традиционно взималась в правление Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV³⁰².

Королевская десятина

Епископы решительно возражали против королевской десятины (decima) – подати в размере одной десятой с церковного дохода, одобренного папой Климентом IV в 1265 г. при условии, что Альфонсо Х прекратит собирать королевскую треть, чего он не сделал³⁰³. В 1275 г. Григорий Х разрешил королю брать дециму в течение шести лет в целях изгнания вторгшихся в Испанию Маринидов³⁰⁴. Хотя срок действия этой уступки должен был истечь в 1281 г., Санчо IV на кортесах в Аро 1288 г. (п. 12) даровал освобождение от этой подати³⁰⁵. Это, по-видимому, указывает на то, что и он, и его отец продолжали взимать королевскую десятину, особенно учитывая, что маринидская угроза не исчезла.

Церковная юрисдикция

Конфликты между церковной и светской юрисдикцией часто возникали в правление Альфонсо Х. На Саморских кортесах 1301 г. (п. 11) Мария де Молина и инфант Энрике заявили, что кортесы, созванные Альфонсо Х, постановили, что в вопросах мирской юрисдикции епископы и церковные судьи не должны присуждать в качестве наказания отлучение. Если они отказывались повиноваться письменной просьбе короля снять этот приговор, король имел право конфисковать их имущество, пока они не уступят его требованию³⁰⁶. Вероятно, регенты ссылались на решения Бургосских кортесов 1272 г., когда Альфонсо Х, разгневанный претензиями епископов, пригрозил изгнать их из королевства³⁰⁷. Тем не менее он разрешил своему сыну Фернандо де ла Серда удовлетворить их жалобы в Пеньяфьеле в 1275 г. Но епископы все равно были недовольны и обратились к Николаю III, который в 1279 г. отправил своего легата с меморандумом, где содержался ряд претензий, в том числе касающихся церковной юрисдикции. У нас очень мало свидетельств того, что король изменил свою политику, а после смерти папы в 1280 г. его наследник не стал возвращаться к этой теме³⁰⁸.

Наследникам Альфонсо Х пришлось иметь дело с двумя деликатными вопросами. Поскольку епископы вызывали мирян в свои суды под угрозой отлучения, Фернандо IV объявил в 1307 г., что королевская юрисдикция должна соблюдаться, как это было при Альфонсо Х³⁰⁹. Когда прелаты пожаловались, что королевские и муниципальные судьи не признают решений церковных судов, Альфонсо XI в 1325 г. приказал придерживаться практики, принятой при Альфонсо Х и Санчо IV³¹⁰. Несмотря на эти обещания, прелаты не считали, что их права в достаточной мере защищены.

Экономика

Поскольку забота об экономическом благополучии народа составляла одну из важнейших обязанностей короля, кортесы обращали внимание на три вопроса, а именно на экспорт запрещенных товаров, производство соли и Месту.

Контроль над экспортом запрещенных товаров

На Севильских кортесах 1252 г. (п. 19–21) и 1253 г. (п. 43–44), а также на Севильских кортесах 1261 г. (п. 15) и еще подробнее на Хересской ассамблее 1268 г. (п. 21–25) Альфонсо Х составил список запрещенных товаров, то есть тех, экспорт которых запрещался, поскольку они считались ключевыми для внутренней экономики³¹¹. Королевские должностные лица в указанных портах проверяли опись грузов каждого торговца и запрещали вывоз товаров из списка. На всех нарушителей этого запрета накладывались штрафы, но в 1281 г. в обмен на одобрение сервиции король простил недоимки³¹². Санчо IV с некоторыми исключениями тоже прощал их³¹³. Поскольку королевские должностные лица пытались перехватить экспорт запрещенных товаров на ярмарках и местных рынках, вместо того чтобы делать это на пограничных постах, назначенных Альфонсо Х, Фернандо IV запретил эту практику, считая ее препятствующей нормальной торговле. Мария де Молина и инфант Педро в качестве регентов Альфонсо XI повторили это постановление на Паленсийских кортесах 1317 г.³¹⁴ На тех же кортесах (п. 17) другой регент, инфант Хуан, подтвердил ордонанс Альфонсо Х и Санчо IV по поводу экспорта запрещенных товаров³¹⁵. Все три регента подтвердили этот указ в Бургосе в 1315 г. (п. 17) и в Каррионе в 1317 (п. 47). В качестве единственного регента инфант Фелипе повторил запрет на экспорт запрещенных товаров, введенный его предшественниками на Вальядолидских кортесах 1322 г. (закон 43)³¹⁶.

Производство соли

В «Семи Партидах» (3.18.11) Альфонсо Х подтвердил королевскую соляную монополию. Он установил фиксированную цену на соль, передал соляные рудники подрядчикам, которые делили с ним прибыль, и установил штраф для всякого, кто откроет собственное солехранилище или будет продавать соль дороже официальной цены³¹⁷. В 1288 г. Санчо IV простил штрафы, наложенные на тех, кто открывал солехранилища вопреки «запрету Нашего отца». Альфонсо XI в 1339 г. повелел следовать практике Альфонсо Х и Санчо IV и учинять расследование в отношении всех, кто пытается экспортировать соль вопреки закону³¹⁸.

Места и перегон овец

В начале XIII в. овцеводы организовали гильдию под названием Места с целью защиты своих стад во время ежегодной миграции с зимних пастбищ на летние и обратно. На Севильских кортесах 1252 г. (п. 32) и 1253 г. (п. 56), а также в Вальядолиде в 1258 г. (п. 31) Альфонсо Х постановил, что с овец можно собирать только один сбор в каждом конкретном районе и что никто не имеет права перекрывать обычные пути перегона овец³¹⁹. Понимая, что перегон скота может стать важным источником дохода, на Бургосских кортесах 1269 г. он установил особую подать – сервицию на прогон скота³²⁰. В Паленсии в 1313 г. (п. 35), Бургосе в 1315 г. (п. 43) и Вальядолиде в 1322 г. (п. 65) Мария де Молина, инфант Педро, инфант Хуан и инфант Фелипе, выступая в качестве регентов при Альфонсо XI, подтвердили пошлину, предусмотренную Мудрым королем на перегон овец³²¹. На кортесах в Медина-дель-Кампо 1318 г. (п. 16) Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро постановили, что сервицию на прогон скота следует взимать в установленных местах, а не на ярмарках или на рынках. Они также повелели, чтобы за овец, вытаптывавших поля и виноградники, платили штраф в местную общину. Конфликты между овцеводами и горожанами должны были решаться специальным должностным лицом, учрежденным Альфонсо Х – entregador de los pastores – и местным алькальдом. Несмотря на эти усилия, конфликты между Местой и городами продолжались еще много лет³²².

Евреи и христиане

Хотя большинство населения Кастилии и Леона составляли христиане, существовало и значительное еврейское меньшинство³²³. Альфонсо Х кодифицировал его основные права в «Семи Партидах» (7.24.1–11) и «Королевском фуэро» (4.2.1–7). В целом, отношения между христианами и евреями были спокойными, но порой возникала напряженность.

Уголовные дела

Например, на Бургосских кортесах 1315 г. (п. 23) прокурадоры просили, чтобы в случае если преступление было совершено христианами, евреями или маврами, наказание накладывалось в соответствии с местным фуэро, а не в соответствии с привилегиями евреев или мавров. В этих ситуациях требовались свидетельские показания двух добрых христиан. Регенты при Альфонсо XI, Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро, повелели, что если муниципальное фуэро предусматривает смертную казнь за убийство, это наказание должно быть приведено в исполнение; в других случаях предлагалось выносить приговор в соответствии с обычаями времен Альфонсо Х. В уголовных делах требовалось свидетельство двух христиан, а в гражданских достаточно было одного христианина и одного еврея. Инфант Фелипе повторил это решение в 1322 г.³²⁴

Еврейская подать

Еще одним источником напряженности была подать, которой была обложена еврейская община. На Вальядолидских кортесах 1312 г. (п. 102) прокурадоры напомнили Фернандо IV, что во времена Альфонсо Х и Санчо IV евреи платили королю 6000 мораведи каждый день (то есть всего 2 190 000 мораведи в год). Но поскольку более 5000 богатейших евреев были освобождены от этой подати, налоговое бремя падало на бедных членов общины. В связи с этим королевский доход снизился впятеро, то есть до 1200 мораведи в день (438 000 в год). Отвечая делегатам, Фернандо IV заявил, что подать должна собираться так же, как при Альфонсо Х и Санчо IV³²⁵. Делегаты не упомянули, что в 1281 г. Альфонсо запер всех евреев в синагогах и заставил их заплатить выкуп, повысив их ежедневную подать до 12 000 мораведи, то есть 4 380 000 в год. Однако эта мера, по-видимому, была временной, и Санчо IV, похоже, восстановил прежний объем³²⁶.

Кредиты и ростовщичество

Поскольку каноническое право запрещало христианам ссужать деньги в рост, евреи играли в этой области экономики ведущую роль, что влекло за собой постоянные жалобы в кортесы³²⁷.

В ответ на все более громкие протесты против растущих процентных ставок на Севильских кортесах 1252 г. Альфонсо Х установил, что евреи могут взимать процент в размере «tres por cuatro», то есть ⅓ в год. Ссуда должна быть возвращена в течение четырех лет³²⁸. Он подтвердил эту ставку в «Королевском фуэро» (4.2.6), на Вальядолидских кортесах 1258 г. (п. 29–30) и на Севильских кортесах 1261 г. (п. 20)³²⁹. В 1268 г. в Хересе (п. 29, 44) он снизил ставку до «cuatro por cinco», то есть 25 %³³⁰, но это распоряжение было отменено ко времени Санчо IV, если не раньше.

При наследниках Альфонсо Х недовольство евреями усилилось³³¹. Например, Вальядолидские кортесы 1293 г. (п. 12) жаловались, что еврейские агенты занимаются взысканием долгов в городах вопреки практике, существовавшей при Фернандо III и Альфонсо Х. Не ссылаясь специально на «Королевское фуэро» (3.20.1–17, особ. 1–4), где этот процесс регулировался, Санчо IV постановил, что старший мерино должен собирать долги там, где существует соответствующий обычай, а в других местах эта задача возлагается на местных судей, как это делалось во времена его отца и деда. Поскольку евреи и мавры давали деньги в рост по ставке, превышающей «tres por cuatro», то есть 33⅓ в год, и растягивали срок возвращения ссуды больше, чем на год, нарушая ордонанс его отца, король потребовал, чтобы этот ордонанс соблюдался во всех деталях (п. 24)³³².

В ответ на жалобу о том, что евреи и мавры берут себе заклады в счет уплаты долгов и обманом лишают христиан причитающихся им прав, Санчо IV сослался на соответствующий ордонанс Альфонсо Х и подтвердил его. Ордонанс, начинавшийся со слова Mandamos («Приказываем»), устанавливал, что если заемщик, пользующийся доброй славой, предложит заимодавцу-еврею залог стоимостью менее восьми мораведи, клятва и свидетели не нужны. Но если стоимость залога выше, заемщик и свидетели должны удостоверить истинную цену залога, а заимодавец – поклясться, что он не будет взимать процент выше «tres por cuatro». Если в отношении еврея будут выдвинуты обвинения, он должен в синагоге принести клятву, текст которой король приводит в Libro de posturas, то есть в материалах Севильских кортесов 1252 г. (п. 38). В реальности этот еврей должен был поклясться, что знает заемщика как честного человека и что стоимость предложенного залога оценена верно³³³.

Текст, на который ссылается Санчо IV, отсутствует в известных нам постановлениях Альфонсо Х, но, вероятно, он был составлен в 1252 или 1253 г. Первый документ Leyes nuevas («Новых законов»), составленных королем для Бургоса по поводу введения в действие «Королевского фуэро», представляет собой королевскую грамоту о еврейском ростовщичестве. В ней король пишет следующее: «mandamos e confirmamos postura que pusiemos primeramientre por nuestro privileio, que los judios que no den usuras mas caro de tres por cuatro» («приказываем соблюдать договоренность, заключенную нами ранее, о том, чтобы евреи не давали денег в рост больше, чем под три четверти, и подтверждаем ее Нашей привилегией»)³³⁴. Упоминая договоренность, он ссылается на то, что он выступал на Севильских кортесах в 1252 (или в 1253 г., как утверждает Libro de posturas), а упоминание привилегии предполагает, что ранее он издал документ, дополняющий нормы о ростовщичестве, изложенные в «Королевском фуэро» (4.2.6).

В 1301 г. Мария де Молина и инфант Энрике от имени Фернандо IV заявили, что муниципальные должностные лица должны следить за сбором долгов, причитающихся евреям, поскольку такова была практика, принятая при Фернандо III и Альфонсо Х³³⁵. Должники продолжали жаловаться на притеснения, и на Вальядолидских кортесах 1307 г. (п. 18, 28) и 1312 г. (п. 100) Фернандо IV объявил, что ордонансы Альфонсо Х и Санчо IV остаются в силе³³⁶.

В 1313 г. в Паленсии (п. 30) инфант Хуан, выступавший в качестве регента при Альфонсо XI, сослался на другой ордонанс Альфонсо Х, регулировавший еврейское ростовщичество. Этот ордонанс, начинающийся со слова Primeramientre, невозможно отождествить ни с одним известным нам текстом. Инфант Хуан также ссылается на постановления Санчо IV на Вальядолидских кортесах 1293 г. (п. 21–27), где, в свою очередь, цитируется ордонанс Мудрого короля Mandamos. На Бургосских кортесах 1315 г. (п. 26)³³⁷ все три регента, Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро, ссылаются на те же тексты.

Достигнув совершеннолетия, Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (п. 44) подтвердил практику, существовавшую при Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV относительно долгов, причитающихся евреям. В 1339 г. на Мадридской ассамблее (п. 13) и затем на кортесах в Алькале 1348 г. (п. 54) он подтвердил это решение. Также в 1329 г. в Мадриде (п. 55) он подтвердил привилегии, дарованные предшественниками, и указы Альфонсо Х и Санчо IV, запрещающие евреям владеть земельной собственностью (п. 57)³³⁸.

Заключение

Из приведенных материалов становится очевидно, что муниципальные делегаты кортесов требовали исполнения ордонансов, изданных Альфонсо Х, и практик, существовавших при нем и его наследниках. Несомненно, они верили, что подтверждение этих ордонансов и практик гарантирует политическую и социальную стабильность, особенно в течение почти двадцати лет, когда короли были малолетними и от их имени управляли регенты. Короли и их регенты обычно благосклонно относились к прошениям такого рода, но иногда делали определенные оговорки. Упорные требования делегатов подразумевают, что, несмотря на обещания, короли и регенты не всегда держали слово. Подводя итоги, я хочу сказать, что приведенные данные указывают на длительное влияние ордонансов Альфонсо Х на кастильскую власть и общество в рассматриваемый период.

Мария Антония Кармона Руис
Передвижения и места пребывания Альфонсо X. Типология поездок и центров политического действия

Вводные замечания

Параллельно с возрастающим в последние годы интересом к изучению королевских итинерариев³³⁹, в 2012 г. мы с профессором Мануэлем Гонсалесом Хименесом опубликовали книгу под названием «Документы и итинерарий Альфонсо Х». В результате напряженной работы, длившейся несколько десятилетий, в книгу вошли известные нам на тот момент регистры документов, составленных в канцелярии Альфонсо X. Документы позволили реконструировать значительную часть передвижений, которые кастильский монарх совершал на протяжении всего своего правления. Фактически, датировка этих документов сделала возможными схемы передвижений короля по местам, через которые пролегали его маршруты, а также позволила предварительно установить время пребывания в каждом из мест, расположенных на королевских путях, и причины осуществления этих поездок. Результаты воплотились в серию карт, отображающих передвижения Альфонсо X на протяжении всего его правления³⁴⁰. Однако информация, содержащаяся в документах королевской канцелярии, способна дать гораздо больше для изучения передвижений монарха, поэтому этой статьей мы намерены дополнить сведения, углубившись в некоторые незатронутые ранее аспекты, как то: типология поездок, преодоленные расстояния, места, предпочитаемые в ходе поездок.

Одна из основных проблем, с которой мы столкнулись при реконструкции маршрутов Альфонсо Х, заключалась в наличии вообще возможности точного определения траекторий и длительности передвижений монарха, продолжительности его остановок, а также мест, в которых он мог эти остановки делать, поскольку доступные источники информации довольно скудны или порой даже сообщают ложные данные. Так, «Хроника Альфонсо X», созданная через несколько десятилетий после правления этого монарха, содержит лишь очень краткие сведения о его передвижениях, ограничиваясь указанием даты прибытия в определенное место или отъезда оттуда. И вместе с тем в ней присутствуют заметные ошибки в том, что касается датировки событий, что в процессе подготовки издания хроники смог выявить и оговорить М. Гонсалес Хименес³⁴¹. Дополнительной информацией о длительной поездке, совершенной королем по территории Арагонского королевства в ходе его путешествия в Империю, мы располагаем благодаря подробному описанию маршрута монарха, который приводит каталонский хронист Рамон Мунтанер³⁴².

Таким образом, большая часть информации, которой мы располагаем, извлечена непосредственно из документов, вышедших из королевской канцелярии. Однако работа с ними также сопряжена с некоторыми проблемами. С одной стороны, документы, вышедшие из канцелярии Альфонсо Х, не сохранились во всей своей полноте, множество было утрачено, отсюда – некоторые лакуны и, следовательно, трудности с точным определением периода, в течение которого король должен был пребывать в тех или иных пунктах, количества посещений одного и того же места и с определением того, находился ли он в том или ином месте вообще. С другой стороны, в некоторых случаях сохранившиеся документы сообщают, что Альфонсо X в относительно близкие даты или вообще в одни и те же дни находился в разных – и иногда очень отдаленных друг от друга – местах. Хотя органы власти и управления обыкновенно путешествовали с королем³⁴³, так было не всегда, и, в сущности, эти случаи конфликта зафиксированных дат и мест пребывания можно объяснить только тем, что канцелярия находилась в одном месте, а монарх – в другом. Так, например, когда Альфонсо X подписывал договор в Алькала-де-Абенсайде с Мухаммадом I в августе или сентябре 1265 г., часть канцелярии оставалась в Кордове, а часть находилась с королем, что отражено в документах этого периода³⁴⁴. Однако относительно других случаев нельзя с точностью утверждать, что противоречия в датах и расстояниях объясняются фактом разделения короля и канцелярии, фактом, который мы пытались установить, логически анализируя возможные передвижения короля с учетом того, что канцелярия сопровождала монарха не всегда в полном составе.

Подобным же образом, принимая во внимание то, что расстояние, которое лошадь могла преодолеть за день, составляло около 15 или 16 лиг, что соответствует примерно 85–90 километрам³⁴⁵, и также то, что столь дальние поездки совершались не постоянно, поскольку они во многом зависели от рельефа, состояния дорог и погоды, а также от вида транспорта, количества свиты или окружения, которые могли следовать с монархом, или даже от состояния его здоровья, можно предположить, что мест остановок и пребывания короля было намного больше, чем нам известно, поскольку, как уже указывалось, многие из них установлены только потому, что в этих местах королем были составлены те или иные виды документов. Мы также не обладаем точными сведениями о том, какими дорогами он мог пользоваться для каждой из своих поездок. Тем не менее при составлении маршрута и картографии, опубликованных в 2012 г., мы старались максимально точно восстановить те маршруты, по которым король мог следовать, и наш анализ учитывал дороги, которые традиционно использовались в то время, и включал предположение о том, что во многих случаях монарх предпочитал избирать более длинный путь для того, чтобы иметь возможность посетить места назначения³⁴⁶.

Так или иначе, даже несмотря на осознание и признание того, что представленные данные являются сугубо приблизительными, документация все же позволяет нам получить некоторое представление о типологии передвижений короля, местах, которые он посещал чаще всего, и расстояниях, которые он мог преодолевать на протяжении каждого года своего правления.

Типология поездок

Обратимся к причинам, по которым средневековые монархи совершали свои поездки. Они могли лежать в области духовной сферы, быть связанными с удовольствиями и развлечениями или же носить политический характер. В случае Альфонсо X практически все передвижения, совершавшиеся им на протяжении его правления, были мотивированы политическими задачами. Однако это не означает, что в ходе подобных поездок он не посещал религиозные центры, встречающиеся на пути, или не уделял время развлечениям в моменты отдыха.

Тот факт, что причины, вынуждающие короля перемещаться по своему королевству, лежали в области политики, являлся обыкновенным для эпохи Альфонсо X. Это вполне объясняется тем, что кастильские монархи совершали свои поездки главным образом с целью осуществления правосудия, олицетворяя союз мобильности и благого управления, который был завязан на представлении о том, что правосудие воцарялось там, где пребывал король. Поэтому-то королевский двор должен был находиться в постоянном движении³⁴⁷. И все-таки можно назвать более конкретные причины политического характера, объясняющие поездки Альфонсо X.

Прежде всего следует выделить встречи, которые он проводил с другими монархами Пиренейского полуострова, главным образом – Арагона и Португалии, с целью установления дипломатических соглашений. Во многих случаях именно они приезжали ко двору Альфонсо X, но также часто и сам кастильский король отправлялся в назначенные места ради встречи с равными себе. Так, в случае с Португалией, Альфонсо X трижды приезжал в Бадахос, чтобы встретиться с португальским монархом. В первых двух случаях (1252 и 1267 гг.) он встречался с Афонсу III, в результате чего было достигнуто два соглашения. Договор, подписанный в Бадахосе в ноябре 1252 г., разрешил проблему юрисдикции Алгарве, присутствовавшей в отношении королевств с 1246 г. и возникшей из-за поддержки, которую Альфонсо X оказал Саншу II Благочестивому. По этому соглашению португальский монарх признал власть Кастилии над Алгарве на период своей жизни и заключил брак с инфантой Беатрис, незаконнорожденной дочерью кастильского короля³⁴⁸. Кроме того, в Бадахосе, 17 февраля 1267 г., монархи подписали еще один договор, согласно которому река Гвадиана признавалась в качестве границы на протяжении от Бадахоса до Аямонте, что подчеркивало отказ Альфонсо X от его притязаний на Алгарве³⁴⁹. И наконец, посещение этого города в Эстремадуре Альфонсо X имело место в феврале 1280 г. для того, чтобы встретиться со своим внуком, королем Динишем I, вскоре после его восшествия на престол. Однако эта встреча не состоялась, поскольку португальский король находился в плохих отношениях с матерью и опасался, что дед попытается примирить его с ней³⁵⁰.

С арагонским королем встреч было больше; больше было и мест, где они происходили. Различались и причины их организации. Так, встреча, состоявшаяся в середине марта 1256 г. в Сории, имела целью подписание мирного договора с Хайме I. После нее было заложено начало хороших отношений между монархами, нивелировавшее предшествующие разногласия, что повлекло за собой неоднократное подтверждение соглашения о мире Арагона и Кастилии. Также в ходе этой встречи был устроен брак инфанта дона Мануэля, брата Альфонсо X, и доньи Констансы, дочери арагонского короля³⁵¹. Кроме того, встреча двух монархов, состоявшаяся в Агреде в 1260 г., помимо продления мира 1256 г. главным образом была направлена на получение военной помощи для крестового похода против Сеуты³⁵². Также, в декабре 1268 г. арагонский монарх направился в Толедо, чтобы присутствовать на рукоположении своего сына Санчо в епископы. Альфонсо X сопровождал его от Санта-Мария-де-Уэртас, присутствовал на церемонии возведения в сан³⁵³ и позднее – на свадьбе инфанта Фернандо де ла Серды и Бланки Французской, сыгранной 30 ноября 1269 г.³⁵⁴ После бракосочетания кастильский король отправился в Тарасону, чтобы встретить Рождество со своим тестем, последний, в свою очередь, использовал для наставлений своему зятю длинные разговоры, за которыми монархи, проживая вместе, провели неделю³⁵⁵. Февраль 1271 г. ознаменовался новой встречей в Валенсии, при этом ранее Хайме I отправился встретить Альфонсо X в точке между Утьелем и Буньолем и сопроводил его до лежащего на берегах Турии города, где они провели несколько дней. В следующем году в Аликанте монархи по настоянию Альфонсо X встретились вновь, кастильский король хотел предостеречь своего тестя о возможном заговоре против него, затеянном некоторыми арагонскими знатными людьми, сговорившимися с королем Гранады и несколькими кастильскими знатными. В ответ арагонский монарх дал советы Альфонсо X по поводу политических действий, которые Кастилии следовало осуществлять в отношении Гранады³⁵⁶. В начале августа 1273 г. состоялась еще одна встреча, на этот раз – в Рекене³⁵⁷. Кроме того, поездка Альфонсо X в Империю, начавшаяся в октябре 1274 г. в Аликанте, маршрут которой пролегал через валенсийские и каталонские земли, способствовала встрече монархов, которые на протяжении 15 дней присутствовали в Валенсии на грандиозных празднествах в честь свиты кастильского короля. Точно так же кастильский и арагонский короли вели долгие переговоры во время пребывания в Барселоне с Рождества до конца января 1275 г.³⁵⁸ Наконец, следует упомянуть встречу Альфонсо X с его шурином Педро III в Кампильо и Агреде в марте 1281 г., в результате которой было подписано соглашение о мире и взаимной помощи. Этот арагонский монарх опекал сыновей инфанта Фернандо де ла Серды, поэтому Альфонсо X был особенно заинтересован в поддержании с ним хороших отношений. Однако в то же время, их встречи были использованы инфантом Санчо для сближения с Педро III, с которым инфанту удалось подписать договор о вечной дружбе³⁵⁹. Встреча обоих монархов должна была произойти ранее – в июне 1280 г. между Арисой и Уэртой, но из-за военной кампании Альфонсо X против Гранады она не состоялась³⁶⁰.

Вполне возможно, что у кастильского короля было несколько встреч с правителем Гранады Мухаммадом I, правда, мы не располагаем доказательствами того, что все из них действительно имели место. Так, правитель из династии Назридов запросил перемирие, которое ознаменовало конец восстания мудехаров, что стало причиной встречи двух монархов в Алькала-де-Абензаиде (ныне Алькала-ла-Реаль), дата которой нам в точности неизвестна – где-то между 26 августа и 24 сентября 1265 г.³⁶¹ Нарушение этого перемирия повлекло за собой возобновление военных действий в Андалусии, шедших до тех пор, пока в период с мая по июнь 1267 г. Альфонсо X и Мухаммад I не договорились, предположительно, вновь в Алькала-де-Абенсаиде о мирном соглашении, которое предусматривало возобновление уплаты дани и участие эмира Гранады в подавлении восстания мурсийских мудехаров. Через год после установления этого перемирия в Мурсии Мухаммад I опять встретился с Альфонсо X, желая заключить новое соглашение, которое было мотивировано попыткой помешать каталонскому королю поддерживать клан Бану Ашкелула³⁶². Также Альфонсо X планировал встретиться с эмиром Гранады в Алькарасе в июне 1272 г., однако этого не произошло, поскольку и инфант дон Фернандо де ла Серда, и инфант дон Мануэль известили кастильского монарха о вторжении большого войска берберов-маринидов³⁶³, которых должен был усмирить эмир династии Назридов.

Воспользовавшись поездкой, совершенной в земли Бискайи в 1256 г. с целью покончить со сторонниками инфанта дона Энрике, король дон Альфонсо встретился с Тибо II Наваррским в Витории, намереваясь установить хорошие отношения с Наваррой³⁶⁴. Бискайя позднее также станет местом встречи кастильского монарха с послами Филиппа III, которые представили ему требования французского короля относительно наследования кастильского престола. Эти переговоры 7 ноября 1276 г. приведут к подписанию соглашения, которое, среди прочего, устанавливало перемирие между обоими монархами и предусматривало взаимный обмен захваченными замками³⁶⁵.

Еще одной причиной посещения определенных мест было решение вопросов локального характера. Физическое присутствие короля имело значительную политическую ценность, что делало регулярные передвижения по своему королевству обычным делом для монархов. Они служили средством искоренения любых очагов противодействия королевской власти³⁶⁶ и вместе с тем осуществлялись для управления теми или иными территориями или для их переустройства. Если говорить об управлении, то можно заметить, что часть поездок, совершенных Альфонсо X в различные районы юга полуострова, была связана с организацией его колонизации. Так было, например, в Севилье в 1253 г., где кастильский король лично контролировал завершение раздела земель между поселенцами в Севилье и Кармоне³⁶⁷. В 1257 г. решение задач по управлению регионом определило и его поездку в королевство Мурсия: кастильский монарх стремился укрепить позиции христианства в регионе и для этой цели содействовать прибытию новых поселенцев. То же касается и причин поездок короля в Херес-де-ла-Фронтеру в 1267 г. и 1268 г., которые были связаны с заселением хересской области и побережья Кадисского залива: население этих земель сильно сократилось в результате восстаний мудехаров³⁶⁸. Он также направлялся в определенные места для решения более специфичных вопросов. Так, например, было в случае с однократной поездкой, которую он совершил в ноябре 1258 г. из Сеговии в Навас-де-Оро для того, чтобы урегулировать пограничный спор между Сеговией и консехо Коки и Куэльяра. Он действовал в соответствии с представлением о том, что первостепенным долгом короля являлось поддержание правосудия, а также в русле идеи благого управления: ведь, воспользовавшись своим пребыванием в Сеговии, Альфонсо X отправился в Навас-де-Оро, чтобы попытаться разрешить конфликт, касающийся вопроса разграничения спорных территорий, и смог окончательно его уладить на следующий день, будучи в Сеговии³⁶⁹. Кроме того, следует обратить внимание на уже упоминавшуюся выше поездку в Виторию в декабре 1256 г., осуществленную с намерением нанести поражение сторонникам инфанта дона Энрике, которого поддерживали вассалы Диего Лопеса де Аро. И в 1272 г. очередной конфликт с кастильской знатью вынудил Альфонсо X переместиться из Мурсии в Бургос, где он созвал кортесы. Продвигался он медленно: покинул столицу Мурсии в середине июня, а прибыл в Роа в конце августа, где находился несколько дней. Дорога короля была спокойна, его сопровождали королева, инфант дон Фадрике, несколько епископов и некоторые магнаты, и в пути все они даже занимались охотой. И все же возле Лермы кастильского монарха встретила мятежная знать, настроенная довольно враждебно. Наконец, он прибыл в Бургос примерно 6 сентября, где встретился с магнатами-заговорщиками. Неудача переговоров могла бы привести к побегу мятежников в Гранаду в декабре того же года, что, фактически, и произошло. Ввиду этого возможного исхода, а также с целью контроля передвижений восставших король решил проследовать за ними по их пути на юг, остановившись в Толедо³⁷⁰.

Как только что было показано, созыв кортесов также вынудил Альфонсо X вновь пуститься в дорогу, поскольку присутствие монарха на собраниях такого рода было обязательным. На самом деле, именно в правление Альфонсо X был заложен фундамент истории кастильско-леонских кортесов, чему способствовала не только частота созыва этих общегосударственных ассамблей или иных собраний местного значения, но и важность рассматривавшихся на них вопросов и их вклада в становление сословно-представительной системы власти³⁷¹. Местами созыва кортесов в разные периоды становились следующие города: Толедо (1254 и 1259 гг.), Вальядолид (1258 г.), Сеговия (где также в 1258 г., возможно, созывались кортесы), Севилья (1261 и 1281 гг.) и в подавляющем числе Бургос, где кортесы были созваны пять раз (1272, 1274, 1276, 1277 и 1278 гг.). Кроме того, проходили и собрания местного значения – заседания городских советов: в Севилье (1252–1253, 1264 гг.), Паленсии (1255 г.), Сеговии (1256 г.), Херес-де-ла-Фронтере (1268 г.), Альмагро (1273 г.), Авиле (1273 г.), Алькала-де-Энаресе (1275 г.), Вальядолиде (1275 г.), Саламанке (1279 г.) и Бадахосе (1279 г.)³⁷².

Подготовка и проведение военных кампаний также требовали от Альфонсо X поездок в определенные районы королевства, территориально ограничивая этот тип передвижений югом полуострова. Так, длительное пребывание короля в Севилье в 1253 г. было обусловлено отчасти кампанией против Хереса и района Гуадалете, которые после смерти Фернандо III перестали платить налоги. Альфонсо X сам руководил осадой Хереса, а его брат инфант дон Энрике в это время атаковал Аркос-де-ла-Фронтеру и Лебриху, что в результате заставило мусульман выполнить свои обязательства³⁷³. Вместе с этим восстание мудехаров против Хайме I в 1254 г. вынудило Альфонсо X изменить свои планы. Изначально кастильский король планировал отправиться в Севилью, но ему пришлось изменить маршрут и поехать в Мурсию, несмотря на возможную опасность реакции мусульманского населения этого королевства. В 1264 г. в Андалусии и Мурсии произошло мощное восстание мудехаров, поэтому король находился в Кордове и в Гранадской долине³⁷⁴. А в 1279 г. он пребывал в Севилье, откуда внимательно следил за осадой Альхесираса берберами-маринидами. Будучи также в Севилье, Альфонсо X в том же году задумал поход против Гранады, а затем отправился в Кордову, где к многочисленным севильским членам королевской курии присоединились те, кого собрал инфант дон Санчо. В конечном итоге именно дон Санчо возглавит военную кампанию, поскольку его отец заболеет³⁷⁵. Также, находясь именно между Севильей и Кордовой, в 1260 г. кастильский монарх организовал африканский крестовый поход³⁷⁶.

Наряду с прочими развлечениями, поводами для поездок становились и свадебные церемонии. Так, в сентябре 1254 г. Альфонсо X отправился в Бургос, где проходила свадьба английского наследного принца Эдуарда и инфанты Леонор³⁷⁷. Там же в ноябре 1269 г. состоялась свадебная церемония Фернандо де ла Серды и Бланки Французской, чему предшествовало их бракосочетание в Толедо, произошедшее в отсутствие невесты. Торжество в Бургосе длилось несколько дней; там Альфонсо X получил травму головы от удара лягнувшей его лошади, от чего так и не смог оправиться³⁷⁸. После свадьбы кастильский монарх провел Рождество в Тарасоне со своим тестем Хайме I, а на обратном пути из-за полученного удара он занемог, вследствие чего Альфонсо X пришлось задержаться в Фитеро, где ему несколько полегчало³⁷⁹. В течение 1270 г. король совершил несколько коротких переездов, пока не добрался до Бургоса, где оставался пять месяцев, что косвенно свидетельствует о том, что монарх не смог выздороветь окончательно. В том же году он совершил поездку личного характера в Гвадалахару, чтобы провести рождественские праздники со своей дочерью доньей Беренгелой³⁸⁰.

Но из всех передвижений Мудрого короля самым политически значимым и самым растянутым во времени и пространстве стало путешествие, связанное с имперскими выборами и встречей с папой. Библиография данного события достаточно обширна, поэтому мы не станем на нем долго задерживаться³⁸¹. В процессе этого путешествия Альфонсо X навестил в Барселоне Хайме I, с которым в 1274 г. провел Рождество и который пытался отговорить своего зятя от задуманного предприятия. В мае 1275 г. Альфонсо X прибыл в Бокер, где на протяжении мая, июня и июля несколько раз встречался с папой Григорием X. В августе кастильский монарх решил отправиться в обратную дорогу, однако о себе дала знать болезнь, и ему пришлось остановиться в Нарбоне, чтобы, набравшись сил, продолжить свой путь до Алькала-де-Энареса, куда он добрался к середине декабря³⁸².

Корреляция причин передвижений с временами года отсутствует, и поскольку мотивы значительной части поездок были связаны с решением политических задач, передвижения происходили тогда, когда в определенном месте требовалось присутствие короля. Также не выявлены и предпочтения, отдававшиеся в определенные времена года той или иной местности для передвижения или пребывания.

Преодоленные расстояния

При помощи сохранившейся документации мы способны подобраться к установлению тех расстояний, которые Альфонсо X смог преодолеть за период своего правления. Для краткости представим установленное в представленных ниже таблице и графике:

Таблица 1

Пройденные расстояния

График 1. Пройденные расстояния (в км)

Как можно заметить, Альфонсо X совершал те или иные передвижения на протяжении всего своего правления, исключая лишь те семь лет, когда он не выезжал никуда; впрочем, возможно, нам просто неизвестно о его поездках в этот период времени. Учитывая это и анализируя установленные нами передвижения, можем заключить, что за все время своего правления он преодолел в общей сложности 35 650 км – в среднем 1370 км в год (без учета тех лет, когда не было осуществлено никаких поездок). Среди них следует отметить 1254, 1257 и 1274 гг., когда Альфонсо X предпринимал почти 2500 ежегодных поездок. Именно эти активные передвижения связаны с интенсивной политической деятельностью. Было вполне нормально то, что количество поездок увеличивалось, когда королям требовалось упрочить свою власть. Так, 1254 г. характеризовался значительной политической активностью; ему соответствовали перемещения между Толедо, где созывались кортесы, Андалусией, Мурсией и Бургосом. Вполне возможно, что после окончания кортесов Альфонсо X планировал выехать в Севилью, где в предыдущем году он контролировал процесс раздела земель, но, в период пребывания в Кордове, монарх был вынужден изменить свой дальнейший маршрут, направившись в Мурсию, вероятно, из-за восстания мудехаров в Валенсии³⁸³. Оттуда Мудрый король отправился в Бургос, где проходила свадьба его сестры Леонор с английским принцем Эдуардом. Преодоление внушительного расстояния в 1257 г. было связано со скорым переездом в королевство Мурсия из Севильи в преддверии объявления выборов императора – король намеревался подготовиться к возможной поездке в Империю или в Италию, однако этого не произошло, а потому в конце года он направился в Вальядолид, где пробыл пять месяцев³⁸⁴. Попытка стать императором вылилась в путешествие, совершенное им в 1274 г. В силу этого устремления и с целью заручиться достаточной поддержкой в собственном королевстве, он организовал два созыва кортесов, – в Бургосе и Саморе, – перед поездкой в Бокер, в дополнение к этому посетив другие места в Кастилии. При помощи кортесов король намеревался положить конец последним очагам восстания знати 1272 г. и оставить королевство в спокойствии перед отправлением в свое долгое путешествие, начавшееся с Мурсии, после которой король проехал по всему побережью испанского Леванта, пока не достиг Франции³⁸⁵.

Напротив, были годы, когда король практически не менял своей резиденции; в частности, это 1253, 1259, 1262–1265 и 1283–1284 гг., применительно к которым мы не имеем данных о каких-либо передвижениях. Так, весь 1253 г. он находился в Севилье, откуда руководил военными кампаниями против Хереса-де-ла-Фронтеры и Техады, а также контролировал процесс раздела земель в Севилье и Кармоне. Начало 1259 г. было ознаменовано созывом кортесов в Толедо, где Альфонсо X оставался до конца года, в то время как в период с 1262 по май 1265 г. он почти все время пребывал в Севилье, совершив всего одну поездку в Кордову в начале января 1264 г.³⁸⁶, а затем в Севилье же провел весь 1266 г. Этот этап неактивных передвижений был частично продиктован восстанием мудехаров, которое произошло весной 1264 г., и, фактически, как следствие этого, в мае 1265 г. он отправился к Гранаде, чтобы напасть на Мухаммада I, разжигавшего восстания мудехаров в Андалусии и Мурсии. Кроме того, именно в Севилье он провел свои последние два года жизни – с осени 1281 г. по 4 апреля 1284 г. Из-за слабого здоровья монарх не мог осуществлять передвижения по королевству, несмотря на сложную политическую ситуацию в его землях.

Предпочитаемые места пребывания

Принимая во внимание высокую мобильность Альфонсо X в период более чем трех десятилетий своего правления, мы можем предположить, что он посетил большое количество мест, хотя обладаем данными лишь о незначительном количестве, в основном о тех, где королем были составлены те или иные документы, или о тех, которые упоминаются в хрониках, и, основываясь на этих источниках, можно установить его присутствие в 153 пунктах. Но несмотря на то что Мудрый король, как и другие монархи, совершал длительные поездки, маршруты его передвижений повторялись и воспроизводили характерные себе закономерности, которые в случае с нашим королем имели обыкновение соответствовать траектории, пролегающей осью от севера до юга, на которой можно подчеркнуть следующие пункты: Витория, Бургос, Сеговия, Мадрид, Толедо, Кордова и Севилья. Кроме того, можно выделить два второстепенных маршрута – тот, который вел в Агреду и Сорию, места, где Альфонсо X обычно встречался со своим тестем Хайме I, и тот, который проходил от Ла-Манчи до Мурсии³⁸⁷. Применительно к этим поездкам, следует выделить ряд мест, которые он посещал чаще и в которых останавливался на более длительный срок, что отражено в следующих диаграммах и таблицах:

Таблица 2

Место пребывания и количество поездок

График 2. Места пребывания и количество посещений

Таблица 3

Количество дней пребывания (остановки, превышающие 1 день)

График 3. Количество дней пребывания (остановки, превышающие 1 день)

Как можно заметить, городом, в котором он провел больше всего времени и который посещал чаще всего, является Севилья, применительно к которой насчитывается 3791 день его пребывания, что, в общей сложности, равняется более чем десяти годам – трети времени его правления, и куда он приезжал более 24 раз. Далее – Бургос (1149 день – чуть больше трех лет), где король был по меньшей мере 19 раз, и Толедо (869 дней, что соответствует двум с половиной годам), который он посетил как минимум 13 раз. Между тем, в отличие от остальных монархов Кастилии, предпочитавших северную Месету для своих пребываний³⁸⁸, Альфонсо X достаточно часто бывал в таких городах, как Мурсия, где провел минимум 525 дней (почти два года) и куда приезжал 7 раз, как Кордова, в которой был по меньшей мере 256 дней (почти один год) и куда приезжал 11 раз, или как Херес-де-ла-Фронтера, который посетил как минимум 6 раз и где провел 255 дней.

Именно в тех городах, где он оставался дольше всего, в его правление проходили различные созывы кортесов (Севилья, Бургос, Толедо, Вальядолид и Сеговия). Хотя Севилья дольше всего служила королевской резиденцией, именно в Бургосе произошли некоторые знаменательные для правления события. Так, этот город чаще всего выбирался для созывов кортесов, и, кроме того, Бургос был городом празднования двух пышных свадеб: Леонор Английской с будущим Эдуардом I и Фернандо де ла Серды с Бланкой Французской.

Как мы уже могли установить в период публикации маршрута Альфонсо X, монарх лишь единожды передвигался по землям королевства Леон, в 1274 г., по случаю созыва кортесов в Саморе, предшествовавших его отъезду в Империю, что вместе с поездками, совершенными в тот же год в Бургосе, имело цель отстоять проект и заручиться поддержкой всего королевства. Этот факт контрастирует с периодом его детства, которое он довольно часто проводил в леонских землях³⁸⁹.

Хотя мы не располагаем данными обо всех резиденциях Альфонсо X, но можем заключить, что, вероятно, монарх проживал, главным образом, в королевских алькасарах, которые находились на территориях посещавшихся им мест. Так, во время пребывания в Севилье монарх останавливался в алькасаре, который он подверг значительным преобразованиям. Там был построен дворец во французском готическом стиле, соответствовавшем моде, господствовавшей в Кастилии того времени. Дворец состоял из трех больших залов с ребристыми сводами, которые сообщались между собой, соединяя главный зал с готическим двориком. В зале, расположенном на юго-западной стороне, находилась часовня Святого Климента³⁹⁰. Именно здесь Мудрый король провел свои последние годы жизни, и поскольку он часто приезжал в этот город, то сделал дворец соответствующим своему вкусу.

В Бургосе, где Альфонсо X также провел много времени, для остановок, скорее всего, выбирался замок-дворец, расположенный на возвышенной части города и служивший королевской резиденцией вплоть до правления Альфонсо XI³⁹¹, где, кроме того, в 1277 г. был приговорен к казни брат Альфонсо X, инфант дон Фадрике³⁹². В Толедо его резиденцией стал королевский алькасар, который Альфонсо X практически полностью перестроил, возведя здание с прямоугольным основанием и угловыми башнями³⁹³. Во время своих поездок в Мурсию Альфонсо X в качестве своей резиденции использовал близлежащий замок Монтеагудо, что объясняет существование документов, подписанных в этом анклаве. Вместе с этим весьма вероятно, что во время своих пребываний в городе Мурсия в период между 1271 и 1273 гг. он располагался в городском алькасаре³⁹⁴. В остальных местах – Сеговии, Вальядолиде, Кордове или Хересе – его резиденциями служили крепости этих городов.

Вместо заключения

Данные, сохранившееся в хрониках и в дошедшей до нас документации, позволяют нам в определенной мере приблизиться к реконструкции передвижений, совершавшихся Альфонсо X на протяжении всего его правления. На самом деле, отсутствие их описаний вынуждает нас пользоваться датировками королевских документов со всеми вытекающими отсюда проблемами. В любом случае, очевидно, что для двора Альфонсо X, как и для дворов других королей Средневековья, было характерно постоянное передвижение с места на место, что обусловливалось идеологической повесткой, устанавливавшей прямую связь между мобильностью королей и государственным управлением³⁹⁵. Физическое присутствие Альфонсо X на местах играло роль символического акта, воплощавшегося в церемонии торжественного въезда короля, что, хоть практически и не описывалось в хрониках, непременно должно было быть реализовано. Фактически, основная часть поездок, совершенных Мудрым королем, была связана с решением политических задач, а его физическое присутствие в определенных местах иногда объяснялось намерением продемонстрировать свою власть и предотвратить какие-либо вспышки оппозиционных настроений.

Как и в случае других монархов, видно, что Альфонсо X в своих передвижениях отдавал предпочтение одним местам перед другими, и также то, что в конкретных пунктах его пребывание отличалось особой длительностью. Так, в первую очередь выделяется Севилья, где его длительное пребывание объясняется отчасти политическими проблемами – организацией завоеванных территорий или ведением войны в Андалусии – а отчасти его пристрастием к этому городу, в котором он провел настолько много времени, что там, по сути, протекла треть его правления. Внушительность проведенного монархом в Севилье времени позволяет даже считать этот город «де-факто столицей королевства без столицы»³⁹⁶, о чем свидетельствуют большое количество привилегий, которые он предоставил как консехо, так и севильской Церкви, и выполненные им значительные преобразования севильского алькасара. Роль Севильи в качестве королевского двора несколько снизилась в периоды правлений Санчо IV и Фернандо IV, а затем снова стала восстанавливаться к концу правления Альфонсо XI и во время правления Педро I. Подобным образом обстояло дело и с Мурсией – исключительно любимой монархом, который завоевал ее, еще будучи наследником престола: после смерти Мудрого короля город ждал упадок. Значение Толедо также снизилось после правления Санчо IV, в то время как положение Вальядолида укреплялось на протяжении всего следующего столетия в то время, как Бургос имел относительно меньшую значимость³⁹⁷.

Оскар Вильярроэль Гонсалес
Дипломатия на службе у власти: пример Альфонсо X

Очевидно, что одним из наиболее известных направлений деятельности Альфонсо Х была масштабная внешняя политика, направленная на достижение его целей как на полуострове, так и в других частях Европы. В рамках этой политики так называемое fecho del imperio (борьба за имперский престол в 1256–1275 гг.) было, несомненно, важнейшим моментом, с которым связана развитая королем значительная деятельность. Тем не менее это была лишь одна из линий, поскольку монарх очень активно вступал в контакт с различными европейскими королевствами и представителями власти. Эти факты общеизвестны, и вопросы подобного рода, представляющие собой одни из наиболее ярких страниц политики Альфонсо Х, изучаются уже давно различными авторами, многие из которых будут упомянуты в данной работе.

Какой бы ни была его цель: добиться главенства (более или менее феодального типа) на полуострове или в качестве наследника Штауфенов претендовать на позицию гегемона на европейском уровне, определенно этот монарх проводил обширнейшую и активную внешнюю политику, реализовывавшуюся в многочисленных кругах, с которыми он поддерживал более или менее активные отношения и контакты. От Норвегии до земель татар, в Португалии, Арагоне, Константинополе, ломбардских городах, Египте… Его деятельность была по-настоящему значительной, хотя, учитывая опыт его предшественников, нельзя сказать, что это было отправной точкой кастильской дипломатии³⁹⁸.

Однако нет сомнений в том, что о внешней политике именно этого монарха мы можем узнать больше всего, по крайней мере, это относится к XIII в., а, возможно, и к значительному периоду Высокого Средневековья. И, как уже упоминалось, этому вопросу историками было уделено значительное внимание, начиная еще с работ Бальестероса³⁹⁹ и вплоть до самых новых исследований Гонсалеса Хименеса⁴⁰⁰ или Сальвадора Мартинеса⁴⁰¹, включая труды таких классиков как О’Кэллэген⁴⁰², Эстепа⁴⁰³ или Айяла Мартинес⁴⁰⁴. Тем не менее обычно к проблеме подходили с точки зрения политической истории или анализируя внешнюю политику как таковую, оставляя в стороне более маргинальный взгляд на дипломатию. Это касается не только правления Альфонсо Х, но и всего периода Средневековья. Дело в том, что, как выразился Мигель Анхель Ладеро, история дипломатии всегда была «своего рода бедным родственником», поскольку ее сфера обычно смешивалась с историей сугубо политической⁴⁰⁵. Лишь по мере того, как более детально разрабатывалась и развивалась так называемая «новая политическая история», стало уделяться больше внимания дипломатии как таковой, а в последние годы это приобрело гораздо более конкретную и определенную форму, что привело к настоящему обновлению истории дипломатии. Так, в некоторых случаях дипломатия Альфонсо Х изучалась частично, в рамках общего анализа дипломатии⁴⁰⁶, или становилась одним из аспектов исследования более обширных периодов и конкретных отношений⁴⁰⁷.

Именно поэтому мы обращаемся здесь к теме дипломатии Альфонсо Х, но подходим к ней с другой точки зрения, и именно с позиции ее внутреннего функционирования. Это позволит нам лучше понять, как развивался инструмент, который сегодня является важнейшей частью любого государства и, было бы логично предположить, играл равнозначимую роль в те времена. Действительно, XIII в. представляет собой поворотный момент, когда благодаря влиянию Аристотеля и римского права складывается иное представление о государстве, основанном не на феодальных ценностях, а на идее политического организма, управляемого и руководимого королем. И эти изменения, и новое политическое видение в полной мере были восприняты Альфонсо Х, что отмечают и крупнейшие исследователи его правления (Гонсалес Хименес⁴⁰⁸, O’Кэллэген⁴⁰⁹). Все это, очевидным образом, должно было оказать влияние на дипломатическую политику короля, как уже отмечал Карлос де Айяла Мартинес, связывая это с его крайне интенсивной дипломатической дейтельностью⁴¹⁰. Так, когда начинала складываться новая организация общества, во многом ориентированная на римские образцы, где res publica переходила к монархическому правлению, политика короля была вписана в определенный западный контекст, в котором имперский вопрос не переставал играть ключевую роль⁴¹¹. Таким образом, наша цель – исследовать этот инструмент Альфонсо Х и проследить, каким образом он пользовался им, для того чтобы заложить твердую основу усиливающейся монархической власти, и, в особенности, для осуществления своих политических стремлений, как теоретических, так и практических.

Для этого, продолжая научную традицию исследователей, по-новому подошедших к изучению дипломатии (здесь можно назвать такие имена, как Бели, Очоа Брун, Ладзарини, Сенаторе и Пекино), мы проанализируем, насколько это позволят имеющиеся в распоряжении документы, как была организована дипломатическая политика Альфонсо Х, сколько человек были в ней задействованы, их профиль, миссии, участие в работе канцелярии и его формы. Мы стремимся проанализировать, каким образом дипломатия стала в руках Мудрого короля орудием для достижения его политических целей и построения нового и более распространенного института монархии.

Охват деятельности Альфонсо Х

Как уже было отмечено, одна из первых особенностей, привлекающих внимание при исследовании внешней политики Альфонсо Х, это значительное число контактов, которые он поддерживал в течение своего правления в очень разных кругах. Поражает широта охвата этих связей, многочисленных событий, в которых он участвовал, и различных посредников, с которыми он взаимодействовал. Немногие кастильские монархи после него вели такую активную деятельность. Несомненно, на это мог повлиять кризис монархии, начавшийся в правление Санчо IV, но также верно и то, что этот аспект верно отражает интересы короля, равно как и его способность к действию.

Не стоит, однако, как я уже говорил, рассматривать его как основоположника кастильской внешнеполитической деятельности, как первого монарха этого королевства, установившего контакт с зарубежными государствами. Конечно, на данный момент нам известно немногое о том, каким образом происходили эти контакты, но не подлежит сомнению, что, начиная с Альфонсо II, внешние отношения существовали, а в некоторые периоды (такие как правление Альфонсо VI) они были особенно значимы, и во времена Высокого Средневековья контакты Кастилии с Англией, Францией и Германией не были чем-то необычным. Нельзя не признать, что остается еще множество неизученных вопросов, связанных с монархией и дипломатией этих веков⁴¹². В действительности, в начальный период его правления в «международном» представлении Кастилия уже представляла собой значительную силу⁴¹³.

Тем не менее, если что-то и выделяет правление Альфонсо Х в этом смысле, это, как мы можем предположить, то, что данный аспект деятельности короля определенно расширялся в течение всего правления или, по крайней мере, несмотря на внутренние проблемы, вовсе не переживал кризисных моментов. Об этом мы можем судить, поскольку затем произошел спад активности (такой вывод позволяют сделать знания, которыми мы располагаем на сегодняшний день⁴¹⁴). Как годами ранее уже показал Карлос де Айяла, одним из наиболее точных отражений как новой концепции королевской власти, так и увеличения числа ее институциональных инструментов и оснований для последующего государственного развития является возрастание внешней активности Альфонсо Х⁴¹⁵. И этим объясняется наше желание снова обратиться к данному вопросу.

В настоящей работе мы проанализируем участие дипломатии в этих процессах и попытаемся понять, как она функционировала, как была связана с королевскими институтами и какую роль сам монарх отводил в этой сфере своим подданным. Для этого будут исследованы различные миссии, о которых до нас дошли сообщения. При этом так называемая прямая дипломатия останется за рамками анализа. Речь идет о том виде дипломатии, когда сам монарх вел переговоры при личной встрече с правителями или их представителями. Такой тип, в Средневековье известный как «встречи» (vistas), был очень распространен в период Раннего Средневековья, но в Высокое Средневековье постепенно перестал использоваться из-за рисков, которые он нес⁴¹⁶. Оказала ли эта ситуация влияние на обстановку на полуострове и, в том числе, в Кастилии? Это, безусловно, интересный вопрос, но в рамках настоящей работы мы не можем на него ответить. Как бы то ни было, Альфонсо Х правил в эпоху, когда еще были приняты «встречи», и во многих случаях он сам вел прямые переговоры, в особенности, с Наваррой и Арагоном, но также и с другими государствами и с Папским Престолом, о чем свидетельствует встреча с Бокером. Здесь эти встречи учитываться не будут, поскольку в данном виде дипломатии не участвует дипломатический аппарат, находящийся на королевской службе, а именно он является предметом нашего анализа (хотя такие «встречи» и являлись конечным итогом предварительной дипломатической работы).

Таким образом, здесь мы будем рассматривать только ту дипломатическую деятельность Альфонсо Х, которая осуществлялась через посредников, наделенных определенными полномочиями (ограниченными, широкими или полными). То есть дипломатию, основным элементом которой является фигура, сегодня называемая послом. Заметим, что этот термин уже применялся в ту эпоху, хотя могли использоваться и некоторые другие, как это показано в исследованиях Пекино⁴¹⁷ (вопрос терминологии уже становился предметом историографического анализа⁴¹⁸).

Какие источники находятся в нашем распоряжении для этого анализа? Очевидно, что мы исходим из какого-то материала. Если внимательно ознакомиться с библиографией, посвященной монарху и даже конкретно его внешней деятельности, можно встретить немногочисленные конкретные упоминания послов и представителей с именем и фамилией. Но дело в том, что историки, изучавшие внешнюю политику Альфонсо Х до нас, несмотря на имевшуюся информацию, не вникали в суть этих вопросов. Для них послы имели второстепенное значение, поскольку их внимание было в большей степени сосредоточено на особенностях этих отношений.

Но сведения там присутствовали, и когда мы обращаемся к источникам, которые эти заслуженные ученые включают в свои блестящие работы, начинают возникать имена (и в некоторых случаях должности) послов Альфонсо Х по различным вопросам. Так, простая ревизия источников, использованных нашими выдающимися предшественниками, позволяет сразу выстроить ряд имен и должностей. Среди них постановления королей и императоров, опубликованные в серии Monumenta Germaniae Historica⁴¹⁹, «Бартонские анналы»⁴²⁰, «Большая хроника» Мэтью Пэриса (Матвея Парижского)⁴²¹, «Гибеллинские анналы Пьяченцы»⁴²² и различные сборники документов, подготовленные Бёмером, Фикером и Винкельманом (как, например, «Регесты императорской канцелярии»⁴²³). Очевидно, одним из фундаментальных источников являются исследования Лайнхена и Домингеса Санчеса, в рамках которых были составлены списки представителей Альфонсо Х в Папской Курии⁴²⁴.

Таким образом, на момент завершения этого текста можно было документально подтвердить существование 95 послов в течение правления Альфонсо Х (практически всегда это были индивидуальные посольства, как это продемонстрировано в Приложении⁴²⁵). Нам известны имена большинства из них, так же как и их сан и ранг. Эта цифра привлекает больше внимания, если учитывать, что относительно эпохи правления сына Альфонсо Х задокументированы только 16 имен. При этом мы вправе считать, что цифры эти неокончательные и могут быть увеличены в будущем, поскольку исчерпывающий анализ документации, сохранившейся в Архиве Арагонской Короны, а также в Ватиканском апостольском архиве, вполне возможно, позволит узнать гораздо больше имен послов, отправленных туда, и среди них, несомненно, будут новые. Представляется, что это хороший материал для того, чтобы начать анализ дипломатии и ее форм. Или, по крайней мере, это база, аналогичная той, которую наши учителя и коллеги-предшественники использовали, анализируя внешнюю политику Альфонсо Х, и которая, по всей видимости, позволит добиться определенных результатов.

Инструменты и люди

В последние годы говорилось о том, что в контексте развития монархами институций, которые помогали им устанавливать более полный контроль над управлением королевствами, дипломатия представляла собой особый случай. С одной стороны, XI–XV вв. стали для нее периодом всестороннего развития, как с точки зрения стандартизации документации и форм функционирования, так и охвата ее деятельности. И этот процесс был характерен для всей Европы, как недавно показали в своих работах Мёглен и Пекино⁴²⁶. С другой стороны, речь не шла о параллельном институциональном развитии, как это было в других сферах монархической организации (судопроизводство, финансы и т. д.). То есть не был создан и не развился собственный институциональный аппарат, который эволюционировал бы параллельно с инструментами и географическим охватом дипломатических миссий.

Тем не менее это не совсем так. Это верно в отношении возникновения специализированных учреждений, которых мы, действительно, не обнаруживаем вплоть до конца XV или начала XVI в., когда (в случае Кастилии) появился Государственный секретариат (Secretaría de Estado)⁴²⁷. Но, как мне удалось показать несколько лет назад в своей работе⁴²⁸, также верно и то, что внутри Канцелярии существовало определенное разделение по профилю. Очевидно и общеизвестно, что Канцелярия играла для дипломатии ключевую роль, поскольку она производила всю документацию, которая должна была служить основой деятельности королевских посланников. Но дело еще в том, что в случае с кастильской Канцелярией благодаря блестящей работе Марины Кляйне о канцелярии Альфонсо Х⁴²⁹ мы можем убедиться, что, начиная уже с правления этого короля, в данной среде существовала определенная специализация среди тех, кто владел латынью⁴³⁰. Писцы и секретари, использовавшие латинский язык, более активно участвовали в составлении дипломатических документов.

Это имеет понятное объяснение для такого королевства, как Кастилия, где латынь была основным языком в административной сфере. Такое положение вещей начало складываться отчасти еще при Альфонсо VIII, а к началу правления Альфонсо Х 71 % документации составлялся на латыни. При Альфонсо сотрудники канцелярии всегда писали на кастильском независимо от того, для какого королевства предназначался документ, и даже в том случае, если там использовался свой собственный язык (как в случае с галисийским, астуролеонским и баскским с их различными диалектами, которые начинали складываться)⁴³¹. Это привело к тому, что сфера употребления латыни сократилась до документации, адресованной за пределы королевства⁴³², и сведущие в этом языке специалисты постоянно работали с дипломатической документацией. Этот вопрос еще предстоит подробно исследовать, хотя такая ситуация соответствует специализации, которая начала складываться среди королевских служащих в правления Альфонсо Х и Санчо IV (что так хорошо проанализировано в работе Кляйне⁴³³).

С этой особой ролью Канцелярии связан еще один аспект. Как показал О’Кэллэген, служба там оказывала значительное влияние на карьеру некоторых из королевских слуг, которые позднее стали епископами⁴³⁴, и, как мы увидим далее, часть из них исполняла обязанности послов. Такая связь не случайна, и этому можно привести доказательства.

Каким персоналом располагала дипломатия для своего развития? Как уже было сказано, Альфонсо направил как минимум 95 послов, которые представлены в Приложении к этой работе. Заслуживает внимания тот факт, что среди них очень существенное количество (минимум 51 человек) были клириками. И внутри этой группы более половины – прелатами (28 епископов или архиепископов). Это значительное присутствие прелатов среди послов (а также среди королевских слуг в целом, что исследует Кайл Линкольн в работе, включенной в настоящее издание) уже становилось предметом исследования. В период Высокого Средневековья эта тенденция постепенно сокращается⁴³⁵. Не так давно в своем исследовании я пытался проанализировать тот необычный факт, что бóльшая часть прелатов, отправленных в качестве посланников в Рим с середины XIII до конца XV в., выполняли эту миссию именно при Альфонсо Х⁴³⁶. Как было тогда отмечено разными авторами, большое значение переговоров с Папой повлекло за собой увеличение числа представителей-епископов и стремление монарха быть представленным (в контексте борьбы за императорский трон) определенным образом в отношениях с кастильской Церковью и Святым Престолом⁴³⁷.

Тем не менее это преобладание мы обнаруживаем относительно всех мест назначения, а не только Святого Престола. Во всех направлениях, которые мы проанализировали, клирики составляли большинство, за исключением случаев послов, отправленных к анжуйцам (здесь мы насчитали всего одно посольство, состоящее из двух светских лиц и одного клирика) и в ломбардские города. Несомненно, как мы покажем это далее, есть значительная разница между миссиями, связанными с имперским вопросом (и в особенности направленными в курию), и теми, что были посланы в другие западные королевства.

Еще один из анализируемых вопросов – это профессиональная подготовка послов⁴³⁸. Однако это величина, которую сложно измерить относительно XIII в. Вплоть до середины XIV в. крайне редко встречается указание на образование людей, упоминающихся в документах или хрониках. Поэтому те скудные сведения, которыми мы располагаем, очень нечасто могут быть использованы как элемент достоверного анализа. Так, например, во времена правления Альфонсо Х источники практически не упоминают каких-либо magister или magistrum (в ту эпоху это становилось обозначением тех, кто завершил университетское обучение⁴³⁹). Еще реже указывается, что кто-то лишь учился в Университете⁴⁴⁰. Таким образом, мы можем с уверенностью говорить лишь о пяти послах, упомянутых как magister⁴⁴¹. Учитывая, что общее их число – 95, мы не можем учитывать этот элемент в данном случае.

Места назначения

Этот аспект, без сомнения, исследовался больше всего на протяжении лет. В ходе наиболее типичного анализа (при этом нельзя назвать его традиционным) обычно устанавливалось, с кем и когда налаживались дипломатические контакты (хотя, как я уже сказал, не придавалось значение тому, кем были представители сторон). Это делалось для того, чтобы затем составить вывод о мотивах и интересах Альфонсо Х, а также о существовании определенной линии и цели в политике этого короля⁴⁴². Поэтому мы не будем здесь снова касаться этой темы, но стоит попытаться понять, может ли какой-либо элемент анализа дать нам интересный угол зрения на то, какой была форма взаимодействия Альфонсо с разными политическими силами.

На первый взгляд, не вызывает удивления, что Папский Престол был местом назначения большинства миссий: не менее 43 послов были направлены туда. Вопрос, связанный с избранием императора, был, безусловно, главной целью, но не единственной, и в некоторых случаях задачей было обсуждение других проблем (среди них наиболее частыми были кампании против исламских сил, находящихся на полуострове и в Северной Африке). Правда, в некоторых случаях не так просто разграничить эти два вопроса. Возможно, обстоятельный анализ папских источников позволит нам лучше различать их.

Вопрос, связанный с императорским троном, – это прекрасный пример того, как из-за конкретных стремлений послы направлялись в места, которые теоретически могли относиться к Империи, но на самом деле их целью были местные правители. Как правильно заметил Карлос де Айяла, междуцарствие, несомненно, было для итальянских областей благодатной почвой для конфликтов и столкновений, но также и для развития дипломатической деятельности⁴⁴³. Мы располагаем документальными подтверждениями большего числа посольств в ломбардские города, нежели непосредственно в Священную Римскую империю, хотя в действительности их целью было добиться императорского титула для Альфонсо. На самом деле, непосредственно в Империю была направлена только миссия Гарсии Переса, о которой многое известно (а также о его дополнительных посольствах, как недавно показал в своей работе Альвира Кабрер⁴⁴⁴). Тем не менее имперский вопрос находился в центре внимания других миссий, организованных с этой целью, как в случае с посольством в Норвегию, куда, как мы сегодня знаем, был отправлен некий Ферран или Фернандо, о котором нам ничего неизвестно, и которым, возможно, был Фернандо де Коваррубиас (поскольку позднее он осуществлял миссии, связанные с получением императорского титула)⁴⁴⁵. Возможно, наибольшее внимание привлекает тот факт, что, когда Альфонсо обращался к ломбардским городам, он посылал как мирян, так и клириков, среди которых не было ни одного прелата. Кажется логичным, учитывая, что он имел дело с полностью светской властью? Не нужно забывать, что были миссии, направленные в итальянские земли, целью которых были как Папский Престол, так и города, которые поддерживали или могли поддержать Альфонсо Х, и в составе этих миссий мы обнаруживаем высокопоставленных клириков из королевского окружения, как в случае в Гарсией Пересом, убитым, как мы знаем, во время своего посольства⁴⁴⁶.

Однако если что-то и привлекает внимание, так это значительное присутствие светских лиц в миссиях, направленных в другие королевства, которые не имели прямого отношения к имперскому вопросу (они не составляют большинство, но количество их практически равно количеству клириков). Такую ситуацию мы можем наблюдать в случаях Франции, Арагонской Короны и, в меньшей степени, Англии. Кроме того, во многих случаях миссии состояли из двух человек – светского магната и клирика, который чаще всего не был епископом. Можем ли мы связать этот факт с традиционным (и в определенной степени ложным) представлением о тройственном составе дипломатических миссий? Такой соблазн, несомненно, есть, но, учитывая сегодняшние дискуссии по этому поводу, такая связь не представляется логичной. Но можно смело утверждать, что этот состав отвечал политическим интересам: дворянство и Церковь определенным образом представляли Кастилию перед другими королевствами, где оба сословия – основа средневекового общества – служили королю.

Таким образом, мы можем отметить определенное различие. В миссиях, направленных к Папскому Престолу (а для них вопрос об императорском титуле играл важную роль), значительное большинство составляли клирики, многие из которых были прелатами. В посольствах в другие королевства, когда имперский вопрос номинально не был ключевым, состав существенно отличался, и мы практически не видим прелатов. Кроме того, во многих случаях другие группы (светские магнаты и оффициалы) составляли равное или даже большее количество, чем клирики. В этом случае прелаты обычно уступали место другим клирикам (обычно, имеющим сан). Среди дворян порой находились даже члены королевской семьи, как в случае с инфантами Санчо и Мануэлем.

Вместо заключения

Несомненно, мы находимся почти в самом начале пути. Это кажется невероятным после стольких лет изучения правления Альфонсо Х, но в отношении дипломатии это действительно так. Еще предстоит исследовать множество документов, чтобы целостно и исчерпывающе представить «дипломатический корпус» Мудрого короля. Анализ арагонской документации эпохи Хайме Завоевателя и Педро Великого, равно как и папских источников позволит частично пересмотреть сказанное здесь.

Тем не менее, я полагаю, что можно выдвинуть некоторые гипотезы и подтвердить некоторые предположения, сделанные ранее:

i. Имперский вопрос лежал в основе большинства кастильских дипломатических миссий, и в них большинство послов составляли клирики и, в особенности епископы (помимо королевских доверенных лиц⁴⁴⁷). Это имело отчетливую символическую и идеологическую целевую установку, как было показано в работах Карлоса де Айяла и Карлоса Эстепы⁴⁴⁸. Стоит упомянуть, что правление Альфонсо Х стало последней эпохой, когда епископы играли столь важную роль. Что касается цифр, то этот период схож с предыдущими⁴⁴⁹, но очень сильно отличается от последующих⁴⁵⁰.

ii.Сам Альфонсо Х стремился привлекать других людей, не являющихся прелатами (хотя иногда они и относились к духовенству), в дипломатические миссии, которые он отправлял в другие королевства. И среди этой дипломатии светские лица, магнаты и члены королевской семьи играли равную с клириками роль (по крайней мере, это касается их численности), но очевидно, что в плане чествования и дипломатического протокола они могли занимать более высокое положение.

iii. Указанное различие между двумя видами миссий дает нам представление о том, как выбор участников зависел непосредственно от цели. Таким образом, становится очевидным, что монарх выбирал представителей, учитывая цель. Это с очевидностью свидетельствует: король обращался к дипломатии для того, чтобы продемонстрировать свое могущество и представить иностранцам свое королевство тем или иным образом, поэтому он выбирал разных послов в зависимости от места назначения. И это имеет значение само по себе, поскольку отражает, как на самом деле монарх использовал дипломатию в своем стремлении сформировать определенный тип королевской власти.

Таким образом, несмотря на особый характер дипломатии при Альфонсо Х, нет сомнений, что тогда уже существовали определенные тенденции, которые позднее станут постоянными: уменьшение роли прелатов и возрастание значения клириков более низкого сана, а также светских магнатов и оффициалов (хотя они не будут составлять большинства вплоть до конца XV в.). Можно предположить, что это было началом пути, но мы не можем утверждать этого с полной уверенностью, пока не проанализируем подобным образом дипломатию предшествующих правителей, углубившись во времена Высокого Средневековья, и, разумеется, более полно не исследуем собственно дипломатию Альфонсо Х.

Приложение

Послы Альфонсо X

Дарья Михайловна Омельченко
Привилегия Альфонсо X из коллекции академика Н. П. Лихачева: архивоведческие заметки

В Западноевропейской секции научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН хранится уникальный для России документ, связанный с именем Альфонсо Х Мудрого⁴⁵¹. Речь идет о привилегии от 20 сентября 1255 г., которую король, находившийся тогда в Вальядолиде, пожаловал расположенному на побережье Бискайского залива городку Ортигера (puebla de Ortiguera) (ил. 1 во вклейке). В настоящее время это одноименный город в провинции Ла-Корунья в составе автономного сообщества Галисия. В своей привилегии Альфонсо устанавливает границы Ортигеры, дает жителям право пользоваться фуэро Бенавенте, иметь порт, проводить ежегодную ярмарку. Привилегия относится к типу привилегий с ротой (privilegio rodado): в середине нижней части документа изображен знак короля в виде «колеса» с крестом в центре. В начале текста присутствует хризмон, относящийся к наваррскому типу. Помимо этих атрибутов, солидность документу придают 86 подписей представителей придворной знати, кастильского епископата, иностранных подданных короля, а также упоминание о посвящении в рыцари английского престолонаследника. Привилегия Ортигере – одна из первых в ряду других, данных Альфонсо приморским городкам.

Указанный документ происходит из собрания известного коллекционера, специалиста в области палеографии, дипломатики и сфрагистики – академика Николая Петровича Лихачева (1862–1936). Среди многочисленных научных интересов ученого была также история письма. Для развития этого направления исследований в России он задумал собрать образцы памятников письменности, начиная с клинописи и китайской иероглифики и заканчивая современностью. Созданная за многие годы сеть контактов с зарубежными антикварами позволила ему приобретать в том числе и очень редкие экземпляры. Что касается испанских средневековых документов, то, кажется, поначалу они не представляли для Лихачева самостоятельного интереса. Лишь в 1910‑е гг. коллекционер стал налаживать контакты с собственно испанскими антикварами. В основном же документы по истории государств Иберийского полуострова приобретались через французских и немецких продавцов. Зачастую пути проникновения испанских рукописных памятников в коллекцию Лихачева остаются неизвестными. Это относится и к привилегии Альфонсо Мудрого. Тем не менее на дорсальной стороне этого пергамена сохранились некоторые записи, которые побудили меня попытаться узнать, как этот документ попал в Санкт-Петербург. На этом пути меня ждало немало сюрпризов.

«Петербургский» документ уже привлекал внимание отечественных испанистов, хотя и не с точки зрения провенанса. Привилегия Альфонсо Х была опубликована дважды, и оба раза в журнале «Средние века» с промежутком в 4 года. В 1990 г. это сделал Владимир Анатольевич Кучумов⁴⁵², а в 1994 г. – Ольга Игоревна Варьяш (транскрипция, перевод и комментарий подготовлены трагически ушедшим из жизни в 1988 г. Сергеем Дмитриевичем Червоновым)⁴⁵³. При этом во второй публикации ничего не говорилось о первой. В обоих случаях публикаторы почему-то не упомянули одну очень важную деталь. Дело в том, что в нижней части пергамена, под ротой и подписью составившего документ Мильана Переса Аэльона (Millán Pérez Ayllón), нотария Альфонсо Х, присутствуют записи на галисийском языке. Они сделаны нотариями Мартином Пересом (Martín Pérez) и Хуаном Пересом (Johan Pérez). Упомянутые лица подтверждают, что в Санта-Марта⁴⁵⁴, в их присутствии, документ переписан верно. То есть в данном случае речь идет не о подлиннике, а о нотариально заверенной копии. На это указывает и отсутствие упомянутой в документе свинцовой печати: нет даже плики с прорезями. Специалист по средневековым рукописям и третий публикатор документа Эмилио Саэс предположил, что подписи галисийских нотариусов поставлены в XIII или XIV в.⁴⁵⁵

С обратной стороны нашего пергамена в разное время сделано несколько записей на испанском языке, которые представляют собой аннотации документа. Большинство из них прочесть можно только в ультрафиолете. То немногое, что удается различить невооруженным глазом, это запись карандашом на французском языке, касающаяся датировки привилегии: летоисчисление по испанской эре и по христианской, а также имя короля. Внизу этой же рукой карандашом записан номер 514/9. Другой рукой и почти выцветшими чернилами сделана запись: «Astorga L.1°. n.8». То есть можно предположить, что документ на каком-то этапе своего существования находился в архиве Асторги. Четкая запись карандашом на французском, очевидно, была самой поздней из сделанных на дорсальной стороне. Она наводит на мысль, что Н. П. Лихачев приобрел пергамен во Франции.

К сожалению, попытки идентифицировать предполагаемого французского антиквара пока не дали результатов. У хранящейся в архиве привилегии нет никаких сопроводительных материалов: ни вырезки из аукционного каталога, ни почтового конверта, в котором документы обычно присылались Лихачеву в Россию, ни квитанции, подтверждающей денежный перевод, ни каких бы то ни было пометок самого коллекционера. Почерк писавшего карандашом не похож на другие, которые можно выявить в испанской коллекции. Не исключено, что Лихачев приобрел этот документ в какой-то лавке древностей во время одной из своих поездок в Париж. Некоторые результаты могла бы дать работа с фондом Н. П. Лихачева в Санкт-Петербургском филиале архива РАН⁴⁵⁶. Однако в связи с переездом архив пока закрыт для читателей.

Поиски информации о нашем пергамене на данном этапе зашли в тупик, однако совершенно неожиданно открылась новая перспектива для исследований. В книге специалиста по геральдике Фаустино Менендеса Пидаля, посвященной средневековым испанским печатям, я нашла упоминание о привилегии Альфонсо Х городу Ортигере, которое сопровождается подстрочным примечанием. Из него следует, что существует не только петербургская копия, но и оригинал привилегии. Подлинник находится в месте, где его вряд ли бы стали искать медиевисты – в Фонде писателя и публициста, лауреата Нобелевской премии 1989 г. Камило Хосе Села (1916–2002). Фонд (Fundación Camilo José Cela de Padrón) расположен в галисийском городе Падроне, где родился писатель.

Ф. Менендес Пидаль не указывает источник своей информации, его примечание предельно кратко, однако из него следуют два важных вывода. Во-первых, оригинальный документ на каком-то этапе находился в том же архиве Асторги⁴⁵⁷, где и наша копия. Во-вторых, писателю Хосе Села он был передан Антонио Родригесом-Моньино (Antonio Rodríguez-Moñino, 1910–1970) – известным филологом, библиографом, собирателем фольклора Эстремадуры, коллекционером редких книг и гравюр. Он приобрел привилегию Альфонсо Х на знаменитом рынке Эль-Растро в Мадриде. К сожалению, даже приблизительное время покупки мне выяснить не удалось. Насколько можно судить, Родригес-Моньино подарил привилегию Альфонсо Х в знак благодарности: писатель был одним из тех, кто не отвернулся от ученого во времена франкистской Испании. Дело в том, что Родригес-Моньино, заведующий кафедрой испанского языка и литературы в Мадридском университете, во времена Гражданской войны сотрудничал с республиканцами в качестве члена различных комитетов по культурному наследию. После окончания войны он на 20 лет был лишен права преподавать и жить в Мадриде. Камило Хосе-Села поддерживал связь с опальным филологом и позже способствовал его избранию в Испанскую королевскую академию.

Транскрипция оригинала с небольшим историческим комментарием была опубликована в 1995 г. в местном малотиражном журнале⁴⁵⁸. Я обратилась в Фонд с просьбой сделать фотографию привилегии Альфонсо. Сотрудники любезно согласились прислать не только фотографию (ил. 2 во вклейке) самого документа, но и страниц публикации. Как оказалось, в последней нет сведений о происхождении документа, наличии его копии в СПбИИ РАН и даже упоминаний об Антонио Родригесе-Моньино.

Итак, о том, где находится оригинал, не знал ни один из публикаторов «петербургской» привилегии Альфонсо. Долгое время испанским историкам о существовании этой привилегии было известно лишь по подтверждению ее королем Энрике III (1390–1406)⁴⁵⁹. Более того, из запросов, отправленных в Санкт-Петербургский институт истории РАН зарубежными коллегами, становится ясно, что даже сейчас не всем испанским специалистам известно его местонахождение.

Сопоставление копии и оригинала может стать предметом отдельных, более тщательных исследований. Пока же укажу лишь то, что видно в первом приближении. Свинцовая печать у оригинала утрачена – осталась лишь плика и обрывки зеленого шнура. По содержанию копия точь-в-точь повторяет оригинал. Канцелярский почерк в обоих документах тоже очень похож. Помимо присутствия в копии двух приписок нотариусов на галисийском, есть и другие отличия: в нескольких местах разнится разбиение слов при переносе; в оригинале концы буквы «Хи» в хризмоне выходят за пределы круга; во внутреннем кольце «колеса» оригинала слова «SIGNO DEL REY DON ALFONSO» расположены иначе относительно нижнего края пергамена, а в цветовой палитре, используемой для оформления королевского знака, отсутствует красный.

Не представляется возможным ни проверить наличие каких-то записей под пликой, ни увидеть дорсальную сторону оригинала. Дело в том, что пергамен в настоящее время находится в багете под стеклом и служит скорее выставочным экспонатом, нежели предметом научного исследования. Более того, оригинал привилегии Альфонсо – это нечто вроде символа. Он занимает среди экспонатов Фонда особое место, будучи визуальной составляющей галисийской идентичности, уходящей корнями в глубокое прошлое. Великий правитель, который, находясь в далеком Вальядолиде, удостоил своим вниманием провинциальный галисийский городок, определил его границы, установил значимые для жителей ежегодные события и пожаловал ему фуэро, по сути, вырвал Ортигеру из небытия и уберег ее от забвения. Очевидно, Хосе Села, чьей малой родиной была Галисия, понимал ценность этой исторической реликвии.

Итак, исследование провенанса хранящегося в Санкт-Петербургском институте истории РАН документа на сегодняшний день не увенчалось успехом, но поставило другие вопросы и наметило новые перспективы для исследования. Когда и по какой причине подлинник и копия покинули архив Асторги и оказались в разных местах – в Мадриде и, возможно, в Париже? Вполне вероятно, что это случилось в период, когда в 1810 г. город был захвачен наполеоновскими войсками. Возможно, тогда же была утрачена и свинцовая печать. Гораздо интереснее было бы узнать, для чего была изготовлена копия, как и почему эти документы попали в Асторгу, находящуюся на значительном расстоянии от порта. Поиски ответов на эти и другие вопросы – дело будущего. И неизвестно, какие новые и неожиданные открытия могут ждать ученого, взявшегося исследовать происхождение документов из «Испанской коллекции» Н. П. Лихачева.