Kitobni o'qish: «История террора 1792-1794 гг. Том первый»

Предисловие

Настоящее издание представляет собой первый том фундаментального труда Луи Мортимера-Терно (Louis Mortimer-Ternaux) «История террора, 1792–1794 гг.», впервые опубликованного в Париже издательством Michel Lévy Frères в 1862–1881 годах. Этот восьмитомный труд стал одним из наиболее значительных и противоречивых исторических сочинений XIX века, посвящённых Французской революции.

Автор: Луи Мортимер-Терно (1808–1871).

Биографические сведения.

Луи Мортимер-Терно родился в Париже 22 ноября 1808 года и скончался в Бомон-лез-Отель (департамент Эр и Луар) 6 ноября 1871 года . Он происходил из семьи Терно; имя Мортимер-Терно было литературным псевдонимом . Его дядей был Луи-Гийом Терно (1763–1833), известный промышленник и политический деятель эпохи Империи и Реставрации .

На протяжении своей карьеры Мортимер-Терно занимал видные государственные и политические должности. Он был докладчиком Государственного совета (maître des requêtes) с 1837 по 1848 год, членом Генерального совета департамента Сена, а в 1842 году был избран депутатом Национального собрания . В 1848 году он вновь стал членом Учредительного, а затем и Законодательного собрания . В 1865 году он был избран членом Академии моральных и политических наук (Académie des sciences morales et politiques) . При Второй империи он отошёл от активной политической деятельности, но в 1871 году, незадолго до смерти, вновь был избран в Национальное собрание .

Политические взгляды и историческая позиция.

Мортимер-Терно принадлежал к умеренно-либеральному крылу французской политической мысли. Он был сторонником принципов 1789 года, но решительным противником эксцессов революционной диктатуры. Как писал один из исследователей его творчества, «принципы 1789 года им открыто принимаются. „Мы — дети Французской революции, и мы не станем богохульствовать против нашей матери“» .

Его политическое кредо, сформулированное во введении к «Истории террора», сводится к неприятию всякой тирании — как единоличной, так и коллективной. «Два начала оспаривают друг у друга владычество над миром — свобода и деспотизм. Демагогия, по правде говоря, есть лишь одно из воплощений деспотизма», — пишет он. Именно этой идеей — что коллективная тирания якобинцев была столь же чудовищна, как и тирания монархическая, — проникнут весь его труд.

В своей речи в Национальном собрании 23 марта 1850 года Мортимер-Терно уже провозгласил: «Коллективная тирания во сто крат суровее, во сто крат жестче, во сто крат невыносимее тирании единоличной; ибо коллективный тиран не имеет ни сердца, ни внутренностей, ни ушей: он даже не слышит жалоб своих жертв» . Эти слова стали программными для его исторического труда, начатого более десяти лет спустя.

«История террора»: замысел и метод.

Мортимер-Терно предпринял свой монументальный труд в эпоху, когда историография Французской революции была глубоко поляризована. Романтическая школа, представленная Мишле и Луи Бланом, создавала героический образ революции; реакционные историки, напротив, стремились очернить всё революционное движение. Мортимер-Терно занял срединную, но весьма своеобразную позицию: признавая величие принципов 1789 года и заслуги Учредительного собрания, он обрушивался с беспощадной критикой на якобинский терpop 1792–1794 годов как на «демагогическую тиранию».

Отличительной чертой его труда стала невиданная для того времени источниковедческая база. Автор поставил перед собой цель опираться исключительно на подлинные документы — архивы, протоколы заседаний, ведомственные отчёты, частные письма. Как он сам заявляет в «Предварительном замечании», «девять десятых материалов, которые мы приводим — либо в тексте, либо в примечаниях внизу страниц, либо в пояснениях, вынесенных в конец тома, — совершенно не опубликованы». Он произвёл розыски в хранилищах, архивах и канцеляриях Парижа и многих департаментов.

Примечательно, что многие документы, которые он использовал, впоследствии погибли во время пожара Парижской Коммуны в мае 1871 года . В частности, сгорели архивы префектуры полиции, содержавшие уникальные материалы. Таким образом, труд Мортимера-Терно сохранил для истории множество свидетельств, которые иначе были бы утрачены навсегда.

Критика источников — кредо историка.

Особую ценность «Предварительному замечанию» придаёт тот факт, что Мортимер-Терно не только подробно обосновывает свой метод, но и даёт беспощадный критический анализ источников, которыми пользовались его предшественники. Он предостерегает от трёх основных типов документов:

Частные мемуары, которые, по его мнению, пишутся с единственной целью «ввести в заблуждение потомство», особенно те, что оставлены «лицами, принимавшими деятельное участие в событиях эпохи террора» и пытавшимися «переиначить историю по своему усмотрению ради единственно собственного личного обеления».

Памфлеты и газеты того времени, в которых «истина слишком часто искажается, причём искажается сознательно». Мортимер-Терно решительно развенчивает миф о беспристрастности «Монитёра», официальной газеты Конвента. Он приводит подлинное письмо редактора отдела Гранвиля к Робеспьеру (18 июня 1793 года), в котором тот признаётся, что газета всегда публиковала речи Горы гораздо подробнее, чем речи жирондистов, урезала заседания и опускала неудобные выступления .

Документы личного происхождения, созданные по политическим мотивам, требующие «чрезвычайной осмотрительности».

Своей главной задачей Мортимер-Терно считал восстановление истины путём сличения различных версий: «Мы с величайшим тщанием сверяли, заседание за заседанием, отчёты «Монитёра» с отчётами «Логографа» и «Журнала прений и декретов» — собраний весьма редких и зачастую более точных и более полных, нежели первый».

Историческая концепция.

В своём труде Мортимер-Терно последовательно проводит несколько ключевых идей:

Террор не спас Францию. Вопреки распространённому мнению, что Франция была спасена террором, автор утверждает обратное: «Франция обладала такой жизненной силой, что была спасена вопреки Террору». Героизм народа и армии, а не действия Комитета общественного спасения, обеспечили победу при Вальми и остановили интервентов .

Разделение героев и палачей. Мортимер-Терно решительно отвергает тезис, что одни и те же люди были и сентябрьскими убийцами, и солдатами, защищавшими родину. «Нет, к чести французского имени: люди, которые под погребальный звон сентябрьского набата… устремились к тюрьмам, не были теми, кто пятнадцать дней спустя спас Францию на плато Вальми».

Роль личности в истории. Автор даёт яркие, иногда беспощадные портреты главных действующих лиц — от Людовика XVI и Марии-Антуанетты до Робеспьера, Дантона, Марата и Дюмурье. Он подчёркивает, что якобинские вожди были не фанатиками, а «лицедеями, без убеждений, как и без воодушевления», движимыми личными амбициями, жаждой власти и мести.

Преемственность революционного насилия. Мортимер-Терно прослеживает, как 20 июня 1792 года стало поворотной точкой, когда анархия впервые вторглась в святилище законов и в жилище монарха. С этой даты, по его мнению, начинается царство улицы, которое логически приведёт к 10 августа, сентябрьским убийствам и якобинской диктатуре.

Восприятие и полемика.

Труд Мортимера-Терно вызвал ожесточённую полемику сразу после выхода. Либеральные и республиканские историки обвиняли его в односторонности и реакционных симпатиях. Так, в Большой советской энциклопедии работа характеризуется как «контрреволюционная фальсификация истории французской буржуазной революции XVIII в.» . Однако даже критики признавали огромную источниковедческую ценность издания.

Как отмечают исследователи, «Мортимер-Терно открыл систематическое изучение архивов» и его восемь томов, «наполненных выдержками из реестров парижских секций и отчётов Коммуне, остаются незаменимыми» . Среди историков, признававших значимость его труда, был даже Пётр Кропоткин, который, критически относясь к общей концепции автора, высоко оценивал его работу «в плане широкой источниковой базы» .

Научное наследие и значение.

Несмотря на политическую ангажированность, «История террора» Мортимера-Терно остаётся важным этапом в развитии исторической науки. Он одним из первых поставил вопрос о критике источников, о необходимости обращения к подлинным архивным материалам, о значении документов муниципального и секционного уровня для понимания революционных процессов . Его восьмитомный труд, охвативший лишь один год (с июня 1792 по июнь 1793 года), продемонстрировал, насколько сложной и многослойной была реальность Французской революции, скрытая за героическими или демоническими нарративами предшественников.

Смерть настигла автора в 1871 году, когда работа не была завершена. Восьмой том был опубликован посмертно в том же году, оставив историю террора на полпути — у порога учреждения Революционного трибунала и наступления Великого террора . Однако и то, что успел сделать Мортимер-Терно, — это бесценное собрание свидетельств, «верная картина неистовств демагогии», как он сам её называл, до сих пор сохраняющая историческое значение.

Настоящий русский перевод первого тома позволяет читателю ознакомиться с этой знаковой работой во всей полноте её источниковедческих богатств и публицистического пафоса. «Предварительное замечание» и «Введение», составляющие основу этого издания, дают ключ к пониманию авторского замысла и той исторической позиции, с которой Мортимер-Терно подходит к одному из самых трагических периодов французской истории.

Предварительное замечание.

Большинство историков, писавших о Французской революции, черпали основные элементы своих повествований из частных мемуаров, из памфлетов и газет того времени, особенно из «Монитёра».

Без сомнения, эти документы имеют своё значение, но обращаться к ним следует с чрезвычайной осмотрительностью. Истина в них слишком часто искажается, причём искажается сознательно. Частные мемуары пишутся с особой точки зрения того, кто держит перо, а порой и с единственной целью ввести в заблуждение потомство. В особенности следует относиться с величайшим подозрением к запискам и мемуарам, оставленным некоторыми лицами, принимавшими деятельное участие в событиях эпохи террора. Успокоенные исчезновением свидетелей этой кровавой драмы, воображая, что доказательные документы их прошлых преступлений и их посмертной лжи уничтожены, они переиначили историю по своему усмотрению и ради единственно собственного личного обеления.

Памфлеты и газеты того времени написаны с такой страстностью, что они намеренно искажают события и их причины, деяния и их побуждения; на каждой странице они содержат бесстыдную ложь, которую никогда не дают себе труда исправить, и могут приводиться лишь как неопровержимый и непрестанный образчик предрассудков, безумств и неистовств эпохи.

Беспристрастность «Монитёра» превозносили столь часто, что подавляющее большинство читателей до сих пор верит в неё со слепым доверием; и однако же сколько урезанных заседаний, сколько опущенных речей, сколько возмутительных проявлений пристрастности можно поставить в упрёк этому листку, который лишь позднее стал официально правдивым! В доказательство сказанного мы хотим привести только признание, содержащееся в письме, найденном среди бумаг Робеспьера и написанном всемогущему демагогу гражданином Гранвилем, главным редактором отдела «НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОНВЕНТ» в «Монитёре». Мы держали его подлинник в своих руках. Это письмо датировано 18 июня 1793 года, следовательно, оно написано через пятнадцать дней после проскрипции жирондистов. Мы приводим из него лишь самые яркие места, опасаясь утомить читателя слишком долгим зрелищем человеческой низости, доведённой до последнего предела.

Гражданин,

прошу вас братски сообщить мне те упрёки, которые вы могли бы нам сделать. Часто намерению приписывают то, что относится лишь к ошибке; писатель, наиболее преданный делу патриотизма, подвержен обвинениям. Часто его подозревают из-за самого незначительного упущения.

... Лишь два месяца назад существовало мнение, что газета должна одинаково публиковать всё, что говорится за и против; так что мы были вынуждены, под страхом быть донесёнными, под страхом потерять доверие наших подписчиков, публиковать самые нелепые диатрибы глупцов или интриганов правой стороны. Однако вы должны были заметить, что «Монитёр» всегда передавал речи Горы гораздо подробнее, чем прочие. Я дал лишь краткое извлечение из первого обвинения, выдвинутого против вас Луве, и полностью поместил ваш ответ. Я передал почти целиком все речи, произнесённые за смерть короля, и приводил лишь некоторые выдержки из прочих, только насколько был к тому непременно обязан, чтобы сохранять некоторую видимость беспристрастности. Могу с уверенностью сказать, что гласность, которую я придал целиком двум вашим речам и речи Барера, немало способствовала тому, чтобы определить мнение Собрания и мнение департаментов.

Никто не станет также оспаривать, что «Монитёр» оказал величайшие услуги революции 10 августа. Впрочем, достаточно бросить взгляд на наши листки за последний месяц, чтобы увидеть, что нет ни одной газеты, которая более способствовала бы низвержению в общественном мнении интриганов, над которыми народ вот-вот свершит правосудие. Исходя из этого, мы полагаем, что имеем некоторое право на снисходительность и даже на покровительство патриотов.

Этот исторический документ, в котором гнусный льстец Робеспьера призывает смерть на головы несчастных жирондистов, сам по себе характеризует целую эпоху и не нуждается в комментарии.

Дабы избежать ошибок, которые мы считаем возможным поставить в упрёк некоторым из наших предшественников, мы с величайшим тщанием сверяли, заседание за заседанием, отчёты «Монитёра» с отчётами «Логографа» и «Журнала прений и декретов» — собраний весьма редких и зачастую более точных и более полных, нежели первый. Именно таким образом мы смогли восстановить подлинный облик не одного важного заседания Законодательного собрания и Конвента.

Мы не пренебрегли и печатными документами, особенно теми, которые, публикуясь изо дня в день отдельными листками, с большим трудом отыскиваются в глубинах библиотек и частных собраний. Но главным образом мы прибегали к документам оригинальным и подлинным. Девять десятых материалов, которые мы приводим — либо в тексте, либо в примечаниях внизу страниц, либо в пояснениях, вынесенных в конец тома, — совершенно не опубликованы. Мы не отступили ни перед какими затратами труда, старания, времени и средств; мы произвели розыски в хранилищах, архивах, канцеляриях, существующих в Париже и во многих департаментах. Наши читатели рассудят, была ли наша жатва плодотворной и имеет ли наша дерзость оправдание, а наш труд — право на существование теперь, после стольких писателей, с несомненным талантом разрабатывавших предмет, к которому мы приступаем.

Но мы спешим сказать, что в течение этих столь долгих и столь тяжких трудов нас поддерживало и ободряло то, что повсюду мы встречали драгоценнейшие знаки сочувствия; у всех хранителей или обладателей этих исторических богатств мы находили усердное и действенное содействие. Да позволят они нам выразить им здесь нашу самую искреннюю и самую глубокую благодарность.

Введение.

I

С самого возникновения обществ два начала оспаривают друг у друга владычество над миром — свобода и деспотизм.

Деспотизм может утвердить свой престол и на улице, и во дворце королей; опираться как на толпу, так и на преторианцев; осуществляться как Комитетом общественного спасения, так и Тиберием или Нероном. Демагогия, по правде говоря, есть лишь одно из воплощений деспотизма.

Друзья свободы часто разделены оттенками мнений и взаимными недоразумениями, но они могут подать друг другу руку без стыда и без опасности. Демагоги же и деспоты отлично понимают друг друга, даже когда с виду борются между собой: они хорошо знают, что являются назначенными преемниками, естественными наследниками один другого. Они щадят друг друга, как люди, чувствующие, что их объединяет общая ненависть — ненависть к свободе. Они готовы заключить друг друга в объятия, как только надеются в этих объятиях задушить общего врага. Бороться с демагогией и клеймить её — значит всё ещё бороться с деспотизмом и клеймить его.

Пусть же никто не заблуждается относительно духа, вдохновившего этот труд; пусть никто не видит в нём даже косвенной дани идеям, которые, по-видимому, торжествуют в нынешнее время, даже замаскированного отречения от принципов, руководивших автором на протяжении всей его политической деятельности, сколь бы скромной она ни была.

Чтобы восстать против преступлений, едва не обесчестивших прекраснейшее из дел, мы не дожидались того времени, когда свобода будет отнесена к разряду утопий, которые так называемый просвещённый век должен поспешно отвергнуть. В самом Собрании представителей французского народа, в ту пору, когда с национальной трибуны не раз раздавались похвалы доктринам Робеспьера и его приверженцев, 23 марта 1850 года мы произнесли следующие слова:

История здесь для того, чтобы научить нас, что коллективная тирания во сто крат суровее, во сто крат жестче, во сто крат невыносимее тирании единоличной; ибо коллективный тиран не имеет ни сердца, ни внутренностей, ни ушей: он даже не слышит жалоб своих жертв. Мы хорошо это видели в те времена омерзительной памяти, в том 1793 годе, о котором ныне так услужливо напоминают.

С тех пор прошло одиннадцать лет, и наш ужас перед демагогическими эксцессами не уменьшился; он даже возрос бы, будь это возможно. Разве недавнего вызова призрака Террора голосами нескольких безумцев не хватило для того, чтобы отбросить Францию прочь с путей прогресса и свободы и повергнуть её, дрожащую и плачущую, к стопам диктатуры?

Преступления 1793 года были совершены во имя свободы; но свобода не была их сообщницей и не должна оставаться за них в ответе.

Террористы были лишь рабскими подражателями, неуклюжими плагиаторами самых чудовищных тиранов древности. Одни действовали во имя верховной власти народа, другие прежде действовали во имя права своего рождения или усыновления. Но какие бы принципы ни призывались для оправдания посягательств на право, все тирании, по сути, походят друг на друга и стоят друг друга; все они приносят одни и те же плоды. Цинизм нравов, презрение к человеческому достоинству, жажда хищений, культ насилия, поклонение грубой силе быстро вызревают и чудовищно разрастаются в атмосфере, пропитанной расслабляющими испарениями деспотизма.

Прошлое народа, климат, в котором он живёт, место, занимаемое им в течении веков, вносят лишь ничтожные изменения в эту всегда одинаковую историю. Картина тирании децемвиров 1793 года была начертана черта в черту у Тацита, и Камиллу Демулену достаточно было перевести историка императорского Рима, чтобы представить глазам современников зрелище их собственного рабства.

II

Следует клеймить преступления, но следует также, и прежде всего, клеймить доктрины и системы, стремящиеся их оправдать.

Сколько писателей, не осмеливаясь открыто выступать в защиту палачей, не бормотали ли в их пользу туманные слова о государственных соображениях, роковой необходимости, общественном спасении — удобные предлоги, к которым прибегали все честолюбцы, будь то государи или демагоги!

Часто говорили, что Франция была спасена Террором. Верно как раз обратное. Франция обладала такой жизненной силой, что была спасена вопреки Террору. Когда великая нация, и в особенности французская нация, охвачена благородным и неодолимым воодушевлением, она уже не смотрит, кто ею предводительствует, она видит лишь знамя отечества и одним возвышенным порывом обеспечивает себе победу.

Близорукие люди приписывают славу успеха тем, кто поставил свои имена внизу боевой сводки или кто является рассказывать о ней с трибуны в стиле карманьол Барера. Умы более возвышенные не обманываются: они относят честь триумфа одной лишь Франции, её героизму и её гению.

В 1792 году нация находилась под постоянным действием двух противоположных течений: одно, рождённое любовью к отечеству и воодушевлением свободы, заставляет всю молодёжь наших городов и деревень браться за оружие, устремляет её к нашим границам, которым угрожают или которые уже захвачены, порождает тех героев, что двадцать пять лет побед изумляли Европу; другое, происходящее из низости, ненависти и мщения, накопившихся в униженных душах, приводит в брожение дурные страсти, возбуждает слабые и малодушные воображения, пробуждает самые свирепые вожделения, порождает сентябрьских убийц, вязальщиц якобинцев и фурий гильотины.

В легко понятном партийном интересе некоторые писатели не захотели различать действие этих двух течений, столь различных по своим истокам и последствиям. Они утверждали, будто одна и та же мысль толкала одних и тех же людей и к вербовочным бюро, и к окошку тюрьмы Аббатства, и будто массовые убийства, обагрившие кровью мостовые столицы, были совершены теми самыми людьми, которые мгновение спустя бросились останавливать продвижение пруссаков в теснинах Аргонна.

Нет, к чести французского имени: люди, которые под погребальный звон сентябрьского набата и по призыву децемвиров Коммуны устремились к тюрьмам, не были теми, кто пятнадцать дней спустя спас Францию на плато Вальми; палачи вовсе не становились солдатами. Если некоторые из этих негодяев и попытались на миг скрыть свой позор в рядах парижских волонтёров, их вскоре узнавали, на них указывали, и подлинные солдаты свободы изгоняли их из своих рядов как недостойных встречать рядом с ними смерть храбрецов.

Под пером некоторых историков убийства 1793 года оказываются то, как сказал Шатобриан, «гениальными замыслами», то ужасными драмами, чьё величие прикрывает кровавую гнусность.

Не было ни величия, ни гениальности в большинстве тех, кто в эту роковую эпоху силой захватил верховную власть. Мы увидим их за делом, этих так называемых великих людей; мы постараемся подслушать их сокровенные мысли, когда из глубины своих кабинетов они писали исполнителям своих кровавых приказов. Эти лица, из самой их злодейской сущности пытавшиеся соорудить себе пьедестал, не имели иной заслуги, кроме того, что представляли страсти, предрассудки, ненависть и гнев революционной черни; она признала их своими вождями и героями, потому что они были созданы по её образу и подобию. Из них хотели сделать фанатиков; большинство же были лишь лицедеями, без убеждений, как и без воодушевления.

Проследите в истории неистовых монтаньяров, переживших революционную бурю: большинство из них уже не помышляет о свободе, кровавыми апостолами которой они себя сделали; они уже не потрясают кинжалами, которыми в своих речах угрожали всем, кто стал бы стремиться к тирании! Эти бывшие сеиды Комитета общественного спасения, эти бывшие поклонники бога Марата бросаются в передние удачливого солдата, восседающего в Тюильри; без колебаний сбрасывают они изношенные одежды представителя народа с саблей и плюмажем или члена советов с тогой и латиклавой, чтобы облачиться в совсем новую ливрею сенатора, префекта или государственного советника! Эти гнусные личности не заслуживают никакой жалости, а те из их вождей или приспешников, кого гильотина остановила на середине пути, не более достойны снисхождения. Поэтому в ходе нашего повествования мы решили не смягчать ни одной вины, ни одной ошибки, ни одного преступления, клеймить по заслугам малодушную слабость одних и холодную жестокость других. После стольких более или менее замаскированных апологий пора наконец дать прозвучать голосу вечной морали. Для всех действующих лиц драмы 1793 года начался суд потомства: он должен быть беспощаден. Пусть же верная картина неистовств демагогии заставит в ужасе отступить тех из наших современников, кто, увлечённый воображением, обманутый пустыми софизмами, сбитый с толку фаталистическими доктринами, развращённый примером слишком удачного насилия, грезил бы о возвращении царства грубой силы!

Быть может, наши рассказы обратят к более человечным чувствам слепых поклонников Дантона и Робеспьера, по крайней мере тех из них, кто в своих бредовых утопиях может быть искренен. Мы не смеем льстить себя надеждой на такой же успех у бесстыдных честолюбцев, которые объявляют себя вполне готовыми прибегнуть к гильотине или расстрелу как к последнему доводу против своих противников. Эти последователи ultima ratio безнадёжно неисправимы; но пусть знают: мстящая история ждёт их, чтобы пригвоздить к позорному столбу всеобщего презрения!

III

Первый вопрос, который мы задали себе, приняв решение писать историю Террора, был таков: какой датой, каким событием определить её начало? Какую точку отсчёта следует назначить тирании улицы, деспотизму мятежа?

Мы долго колебались, ибо сколькими предвестниками была предварена ужасная буря, покрывшая трауром всю Францию!

По зрелом размышлении мы остановились на дате 20 июня 1792 года, то есть на дне, когда анархия, добившись, так сказать, санкции своего воцарения в самом святилище законов, продефилировав там со своей неизменной свитой из пьяных мужчин и обезумевших женщин, осмелилась вторгнуться в неприкосновенное убежище Людовика XVI и надеть красный колпак на голову несчастного монарха, ожидая, пока снесёт её революционным ножом.

Конституционалисты в Собрании и в департаментах энергично протестовали против этой дерзкой попытки, но их голос затерялся в криках площадей, и смертельное уныние овладело ими.

С этого дня парижская национальная гвардия подала свою нравственную отставку. После нескольких мужественных, но разрозненных попыток её связка распалась. Каждый последовал совету своего эгоизма; каждый, леденея от страха, возвращался домой, надеясь, что о нём забудут и что буря пройдёт над ним, не задев его. Царство Террора было открыто; анархия воцарилась безраздельно, и её разрушительной работе более не мешали даже крики жертв. Подобно Полифему из басни, она могла выбирать их в свои дни и в свои часы, приносить их в жертву по своей прихоти и на досуге, откладывая на завтра заклание части своих узников, и никто не помышлял оказать хоть малейшее сопротивление её смертным приговорам.

Однако, прежде чем начать первую главу истории Террора, нам представляется необходимым установить состояние партий, разделявших тогда Францию. Мы также расскажем с некоторыми подробностями о двух событиях, предшествовавших 20 июня — одно за несколько месяцев, другое за несколько дней, — которые, на наш взгляд, являются их обязательным предисловием. Мы увидим, как главные действующие лица приступают к своим ролям, как обозначаются стремления, характеры, надежды, как партии готовятся к решающей борьбе, проводя смотр своих сил.

IV

В начале 1792 года Франция находилась в том периоде упадка сил, который у нации, как и у отдельного человека, следует за всяким великим физическим или нравственным усилием. Конституционная партия утратила свои иллюзии; партия роялистов вновь обрела надежды; демагогическая партия, полагая, что близка к цели своих желаний, удваивала пыл и дерзость. Все предчувствовали, что накануне новых разрывов. Но в пользу какой партии обернутся эти разрывы? В этом был весь вопрос!

Конституция 1791 года, применявшаяся на практике уже несколько месяцев, была признана настолько несовершенной, что даже сами её авторы признавали настоятельную необходимость её изменить[1]. Нужно было либо идти назад, либо двигаться вперёд. Но в первом случае — где остановиться? Следовало ли возвращаться к исходной точке, к тому старому порядку, который был разрушен под почти единодушные рукоплескания нации? Следовало ли принять систему двух палат, отвергнутую как слишком аристократическую? Или достаточно было сохранить конституцию, придав больше силы и власти полностью обезоруженной исполнительной власти? Те, кто хотел идти назад, были разделены тысячью разнообразных оттенков; те же, кто хотел идти вперёд, были, напротив, все согласны относительно первого пункта своей программы: ниспровергнуть монархию, с тем чтобы впоследствии перегрызться между собой, как только дело дойдёт до дележа её останков.

Несмотря на надежды, которые партия старого порядка черпала из последовательных неудач конституционалистов, нужно было быть совершенно слепым, чтобы верить, будто монархия Людовика XIV может быть восстановлена в 1792 году. Где были составные элементы того порядка вещей, который Революция ниспровергла? Что сталось с тремя основополагающими колоннами старого монархического здания — парламентами, дворянством, духовенством? Поверженные, разбитые, они лежали на земле, и никакая человеческая сила не могла бы их поднять.

Парламенты, духовенство и дворянство в течение всего XVIII века боролись между собой и взаимно истребляли друг друга. Руины, образовавшиеся вокруг них, в значительной мере следовало приписывать лишь им самим. Парламенты объявляли себя великими поборниками свободы вообще, но в применении её оказывались мало озабочены тем, чтобы быть последовательными в своих заявлениях. Неоднократно они первыми требовали реформ, предлагали нововведения. Почти всякий раз, когда пытались применить на практике некоторые из новых идей, они поднимали громкий крик и препятствовали усилиям власти, ибо, по их мнению, всегда было не нужно принимать именно то новшество, которое предлагалось, а отвергнутое новшество как раз и следовало бы испробовать. Сломленные Учредительным собранием так же, как ранее Людовиком XV при Мопу и Людовиком XVI при Бриенне, они сочли нужным протестовать против декрета о роспуске; но их протесты, одни из которых были публичными, а другие тайными[2], не произвели никакого действия на общественное мнение. Оно отвернулось от них, как только они пожелали сопротивляться собранию, действительно представлявшему нацию, от имени которой они так долго притязали говорить.