Kitobni o'qish: «Я помню»
Глава 1. Тюремные младенцы
Июль 1952 года. Женская тюрьма. Больница. Крики роженицы, мягкий успокаивающий голос акушерки. Крик ребёнка. Девочка!
Угораздило же меня родиться в том месте и в то время.
Родилась я слабым, болезненным, синюшным ребёнком.
Из достоинств – огромные голубые глаза и неумение плакать.
Недостатки – кривые ножки и вероятность умереть в любую секунду.
Для кого - тюрьма, для меня – мать родна.
ВЫходили меня тюремные врачи и медсёстры, выкормили.
Мама моя, по своему гражданскому временному статусу советской заключённой, обязана была соблюдать тюремный режим, шить со своими товарками по бараку что-то по заказу Советской Армии и не баловала новорожденную своим постоянным присутствием.
До года я росла под присмотром больничной нянечки, у которой нас было несколько малолетних и, я бы сказала, маломесячных и малонедельных питомцев.
Почему родственники не забрали меня на волю, не знаю. Возможно, боялись не справиться с хилостью и синюшностью внучки-племянницы в трудные несытные времена.
Март 1953 года. Умер всеми любимый и ненавидимый Иосиф Виссарионович Сталин.
Убитые горем женщины – временные жилицы какого-то там тюремного номерного почтового ящика – рыдали в голос, не зная, как страна будет жить дальше без своего великого кормчего.
Холодное лето 1953-го – фильм про таких, как моя мама.
Её, а вместе с ней и меня, освободили по какому-то там приказу в июле этого года и дозволили отправляться на все четыре стороны за воротами тюрьмы.
Маму интересовала только одна сторона, маленький городок в Тюменской области в двухстах километрах от тюремных ворот.
Шли несколько дней. Добрые люди давали измученной нелёгкой дорогой женщине с годовалым ребёнком картошку, хлеб, воду.
Мы добрались до этого городка.
Я, молчаливый, неплаксивый, тихий ребёнок с почти прозрачной бледной кожей, вызывала у соседских кумушек неподдельную жалость.
"Ой, Нюра" - вещала сердобольная соседка тётя Тоня - "Не жилец твоя девчонка. Глянь, даже не плачет, глазёнками хлопает и молчит. Мордашечка бледненькая, ручки-ножки как спички. В чём только душенька держится?"
Мама гнала этих кликуш - вестниц несчастий: "Иди, Тоня, домой, смотри за своими ребятишками. А моя выживет! Не для того я ее там рожала, чтобы здесь похоронить."
Слова "тюрьма" и "зона" никогда не произносились в нашей семье. О своём месте рождения я узнала в шестнадцать лет от сестры первого маминого мужа, танкиста, погибшего при переправе через Волгу под Ржевом в самом начале Великой Отечественной.
- Мама, - спрашивала я - Как ты это перенесла? Беременность и роды там, где женщине априори быть нельзя? Кто меня кормил? Сколько времени ты проводила со мной? О чём ты думала?
- Знаешь, - отвечала мама - Там тоже люди. Они такие же, как на свободе: плохие и хорошие. Хороших больше. Я была в категории "мамочек". Для этой категории был специальный распорядок дня. Утром я приходила в больничный корпус, кормила тебя, нянчила. Потом шла на рабочее место. Три раза в день я была с тобой. К нам, Мамочкам, было особое отношение - уважительное, как от зэков, так и от охраны.
За детьми был уход как в нормальных яслях и детских садах на воле.
Вот только материнская ласка и внимание были дозированными. Никто по ночам не подходил к детской кроватке спящего ребенка, не смотрел на него любящим взглядом, не поправлял сползающее одеяльце с маленького, беспомощного тельца.
