Kitobni o'qish: «Голос, которым он убивает»

Глава 1. Чужой голос

Меня зовут Агата Белич. Палата клятв разыскивала меня за подделку голосов и печатей. Этой ночью я собиралась дать ей ещё один повод меня арестовать.

Регистратор Павел Орш нанял меня украсть серый реестр из архива, где работал сам. За половину платы он прислал схему нужного крыла и восковую полоску со своим голосом. Вторую половину обещал после того, как получит книгу.

Обычный вор не прошёл бы дальше крыльца. В Соборине чиновник при вступлении в должность связывал свой голос со служебными правами. Простой ведомственный замок проверял только звучание, но защищённая печать требовала самого права; оно же приводило в действие записанные клятвы.

Здесь начиналось моё ремесло. Я запоминала чужой голос после одного хорошего образца и воспроизводила его достаточно точно, чтобы обмануть человека или такой замок. Чужой власти копия мне не давала: я не могла открыть защищённую печать, приказать стражнику повиноваться или привести в действие наказание, записанное в его клятве. Архивный журнал отмечал применение настоящего служебного права, поэтому моя подделка открывала наружную дверь, не оставляя записи от имени Орша. Таких мастериц называли переголосницами.

Под холодным дождём я встала перед дверью архива и повторила фразу с восковой полоски:

— Регистратор Павел Орш. Открыть архив, — произнесла я его голосом.

Замок не поддался. По медному ободку пробежал жёлтый огонёк, на миг сложился в знак отказа и погас. Первая подделка не прошла.

С козырька архивного крыльца капала вода. Она стекала за ворот, пальцы успели озябнуть. Холод был некстати: зажатое горло уводило чужой голос на полтона, а замок замечал и меньшую ошибку.

Я прикрыла ладонью горло и снова прокрутила в памяти фразу, которую Орш записал для меня на восковой полоске. Слова он произнёс ровно, но перед «архивом» всегда брал короткий вдох. То ли берёг больное ребро, то ли просто привык так говорить. Замку причины были безразличны.

Вдохнула именно там, добавила в голос сухую хрипотцу и повторила:

— Регистратор Павел Орш. Открыть архив.

Замок щёлкнул, и язычок ушёл в дверь.

— Вот и славно, — пробормотала я своим голосом.

После чужого мой голос всегда казался слишком низким и обычным. Таким просят кусок сыра, а не останавливают казнь.

Дверь приоткрылась. Внутри пахло пылью, мокрой шерстью моего плаща и горьким составом для печатей. Масляные лампы вдоль стен не горели. Под потолком тлели дежурные знаки, подсвечивая ряды шкафов.

Дальше всё выглядело просто: третья дверь, серый реестр и обратная дорога до появления ночного патруля.

Я не спрашивала старых чиновников, почему они нанимают преступниц обкрадывать собственное ведомство. За такие ответы обычно приходилось платить отдельно.

За спиной щёлкнул замок. Я остановилась и послушала.

По жёлобу снаружи сбегала вода. На верхнем этаже дребезжало незакреплённое стекло. Где-то в глубине архива человек дышал ртом, медленно и с мокрым присвистом.

В схеме этого не было.

Я сдвинула плащ за спину, чтобы освободить руку, и пошла между шкафами. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Кожаные папки глушили звук, и я пару раз вздрогнула от собственного сапога.

За третьим рядом кто-то сидел на полу, прижавшись спиной к тумбе писаря.

Орша я узнала по голосу. Он выругался, когда мой сапог задел ножку тумбы, и в его голосе пропала казённая ровность. Лицо у него было самое обычное: седые брови, мягкие щёки, слишком добротный воротник для ночной работы. Ни крови, ни видимой раны. Одна штанина была в пыли, как будто он недавно упал.

— Кто-то ещё здесь? — спросила я.

— Кто-то был. Подкрался сзади, лица я не видел. Очнулся здесь. Наружную дверь заперли внутренним замком, а нападавший ушёл служебным ходом. — Он сглотнул. Горло щёлкнуло сухо. — Я не мог открыть дверь своим голосом: в журнале осталась бы запись.

— Поэтому вы наняли меня.

— Поэтому.

Он попробовал встать. Колено у него подогнулось, и мне пришлось поймать его за локоть.

— Книга, — сказал Орш. — Серая. В столе.

— Там два ящика и ни одной серой книги.

— Третий. Скрытый. Под столешницей.

— Вы могли написать это в заказе.

— Заказ могли прочитать.

Я оставила Орша держаться за тумбу и нагнулась под столешницу. Пальцы нащупали три медных гвоздика. Два были холодными. Третий откликнулся на тепло кожи слабым звоном.

Нажала. Из стола вышел плоский ящик. Внутри лежал толстый серый реестр. Тот самый, за который мне обещали столько, сколько я обычно брала за подделку пяти чужих печатей.

— Не трогайте обложку, — предупредил Орш. — Сначала поверните ключ слева.

— Какой ключ?

Орш потянулся к внутреннему карману. В тот же миг серые листы сами пошли шелестеть. По обложке разбежались тонкие зелёные линии. Они собрались в круглую печать.

Орш вытащил ключ и протянул мне. Тонкий, плоский, с тремя зубцами разной длины. Между нами было меньше двух шагов, но я не успела его взять.

Из глубины стола донёсся щелчок.

Над столом вспыхнула красная нить архивной тревоги и ушла по стене к дежурному крылу Палаты. Архив сам вызвал дознание.

На верхнем листе выступили буквы: «Обвинение зарегистрировано». Под ними расплылась зелёная министерская печать.

Зелёное кольцо сомкнулось вокруг записи. Реестр принял обвинение.

— Нет, — сказал Орш. — Это не моя печать.

— Подлог, — выговорил Орш. — Агата, закройте…

Механизм взвыл под столешницей. Книгу вырвало у меня из рук и утянуло назад, в недра тумбы. Ящик захлопнулся так быстро, что ударил меня по пальцам.

Из шкафа за моей спиной заговорил человек.

— Павел Орш, регистратор Палаты клятв.

Этот голос я узнала сразу. Ян Радан задавал вопросы на открытых судах, и в Соборине не было преступника, которому не снился бы этот низкий, спокойный баритон.

Звук шёл из-за папок, но кожух шкафа слегка вибрировал. Не восковая полоска и не уловка такой переголосницы, как я: простая копия голоса не заставила бы шкаф дрожать. В каждом слоге жила тяжёлая служебная магия.

— В реестр внесено обвинение в умышленной подмене должностной клятвы, — продолжил голос Радана. — Обвинение заверено печатью министра. При вступлении в должность Павел Орш принял за это нарушение смертную кару. Приговор привести в исполнение.

На шее Орша проступили синие буквы и сомкнулись вокруг горла. Он хрипнул, вцепился в мой рукав. Ткань треснула.

Орш попытался снова протянуть мне ключ. Я успела поймать его ладонь обеими руками. Зажатый в его пальцах металл врезался мне в кожу.

— Ноль, — вытолкнул он. — Ищите… ноль.

Его пальцы сжались на моих. Потом разом ослабли. Ключ выскользнул из его пальцев мне в ладонь.

Я прижала два пальца к его шее. Ничего. Над нами дребезжало стекло; где-то скреблась мышь. Я всё ещё держала Орша за руку, хотя он уже умер.

Внешняя дверь архива стукнулась о стену.

Я вскочила. Ключ Орша провалился в карман, проволочная отмычка — в рукав. Надо было бежать к боковому окну, но в узком проходе уже стоял мужчина.

Высокий, в мокром чёрном мундире. С него капало на папки. Одна рука лежала на рукояти короткой сабли, вторую он держал открытой перед собой, словно просил меня не делать очередную глупость.

Я вспомнила этого мужчину: на суде он сидел в первом ряду и ни разу не кашлянул, пока звучал голос Радана.

Это и был Ян Радан.

Он посмотрел на Орша, на мою руку у кармана и вынул саблю.

— Картина выглядит плохо, — быстро сказала я. — Но я его не убивала.

Радан не ответил. Даже не приказал поднять руки.

Я сделала шаг к окну. Он сделал тот же шаг в сторону и закрыл проход. Тихо. На мокрой коже его сапог не скрипнул.

Мне это не понравилось.

— Старший дознаватель Радан, сложить оружие, — произнесла я голосом начальника дворцовой стражи.

Вышло безукоризненно: треснутое «р», двойное ударение в «оружии». На языке появился лёгкий металлический привкус — голосовой оттиск сложился верно.

Магии приказ не нёс. Я рассчитывала на привычку повиноваться начальственному голосу раньше, чем успеешь подумать.

Радан не сложил оружие. Он отвёл его в сторону и поманил меня свободной рукой.

Очень смешно.

Я швырнула в него латунное пресс-папье. Он наклонил голову. Я проскочила мимо и почти достала до двери, когда моё запястье оказалось в его ладони. Он вывернул мне руку, поймал вторую и прижал лицом к шкафу. Щекой я уткнулась в пыльный корешок папки.

— Так нечестно, — выдохнула я. — Вы должны были хотя бы задуматься.

Он разжал мои пальцы и вытащил из ладони отмычку. Потом отступил на полшага и держал меня только за локоть. Так, кажется, в Палате клятв понимали вежливость.

Я слышала, как к архиву бегут ещё люди. Трое. У одного на поясе бились ключи. На переговоры осталось секунд десять.

— Меня нанял Орш. В кармане ключ. В шкафу звучал ваш голос. Теперь скажите хоть что-нибудь.

Радан отпустил мой локоть.

Мне бы порадоваться, но он расстегнул высокий ворот мундира и оттянул его в сторону. Вокруг его горла стягивались чёрные линии. Они уходили под кожу, перекрещивались над гортанью и сходились в узел.

Он достал из внутреннего кармана записную дощечку. Мел царапнул по чёрной поверхности.

«Это был мой голос».

Глава 2. Сделка без слов

В комнате для допросов стояли стол, три стула и ярко-голубая кружка, нелепая среди серых стен.

Мои запястья натёрли медные браслеты. Они были соединены не цепью, а короткой полосой тишины. Стоило мне попытаться снять чужой голос, как под языком появлялась горечь.

Напротив сидел мужчина с тонким носом и вежливыми усами. Он представился Оскаром Ястром, заместителем Радана, а потом дважды повторил моё имя. Второй раз — почти с удовольствием.

— Агата Белич. Известная как Сорока, Швея и ещё пять человек, которые не существуют. Незаконное воспроизведение оттисков, подделка голосовых печатей, проникновение в закрытое хранилище…

— И отвратительный вкус в псевдонимах. Можете записать.

— Убийство Павла Орша.

— А это не моё.

У двери стоял Ян. Он уже сменил мокрый мундир, но на шее остались тёмные следы. В руках он держал дощечку и слушал. Или делал вид, что слушает. По его дыханию я не могла различить ни злости, ни усталости. Ровный вдох, пауза, ровный выдох.

Неприятный человек.

— На месте преступления вы находились одна, — продолжил Оскар. — Вы проникли туда под голосом убитого. Вас задержал старший дознаватель. Сколько ещё совпадений вам нужно?

— Одно. Попросите вашего начальника сказать «доброе утро».

Оскар повернулся к Яну. Ян поднял дощечку. На ней уже было написано: «Пусть объяснит».

— У меня даже руки связаны. Редкая удача для дознания.

— Белич.

— Хорошо. Голос, которым ваш начальник пользовался раньше, был полным оттиском. Я могу скопировать звук, обмануть дверь или дешёвую печать. Привести в действие кару по должностной клятве я не могу. Иначе мы бы сейчас сидели в моём загородном дворце, а не здесь.

Оскар не улыбнулся. Шутка пропала зря.

— Для приговора нужна не только интонация, — добавила я. — Нужны полное служебное право, зарегистрированное обвинение и министерская печать. Все три части были в архиве. А у меня была только фраза Орша на куске воска.

— Вы увидели обвинение? — спросил Оскар.

— Успела прочитать название. Подмена должностной клятвы. Орш назвал его подлогом. Потом реестр ушёл в стол.

Ян быстро написал на дощечке: «Как открылся?»

— Скрытая кнопка под столешницей. Орш не успел дать мне ключ. Видимо, он должен был отключить ловушку.

— Доказательство?

— Налейте в кружку воды.

— Что?

— Кружка запечатана от проливания. Я слышу, как дрожит край печати.

Оскар не двинулся.

Ян постучал ногтем по столу. Один раз. Оскар с таким видом взял графин, будто добровольно вызвался на тяжёлые работы. Вода ударилась о невидимую плёнку над кружкой и стекла по боку.

— Начальник стражи мог бы приказать печати сняться, — сказала я. — Дайте мне его поверхностный оттиск — и кружка останется запечанной. Потому что голос — это ещё не полномочие.

Оскар усмехнулся.

— И мы должны поверить преступнице на слово?

— Нет. Вы должны поверить своим стенам. Когда сработал приговор, у них зазвенели каменные стяжки. Поверхностная копия такого следа не оставит.

Ян стёр написанное и вывел: «Проверить».

Оскар сжал губы.

— После ареста. У нас есть достаточно для обвинения.

— Хватает для казни? — спросила я.

Оскар решил не отвечать. Пауза получилась короткой. Ручка двери опустилась, и в комнату вошёл седой мужчина в тёмно-зелёном сюртуке.

— Господин министр, — сказал Оскар и встал.

Ян остался у двери. Он лишь слегка наклонил голову.

— Можете не вставать, госпожа Белич. Я Витольд Нереж.

— По браслетам догадались?

Он не улыбнулся, но и не обиделся. Витольд вообще говорил так, будто его фразы сначала обсуждала комиссия.

— Было доложено о печальной смерти господина Орша. Долголетняя служба регистратора заслуживала иного завершения. — Он повернулся к Яну. — Была признана необходимость без промедления установить, как ваш голос был использован для приговора. До Дня клятв осталось меньше двух недель.

Его голос был негромким и ровным, как при обычном докладе. Ян выслушал его неподвижно.

— Оттиск снят целиком? — спросил министр.

Ян кивнул.

— Вы способны вести дело?

Ян кивнул ещё раз. Пауза между вопросом и ответом была ровно такой, чтобы её не заметил тот, кто не привык слушать людей.

— Вам было оказано доверие, — заключил Витольд. — Дело должно быть закрыто быстро и без ошибок.

— На время следствия доступ в архив был ограничен, — продолжил Витольд. — Обвиняемую следует передать приказным стражам без промедления.

Ян написал на дощечке три слова и показал Витольду.

«Протокол не окончен».

— Была признана необходимость в скором решении, — мягко возразил министр. — Полагаюсь на ваше разумение, Ян.

Он кивнул нам и вышел. Дверь за ним закрылась без хлопка.

Ян уже писал. Оскар прочитал и резко положил ладонь на дощечку.

— Нет.

Я приподнялась на стуле, сколько позволяли браслеты.

— Что нет?

Ян отнял дощечку. На ней было написано: «В открытый протокол её не вносить. Четырнадцать дней».

— Ян, вы предлагаете скрыть подозреваемую в убийстве?

«Свидетельницу. И приманку».

Оскар отошёл к окну. Под его ботинком хрустнула крупинка штукатурки.

— Я не буду лгать министру.

Ян пожал плечом и постучал по столу два раза. Оскар на это ответил только тяжёлым вздохом.

— Вопрос из ряда «как мне развидеть это»? — спросила я.

Ян подтвердил это одним движением головы.

Оскар вернулся к столу и наклонился ко мне.

— Если вы скроетесь, я сам вас найду.

— Самое нежное предложение за сегодня. Я постараюсь.

Он снял с моих рук браслеты, забрал ленту тишины и вышел. Дверь за ним хлопнула.

Я потёрла запястья.

— Предположим, я соглашусь. Какие условия?

Ян положил на стол чистый лист.

Его условия заняли половину страницы. Четырнадцать дней. Я нахожусь под его личным надзором, помогаю определить природу копии и найти голосник. Он не вносит меня в открытый реестр до конца срока. Если убийца найден, обвинение в смерти Орша с меня снимается. Остальные преступления будут разбирать отдельно.

— То есть казнь заменят штрафом. Тоже неплохо.

Я подвинула к себе лист.

— Теперь мои. Я могу в любой момент отказаться от роли и уйти. Вы не задерживаете меня за сам отказ и не считаете его признанием вины.

Ян прочитал и поставил напротив строки галочку.

— Никаких личных вопросов под вашим даром. О моём прошлом, моих связях, желаниях, страхах. Если это не факт по делу, я не отвечаю.

Ещё одна галочка.

— Я не озвучиваю ваши мысли. Только то, что вы сами написали или показали. Без просьбы я за вас вообще не говорю.

Ян написал: «Даже если очень удобно?»

— Особенно если очень удобно.

На его лице ничего не изменилось. Мел по дощечке прошёл чуть быстрее.

— И единый знак остановки, — продолжила я. — Сжатый кулак. Один из нас показывает — мы прекращаем, даже если второму не нравится.

Я показала кулак. Ян повторил. На его руке белел старый шрам между большим и указательным пальцами.

— Каждая моя подделка для дела фиксируется отдельно и не попадает в будущее обвинение.

Ян после короткой паузы поставил галочку.

— Идёт.

Ян зачеркнул одну мою фразу и написал выше: «Никакого дара без обоюдного согласия».

— А у вас есть чем его передать?

«Инга Савель».

Под именем он добавил: «Придётся стать моим голосом».

Я перечитала фразу. Старший королевский дознаватель имел право задавать вопросы под клятвой, вскрывать судебные печати и приводить в исполнение приговоры. А я только что согласилась получить этот голос в своё горло.

От одной мысли о чужом служебном голосе в собственном горле мне стало не по себе. Но наши подписи уже стояли на листе.

Глава 3. Право говорить

Инга Савель жила среди старых голосников. Это стало ясно, едва она открыла дверь.

На полках вдоль стен стояли стеклянные, глиняные и металлические сосуды. Один бормотал о дожде. Другой повторял на незнакомом языке одно и то же слово. Из третьего доносился детский смех, и от него мне стало не по себе.

— Они не просыпаются, — сказала Инга. — Просто у некоторых плохо закрываются крышки.

Она была невысокой, с тёмными волосами, в которых белели две резкие пряди. Увидев чёрный узел на шее Яна, она не задала ни одного вопроса. Только провела нас в кухню, сдвинула скатерть и выложила на стол мел, чёрную ленту и медное кольцо.

— Покажите дощечку, — попросила она.

Ян протянул ей запись нашего договора. Инга читала медленно, водя ногтем по строкам.

— Слишком широко, — сказала она. — «Помощь в расследовании» — это как «мука для пирога». Сюда можно запихнуть половину кладовой. Какие именно права вы передаёте?

Ян написал: «Личный дар и служебные функции — только для расследования убийства Орша и угрозы Дню клятв».

— Срок?

«Четырнадцать дней или до письменного отказа одного из нас».

— Каждое применение?

Я вмешалась:

— Перед каждым применением мы записываем точную цель, — сказала я. — Он просит двумя стуками. Я соглашаюсь открытой ладонью. Если сжимаю кулак — всё останавливаем.

Инга посмотрела на Яна. Он кивнул.

— Годится. Ещё одно. Если вам становится плохо, вы не решаете за неё, что она способна продолжать.

Я уже открыла рот, но закрыла. Инга мне нравилась.

Ян написал: «Решает она».

— Теперь можно.

Инга положила медное кольцо на скатерть, а я и Ян одновременно коснулись его краёв. Металл был тёплым. На чёрную ленту мы заново переписали все условия. Я — чернилами, Ян — белым мелом. Наши строки шли навстречу друг другу и сошлись в середине.

Ян подошёл ко мне. Он поднял руку к моей шее и остановился, не коснувшись.

— Да, — сказала я.

Два его пальца легли под мою челюсть. Пальцы были тёплыми, прикосновение — деловым. И всё же мне пришлось сосредоточиться на звуке дождя за окном.

Ян раскрыл ладонь, провёл ею над написанными условиями и коснулся своего горла. Чёрный узел под его кожей налился синим. Медное кольцо на столе зазвенело.

В моём горле что-то тихо щёлкнуло.

— Похоже на крышечку, — объяснила Инга. — Вы её закрыли, а открывать можете только вместе. Попробуем на одном вопросе.

Ян покачал головой.

— Без проверки я не скажу, что связка безопасна, — сказала Инга. — А вы не поведёте её на настоящий допрос.

В наружную дверь постучали три раза. Не дожидаясь ответа, в кухню вошёл Оскар. Он снял мокрые перчатки и положил их с краю стола.

— Я понял, что моё «нет» в этом деле не считается.

Ян подвинул ему заранее написанную фразу. Оскар прочитал.

— Вы хотите спросить, доложил ли я о ней.

Он указал на меня. В слове «ней» не было ничего личного, и всё же мне захотелось поправить его на «госпожу преступницу».

— Вопрос только о сообщении, — сказала Инга. — Во всём остальном вы ничем не клянётесь и можете отказаться до вопроса.

Оскар помолчал, потом стянул перчатки шнурком и убрал в карман.

— Я согласен правдиво ответить на один вопрос: сообщал ли я кому-либо о задержании Агаты Белич.

Инга обвязала его запястье узкой белой лентой. Лента засветилась. Оскар протянул руку над столом, будто ему предлагали неудобную сделку.

— Не порвите её, — попросила Инга. — Бумаги и так хватает.

Ян дважды стукнул пальцем по столу.

Я показала открытую ладонь.

Его голос я слышала всего один раз, но этого мне хватало. Я вспомнила, как он произнёс имя Орша, как чуть сильнее нажал на «р», как тихо задрожали папки. Открыла крышечку.

— Вы сообщили кому-либо о задержании Агаты Белич?

Голос вышел из меня низким и спокойным. Под звуком двигалось нечто глубокое. Не моя подделка. Его право.

Белая лента на руке Оскара стянулась.

— Нет, — ответил он. — Никому.

Белая лента на его руке ослабла. Медное кольцо тихо ударилось о стол.

Ударил гром.

Кухня исчезла. Под моими коленями оказались грязные доски. Над головой была лестница, и я сидела под ней, втянув голову в плечи.

Мне было восемь лет.

Нет. Не мне.

Мышцы ног болели от неудобной позы. Каждый удар грома отдавался в груди. Я знала, что могу выйти. Могу позвать мать. Но молчала, потому что она намеревалась уехать на несколько дней и не должна была знать, что я ещё боюсь грозы.

Свет от молнии лёг полосой на пол. В ней появилась женщина. Она не позвала меня. Опустилась на пол по другую сторону лестницы, так чтобы между нами осталось место.

Её лицо я видела очень ясно. Узкий шрам у виска. Серые глаза. На левой щеке отпечатались складки от подушки.

Она показала двумя пальцами на меня, потом развела указательный и средний пальцы, будто дорога раздвоилась. Затем раскрыла ладонь и подождала.

Выбор.

Я умел этот знак раньше. Она научила меня, когда сама начала терять слух. Вслух она сказала:

— Хочешь, я посижу здесь? Или мы пойдём на кухню и будем бояться там?

Руки мальчика повторили знак неловко. Потом он выбрал кухню.

Воспоминание оборвалось.

Я стояла на коленях возле стола Инги. Медное кольцо звенело, покачиваясь на ребре. Ян придерживал меня за плечо, не давая упасть.

Я помнила его мать: полосу света на досках, шрам у виска и то, как она не потащила сына из укрытия. Воспоминание было чужим, но вспоминалось так же легко, как день, когда мне впервые выбили зуб.

— Ян, — позвала Инга.

Он отпустил моё плечо. Инга нарисовала на листе овал лица и тонкий шрам у виска.

— Кто это?

Ян взял лист. Долго смотрел на него, а потом написал на дощечке: «Моя мать. Я знаю факты».

Ниже появилась ещё одна строка.

«Лица не вижу».

Инга закрыла глаза. Она явно ожидала цены, но не такой.

— Нет, — сказала я. Голос вышел хриплым. Я прокашлялась. — Снимайте это. Прямо сейчас.

— Снять можно, — тихо сказала Инга. — Но то, что уже перешло, останется у вас, пока вы оба не согласитесь на возврат.

— Хорошо. Тогда отдайте.

— Агата, на это нужен отдельный обряд. Сейчас вы оба слишком…

— Я поняла. Потом. Разрушайте связку.

Медное кольцо продолжало покачиваться на столе. Ян остановил его двумя пальцами.

Он подошёл к наружной двери и открыл её. С лестницы донеслось шуршание дождя по черепице и голос ночного торговца с улицы. Выход был свободен.

Ян достал из кармана два листа нашего договора. На обоих стояла его подпись. Один он оставил себе, второй протянул мне. Потом отошёл от двери и показал открытую ладонь в её сторону.

Я могла уйти. Прямо сейчас, с его подписью и со всеми своими преступлениями, с которыми придётся разбираться потом. Никто не встал между мной и лестницей.

И всё же я не уходила.

Ян вернулся к столу и написал на дощечке: «Я знаю цену. Прошу продолжить».

— Нет.

Он стёр последнее слово и написал заново.

«Прошу. Решаете вы».

В моей памяти женщина со шрамом у виска ждала под лестницей, оставляя мальчику место для отказа.

А Ян уже не мог вспомнить её лица.

Я развернула к нему ладонь: принимаю.

Глава 4. Тёплый труп, холодный след

Когда мы вернулись в архив, Павел Орш всё ещё был тёплым.

Это не было чудом. Судебный полог над телом удерживал комнатную температуру, чтобы не исказились остаточные оттиски. Пальцы ещё сохраняли тепло под пологом, а кожа уже приобрела серый оттенок.

Я старалась не смотреть на его руку. Мне всё казалось, что она сейчас поднимется и отдаст мне остальную половину платы.

— Начнём с того места, где стоял голосник, — сказала Инга.

Она поставила на пол кожаный саквояж. В нём звякнули бутылочки. Ян сдвинул третью секцию шкафа, и за ней открылась узкая ниша. Внутри были только два погнутых зажима и обрывок чёрной ткани.

— Разбили и унесли? — спросила я.

Инга провела пальцем по дну ниши и показала мне кончик. На коже блестела мелкая стеклянная пыль.

— Разбили наружный кожух, а сам голосник сбросили в служебный жёлоб за стенкой. Эта пыль осталась от дождевого стекла: сосуд задел край, но не раскололся.

— От чего?

— Оно пьёт звук без потерь. Если обычное стекло — ведро, то дождевое — бутылка с плотной пробкой. В нём хранят полные оттиски. Изготавливать его может только государственная мастерская.

Ян протянул Инге бумажный кармашек. Она ссыпала туда пыль и подписала.

— Если голосник делали тайно, выдача стекла всё равно должна была попасть в бумаги.

Инга кивнула.

— Накладные, учётные книги, акты выдачи. Даже у тайн есть канцелярия.

Ян показал на меня, затем на нишу и коснулся уха.

— Хотите услышать, как всё было?

Он кивнул.

Я попросила обоих замереть. Потом несколько раз хлопнула в ладоши, перемещаясь вдоль шкафа. Обычный человек услышал бы пять одинаковых хлопков. Мне отвечали потолок, полки и тонкая пустота за задней стенкой.

— Голос шёл отсюда и сначала ударился о верхнюю полку. Голосник стоял горлышком вверх. Вот здесь звук поймала кожа. — Я прикоснулась к обрывку чёрной ткани. — Его поставили заранее. Во время убийства здесь не было человека, который открыл бы его руками.

Я подошла к столу и провела ногтем по трём медным гвоздикам под столешницей. Правый отозвался низким звоном.

— Я нажала сюда. Вышел ящик. Когда я коснулась реестра, внутри сработал первый механизм.

Я стукнула костяшкой по столу. За деревом ответила пружина.

— Потом закрылась печать, реестр утянуло в стену, а голосник открылся и произнёс записанный Приговор. Фразу вложили заранее. Мы лишь запустили ловушку, когда добрались до книги.

Инга присела у ящика и осмотрела пазы.

— Здесь два жёлоба. Один выбросил реестр в служебный ход. Второй сорвал голосник с зажимов и сбросил его в служебный жёлоб; пыль оставил расколотый наружный кожух. Ловушка сама убрала оба доказательства.

— Почти убрала, — сказала я. — Пыль осталась.

Ян написал: «Кто знал о книге?»

— Орш. Тот, кто её спрятал. Тот, кто устроил это. И тот, кто подал ему сигнал, что мы пришли. Ваша сотня людей сократилась. Наверное.

Инга закончила собирать пыль. Ян осматривал стол Орша. Я достала из кармана ключ.

— Он отдал его мне перед смертью. Полагаю, можно не привлекать меня за кражу улики.

Ян постучал один раз.

— Приму это за да.

Ключ не подходил к замку в верхнем ящике. Не подходил к нижнему. Я провела им по боковой стенке стола и услышала лёгкий звон. За деревом отвечала пружина.

Я нашла узкую скважину под выступом столешницы. Ключ вошёл до конца. Первый поворот прозвучал обычно. На втором в стене что-то низко загудело.

Ян резко поднял руку.

Поздно.

Дверь архива захлопнулась. Из пазов под потолком с лязгом выдвинулись решётки. Одна отрезала нас от выхода; за ней в верхнем пазу остался виден край второй. Ещё одна закрыла окна. В полу открылись тонкие щели.

Воздух потянуло вниз. Полог над телом Орша лопнул с тихим хлопком.

— Защита от кражи? — спросила я.

Инга прижала рукав к носу.

— От пожара. Кислород уходит в подземный контур.

— А зачем закрылись решётки?

— Чтобы пламя не ушло в коридор. Проектировал оптимист.

Ян уже был у двери. Он пытался поднять решётку, но та сидела в пазах. Я вытащила ключ. Из стола выскочил плоский ящичек.

Внутри лежала длинная полоса бумаги. Я схватила её, и сразу за пальцами по тесной комнате разбежался запах плесени.

— Часть протокола, — сказала Инга, заглядывая мне через плечо. — Вырезана из середины. «Ноль говорит прежде единицы».

Под фразой осталась половина круглой печати и оборванный край. Ящик был достаточно глубок для большой книги. На пыли отпечатались её углы, но самого реестра не было.

Я поднесла ключ к губам и вспомнила голос Орша.

— Отменить пожарный контур. Открыть выход.

Ничего.

Я прокашлялась. Воздуха осталось немного; в горле стало сухо. В моём первом образце Орш произнёс «открыть архив». Он не выговаривал ни «пожарный», ни «выход». Я дала звуку слишком много своего.

Скоро я не смогу пробовать снова.

Я закрыла глаза. Замок снаружи не поверил мне с первого раза. Орш делал вдох перед нужным словом. Я поймала этот вдох, но не поняла, зачем он ему нужен.

Сейчас поняла. Орш заминал первый гласный и говорил тише на вдохе. Это я и приняла за старческую хрипоту.

Я повторила фразу.

По ободку двери пробежал огонёк. Кто-то снаружи крикнул. Решётка поползла вверх, скрежеща по камню.

Я побежала к выходу. Когда до него оставался один шаг, механизм в стене издал короткий звон.

Ян бросился ко мне.

Он ударил меня плечом и отшвырнул под стол. Из верхнего паза у выхода обрушилась вторая решётка. Тяжёлый край задел его по плечу и прижал к полу.

Инга успела выскочить в коридор. Я схватилась за решётку и попыталась приподнять. Она не сдвинулась.

— Помогите! — крикнула я.

Снаружи за прутья вцепились два стражника. Вместе мы подняли край на ладонь. Ян вытащил из-под него руку, потом вторую. Он поднялся сам и не позволил мне помочь.

Правая рука у него двигалась, хотя и с трудом. Похоже, решётка не сломала кость. На мундире осталась длинная пыльная полоса.

— Если хотите мне отомстить, — сказала я, стоя на коленях, — в следующий раз можете просто не спасать меня. Так болит меньше.

Ян потёр плечо, взял у меня полосу протокола и отдал Инге. Затем коснулся двумя пальцами моего локтя: цела?

Я кивнула.

Оскар вбежал в архив запыхавшись.

— Что вы сделали?

— Нашли кое-что и едва не задохнулись. Откройте защитный полог, пока улики не исчезли.

Пока Оскар ругался со стражниками, Инга протёрла ключ куском ткани. Металл нагрелся в замке, и под слоем чёрной грязи проступили мелкие буквы.

— Агата, — позвала Инга.

Буквы складывались в два слова.

«Э. Белич».

Убитый регистратор искал дело моей матери.

Глава 5. Голос, который меня пощадил

Ключ моей матери открыл не дверь, а стену.

Мы спустились на два этажа ниже Палаты, в коридор, где шаги гулко отдавались от камня. На плитах не было пыли, зато по углам лежала белая соль. Судебные хранилища защищали от сырости, огня и людей без полномочий. Последнее относилось ко мне.

Инга приложила ключ к гладкому камню. Буквы «Э. Белич» нагрелись и проступили на стене бледным отражением. Где-то за кладкой откликнулся замок — низко, почти на границе слуха.

— Личное хранилище незавершённых решений, — сказала она. — Сюда дознаватель мог убрать материалы, если считал, что дело закрыли раньше времени.

Я посмотрела на Яна.

Он стоял рядом, придерживая правой рукой ушибленное плечо. После решётки движения у него стали осторожнее, но от помощи он отказался ещё наверху. Теперь вынул дощечку и написал: «Я не клал».

— Никогда?

«Не помню этого ключа».

— Очень надёжное хранилище. Даже владелец не знает, что оно у него есть.

Оскар, шедший за нами с двумя стражниками, шумно вдохнул. За одну ночь я уже научилась отличать его вздох «она преступница» от вздоха «почему Радан ей позволяет». Сейчас прозвучали оба.

— Ключ принадлежал осуждённой Эльжбете Белич, — сказал он. — Хранилище зарегистрировано на старшего дознавателя. Это может быть ловушка.

— Тогда оставайтесь с этой стороны стены.

Я повернула ключ. Камень разошёлся по тонкому шву, но за ним обнаружилась ещё одна дверь: узкая, медная, без ручки. На ней возникли слова:

«Назовите незавершённое решение».

— Дело Эльжбеты Белич, — произнесла я голосом Орша.

Дверь промолчала.

— Поверхностный оттиск не годится, — сказала Инга. — Это судебная печать. Ей нужно не сходство, а право.

Ян провёл пальцами по строке, потом посмотрел на меня и постучал по краю дощечки два раза.

Просьба применить его голос.

Я не сразу раскрыла ладонь.

— Мы знаем цену?

Инга покачала головой.

— Только направление. Формула о незавершённом решении заберёт память о решении, которое он когда-то не довёл до конца. Каком именно — определит оттиск.

— Прелесть. То есть замок заберёт целое воспоминание, а мы даже не знаем какое.

Ян быстро написал: «Цель: открыть это хранилище. Один раз».

Ниже добавил: «Можно отказаться».

Я снова вспомнила, как его мать села рядом под лестницей и просто ждала.

— Если после этого вы забудете, зачем носите сапоги, я не понесу вас наверх.

Уголок его рта дрогнул.

Я развернула к нему ладонь — согласна.

Инга закрепила на моём запястье медную нить и провела второй конец к дверной печати. Ян коснулся своего горла, затем моего, подтверждая ровно ту цель, которую написал. В моей ладони холодел металлический ключ.

Я открыла внутри ту невидимую крышечку, которая появилась после обряда.

— По праву дознания открой решение, которое я оставил незавершённым.

Медная дверь отозвалась тремя ударами.

Коридор исчез.

Я стояла в городском Долговом доме и была выше самой себя на полголовы.

Перед глазами тянулись ряды скамей. На каждой сидели люди с белыми лентами на запястьях. Служащий за решёткой читал обязательства скучным голосом, и от каждого имени лента на чьей-то руке затягивалась ещё на один виток.

У дальней двери мелькнул серый плащ.

Я — Ян — пошёл следом, но остановился за служебной перегородкой. Со стороны зала она казалась сплошным тёмным стеклом; дознаватель видел сквозь неё, должники — нет. Разговорная решётка делала любой голос плоским и металлическим.

Женщина в сером успела сунуть в голосовую щель поддельное распоряжение. Замок поверил начальнику Долгового дома и открыл боковую комнату. Там на табурете сидел мальчик лет девяти. Белая лента опутывала его запястье до локтя.

— Вставай, — сказала женщина своим голосом.

Моим голосом.

Мальчик поднялся. Женщина разрезала ленту обычным ножом, хотя та жгла ей пальцы. Я увидела её лицо в профиль: моложе, худее, волосы собраны плохо, на щеке полоса сажи.

Агата.

— Отойдите от ребёнка, — приказал Ян через решётку.

Она обернулась. Испуга в её голосе не было, только вдох стал короче.

— Его отец умер в каменоломне. Дом решил, что сын унаследовал долг вместе с ложкой и дырявым матрасом.

— Вы подделали распоряжение судьи.

— Иначе дверь бы не открылась. Мальчику девять.

В коридоре застучали сапоги. Стража шла на голос Яна.

Он мог назвать комнату. Мог закрыть замок. Вместо этого посмотрел на обожжённые пальцы Агаты и на мальчика, который не плакал — только держался за край её плаща.

— Северная лестница перекрыта, — громко сказал Ян вошедшим стражникам. — Она ушла к приёмному залу.

Сапоги повернули налево.

Агата смотрела на тёмное стекло, не видя человека за ним.

Он нажал скрытый рычаг и распахнул дверь на южную лестницу.

— Через минуту я продолжу погоню.

— Зачем?

— Потому что через минуту вы будете достаточно далеко.

Она взяла мальчика за руку и исчезла за дверью, так и не увидев лица дознавателя и не услышав его настоящего голоса. Перед тем как побежать, сказала уже из темноты:

— Ребёнок не наследует чужого согласия, дознаватель. Запишите где-нибудь.

Воспоминание отпустило меня.

Я ударилась ладонью о медную дверь. Она уже стояла открытой. Ян поддерживал меня за предплечье, не касаясь больше, чем требовалось, чтобы я не встретилась лбом с камнем.

Пальцы всё ещё жгло, хотя ожог принадлежал чужому прошлому.

Я посмотрела на него.

— Вы знали меня.

Ян нахмурился и написал: «Задерживал. Три года назад».

— В Долговом доме. Я выводила ребёнка.

Он перечитал свои слова, затем мои губы. На дощечке появилась новая строка: «Вы подделали приказ. Ушли».

— Почему вы дали мне уйти?

Мел завис. Ян стёр последнее слово, хотя оно было написано ровно, и медленно вывел: «Не помню».

У него остались только факты: преступница, погоня, побег.

Я могла оставить себе и причину. Ян всё равно не смог бы проверить, какая часть увиденного была его памятью, а какую я добавила от себя.

Обязанность пересказывать эхо мы в договор не внесли. Так Инга называла воспоминание, которое переходило от Яна ко мне. Она предупредила только о смешении, боли и возврате.

— Вы открыли мне южную дверь, — сказала я. — Увели стражу по ложному следу. Потому что мальчика связали долгом отца, а я обожгла руки, снимая ленту. Я спросила, зачем. Вы ответили, что через минуту я буду достаточно далеко.

Ян слушал, не опуская глаз. Потом написал: «Теперь знаю ваш рассказ. Не помню своё решение».

— Удобно. Могу приписать вам благородство, тайное состояние и превосходный вкус в женщинах.

«Последнее испортит достоверность».

Шутка была сухой, почти прежней. Но он провёл большим пальцем по краю дощечки и не сразу её убрал.

— Ребёнка вывели из долговой клятвы, — добавила я. — Это закончилось хорошо.

Ян кивнул. Факт принял, остального не спросил.

Оскар заглянул через плечо Яна.

— Вы уверены, что она спасала ребёнка?

— Я уверена, что вам сейчас лучше помолчать.

— Госпожа Белич, я задал вопрос старшему дознавателю.

Ян повернул к нему дощечку. «Решение было моим. Последствия тоже».

Потом вошёл в хранилище первым.

Комната оказалась маленькой. Три полки, столик для чтения и ни одного окна. На средней полке лежала серая папка Эльжбеты Белич, но внутри обнаружилась лишь опись. Все листы дела кто-то вынул. В последней строке значилось: «Передано регистратору П. Оршу для сверки первоначальной редакции».

Я попросила всех замолчать и постучала ключом по полкам. Левая ответила глухо, правая — чуть звонче. За задней стенкой шёл старый воздушный канал, но ни тайной комнаты, ни второго ящика там не было. Зато на столике остались четыре прямоугольника чистой пыли: недавно здесь лежали толстые книги.

— Их вынесли не вместе, — сказала я. — Самая нижняя пролежала дольше. Слышите, как столешница отзывается под разными пятнами?

Оскар не слышал и явно считал это моей личной местью.

Инга наклонила лампу. Вдоль одного следа блеснули крупинки серого воска.

— Орш работал здесь, — сказала она. — Его канцелярский воск. По краям ещё мягкий.

— Тогда ключ не подбросили убийцы, — заметила я. — Орш пришёл в архив из этой комнаты, уже знал, что книги забрали, и спрятал то, что не успели найти. Ловушка сработала, когда он попытался открыть реестр со мной.

Оскар провёл пальцем над чистыми пятнами, не касаясь их.

— Или он сам участвовал в подлоге, а потом испугался.

— Возможно, — согласилась я. — Поэтому и проверяем. У вашего начальника мел заканчивается.

Ян протянул мне новый кусочек мела из кармана. Оскар отвернулся, но по короткому выдоху я поняла: смеяться он себе запретил.

— Значит, большой серый реестр в архиве был её делом, — сказала я. — Или тем, что Орш к нему добавил.

Инга тем временем ощупывала нижнюю полку. Она нашла скрытую защёлку, и из стены вышел узкий ящик. В нём лежала тонкая учётная книга, исписанная рукой Орша.

Три строки были обведены красным.

Первая партия дождевого стекла ушла из государственного запаса двенадцать дней назад. Вторая — через сутки. Третья — ещё через день. Получатель везде один: Общая государственная мастерская, без номера ведомства и имени мастера.

Ян написал рядом дату нападения. Между страницами учётной книги Оскар нашёл открытое извещение: за два дня до первой выдачи король временно расширил полномочия Радана для защиты предстоящего Дня клятв, когда город подтверждает служебные присяги; сам перечень новых прав закрывала служебная печать.

Все три партии выдали до нападения на Яна. Кто-то заказал пустые сосуды заранее, дождался, пока король расширит его полномочия, и только потом снял полный оттиск. Кражу готовили заранее: для голоса ещё до нападения приготовили тару.

— Количество? — спросил Оскар.

Инга провела ногтем по цифрам.

— Хватит на три голосника среднего объёма. Если экономили — на три больших.

Следующие страницы вырвали. Не вырезали аккуратно, как строку из протокола, а рванули у самого корешка. На последнем уцелевшем листе осталась половина заметки Орша: «Проверить разделение по служебным…»

Дальше начиналась пустота.

Оскар выругался вполголоса.

Ян забрал книгу и закрыл ящик. Его пальцы задержались на трёх красных строках.

Три партии государственного стекла. Три тайных сосуда. И украденный голос человека, у которого было ровно три служебных права.

Глава 6. Инга сравнивает с супом

Инга поставила перед нами кастрюлю.

— Если это завтрак, — сказала я, — расследование впервые движется в разумную сторону.

— Это вчерашний бульон. Есть его я бы не советовала.

Она разлила бульон в три чашки. Ян сидел за кухонным столом с перевязанным плечом, Оскар стоял у окна и всем видом показывал, что государственное дознание обычно работает не так.

Инга подвинула чашки в ряд.

— Полный оттиск Яна — это весь бульон. Голос, личность, дар и служебные полномочия связаны, но внутри различаются. У должностного лица их можно разделить по зарегистрированным функциям. В его случае получатся Вопрос, Приговор и Приказ.

Она положила возле первой чашки ложку, возле второй нож, возле третьей связку ключей.

— Вопрос несёт дар правды. Он работает только с тем, кто заранее согласился отвечать под присягой, и только на прямой вопрос о факте. Не заставит поцеловать, полюбить, простить или что-то сделать.

— Хороший дар. Отвратительные владельцы могли бы его испортить.

Ян поднял бровь.

— Я сказала «могли бы». Не требуйте похвалы до полудня.

Инга указала на нож.

— Приговор ничего не решает сам. Он приводит в действие кару, уже записанную в должностной клятве. Для смерти нужны полный оттиск уполномоченного дознавателя, зарегистрированное обвинение и министерская печать.

Оскар нахмурился.

— То есть магия не проверила, виновен ли Орш?

— Она проверила только форму. Оттиск настоящий, обвинение внесено, печать действительна. Если документы лгут, магия исполняет ложь.

В комнате стало тихо. В одном из сосудов за стеной старческий голос снова и снова просил закрыть окно.

— А Приказ? — спросила я.

Инга качнула ключи.

— Открывает государственные механизмы и связывает тех, кто заранее присягнул соответствующей службе. Случайному прохожему Ян не способен приказать спрыгнуть с моста. Стражнику при исполнении — сложить оружие, если это в пределах его полномочий.

— Если Приказ подключат к главному государственному контуру, а отказ формально объявят угрозой передаче, он сможет открыть уже переданное право без условного жеста владельца, — добавила Инга. — Новых полномочий не создаст, но воспользуется всем, что успели записать. Поэтому условия пишут узко.

Я подвинула третью чашку от края стола.

— Почему голосник в архиве произнёс целую формулу без живого голоса?

— Потому что фразу вложили заранее. Сосуд повторяет только то, что уже записано. Если во время обряда текст меняется, отвечает на вопросы или подстраивается под механизм, нужен владелец либо официально назначенный живой голос.

— Простое повторение такой формулы не считается новым применением и не забирает следующую память, — добавила Инга. — Цена возникает, когда живой голос создаёт через оттиск новое действие.

Инга постучала ногтем по стене.

— И не путайте сосуд с остаточным звуковым следом. Обычный камень держит свежий сильный оттиск считаные дни; без известного образца мы не получим ни человека, ни точной фразы. Диагностический узел хранит дольше только то, для чего его специально построили.

Она посмотрела на меня.

Теперь стало понятно, почему человек, укравший голос Яна, мог заинтересоваться переголосницей. Неприятно. Зато понятно.

— Три чашки можно вылить отдельно? — спросила я.

— Вот здесь сравнение с супом заканчивается.

Инга достала из ящика три одинаковых камертона и поставила их ножками в медный поднос. Затем ударила по первому. Два остальных отозвались, хотя она их не касалась.

Ян резко прижал ладонь к горлу.

Инга сразу заглушила камертоны тканью.

— Простите. Слабее не получилось бы показать. Части одного насильно снятого оттиска сохраняют связь с владельцем. Если разбить одну без заземлённой оправы, отдача пройдёт по остальным и по Яну. Может убить. Может выжечь столько памяти, что останется человек с одним именем.

— Значит, найдём все три, сложим в правильную коробку и только потом разобьём.

— И спросим Яна, хочет ли он их уничтожить, — сказала Инга. — Явно. Перед действием.

Я посмотрела на него. Он кивнул так спокойно, что мне захотелось выругаться.

— Можно вернуть часть ему? — спросил Оскар. — Хотя бы ненадолго.

— Если приложить найденный фрагмент к горлу владельца, соответствующая функция вернётся на несколько мгновений. Но говорит тогда сам Ян. Память не перейдёт Агате эхом — оттиск уничтожит её безвозвратно.

Ян написал: «Не применять без необходимости».

— Надо же. Мы согласны уже второй раз за утро.

Оскар перелистнул учётную книгу Орша.

— Даже если три партии стали тремя частями Радана, общая мастерская обслуживает Палату, дворец, суды и городскую стражу. Сотни людей могли провести заявку.

— Тогда найдём человека, который продаёт результат, — сказала я.

Я рассказала о Шёпотном торге.

Оскар закрыл учётную книгу и повернулся ко мне.

— Чёрный рынок голосов, о котором вы до сих пор не считали нужным сообщить.

— Я также не сообщала вам, где покупаю сапоги. Хотите продолжить список?

— Ваши знакомые торгуют полными оттисками. Через три дня после кражи вы оказываетесь над телом, убитым одним из них.

— Через три дня после кражи, о которой никто не объявлял, меня нанимает ваш регистратор. Попробуйте хотя бы выбрать, кто я: гениальная заговорщица или чужая приманка.

— Пока что вы единственная связь между убийством, подделкой и рынком.

Ян встал.

Он сделал это без резкости, но оказался между мной и Оскаром. Положил на стол дощечку.

«О краже знали до заказа Орша. Белич не связь. Белич — цель».

— Вы не можете этого доказать, — сказал Оскар.

Ян дописал: «Поэтому проверим, а не осудим».

Я отвела глаза первой. Ян снова встал между мной и законом, а причину своего первого такого решения уже не помнил.

— На торг нас не пустят с гербовой каретой и двумя стражниками, — сказала я. — Нужна одежда без печатей, деньги без номеров и приглашение.

— И человек, которому там ещё не перерезали горло, — добавила Инга.

Так мы отправились к Руфину Ласко.

Его театр стоял между красильней и заведением, на вывеске которого была нарисована русалка в сапогах. Днём сцена пахла пылью, клеем и вчерашней капустой. На подмостках трое актёров репетировали смерть короля. Король умирал четвёртый раз и каждый раз падал на другую сторону.

— Влево! — крикнул из зала Руфин. — Там свет. Если умрёшь вправо, публика решит, что тебя убила кулиса.

Он сидел в первом ряду, укрыв колени клетчатым пледом. Волосы у него давно поседели, но голос оставался молодым и звучным. Этим голосом он когда-то учил меня: чужую речь надо начинать не с горла, а с причины, по которой человек открывает рот.

— Сорока, — сказал Руфин, увидев меня. — Ты опять привела в театр закон. У нас и без того мало зрителей.

Ян был в простом тёмном пальто, без знаков Палаты. Спрятать его лицо оказалось труднее, чем мундир. Руфин узнал его, хотя ничем этого не показал — только последняя гласная в слове «закон» вышла короче.

— Мне нужно приглашение на ближайший Шёпотный торг.

— А мне нужен актёр, способный умереть в нужную сторону. Мы оба просим невозможного.

Я села рядом и положила на спинку кресла три медные монеты. Руфин накрыл их пледом.

— Сегодня ночью, — сказал он уже тише. — В старых городских купальнях. Вход через прачечную. Имя покупателя?

— Придумаю.

— Придумай человека, который способен потратить состояние и не спросить, откуда у продавца чужая душа.

Ян вынул дощечку. «Что продают?»

Руфин посмотрел на меня.

— Он всегда такой разговорчивый?

— Сегодня бережёт голос.

На мгновение в театре осталось только шарканье убитого короля, который снова вставал на сцене.

Руфин достал из-под пледа сложенную вчетверо чёрную бумагу. Буквы на ней появлялись лишь там, где касался палец.

Я провела по первому списку. Голос певицы, умершей сорок лет назад. Оттиск нотариуса, открывающий шесть старых сейфов. Детский смех для кукольного театра.

Пятый лот назывался «Голос человека, которому не лгут».

Возле него стоял знак полного оттиска.

Ян прочитал через моё плечо. Он один раз вдохнул глубже.

— Есть ещё, — сказал Руфин.

Он коснулся нижнего края листа. Проявилась последняя строка:

«Последнее слово Эльжбеты Белич. Подлинность подтверждает хозяин торгов».

В груди у меня стало пусто, как в архиве после выкачанного воздуха.

— Это невозможно. Её голосники уничтожили после суда.

— Значит, либо один уцелел, либо кто-то знает, на какую приманку ты придёшь.

Руфин свернул каталог и не отдал мне.

— Не ходи, Агата.

— Вы только что продали мне приглашение.

— Приглашение я продал. И всё равно советую не ходить.

Я посмотрела на Яна. Он не просил продолжать и не перекрывал выход. Просто ждал.

На его дощечке ещё оставались слова Инги: «Не применять без необходимости».

— Нам понадобится дополнение к договору, — сказала я. — Одно: право остановить присягнувшую стражу, если она нападёт на нас или на других. Только при вашем запросе и моём согласии.

Ян прочитал по губам, затем протянул открытую ладонь.

Руфин заметил этот жест. В его голосе, когда он позвал актёров на перерыв, появилась едва слышная усталость.

Мы вернулись к Инге и вписали дополнение в чёрную ленту.

Первую формулировку Инга сразу зачеркнула.

— «Для защиты во время торгов» слишком широко, — сказала Инга. — Защита от чего? От плохой цены? От оскорбления платья? Через неделю магия решит, что госпожа Белич имеет право приказывать стражникам из-за пролитого чая.

Ян зачеркнул строку и написал: «Один служебный приказ присягнувшим стражникам для прекращения непосредственного незаконного нападения на нас или присутствующих».

— Без смертельной кары, — добавила я. — Без задержания. После ваших двух стуков и моей открытой ладони.

Инга перечитала вслух каждое ограничение. Ян отдельно коснулся фразы о нападении, потом своего горла и моего. Я повторила цель собственным голосом. Только тогда медное кольцо приняло новую строку и звякнуло один раз.

Я перечитала новую строку. Она позволяла только одно: остановить тех, кого уже заставили напасть.

— И если начнётся драка, — сказала Инга, убирая кольцо, — сначала проверьте сигнал друг друга. Потом действуйте.

— У нас скромнее планы. Для начала пережить купальни.

До открытия Шёпотного торга оставалось меньше трёх часов.

Глава 7. Шёпотный торг

К полуночи мне предстояло купить голос Яна, проверить последнее слово матери и не дать никому понять, что я пришла за обоими.

Для такого вечера я выбрала синее платье с высоким воротником. Оно принадлежало покойной сборщице редких оттисков, которая при жизни носила на себе половину состояния и ни разу не платила портнихе вовремя. Руфин сохранил её приглашение и короткую восковую полоску с голосом.

Ян получил серое пальто, перчатки и роль телохранителя, давшего обет молчания.

Под пальто Инга велела ему спрятать медный футляр с тремя заземляющими нитями — на случай, если один из лотов придётся уносить не по правилам.

— Обет даже играть не придётся, — сказала я.

Он написал: «Экономим на репетициях».

Мы стояли под навесом закрытой прачечной. Дождь закончился, но с крыш ещё стекала вода. За стеной старых купален гудели трубы, давно отключённые от городского контура. По звуку внутри было не меньше пятидесяти человек.

Я в последний раз проверила наши сигналы. Прикосновение к левому рукаву — следить за названным человеком. Палец поперёк запястья — отходим. Два стука оставались только просьбой использовать делегированное право Яна. Их нельзя было спутать ни с чем.

— Если я назову вас мужем, это значит: всё изменилось, следуйте моей импровизации и не спорьте вслух, — предупредила я.

Ян поднял дощечку. «Это часть плана?»

— Теперь уже да.

«Сочувствую плану».

Дверь прачечной открыла женщина с мокрыми до локтей руками. Она осмотрела моё платье, лицо Яна и серебряную пластинку приглашения.

— Имя?

Я взяла короткий вдох перед каждым мягким согласным, как делала покойная коллекционерша.

— Марта Крейн. Покупаю то, что прежние владельцы не сумели оценить.

Поверхностный оттиск лёг на пластинку. Та мигнула зелёным. Для судебной печати моей копии не хватило бы, но на подпольном входе проверяли только сходство голоса.

Женщина указала на Яна.

— Он говорит?

— Только когда считает нужным. За четыре года ни разу не счёл.

Ян с самым невозмутимым видом предложил мне руку. Женщина пропустила нас.

За прачечной начиналась лестница вниз. Мы миновали раздевальню с расколотыми мраморными скамьями и оказались в главном зале купален. Пустой бассейн накрыли досками. На них поставили кресла, столы и семь стеклянных витрин. Под сводами висели чёрные полотнища, чтобы звук не уходил наружу.

На последней ступени Ян коснулся моего левого рукава, потом незаметно указал вниз. Поперёк прохода тянулась медная нить толщиной с волос. Она не включала тревогу — снимала образец с голоса каждого, кто переступал порог.

Я не могла остановиться и разглядывать её. Поэтому споткнулась о край платья, ухватилась за Яна и громко выругалась голосом Марты Крейн. Пока служители усмехались, он прижал нить каблуком к камню. Печать получила старый оттиск покойной покупательницы, а не мой собственный.

За порогом я поправила ему воротник, словно злилась за неловкость. Большой палец коснулся его костяшки: поняла.

Он ответил едва заметным движением запястья: идём дальше.

Здесь продавали человеческие голоса почти как товар на соседней улице. У каждого лота имелись вес, происхождение и список полезных свойств. О прежнем владельце сообщали только то, что повышало цену.

Я слышала детскую считалку из глиняного шара. Старый нотариус обещал открыть сейф, если ему назовут имя наследника. В серебряной трубке женщина говорила «люблю», и продавец уверял, что это слово никогда не надоедает.

Ложь. На третьем повторе оно уже звучало как просьба выпустить её наружу.

Ян шёл на полшага позади. Он не хватался за оружие и не вертел головой, как дешёвый охранник. Зато замечал руки. Дважды коснулся моего левого локтя: один человек у выхода, второй возле занавеса следили именно за нами.

Я поправила левый рукав. Вижу.

Торги открыл распорядитель в гладкой серебряной маске. Голос он пропускал через шесть тонких пластинок, поэтому каждое слово приходило из другой части зала.

— Сегодня мы предлагаем только подлинные оттиски. За качество отвечает хозяин.

— Значит, хозяин здесь впервые, — пробормотала я.

Ян постучал ногтем по дощечке и показал запись: «Громче. Пусть скидку даст».

Первым продали голос певицы. Вторым — ключ нотариуса. На третьем лоте зал оживился.

Двое служителей вынесли узкий сосуд из дождевого стекла. Оно было почти чёрным, но внутри ходила синяя искра. Горлышко удерживали три медных зажима, а на боку белела полоса свежей шлифовки.

— Голос человека, которому не лгут, — объявил распорядитель. — Один прямой вопрос. Один неизбежно правдивый ответ.

Он коснулся зажима.

— Вы добровольно обязуетесь ответить на один прямой вопрос?

По залу прошёл голос Яна.

Не запись с суда. Полный оттиск придавил воздух, и люди на передних рядах невольно выпрямились. Но фраза была вложена заранее: сосуд не спрашивал кого-то конкретного, только повторял образец.

Я коснулась левого рукава. Наш лот.

Ян не смотрел на сосуд. Он смотрел на служителя, который его нёс.

В голосе слышался ещё один след. После каждого твёрдого согласного возникал тонкий верхний звон. Обычный мастер сгладил бы его, а государственный оставил как контрольный шов: метку точной сборки.

Я прикрыла рот веером и шепнула:

— Делали в общей мастерской. Я слышу настройочный шов.

Ян провёл большим пальцем по костяшке указательного. Понял.

Цена росла быстро. Я поднимала табличку трижды, затем позволила мужчине в красной полумаске перебить ставку. По плану он должен был получить право осмотреть сосуд первым, а мы — проследить за ним до комнаты расчётов.

Мужчина поднял цену ещё раз.

Я коснулась запястья. Отходим от торгов, следуем за покупателем.

В этот момент распорядитель повернул серебряную маску ко мне.

— Госпожа Крейн отказывается так рано? Нам говорили, вы умеете узнавать ценность лучше других.

Слишком точная фраза. Приглашение Руфин достал настоящее, но о моём ремесле покойная Марта Крейн знать не могла.

— Иногда самое ценное — оставить деньги при себе.

— Тогда, возможно, следующий лот изменит ваше мнение.

Служитель принёс плоскую восковую полоску в стеклянной рамке.

Я перестала слышать зал. Остались шорох ткани у Яна за спиной и тихий скрип зажима, которым распорядитель открыл рамку.

Женский голос произнёс:

— Агата.

Всего одно слово.

Мать говорила моё имя по-разному. Резко — если я лезла к горячему стеклу. Растягивая первую гласную — когда хотела рассмешить. Тихо и без окончания — в последнюю нашу встречу перед судом.

Этот голос собрали из открытого протокола. Взяли «А» из обращения к адвокату, середину из слова «гарантия», окончание — из моей фамилии. Между кусками остались три шва. Для большинства людей их не существовало.

Для меня они звенели, как треснувшая чашка.

— Подделка, — сказала я собственным голосом.

По залу прошёл шёпот.

— Хозяин подтверждает подлинность, — напомнил распорядитель.

— Тогда хозяину стоит вернуть деньги за слух. В первом слоге помещение большое и каменное, во втором за спиной у неё бумажная стена, в третьем звук вообще снят с мужского вопроса. Это не последнее слово Эльжбеты Белич. Это плохо сшитая приманка.

Серебряная маска чуть склонилась.

— Дочь всегда слышит мать лучше посторонних.

Все выходы закрылись одновременно. Без лязга: чёрные полотнища опустились на двери, и под ними засветились печати.

Ян оказался рядом, а не позади. Ладонь в перчатке легла на рукоять короткой дубинки под пальто. Я провела пальцем поперёк его запястья. Пока не дерёмся.

— Хозяин предлагает обмен, Агата Белич, — продолжил распорядитель. — Вы проверяете для нас оттиски и создаёте новые. Мы отдаём вам голос дознавателя. Возможно, даже настоящий голос вашей матери, если когда-нибудь его найдём.

— Щедро. А выходить на улицу мне разрешат по праздникам?

— Талант требует защиты от неправильных решений.

Я рассмеялась голосом Марты Крейн.

— Сначала я осмотрю товар. Если ваш Ян Радан сшит так же, как Эльжбета, сделка не стоит разговора.

Распорядитель замолчал. Под маской он коротко вдохнул носом. Предложение заинтересовало его сильнее, чем следовало.

— В комнату расчётов. Телохранитель останется здесь.

Я обернулась к Яну и сказала громко:

— Муж, ты слышал. Жди.

Ян едва заметно изменил стойку: код услышал.

Он опустил руку с дубинки и покорно отступил. Служитель открыл боковую дверь. Я прошла первой.

Через три удара сердца за спиной раздался сдавленный вскрик. Ян вошёл следом, поддерживая того же служителя под локоть. Со стороны могло показаться, что человеку стало дурно. Только его собственная маска теперь сидела на лице Яна.

Я отвернулась, чтобы распорядитель не заметил улыбки.

Комната расчётов находилась за сценой торгов. На столе лежала книга сделок. Рядом, в медном держателе, стоял сосуд с частью голоса Яна.

Распорядитель открыл наружный зажим.

— Проверяйте.

Я коснулась стекла ногтем. Внутри отозвался тот же низкий звук и тонкий государственный шов. Настоящий.

В отражении сосуда я увидела, как Ян вынул из книги сделок два листа и спрятал под пальто. Он не спросил, правильно ли понял. Не стал возвращаться к первоначальному порядку. Просто услышал мой новый замысел и сделал свою половину.

Распорядитель повернулся слишком быстро.

Я толкнула сосуд. Ян поймал его раньше, чем дождевое стекло коснулось пола.

— Это и есть проверка? — спросил распорядитель.

— Нет. Это неправильное решение, от которого вы обещали меня защитить.

Мы выскочили в зал. Ян на ходу показал мне дощечку. Он успел написать одно: «Муж?»

— Не привыкайте.

«Уже разочарован».

На один короткий миг мы оба знали, куда двинется другой. Я опрокинула стойку с табличками, перекрывая проход справа. Ян поймал за руку человека в красной маске, развернул его спиной к нам и этим расчистил левый путь. Мы почти дошли до прачечной.

Почти.

Чёрные полотнища поднялись. За ними стояли городские стражники — восемь человек с белыми служебными лентами на запястьях.

Из трубы над дверью заговорил украденный Приказ. Голос Яна был тем же, что в архиве, но теперь в нём звучала другая служебная тяжесть.

— Старший дознаватель Ян Радан объявлен вооружённой угрозой порядку. Задержать. При сопротивлении уничтожить.

Белые ленты стянулись. Стражники одновременно вынули оружие.

Глава 8. Цена одной команды

Первый стражник ещё пытался сопротивляться приказу.

Я услышала это по его дыханию. Вдох рвался, каблук скользил назад, а рука всё равно поднимала клинок. Человек не хотел нападать. Его клятва хотела за него.

Ян поставил сосуд на доски и дважды ударил пальцами по моему запястью.

Просьба применить Приказ. Один раз. Для прекращения незаконного нападения.

Я показала открытую ладонь.

Он коснулся своего горла, затем моего и указал на стражников. Не на покупателей, не на хозяина торгов. Только на тех, кого уже тянула служебная клятва.

Я открыла крышечку.

— Сложите оружие. Этот приказ незаконен.

Голос Яна вышел из меня без усилия, но ударил по залу так, что вода в старых трубах задрожала.

Клинки выпали из восьми рук.

А меня вышвырнуло из собственного тела.

Ночь была другой — сухой, холодной. Я шла быстрым шагом по двору государственной мастерской. В кармане лежало предупреждение: из Палаты вынесли дождевое стекло, в заказе стоит поддельная подпись.

Я была Яном.

За дверью мастерской пахло горячим металлом и гвоздичным маслом, которым очищали государственные печати. На стене над печью чернела звезда с неравными лучами. Знак общей мастерской.

У дальней лавки стоял человек, которого Ян знал.

Не лицо. Только спокойствие, с которым он убрал руку от сабли. Знакомому человеку не требовалось объяснять, почему старший дознаватель пришёл ночью один.

— Вы получили мою записку, — сказал Ян.

Ответа не было.

Сзади ладонь легла ему на плечо. Тоже знакомая. Он сотни раз видел, как эти длинные пальцы придерживают документы возле печати.

Запах гвоздики стал сильнее.

Ян начал оборачиваться.

По затылку ударили чем-то тяжёлым.

Чёрная звезда качнулась и погасла.

Я вернулась на Шёпотный торг на коленях.

Доски под ладонями дрожали от бегущих ног. Кто-то толкнул меня в плечо, кто-то вскрикнул. Стражники стояли неподвижно, их оружие лежало на полу. Белые ленты ослабли, но не погасли: мой приказ отменил конкретное нападение, а не их присягу целиком.

Ян опустился рядом и поднял ладонь между нами. Остановились. Проверили себя.

— Я Агата Белич, — выговорила я. — Старые купальни. Мы забираем Приговор и книгу сделок. Я помню нападение на вас: общая мастерская, гвоздичное масло, чёрная звезда, знакомая рука.

Он кивнул и написал на дощечке: «Ян Радан. Цель помню. Нападение — только до двери».

Распорядитель в серебряной маске метнулся к сосуду.

Ян встал раньше. Ушибленное плечо подвело его на первом движении, зато вторым он выбил из руки распорядителя металлический штырь. Тот отступил, сорвал со стены чёрное полотнище и швырнул его нам под ноги.

Покупатели уже ломились к боковым дверям. Человек в красной маске наступил на край бассейна и провалился по колено между досками. Один из стражников, освободившийся от приказа напасть, потянулся помочь ему.

— Не трогайте мечи! — крикнула я своим голосом. — Если вас снова свяжут приказом, хватайтесь за стену.

Мой голос никого не принуждал. Несколько человек всё равно послушались.

Ян сунул сосуд мне в руки и показал на прачечную. Я отрицательно качнула головой. У распорядителя оставалась книга — не та, из которой Ян успел вырвать листы, а толстый журнал у главного стола. Без него мы унесём голос, но сведения о происхождении товара останутся у хозяина.

Я указала на журнал, затем на себя. Ян преградил мне путь рукой и показал на выход.

— Без него мы не узнаем, кто принёс голосник.

Он отпустил меня, достал дощечку и на ходу написал: «Это глупость».

— Такой строки в договоре нет.

Я побежала к главному столу.

Распорядитель услышал шаги и развернулся. Серебряная маска делала его лицо гладким и бесстрастным, зато дыхание выдавало расчёт: короткий вдох перед выпадом, задержка, два быстрых шага.

Я ушла в сторону до того, как он двинулся. Его рука схватила пустой воздух. Я прижала сосуд к боку и свободной ладонью ударила его по запястью. Штырь упал.

Журнал был прикован к столу.

— Открыть расчётную книгу, — произнесла я голосом покойной Марты Крейн.

Простая печать узнала покупательницу. Цепь отстегнулась.

Распорядитель схватил меня за волосы. Я прижала журнал к груди и наступила ему на носок. Он дёрнулся и разжал пальцы.

Ян оказался рядом. Он перехватил руку распорядителя, развернул её за спину и прижал серебряную маску к столу. Потом посмотрел на меня и одним движением головы указал на выход.

На этот раз я согласилась.

Мы добрались до прачечной, но за наружной дверью уже звенели новые служебные ленты. Оскар мог прийти к условленному времени не раньше чем через четверть часа. У нас не было четверти часа.

Ян вытащил из-под пальто футляр Инги: медный, оплетённый тремя заземляющими нитями. Одну нить он закрепил на водосточной трубе, вторую — на железной решётке в полу. Третью обернул вокруг горлышка голосника, не касаясь стекла голой рукой.

Я открыла футляр. Внутри стояли мягкие гнёзда на три сосуда.

— Если это Вопрос, он должен лежать слева.

Ян покачал головой и написал: «Приговор».

— Откуда вы знаете?

Он указал на три медных зажима. На одном был выгравирован маленький нож — тот же знак, который Инга положила возле второй чашки.

— Значит, на торге лгали. Выдавали Приговор за Вопрос.

Ян кивнул и написал: «Вложенная фраза — ещё не дар».

Заранее записанный вопрос не давал сосуду дара Вопроса. Покупателям продавали палаческий нож под видом ключа к правде.

Я поставила голосник в среднее гнездо. Заземляющие нити засветились тусклым синим. Стекло перестало дрожать.

Внутри что-то щёлкнуло.

Голос Яна произнёс заранее вложенную фразу:

— Дочь Белич доставить живой. Голос не повредить.

Я захлопнула крышку.

— Давно записано?

Ян показал на журнал.

Мы присели прямо на мокрый пол прачечной. Снаружи кто-то требовал открыть дверь. Ян удерживал замок плечом, а я листала страницы.

Заявку на лот «человек, которому не лгут» внесли в книгу три дня назад, но тогда для него только оставили место в каталоге. Сдающий назвался государственным курьером и предъявил транзитный жетон общей мастерской. Физически голосник приняли и проверили лишь сегодня утром — уже после убийства Орша.

Значит, ловушка в архиве могла сбросить повреждённый, но целый голосник в служебный жёлоб, а сообщник успел доставить его на торг.

На следующем листе значилась подготовка ловушки для «дочери восстановительницы». Заказ появился раньше, чем Павел Орш передал мне первый образец своего голоса.

— Теперь даже Оскару придётся признать, что я не могла поставить ловушку на заказ, которого ещё не получила.

Ян постучал по журналу один раз. Да.

Снаружи раздался голос самого Оскара:

— Радан! Если вы там, отойдите от двери!

— Наконец-то вовремя, — сказала я.

Дверь распахнулась. Оскар вошёл с шестью стражниками, увидел нас на полу, заземлённый футляр и журнал у меня на коленях.

— Я не хочу знать, — сказал он.

— Прекрасно. Тогда мы быстро закончим допрос.

Он всё-таки узнал.

Пока его люди опечатывали торг, Инга приехала проверить футляр. Она осмотрела мои зрачки, заставила назвать три последних события и перешла к Яну.

— Что потеряно?

Он написал адрес на Северной улице.

— Дом матери, — объяснила Инга. — Как вы доберётесь туда отсюда?

Ян начал чертить путь. Первая линия дошла до площади, вторая упёрлась в край дощечки. Он стёр, попробовал снова и остановился на том же месте.

«Адрес знаю. Дороги нет».

Я вспомнила из эха узкий переулок после мастерской — нет, это был не он. Другая дорога, давняя, пройденная сотни раз маленькими ногами. Теперь она оставалась у меня, хотя я никогда не жила на Северной улице.

— Я могу вернуть…

Инга покачала головой.

— Не здесь. Не сейчас. И только после отдельного согласия обоих.

Ян закрыл дощечку. Обсуждение окончено.

Оскар устроил короткий опрос прямо в бывшей парильне, пока стража собирала оружие. Я пересказала нападение дважды: сначала подряд, потом только то, что можно было проверить.

— Чёрная звезда с неравными лучами, — повторил он. — Это клеймо Общей государственной мастерской. Оно должно стоять на каждой печи и на внутренних деталях изделий.

— Значит, эхо подтверждает накладные Орша.

— Подтверждает место. Не человека.

— Я знаю. Ещё было гвоздичное масло.

Инга закрыла футляр дополнительной скобой.

— Им протирают матрицы, чтобы оттиск не прилипал к металлу. В мастерской им пахнет от каждого второго стола.

Оскар перевёл взгляд на Яна.

— Рука была знакомой. Кого вы ожидали там увидеть?

Ян долго не писал. Потом вывел: «Человека, приславшего предупреждение».

— Имя?

«В записке не было».

— Но руке вы доверяли.

Ян кивнул.

Я могла назвать десяток важных чиновников с длинными пальцами, которые держали бумаги возле печатей. Оскар — сотню. Чужое чувство узнавания легко принять за улику, особенно если очень хочется закончить дело.

— Запишите только то, что видели мои глаза в его памяти, — сказала я. — Мастерская, знак, масло и рука. Остальное — моё толкование.

Оскар помолчал, но записал именно так.

Перед отъездом я подошла к стражнику, который первым пытался отступить. Белая лента оставила на его коже красную спираль.

— Вы не нападали по своей воле, — сказала я.

— Но меч держал я.

На это удобного ответа у меня не было. Я отдала ему чистую повязку Инги и не стала придумывать красивый.

В Палату мы вернулись перед рассветом. Оскар сверил журнал с актами мастерской и свидетельствами стражников. Потом долго составлял бумагу, которую явно считал личным оскорблением.

Ян прочитал её, зачеркнул формулировку «за недостатком доказательств» и вписал: «Установлено отсутствие причастности Агаты Белич к убийству Павла Орша».

Подписал и протянул мне.

— А надзор?

Он взял наш договор, перечеркнул строку о моём задержании и написал на обороте: «Свободна уйти. Обвинение снято».

У двери его кабинета я остановилась. За окном серело небо, во дворе менялись караулы. Никто не держал меня за локоть. Ни один замок не ждал чужого голоса.

Футляр на столе тихо щёлкнул, и через медные стенки снова прозвучало:

— Дочь Белич доставить живой. Голос не повредить.

Меня искали не для того, чтобы убить.

Им требовалось моё горло.

Глава 9. Дело Эльжбеты Белич

За ворота Палаты клятв я вышла одна.

Никто не придерживал меня за локоть. На запястьях не было ни браслетов, ни полосы тишины, а в кармане лежал лист с тремя печатями: Агата Белич не обвиняется в убийстве Павла Орша и не находится под надзором королевского дознания.

На ходу я несколько раз нащупала лист через карман, проверяя, на месте ли печати.

Я остановилась у нижней ступени. За спиной гудела Палата: перекликались писари, хлопали двери, в каменных стяжках шли служебные приказы.

Передо мной Соборин занимался обычными делами. Торговка каштанами ругалась с извозчиком. Мальчишка в красной шапке предлагал прохожим свежие судебные ведомости, в которых я пока не успела стать ни убийцей, ни героиней.

Можно было уйти.

Ян остался под аркой. Он не надел мундир — после Шёпотного торга на рукаве темнел разрез, а на воротнике засохла чужая кровь. В одной руке он держал заземлённый футляр с Приговором. В другой — свою дощечку.

«Обвинение снято. Договор можно прекратить сейчас».

— Вы умеете испортить хороший побег ответственным отношением.

Он стёр написанное и протянул мне маленький железный ключ.

Я не взяла.

Ян положил ключ на край каменной тумбы и написал ещё две строки.

«Мой кабинет. Дело Эльжбеты открою без условий».

Ниже, после паузы: «Если вернёшься».

Я ждала ловушки. Просьбы. Хотя бы того взгляда, которым стражники провожают человека, уверенные, что на первом углу он докажет их правоту.

Ян защёлкнул футляр, повернулся и ушёл в здание.

Ключ остался на тумбе.

Я сунула его в карман рядом с бумагой и пошла вниз по улице.

На первом перекрёстке меня никто не окликнул. На втором за мной увязался серый пёс, но, выяснив, что казённой колбасы я не украла, потерял интерес. У мясных рядов я свернула к своему кварталу и дважды поменяла сторону улицы.

Хвоста не было.

Свобода состояла из мелочей. Можно не объяснять, куда идёшь. Купить булку с луком и съесть горячий край на ходу. Достать из тайника под водостоком паспорт на имя Адели Краус, сесть в вечерний дилижанс и к утру уехать из города.

Паспорт лежал там, где я его оставила. Сухой, надёжный и достаточно скучный, чтобы провести меня через три заставы.

Я поднялась в свою комнату над мастерской зонтичника. Здесь всё было рассчитано на быстрый отъезд: два платья, набор инструментов, деньги в ножке кровати. На подоконнике стояла единственная вещь, которую нельзя было продать, — мамин камертон в потёртом деревянном футляре.

Я открыла его и провела ногтем по стальной вилке.

Чистая нота поднялась к потолку. Мама настраивала по ней повреждённые оттиски и терпеть не могла, когда я извлекала звук ногтем. «Инструмент, Агата, не виноват, что у тебя руки растут из любопытства».