Kitobni o'qish: «Фюзеляж держится 2»

Глава 1

Глава 1. Первый боевой

Мирошник начал в пять утра.

Я слышал его — сквозь брезент землянки, сквозь сон. Металлический звук, потом другой металлический звук, потом голос — негромко, себе под нос. Выругался один раз и замолчал.

Ноябрь. Темно в пять утра, и холодно — не летний холод, настоящий, который сразу берёт в лёгкие. Я оделся, вышел.

Мирошник стоял у ЛаГГа с паяльной лампой.

— Греешь?

— Маслосистему. — Он не обернулся. — М-105П на морозе не любит. Масло густеет, давление падает, запуск плохой.

— Сколько времени?

— Сорок минут минимум. — Он чуть повёл лампой, прогревая снизу. — Потом ещё двигатель прогреть перед взлётом. Раньше часа не поднимитесь.

Я смотрел как он работает. Руки в рукавицах, но точные — знал куда светить, сколько держать. Не торопился.

— Зимой хуже будет?

— Зимой буду вставать в четыре.

Вот и весь разговор о зиме.

Я пошёл за кофе.

Жогин собрал нас в семь.

Карта на ящике, восемь человек вокруг. Снаружи ещё темно — ноябрьский рассвет поздний, серый. В землянке горела керосинка, пахло дымом и сырым сукном.

— Прикрытие переправы, — сказал Жогин. — Дорога вдоль реки, участок восемь километров. Два часа. Данные о немецких истребителях — есть, не точные. Значит могут быть.

— Сколько машин? — спросил Чуб.

— Четыре пары. — Жогин показал на карте. — Ковров-Свиридов — левый фланг. Я с Орловым — центр. Чуб и Лыков — правый. Четвёртая пара — прикрытие сзади.

— Высота?

— Тысяча двести. Видимость нужна, облачность низкая.

Помолчали.

— На ЛаГГе первый боевой, — сказал Чуб. — Не страшно?

— Страшно, — сказал я.

Чуб засмеялся. Жогин не засмеялся.

— Разойтись, — сказал он.

Свиридов ждал у машин.

Стоял рядом со своим ЛаГГом — руки в карманах, смотрел на кабину. Мирошник уже закончил с лампой, переходил к следующей машине.

— Нормально? — спросил я Свиридова.

— Нормально.

— Руки?

Он вытащил руки из карманов, показал. Не дрожат.

— Хорошо.

Мирошник подошёл — осмотрел мою машину последний раз. Постучал по борту у кабины, проверил что-то на хвосте. Потом встал рядом.

— Масло прогрел, — сказал он. — Запуск должен быть нормальный. Если на прогреве стрелка температуры не идёт вверх — не взлетайте.

— Понял.

— И ещё. — Он помолчал. — Машина на вираже тяжёлая. Не крутите карусель.

— Не буду.

— Я не про вас. — Он посмотрел на Свиридова.

Свиридов кивнул.

— Понял, — сказал он. — Не крутить карусель.

Мирошник ушёл к следующей машине. Свиридов смотрел ему вслед.

— Он беспокоится, — сказал он.

— О машинах.

— О нас тоже.

— Да.

Запуск вышел нормальный.

М-105П схватился с третьего оборота — не с одного как бывало летом, но нормально. Прогрев — температурная стрелка шла правильно. Я следил три минуты. Потом дал сигнал Мирошнику: готов.

Он кивнул и отошёл.

Выруливал за Жогиным. Свиридов — следом за мной. Четыре машины на полосу, потом следующие четыре. Восемь ЛаГГов один за одним.

Разбег.

Дольше чем на И-16. Это я знал уже — знал и всё равно каждый раз отмечал: долго, долго, ещё долго, вот теперь. Колёса оторвались на скорости двести десять — на тридцать километров больше чем на И-16.

Шасси убрал позже.

Набор высоты — медленный. М-105П тяжелее поднимал эту машину чем М-63 поднимал И-16. Зато стабильнее — не рыскал, не требовал постоянной работы педалями.

Свиридов шёл сзади — семьдесят метров, ровно.

К тысяче двумстам вышли через двенадцать минут. На И-16 — восемь бы хватило.

Разница есть.

Под крылом — ноябрьская степь.

Серая, плоская, кое-где снег по низинам. Река — тёмная, широкая. По дороге вдоль неё шла колонна: грузовики, повозки, люди пешком. Далеко внизу, маленькие.

Два часа прикрытия.

Первый час прошёл тихо — никаких немцев. Жогин вёл нас туда-обратно над дорогой, методично. Я следил за небом: сзади, снизу, по секторам. Свиридов молчал — правильно делал.

На втором часу появились.

— Одиннадцать часов, выше, — сказал Жогин.

Я посмотрел.

Bf-109F — двое, на тысяче восьмистах метров. Шли параллельным курсом, смотрели на нас. Ждали.

— Ковров, — сказал Жогин.

— Вижу.

— Левый твой.

— Есть.

Два против двух — Жогин берёт правого, я берём левого. Четыре наши машины прикрывают переправу, мы работаем с немцами.

Немцы начали снижаться — медленно, примеривались. Опытные.

Я думал быстро.

На И-16 я бы пошёл навстречу, на виражах — там И-16 маневреннее. На ЛаГГе карусель — плохая идея. На виражах ЛаГГ медленный, тяжёлый. Немец уйдёт.

Но на пикировании — другой разговор.

Я начал набор высоты — не навстречу, в сторону, по дуге. Левый немец это заметил, перестроился. Его партнёр пошёл на Жогина.

Двести метров выше их. Потом ещё сто.

Солнце было за облаками — никакого захода из-за солнца. Ладно.

Немец набирал, пытаясь сравняться по высоте. Не даю — иду вверх быстрее. ЛаГГ набирает хуже И-16, но лучше чем думают о нём.

Восемьсот метров разница.

Теперь.

Я убрал газ — почти, не полностью — и лёг в пикирование. Угол сорок градусов. Скорость начала нарастать быстро — ЛаГГ на пикировании хорош, стабилен, не рыскает. Четыреста. Четыреста пятьдесят.

Немец меня видел — развернулся навстречу, набирал скорость.

Мы сближались на встречных курсах. Его расчёт: уйти вниз под меня, я не смогу развернуться в пикировании достаточно быстро.

Правильный расчёт. Для другой машины.

Я не стал разворачиваться — я нажал на гашетку.

Очередь сверху вниз, в лоб — коротко, три секунды. Расчёт упреждения другой чем на И-16: пушка двадцать миллиметров, одна, темп медленнее. Но снаряды тяжелее.

Немец ушёл влево — не попал. Промазал.

Но он уходил теперь, а не я.

Я вышел из пикирования, потянул вверх. ЛаГГ послушался — медленнее чем хотелось бы, но послушался. Набрал пятьсот метров.

Немец разворачивался — широкий разворот, восстанавливал позицию.

Свиридов держался сзади — я проверил. Семьдесят метров, молчит. Хорошо.

Второй заход.

На этот раз немец шёл иначе — не в лоб, сбоку, пытался занять позицию для атаки сзади. Стандартно. Я крутанул навстречу — не вираж, полу-вираж с потерей высоты. ЛаГГ тяжело, но прошёл.

Немец промазал снова. Ушёл вверх.

— Гречко, — начал я по рации — и остановился.

Не Гречко. Свиридов.

— Свиридов. Правый сектор. Смотри.

— Смотрю. Чисто.

— Хорошо.

Третий заход. Немец заходил сверху — правильная позиция, у него теперь высота. Я не стал уходить скольжением. Полный газ вниз, пикирование — не под него, а от него. Разрываю дистанцию.

Скорость нарастала: пятьсот, пятьсот двадцать. ЛаГГ стабилен, руки держат нормально.

Немец пошёл следом — у него скорость выше на горизонтали, но в пикировании разница меньше.

Восемьсот метров. Семьсот.

На шестистах я выровнял резко — перегрузка, в глазах потемнело на секунду. ЛаГГ выдержал. Я выдержал. Сразу вверх, полный газ.

Немец проскочил мимо — слишком высокая скорость, слишком поздно понял.

Я оказался сзади и выше.

Его.

Очередь — прицельная, спокойная. Двести метров, снизу-сзади. Пушка ударила тяжело — не трескотня ШКАСа, другой звук, весомый. Попадание в правое крыло, потом в фюзеляж.

Немец задымил.

Не загорелся — задымил. Начал снижение, неровное, с покачиванием. Мотор, похоже, ранен — тянул с трудом.

Я не преследовал. Посмотрел три секунды.

— Свиридов, где ты?

— Сзади, семьдесят метров.

— Второй немец?

— Жогин его держит. Уходит.

— Хорошо. Возвращаемся на позицию.

Переправа работала.

Мы шли над дорогой ещё полчаса — до конца задания. Немцы не возвращались. Колонна внизу двигалась — медленно, но двигалась.

Жогин дал сигнал на возвращение.

Летели молча. Я думал про бой — разбирал как разбирают после полёта. Что сделал правильно: не полез в карусель, использовал пикирование. Что можно было лучше: первая очередь — промазал, расчёт упреждения надо точнее, пушка медленнее пулемёта, это надо учитывать.

ЛаГГ вёл себя предсказуемо. Именно так как я думал о нём.

Тяжёлый, инертный — но прочный и стабильный на пикировании. Не надо с ним воевать как с И-16. Надо воевать как с ЛаГГом.

Свиридов держал семьдесят метров.

— Свиридов.

— М.

— Нормально?

— Нормально.

— Что думаешь про машину?

Он помолчал.

— Тяжёлая.

— Да.

— Но выдержала.

— Да.

— Значит нормально.

Мне нравилось как он думал. Коротко, по существу.

Мирошник ждал у полосы.

Осмотрел машину — быстро, привычно. Я уже знал его осмотр наизусть: сначала крылья, потом хвост, потом под фюзеляж, потом шасси. Если что-то находил — останавливался на несколько секунд дольше. Если нет — шёл к кабине.

Постучал по обшивке у правого крыла — там где я делал первое пикирование. Потом по борту.

— Попаданий нет, — сказал он.

— Нет.

— Хорошо. — Посмотрел на меня. — Как машина?

— Нормально. На пикировании хорошо держит.

— Держит, — кивнул он. — Это я и говорил.

— Говорил.

Свиридов подошёл сзади — Мирошник переключился на его машину. Тот же осмотр, та же последовательность.

— Попаданий нет, — сказал Мирошник Свиридову.

— Знаю.

— Откуда знаешь?

— Ковров учил — если в существенное попали, сразу почувствуешь. Не почувствовал.

Мирошник смотрел на него секунду.

— Правильно учил, — сказал он.

Это был конец разговора — для Мирошника так выглядела похвала. Он уже шёл к следующей машине.

Разбор был после обеда.

Жогин собрал нас у командирской землянки — холодно, стояли в куртках. Разбирал коротко, по минутам.

Правый немец — Жогин его держал долго, тот ушёл вверх. Не сбит. Жогин отметил это сухо, без эмоций: позиция хорошая, атака правильная, просто ушёл на скорости.

Левый — мой.

— Ковров. Тактика нестандартная.

— Так точно.

— Объясни.

— ЛаГГ на вираже тяжёлый. В карусели с Bf-109F — проигрываем. На пикировании — стабильный, скорость нарастает хорошо. Заход сверху, атака с пикирования.

— Не бил в лоб.

— Нет. На встречных курсах — мало времени на прицеливание. Лучше занять позицию выше и работать с превышения.

Жогин молчал.

— Попал?

— Правое крыло и фюзеляж. Задымил, уходил с повреждениями. Не сбил.

— Почему не преследовал?

— Свиридов без прикрытия оставался бы. Плюс — задача была переправа, не немцы.

Жогин кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он.

Это была похвала. От Жогина — редкость.

— Ещё, — добавил он. — Эта тактика работает на ЛаГГе. Но не на И-16. Учитывайте.

Посмотрел на остальных — давая понять что это не только Коврову.

— Разойтись.

Вечером Мирошник сидел у машины.

Не работал — просто сидел. Ящик у борта, руки на коленях. Смотрел на ЛаГГ.

Я подошёл, сел рядом.

Молчали несколько минут.

— Мирошник.

— М.

— Что думаешь?

— О чём.

— О машине.

Он не ответил сразу. Долго смотрел на борт — там где краска чуть облупилась у заклёпок.

— Другая, — сказал он. — М-105П другой конструкции, другой уход нужен. Система охлаждения водяная — зимой проблемы. — Помолчал. — Но прочная. Вон — у И-16 после первого боя всегда что-нибудь находишь. Здесь нашёл только что масло чуть подтекает у сальника. Несущественно.

— Значит?

— Значит другой характер. — Он наконец повернулся. — Не хуже. Другой.

— Это ты мне уже говорил.

— Потому что это правда.

Помолчали ещё.

— Мирошник.

— М.

— Сколько тебе нужно времени чтобы узнать машину хорошо?

Он думал.

— На И-16 — три месяца ушло. До того что знаю каждый болт. — Помолчал. — Здесь — столько же. Может меньше. Я старше стал — быстрее понимаю.

— Это как?

— Ты видел много машин — начинаешь понимать принцип, а не детали. Принцип у всех похожий.

Я думал что это правда и для лётчиков тоже. Видел много самолётов — начинаешь понимать не конкретную машину, а логику машины вообще.

— Мирошник.

— М.

— Спасибо.

— За что.

— За утро. За лампу.

Он посмотрел на меня.

— Это работа, — сказал он.

— Знаю. Всё равно.

Он кивнул — коротко, принял. Встал, отряхнул комбинезон.

— Завтра ещё раньше встану, — сказал он. — Подберу время прогрева точнее.

Ушёл.

Я остался сидеть у машины. Смотрел на ЛаГГ.

Другая машина. Не та что была — тяжелее, инертнее, нелюбимая всеми. Но выдержала сегодня. Не подвела.

Может, дело не в машине.

В землянке было шумно.

Чуб рассказывал историю — как в прошлом году, ещё до войны, в Полтаве сломался трамвай прямо посередине улицы и водитель пытался починить его сам. Три часа простоял. Собрал очередь из пассажиров. Один пассажир оказался инженером — починил за двадцать минут.

— И что? — спросил Орлов.

— И всё. Уехал трамвай.

— Смешно?

— Не смешно, — согласился Чуб. — Но трамвай уехал. Это главное.

Лыков играл на баяне — тихо, что-то без названия. Свиридов сидел у входа, чистил сапог.

Мальцев в углу писал.

Всё как обычно. Будто не первый боевой на новой машине сегодня — просто вечер.

Может это и есть нормально. Один день прошёл. Потом другой. Война не замечает что у тебя сегодня первый раз на новой машине.

— Ковров, — сказал Чуб.

— М.

— Нормально слетал?

— Нормально.

— Машина как?

— Другая.

— Лучше или хуже?

— Другая, — повторил я.

Чуб подумал.

— Ладно, — сказал он. — Это тоже ответ.

Лыков переключился на «Катюшу» — тихо, вполголоса. Никто не подпевал, просто слушали.

Хороший был вечер. Тихий.

Завтра — снова.

Глава 2

Глава 2. Зима

Первый снег лёг в начале декабря.

Не тот снег который выпадает ночью и к утру уже грязный — настоящий, чистый. К рассвету аэродром был белым: полоса, стоянка, крылья самолётов, трава по краям. Тихо, без ветра.

Мирошник встал в четыре утра.

Я слышал его в половину пятого когда выходил — уже работал, уже с лампой. На этот раз двигался быстрее: нашёл оптимальный порядок прогрева, записал в тетрадку, теперь делал по записи. Маслосистема, потом мотор, потом радиатор охлаждения.

— Сколько? — спросил я.

— Пятьдесят минут, — сказал он не оборачиваясь. — Нашёл нужный режим.

— Раньше был час.

— Раньше нащупывал. Теперь знаю.

Я постоял рядом. Снег скрипел под сапогами — плотный, свежий. Над полем темно, звёзды уходят.

— Каждый день так? — спросил я.

— Пока мороз. Как потеплеет — буду смотреть.

— Не выспишься.

— Высплюсь зимой, — сказал Мирошник. — После войны.

Жогин смотрел на всё это с умеренным энтузиазмом.

Не без энтузиазма — с умеренным. Понимал что иначе никак, но пятьдесят минут на прогрев это пятьдесят минут которые он терял каждое утро. Сказал Мирошнику: нельзя быстрее?

Мирошник сказал: можно. Только мотор не заведётся.

Жогин помолчал и согласился.

Первые декабрьские вылеты давались иначе. Не сложнее — иначе.

Взлёт со снега — машина разгонялась медленнее: сопротивление другое, колёса вязнут чуть. Надо было раньше давать полный газ, держать точнее на разбеге. Полоса скользила — не страшно, но держи.

Набор высоты в мороз. Мотор работал ровнее чем осенью — холодный воздух плотный, тяга лучше. Но в кабине холодно даже со стеклом. На И-16 было хуже — там вообще никакого тепла. В ЛаГГе — хоть что-то идёт от мотора через противопожарную перегородку, немного, но есть.

Руки. Перчатки помогали, но на большой высоте пальцы всё равно деревенели через полчаса. Ручку держал сильнее — не потому что надо, потому что деревянные пальцы не чувствовали усилия. Это плохо — ручка должна быть мягкой.

Прицел запотевал — влага изо рта на стекло, потом мороз. Пришлось придумывать как дышать.

Мирошник давал советы — без спроса, по делу.

— Перчатки надевайте внутрь шерстяные, снаружи кожаные, — сказал он. — Две пары. Толстые не надевайте — не почувствуете педали.

— У меня одни.

— Завтра будут двое. Кузин достанет.

— Откуда ты знаешь что Кузин достанет?

— Потому что я попросил.

Всё было так просто.

Прицел — Мирошник смастерил маленький экран из металлической полоски: дыхание уходило вниз, не на стекло. Некрасиво, работало.

Каждую неделю — новая проблема. Каждую неделю — решение.

К концу декабря летать зимой перестало казаться сложным. Стало просто другим.

Про Веттера рассказала Надя из связи.

Пришла к Чубу — у них был разговор через стенку штабной палатки, я не вслушивался, потом Чуб пришёл в землянку с новостями.

— Значит, слышали? — сказал он. — Над участком Федосеева появился немец с жёлтым носом.

— Жёлтый нос — это маркировка эскадрильи, — сказал Орлов.

— Знаю что маркировка. Надя говорит — пятеро наших за неделю. Один немец.

Лыков присвистнул.

— Снова Experte?

— Наверное. — Чуб посмотрел на меня. — Ковров, ты знаешь кого-нибудь с жёлтым носом?

— Многие летают с жёлтым носом.

— Пятеро наших за неделю.

Я думал.

В первом томе — тот немец над Бердичевом которого я цеплял дважды. Он тоже работал методично, без спешки. После второго раза — исчез надолго. Или перевели, или лечился.

Или вернулся.

— Как работает? — спросил я.

— Что?

— Этот немец с жёлтым носом. Как работает — откуда заходит, в какое время, один или с ведомым?

Чуб переглянулся с Лыковым.

— Ну ты спрашиваешь. Надя этого не говорила.

— Узнай.

— Зачем тебе?

— Интересно.

Чуб смотрел на меня.

— Это тот самый? — спросил он. — С Бердичева?

— Может быть.

— Ты тогда его дважды цеплял.

— Да.

— И он всё равно работает.

— Это хороший лётчик.

Чуб помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Спрошу Надю.

Надя не знала деталей — только сам факт. Пять потерь, один немец, жёлтый нос. Район — километров семьдесят к западу от нас.

Семьдесят километров — это не наш участок. Пока.

Но что-то мне говорило что он появится.

Письмо от Анны Петровны пришло в середине декабря.

Как всегда — мелкий учительский почерк, ровные строчки. Кузин отдал мне конверт вечером, после ужина. Я взял, посмотрел на почерк. Отошёл к выходу из землянки — там немного светлее от фонаря.

Открыл.

Начало стандартное: как кормят, не простужаюсь ли, нашёл ли новых друзей после Степана. Потом — про Саратов. Карточки на хлеб уменьшили норму, но огородные запасы есть. Соседка Клава держится — уже полгода прошло с похоронки, время помогает. На работе — хорошо, дети учатся, хотя бумаги меньше чем до войны, пишут на чём придётся.

Потом — другой абзац.

Петя, я получила разрешение на поездку. Нам давали отпуск перед Новым годом, я написала заявление — разрешили. Буду у тебя числа двадцать пятого, если ничего не изменится. Везу пироги и варенье. Напиши сразу — можно приехать?

Я перечитал этот абзац два раза.

Двадцать пятое декабря — это три недели.

Стоял у входа и смотрел на письмо. Снаружи темно, холодно, снег скрипел где-то — Мирошник ходил по стоянке, проверял.

Три недели.

Анна Петровна приедет и будет смотреть на меня как на сына. Будет называть Петей. Привезёт пироги которые пекла для Петра Коврова девятнадцати лет из Качинского авиационного.

Петра Коврова нет.

Есть я.

Я сложил письмо, убрал в карман. Зашёл в землянку.

— Чуб.

— М.

— Мама едет.

Он поднял голову от котелка.

— Это хорошо. Соскучился?

Я не ответил.

— Ну да, — сказал Чуб. — Понятно.

Больше не спрашивал.

Следующие три дня летали много.

Немцы активизировались — две большие группы за три дня. Жогин поднимал нас дважды в день, иногда трижды. Устали.

В первом вылете — контакт с четырьмя Bf-109F. Бой короткий, результативный: Жогин подбил одного, я зашёл на второго сверху, повреждение, ушёл. Без потерь с нашей стороны.

Во втором — перехват Ju-88. Нашли бомберов без прикрытия — редкость. Атаковали парами, я с Свиридовым заходили снизу-сзади. Один Ju-88 я сбил — первый подтверждённый на ЛаГГе. Другой — Чуб.

В третьем — разведка над дорогами. Без боя, без контакта. Смотрели, считали, возвращались.

После каждого вылета — Мирошник у машины. Осмотр, пометки, мелкий ремонт. Ничего серьёзного — машины держались.

— Мирошник, — сказал я после третьего дня.

— М.

— Машина устала?

Он посмотрел на меня. Потом на машину.

— Мотор в норме. — Он перечислял по памяти: — Масло держит, температура ровная, давление нормальное. Левый ШВАК — небольшое загрязнение в механизме подачи, прочистил. Хвостовое оперение — вибрация при посадке чуть больше нормы, смотрю.

— Ты сказал про машину. Я спросил — устала?

Он замолчал на секунду.

— Машина не жалуется, — сказал он.

— А мы?

— Мы жалуемся.

— Вот именно.

Он кивнул — не соглашаясь, просто принимая факт.

— Спать надо, — сказал он. — Вам и мне.

— Тебе — особенно. Ты в четыре встаёшь.

— Привык.

— Мирошник.

— М.

— Твоему сыну пишешь?

Он помолчал.

— Пишу. Редко — некогда.

— Он знает что ты здесь?

— Знает. Мать пишет ему. Она подробнее пишет.

— Где он сейчас?

— Под Ростовом последнее письмо было. Пехота.

Он сказал это ровно. Без интонации. Пехота — это только слово, за которым я знал сколько всего.

— Нормально у него?

— Жив.

— Это хорошо.

— Это главное.

Мы помолчали. Снаружи — декабрьский вечер, темно уже в пять. Звёзды начинали появляться.

— Мирошник, у тебя получается не думать об этом? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Но я работаю когда думаю. Это помогает.

— Работа помогает?

— Руки помогают. Пока руки заняты — голова немного тише.

Я смотрел как он протирает обшивку — медленно, методично. Руки заняты.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он. — Иди спать.

Написал Анне Петровне в тот же вечер.

Дорогая мама.

Получил твоё письмо. Приезжай — жду. Двадцать пятое — хорошо. Скажу Жогину заранее, он отпустит на два дня встретить.

Остановился. Два предложения — мало. Но что писать ещё? Что я не её сын и не знаю как говорить с ней? Что три недели думаю об этой встрече уже сейчас?

Нет. Писать то что пишут сыновья.

Кормят нормально. Зима здесь холодная, снег лежит. Мирошник — наш механик — встаёт в четыре утра чтобы прогреть машины. Хороший человек, ответственный.

Варенье привози смородиновое. Его у нас не бывает.

Последнее написал и улыбнулся — смородиновое варенье это Колино, из Рязани, Коля Басов рассказывал. Но Анна Петровна не знала этого — решит что Петя просит то что любил.

Пусть думает что любил.

Жду тебя.

Петя.

Коротко. Но честно.

Сложил. Убрал.

Банный день был в четверг.

Очередь у сруба — как всегда. В парилке: Чуб, Лыков, Свиридов, я. Тесно, жарко, хорошо.

Чуб рассказывал про зиму в Полтаве.

— Значит, был у нас трамвай — номер три, от рынка до вокзала. Старый, скрипучий. Зимой вообще кое-как ехал. И вот однажды — январь, мороз — он встал посередине улицы. Совсем встал. Водитель вышел, смотрит, ничего не понимает. Люди стоят, ждут.

— И что? — спросил Свиридов.

— Минут десять стоял. Потом один пассажир вылез — в пальто, в шапке, явно не рабочий. Попросил водителя инструменты. Полез под трамвай. Через двадцать минут трамвай поехал.

— Кто был?

— Инженер с завода. Говорит — у вас контакт плохой вот здесь.

— И уехал?

— И уехал. Даже имя не сказал.

Лыков засмеялся. Я поддал воды — зашипело.

— В каждом городе такие есть, — сказал Лыков. — Человек который знает как починить.

— Мирошник такой, — сказал Свиридов.

— Мирошник — да, — согласился Чуб. — Только он не уходит после.

— Это лучше.

— Это лучше.

Молчали. Пар садился, становилось тише.

— Расскажи что-нибудь, — сказал Чуб Свиридову.

— Что?

— Ну — историю. Анекдот.

— Я не умею анекдоты рассказывать.

— Попробуй.

Свиридов думал. Потом:

— Значит, два лётчика. Один другому говорит: я вчера на высоте четыре тысячи мотор заглох. Другой: и что? Первый: ничего, завёлся. Другой: а если бы не завёлся? Первый: тогда бы не рассказывал.

Пауза.

— Это анекдот? — спросил Лыков.

— Наверное нет, — признал Свиридов.

— Смешно немного, — сказал Чуб. — По-своему.

— Спасибо.

— Не за что. — Чуб поддал воды. — Продолжай пробовать.

Свиридов кивнул — серьёзно, как будто получил задание.

После бани сидели у сруба — выстывали, дышали паром в холодный воздух. Небо было чистым, звёздным. Мороз щипал уши.

— Ковров, — сказал Свиридов.

— М.

— Мама приедет скоро?

— Через две недели.

— Рады?

Я думал.

— Да, — сказал я.

Это было правдой. Странной, неожиданной — но правдой.

На следующий день пришло сообщение через штаб.

Надя принесла — не Чубу, прямо мне. Листок с коротким текстом: над участком сорок первого полка замечен Bf-109F с жёлтой полосой на носу, один, без ведомого. Три контакта за четыре дня, двое наших не вернулись.

Жёлтая полоса. Не жёлтый нос — полоса.

Я смотрел на листок.

Жёлтая полоса — маркировка первой эскадрильи JG-52. Конкретной эскадрильи. У него не просто жёлтый нос — полоса вокруг фюзеляжа.

Я видел эту полосу. Тогда, в первом томе над Бердичевом — у того немца который уходил на восток с повреждениями. Он носил желтую полосу. Я запомнил.

Тот самый.

— Жогин.

— М.

— Вот. — Я передал листок.

Он прочитал. Поднял голову.

— Он снова работает.

— Да.

— Вы его знаете.

— Встречались дважды. В первом томе — над Бердичевом. Оба раза повредил, не сбил.

— Третий раз будет?

— Будет.

Жогин смотрел на листок.

— Сорок первый полк далеко.

— Семьдесят километров.

— Не наш участок.

— Пока.

Он помолчал. Положил листок на стол.

— Будет наш участок — будем смотреть, — сказал он. — Пока — информация к сведению.

— Понял.

— Ковров.

— М.

— Если встретитесь — не геройствуйте. Это опытный лётчик.

— Знаю.

— Хорошо что знаете.

Две недели до приезда Анны Петровны шли быстро.

Война не замедляется перед личными событиями. Вылеты каждый день, иногда два. Мирошник в четыре утра, лампа, прогрев. Жогин с картой и коротким инструктажем. Небо в разное время дня — утром розовое, в обед серое, вечером тёмное быстро.

Я думал про неё — не постоянно, но думал.

Анна Петровна, учительница. Сорок четыре года. Писала каждую неделю, не пропустила ни разу за полгода. Маленькая, в очках, пироги везла всю дорогу.

Она думала что едет к сыну.

Я думал про то каким был Пётр Ковров — те несколько дней которые помнил. Девятнадцать лет, только из Качи, хотел на И-16. Средний курсант, старался, не блистал. Гоша в Саратове остался — лучший друг. Отец умер когда было двенадцать.

Это был живой человек. Не просто тело.

Что я мог дать его матери — не Петра, не его улыбку и не его привычку смеяться. Только то что есть: живого человека который помнит её письма и пишет ей про небо.

Может, этого достаточно.

Может, нет.

В пятницу вечером, за три дня до её приезда, я написал ей ещё одно письмо.

Дорогая мама.

Жду тебя. Двадцать пятого Жогин даёт мне два дня — приеду встретить на станцию. Привози варенье.

Здесь холодно, но мы привыкли. Небо зимой другое — серое днём, а вечером быстро темнеет. Но звёзды яркие. Я смотрю на них иногда.

Мирошник говорит что его сын пишет редко. Я думаю о тебе и понимаю что мало пишу — ты пишешь каждую неделю, я реже. Это неправильно. Буду стараться чаще.

Остановился. «Буду стараться» — слабое слово.

Зачеркнул. Написал: «Буду писать чаще».

Скучаю.

Петя.

Три слова в конце. Скучаю. Петя.

Это правда — оба слова.

Сложил. Убрал в карман.

За стенкой Лыков играл на баяне — что-то спокойное, зимнее. Снег скрипел где-то снаружи — Мирошник ходил по стоянке, как всегда.

Декабрь.

Через три дня — Анна Петровна.

Глава 3

Глава 3. Веттер

Он появился двадцать второго декабря.

Прикрытие переправы — обычный вылет, четыре пары. Жогин вёл. Я с Свиридовым на левом фланге. Шли на тысяче двухстах, под нами — река, дорога, колонна.

— Одиннадцать часов, — сказал Свиридов.

Я посмотрел.

Bf-109F. Один, без ведомого. Шёл параллельным курсом, выше нас на четыреста метров.

Обычная картина. Одиночный — или разведчик, или ас который работает сам. Патрулирует, смотрит.

Я смотрел на манеру.

Летел ровно — не торопился. Не набирал позицию для атаки, просто шёл. Потом чуть изменил курс — незначительно, градуса три. Смотрит.

Ищет слабое место.

— Жогин, — сказал я. — Одиночный, одиннадцать часов.

— Вижу.

— Жёлтая полоса на фюзеляже.

Пауза.

— Точно?

— Точно.

Жогин молчал секунду. Потом:

— Ковров, левый фланг — ваш. Остальные держат переправу.

— Понял.

— Свиридов.

— Я, — отозвался Свиридов.

— Прикрываешь Коврова. Второго не ищи — его нет сейчас, но может появиться. Смотри периметр.

— Понял.

Я начал набор высоты — по дуге, не в лоб. Немец видел нас — конечно видел. Просто ждал. Наблюдал как я набираю.

Триста метров. Пятьсот.

Он начал двигаться — тоже по дуге. Выбирал позицию.

Это была не атака. Это было изучение.

Я понял это сразу — как понимаешь после нескольких встреч с одним противником. Он не торопился. Смотрел как я хожу, как реагирую, что делаю.

Профессионал изучает противника прежде чем атаковать.

Я тоже изучал.

Жёлтая полоса — JG-52, первая эскадрилья. Над Бердичевом он работал в конце лета — тогда я цеплял его дважды, оба раза не сбил. Потом пропал. Может ранен, может перевели. Теперь — вот.

Семь месяцев прошло.

Он стал лучше за эти семь месяцев. Я тоже.

Атаковал он первым.

Не сразу — минут через пять наблюдения. Выбрал момент: я закончил дугу и выходил на прямую, скорость немного упала. Он это увидел и пошёл сверху.

Я ждал этого.

Ручку влево, педаль — не уход под него, уход навстречу и вниз. Быстро, резко. ЛаГГ тяжёлый, но послушался. Немец промазал — прошёл над головой.

Он не стал уходить вверх. Развернулся у меня справа — быстро, профессионально — и пошёл на второй заход.

Хорошо. Быстро реагирует.

Я набирал. Он набирал. Разошлись по высоте — я на восьмистах, он на тысяче двухстах.

Второй заход — снизу, нестандартно. Он сменил схему.

Я развернулся навстречу — не уход, атака. Лобовая. Оба открыли огонь.

Треск. Мимо с обеих сторон.

Разошлись. Метров пятьсот.

Стоп.

Я стоял на месте — фигурально. Держал курс, смотрел на него. Он держал курс, смотрел на меня.

Три секунды.

Потом он сделал что-то интересное: взял крен вправо — медленно, показательно — и пошёл вниз. Не в атаку. Просто вниз.

Я не преследовал.

Он остановился метров на пятистах, выровнялся. Смотрел.

Я понял.

Он проверял: буду ли я преследовать на снижении. Уйдёт вниз на полном газу — у Bf-109F там преимущество. Если я поведусь — окажусь в невыгодной позиции.

Я не повёлся.

Он это увидел. Снова крен — теперь влево, вверх.

Набирал высоту. Я тоже набирал — стараясь держать разницу минимальной.

Десять минут — никаких атак. Только взаимное маневрирование. Каждый смотрел на другого. Каждый изучал.

Потом он атаковал по-настоящему.

Сверху-слева, быстро — без прелюдии. Я ждал но всё равно едва успел: крен, педаль, уход под очередь. Попало по хвосту — удар, лёгкий, не критичный.

Он прошёл, уходил вверх.

Я за ним — зная что не догоню на вертикали. Просто не давать набрать высоту спокойно.

Он понял. Отвалил в сторону.

Двадцать минут прошло.

— Ковров, — сказал Свиридов. — Топливо.

— Знаю.

Я смотрел на немца. Он стоял в трёхстах метрах, немного выше. Смотрел на меня.

Мы оба знали что топлива осталось на возвращение.

Он дал лёгкий крен — почти салют. Потом ушёл на запад. Ровно, без спешки.

Я смотрел ему вслед.

— Уходим, — сказал я Свиридову.

— Есть.

На земле Жогин ждал у полосы.

Осмотрел мою машину снаружи — молча. Мирошник уже был там, уже смотрел на хвост. Присел, потрогал.

— Попадание в хвостовое оперение, — сказал он. — Небольшое. К вечеру закрою.

— Хорошо.

Жогин:

— Это был тот?

— Да.

— Как работает.

— Умно. Сначала изучал — минут пять просто смотрел. Потом несколько ложных манёвров — проверял реакцию. Потом атаковал.

— Ты как?

— Нормально. Попал по хвосту — несущественно. Я не попал.

— Сколько длился бой?

— Двадцать минут. Потом топливо.

Жогин кивнул.

— Встретитесь ещё, — сказал он.

— Встретимся.

— Готовьтесь.

— Уже.

Он ушёл. Я постоял у машины.

Свиридов подошёл сбоку.

— Я видел, — сказал он.

— Что видел?

— Он проверял тебя. Сначала просто ходил, смотрел. Потом крен вниз — приманка. Ты не повёлся.

— Да.

— Я правильно понял?

— Правильно.

— Как ты знал что приманка?

— По скорости снижения. Слишком медленно уходил — если бы хотел уйти, пошёл бы быстрее.

Свиридов думал.

— Ты видел это всё в бою? Быстро?

— Да.

— Я не вижу пока.

— Будешь видеть. Это приходит.

— Когда?

— Когда налетаешь достаточно.

Он кивнул. Помолчал.

— Ковров.

— М.

— Второй немец появился — я его видел. Пришёл с востока, хотел зайти на тебя. Я пошёл навстречу — он отвалил.

— Знаю. Спасибо.

— Я не спрашивал команды.

— Правильно сделал. — Я посмотрел на него. — Ты видел что надо было делать и сделал без команды. Это другой уровень.

Свиридов молчал.

— Хорошо? — спросил он.

— Хорошо, — сказал я. — Именно это.

Через три дня — Анна Петровна.

Жогин дал два дня. Попутная машина до станции — грузовик, холодный кузов, час езды по зимней дороге. Я сидел в кузове один, смотрел как мелькает степь.

Думал.

Что говорить. Как себя держать. Что она ожидает увидеть.

Пётр Ковров которого она провожала на вокзале в июне — тонкий, девятнадцатилетний, обещал писать как долетит. Не написал сразу. Потом писал — но другими словами. Про небо, про механика, про осень. Не так как писал раньше.

Она это почувствовала — писала что письма другие. Я думал она просто так написала.

Может не просто.

Матери чувствуют. Тамара говорила об этом.

Грузовик остановился у станции. Я вылез, огляделся. Маленький город, деревянный вокзал, дым из трубы. Платформа — несколько человек ждут, снег, ветер.

Поезд пришёл через сорок минут.

Она была маленькой.

Я знал это — Пётр помнил мать, я читал её по памяти как читают описание. Маленькая, в очках, пальто тёмное. Но одно дело знать из памяти, другое — видеть.

Она вышла из вагона последней — оглядывалась, искала. Увидела меня.

Остановилась на секунду.

Потом пошла — быстро, насколько позволял снег.

— Петя.

— Здравствуй, мама.

Она обняла. Маленькая, макушкой до плеча. Пахло домом — чем-то тёплым, пирогами наверное. Я держал её за плечи.

Это чужая женщина, думал я. Это мать мальчика которого больше нет.

Она отстранилась. Смотрела на меня.

— Ты вырос.

— Война.

— Не только война. — Она смотрела долго — изучающе, как смотрят когда ищут знакомое в изменившемся лице. — Глаза другие.

— Какие?

— Взрослые. — Она взяла мою руку. — Пойдём. Холодно.

Комната была маленькая — при военной комендатуре города. Стол, два стула, кровать, печка. Жогин договорился заранее через штаб.

Она достала из сумки свёрток — тряпица, завязана ниткой.

— Пироги. С яблоками. — Развязала. — Везла всю дорогу, думала не донесу в целости.

— Целые.

— Видишь. — Она смотрела как я ем. — Вкусно?

— Вкусно.

Это была правда.

Она рассказывала про Саратов — методично, как рассказывают когда много накопилось. Огород закрыли, картошки хватит до весны. Соседка Клава держится. На работе — учеников стало меньше, некоторые эвакуировались, но школа работает. Карточки расширили на крупу — это хорошо.

Я слушал. Иногда спрашивал — про Клаву, про школу.

Нужно было говорить. Пётр говорил бы, я должен говорить.

После обеда она немного устала — дорога длинная, одна ночь в поезде. Я сказал что она может отдохнуть, я погуляю. Она сказала нет, не хочет спать, мало времени.

Сидели за столом. Молчали немного.

— Ты писал про Степана, — сказала она.

— Да.

— Жаль. Ты говорил — хороший человек.

— Хороший.

— Как это было?

— В бою. Он меня прикрыл.

Она смотрела на стол.

— Значит ты живой потому что он.

— Да.

— И ты ничего не мог сделать?

— Нет.

Молчание.

— Ты думаешь об этом?

— Иногда, — сказал я. — Не постоянно. Война учит — думать потом, в бою нельзя.

Она кивнула — медленно, как кивают когда не соглашаются, но понимают.

— Ты изменился, — сказала она.

— Война меняет.

— Не только война. — Она смотрела на меня. — Ты и в письмах другой. С первого письма — другой. Я думала — кажется. Потом решила что нет, не кажется.

Я молчал.

— Ты был другим перед армией?

— Наверное.

— Я не говорю что плохим. Другим. — Она взяла мою руку — лежала на столе. — Смотри. — Посмотрела на ладонь. — Широкие руки. Ты всегда был тонким, руки у тебя были тонкие. Отцовские.

Я смотрел на свою руку в её руке. Рука Петра Коврова — я жил с ней полгода, перестал замечать. Сейчас увидел её глазами матери.

— Война, — сказал я.

— Может быть. — Она не отпускала руку. — Петя.

— М.

— Ничего не говори. Ты живой — это главное. Остальное — потом.

Мы сидели молча. За окном темнело — декабрь, рано темнеет. Печка гудела.

Она не спрашивала больше.

Умная женщина. Учительница, тридцать лет со школьниками — видит людей насквозь.

Она знала что что-то не так. Не знала что именно. И решила что не нужно знать — нужно принять.

Это требовало больше мужества чем она показывала.

Вечером она рассказывала про Петиных друзей из Саратова.

Гоша — лучший друг, остался в Саратове, работает на заводе. Пишет ей иногда, спрашивает про Петю. Она отвечает. Девочка с соседней улицы — Катя, они ходили в одну школу — уехала с семьёй в Ташкент.

— Ты скучаешь по Гоше? — спросила она.

Я думал секунду.

— Наверное, — сказал я.

— Он хороший мальчик. Тихий.

— Да.

— Вы дружили с первого класса.

— С первого.

Это было из памяти Петра — там действительно Гоша, первый класс, что-то про школьный двор. Я говорил это как факт.

Она смотрела на меня.

— Ты помнишь как Гоша упал с велосипеда в шестом классе?

— Помню.

— Что с ним было?

Пауза — маленькая, секунда.

В памяти Петра — велосипед, Гоша, что-то. Летом было. Ногу сломал или руку — не помню точно.

— Руку, — сказал я.

Она смотрела на меня.

— Ногу, — сказала она тихо. — Левую ногу.

Тишина.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

Долго.

Потом она взяла мою руку снова.

— Ничего не говори, — сказала она. Тихо, без дрожи. — Ничего.

— Мама.

— Нет. — Она держала руку крепко. — Ты живой. Ты хороший человек. Ты пишешь мне про небо и про механика и про варенье. — Она помолчала. — Я не знаю кто ты. Но ты — хороший человек. Этого достаточно.

Я не отвечал.

— Петя мой умер? — спросила она — тихо, ровно. Не как вопрос — как констатация.

— Я не знаю, — сказал я.

Правда. Я не знал.

Она кивнула. Смотрела на наши руки — её маленькая в моей большой.

— Он хотел на И-шестнадцатый, — сказала она. — С детства. Рисовал самолёты в тетрадях.

— Он получил И-шестнадцатый.

— Знаю. Он писал. — Она подняла голову. — Ты летаешь?

— Летаю.

— Он там?

— Не знаю как это работает.

— Но ты летаешь.

— Я летаю.

Она закрыла глаза. Помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть летает.

Утром она уезжала.

На вокзале — маленькая, в тёмном пальто. Снег шёл редкий, тихий. Платформа пустая почти.

Она обняла.

— Пиши, — сказала она.

— Буду.

— Не редко.

— Не буду редко.

— Про небо пиши. Мне нравится про небо.

— Напишу.

Она отстранилась. Посмотрела на меня — долго, последний раз.

— Береги себя, — сказала она.

— Берегу.

— Хорошо.

Она пошла к вагону. Не оборачивалась — шла прямо, маленькая, в снегу.

Вошла в вагон. Потом появилась в окне — нашла меня взглядом. Помахала рукой.

Я помахал.

Поезд тронулся. Медленно, потом быстрее.

Я стоял на платформе и смотрел ему вслед пока не исчез.

Она знала.

Не всё — но что-то знала. И решила что можно жить с этим знанием. Что важнее — что живой, что летает, что пишет про небо.

Умная женщина.

Учительница.

Я пошёл к грузовику.

Обратно ехал в кузове — снова один, снова степь мимо.

Думал про вечер — про велосипед и ногу. Ошибся. Она заметила. Не стала делать вид что не заметила — но и не стала требовать объяснений.

Приняла как есть.

Это требовало — что? Любви, наверное. Той которая не требует понимания, просто принимает.

Я думал про Фёдора Карпухина. Про его мать — умерла восемь лет назад в Ростове, он не успел. Успел бы — что бы сказал? Что бы она сказала?

Не знал.

Знал что Анна Петровна из Саратова, учительница — сказала: ты хороший человек, этого достаточно.

Может, все матери такие.

Грузовик выехал на прямую дорогу, степь побежала быстрее. Холодно, но ничего.

Через час — полк. Мирошник с лампой. Жогин с картой. Свиридов с вопросами. Чуб с историями.

Своё.

Жогин спросил коротко:

— Нормально?

— Нормально.

— Хорошо.

Всё.

Я нашёл Мирошника у машин — вечер, он работал при фонаре. Сел на ящик рядом. Не говорил ничего.

Он работал. Пять минут, десять.

Потом, не поднимая головы:

— Мой сын тоже не очень пишет.

— Это у них такое, — сказал я.

— Да, — сказал Мирошник.

Помолчали.

— Она приехала? — спросил он.

— Приехала.

— Нормально?

— Нормально.

— Хорошо.

Он вернулся к работе.

Я сидел рядом и слушал как металл отвечает на инструмент — тихо, методично.

Потом пошёл в землянку.

Написал Анне Петровне в тот же вечер. Длинное — длиннее чем обычно. Что рад что приехала. Что пироги были хорошими. Что варенье отдал ребятам, съели за вечер. Что думает о ней.

В конце остановился.

Написал: Я люблю тебя.

Смотрел на эти слова долго.

Три слова. Первый раз за всё время.

Не зачеркнул.

Петя.

Глава 4

Глава 4. Январь

Новый год встретили тихо.

Кузин достал где-то бутылку — одну на всю землянку. Разлил по кружкам: немного, по глотку. Чуб произнёс тост — коротко, по-чубовски: за то чтобы в следующем году было лучше. Выпили. Лыков поиграл на баяне — «В лесу родилась ёлочка», потом что-то своё. Свиридов сидел смирно, смотрел.

В двенадцать залп откуда-то с дороги — не зенитки, просто кто-то выстрелил вверх. Один раз. Потом тишина.

Сорок второй.

В начале января пришли слухи про Москву.

Горбатов — посыльный при штабе, шестнадцать лет, уши торчат — принёс новость раньше чем она стала официальной: наши наступают под Москвой, немцы отходят. Дьяков подтвердил через два дня — собрал офицеров, сказал коротко: на московском направлении контрнаступление, успешное. На нашем участке — пока без изменений.

Но без изменений — это уже другое «без изменений».

Чуб пришёл в землянку и сказал:

— Слышали? Под Москвой бьём.

— Слышали, — сказал Лыков.

— Значит, можем.

— Можем и раньше могли, — сказал Лыков. — Просто там смогли первые.

— Ну и хорошо что смогли. — Чуб сел. — Хоть где-то.

Мальцев написал что-то в тетрадке — быстро, пока не забыл.

Я лежал и думал про то что знал: январское контрнаступление под Москвой — успешное, но Юго-Западный фронт ещё год будет отступать. Харьков в мае, Дон летом. Это я знал как Фёдор Карпухин из учебников истории.

Как Пётр Ковров — знал только то что сегодня.

Эти две версии знания всё сложнее было разделить.

Январь дал морозы настоящие — минус двадцать, иногда ниже.

Мирошник теперь вставал в половину четвёртого. Не один — я помогал, и Свиридов иногда выходил. Прогрев занимал час десять: сначала маслосистема, потом мотор на минимальных оборотах, потом радиатор охлаждения — следи чтобы не переохладить, парадокс зимней авиации.

— Мирошник, — спросил я однажды утром. — Немецкий Jumo-211 — как он в мороз?

Он посмотрел на меня из-под фонаря.

— Откуда интерес?

— Хочу понять насколько мы в равных условиях.

Он думал.

— Jumo тоже капризный в мороз. Может даже капризнее — прямой впрыск, система сложная. Но у них хорошие ангары — многие аэродромы крытые. У нас нет.

— Значит мы в худших условиях.

— По запуску — да. По самому полёту — нет. Когда оба в воздухе, разница исчезает.

— Хорошо.

— Хорошо, — согласился Мирошник. — Лишь бы запустить.

Запускали каждое утро. Не всегда с первого раза — иногда мотор упирался, Мирошник добавлял прогрев. Но запускали.

Ни одного вылета не пропустили из-за техники.

Свиридов пришёл с вопросом в первую неделю января.

— Ковров.

— М.

— Жогин поставил меня вести пару. С Колесниковым.

— Знаю.

— Он молодой. — Свиридов помолчал. — Очень молодой. Восемнадцать лет. Нервный.

— Знаю.

— Как с ним работать?

Я думал. Свиридов спрашивал меня то же самое что я спрашивал себя полгода назад — как работать с необученным ведомым. Тогда это был сам Свиридов.

— Утром до завтрака — к его машине. Кабина, приборы, тактика. Коротко, по делу. Не всё сразу — одно-два правила за раз.

— Как ты со мной.

— Как я с тобой.

— Помогло?

— Ты здесь, — сказал я.

Он кивнул.

— Главное правило — одно? — спросил он.

— Одно. Не терять ведущего из виду. Всё остальное — вторично.

— Это ты мне говорил в первый день.

— Помню.

— И это работает.

— Работает.

Он встал. Постоял.

— Колесников боится, — сказал он. — Видно по нему.

— Все боятся первый раз.

— Я боялся.

— Знаю.

— Ты мне говорил что это нормально.

— Скажи ему то же самое.

— Своими словами?

— Своими, — сказал я. — Мои слова — это мои. Ты найдёшь свои.

Он подумал.

— Хорошо, — сказал он.

И пошёл к самолёту Колесникова.

Я смотрел ему вслед. Думал: полгода назад он сам был Колесниковым. Теперь идёт объяснять другому.

Круг.

Свободная охота была в середине января.

Жогин поставил нас с Свиридовым над дорогами — смотреть, считать, по возможности мешать. Два часа, без конкретной задачи.

Летели над степью — белой, плоской. Дороги пустые, почти. Изредка — колонна, маленькие точки. Не наши.

На сорок пятой минуте Свиридов:

— Ковров. Одиночный. Три часа, выше.

Я посмотрел.

Bf-109F. Один, без ведомого. Шёл спокойно.

Жёлтая полоса.

— Вижу, — сказал я.

— Атакуем?

— Нет.

Молчание.

— Почему нет? — спросил Свиридов.

— Потому что я его знаю, а он меня ещё нет в этой машине. — Я смотрел как Bf-109F идёт своим курсом. — Последний раз он видел меня на И-16. Теперь я на ЛаГГе. Он не знает как я хожу на ЛаГГе. Это моё преимущество.

— Если атаковать сейчас — он узнает.

— Именно. — Я не двигался, держал курс. — Подождём пока ситуация лучше. Пока у нас позиция выгоднее. Пока я его изучу достаточно.

— Ты его уже изучал.

— В декабре — изучал. Но он тоже изучал меня. Я хочу знать больше чем он.

Свиридов молчал. Смотрел на удаляющийся Bf-109F.

— Это терпеливо, — сказал он наконец.

— Это правильно.

— Ты умеешь ждать.

— Учусь.

Bf-109F ушёл на запад. Мы смотрели ему вслед.

— Мне было тяжело не атаковать, — признался Свиридов.

— Знаю. Это нормально.

— Инстинкт?

— Инстинкт. — Я развернулся на следующий сектор. — Инстинкт говорит: вижу — бей. Опыт говорит: подожди.

— Когда опыт начинает перебивать инстинкт?

— Когда накопится достаточно.

— У вас — накопилось?

— Почти.

Летели дальше молча. Январская степь под крыльями — белая, тихая. Война далеко казалась. Близко была.

Лыков погиб двадцать третьего января.

Обычный вылет — прикрытие дороги. Четыре пары, стандартная задача. Немцы появились неожиданно — двое Bf-109F зашли с солнца, быстро, без прелюдий.

Лыков шёл крайним в паре с Тимохиным. Немец выбрал его — может случайно, может нет. Очередь, прямое попадание в мотор. Мотор встал, машина пошла вниз.