Kitobni o'qish: «Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос»

Предисловие

Многие из нас в детстве читали эпосы. Пушкин восхищался «Энеидой» Вергилия, многие авторы фэнтези вдохновлялись «Песнью о Нибелунгах», кто-то зачитывался «Песнью о Роланде», а почти каждый знает «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

С произведениями Гомера я познакомился уже в сознательном возрасте — решение было спонтанным, но впоследствии оказалось для меня определяющим. С детства меня привлекали мифы Древней Греции: подвиги Геракла, образы олимпийских богов, судьбы героев. Прочитав сначала «Илиаду», а затем «Одиссею», я был поражён масштабом повествования, силой поэтического языка, трагизмом и величием изображённых судеб.

Однако почти сразу возникли вопросы.

«Илиада» повествует о десятом годе осады Илиона — но что происходило до этого? Да, поэма упоминает причины войны и отдельные предшествующие события, однако целостной картины они не дают.

«Одиссея» начинается уже после падения Трои — и вновь остаётся значительный промежуток, о котором мы узнаём лишь фрагментарно. Между двумя великими произведениями словно существует разрыв, скрывающий важнейшие звенья общей истории.

Стремясь увидеть Троянскую войну как завершённый эпический цикл, я обратился к источникам и узнал о других поэмах, входящих в так называемый Эпический цикл: «Киприях», «Эфиопиде», «Малой Илиаде», «Разрушении Илиона», «Возвращениях» и «Телегонии». От них сохранились лишь пересказы, краткие конспекты, фрагменты и упоминания у позднейших авторов.

Тогда возник вопрос: возможно ли, опираясь на сохранившиеся свидетельства, реконструировать утраченные части цикла и представить события Троянской войны как единое последовательное повествование?

Так появилась эта работа.

Её задача — синтезировать известные античные источники и различные версии древней традиции, соединяя их в цельную композицию. Там, где свидетельства расходятся — например, в описаниях гибели отдельных героев или последовательности событий, — я стремился найти художественное решение, позволяющее учесть существующие трактовки, не разрушая логики повествования. Такой подход потребовал внимательной композиционной работы и бережного отношения к деталям.

Особое место заняла работа над формой. Освоение гомеровского гекзаметра потребовало значительного времени и дисциплины, однако сохранение эпического ритма было принципиально важно. В эпосе содержание и форма неразделимы: ритм создаёт ощущение древности, торжественности и судьбы.

Важно подчеркнуть, что эпос не является строгим историческим документом. Даже «Илиада» и «Одиссея» содержат анахронизмы, смешение эпох, гиперболы и активное участие богов в судьбах людей. Поэтому целью данной работы было не буквальное восстановление истории, а сохранение духа эпического повествования — его масштаба, трагической глубины и ощущения предопределённости.

Имя Гомера в тексте используется как условное обозначение автора традиции — без углубления в дискуссии о его историчности, которые требуют отдельного исследования.

После «Киприй» следует «Илиада», после «Возвращений» — «Одиссея». Настоящая книга соединяет утраченные звенья этого цикла и представляет Троянскую войну как завершённую эпическую историю — от её истоков до финала эпохи героев.

Киприи

Песнь первая. Судьба Геи

 
Муза, воспой мне о древних истоках поэм многославных,
С часа, как Эрида метнула плод золотой меж богинь.
Хитрая Киприда тогда узел судеб роковой развязала,
В час, когда юный царевич вернулся к отеческим стенам,
И из чертога царя увозил он прекраснейшую между смертных,
Гнев пробуждая в сердцах и готовя великие войны.
 
 
Рать собирали вожди, наполняя суда быстроходны,
Долго по водам блуждали они к берегам илионским.
Так десять лет пронеслось в сраженьях под гордою Троей,
Многих героев отважных Аид поглотил ненасытный.
Слёзы и кровь пролились, сокрушая великие царства,
Так начиналась беда, что в веках не забудут народы.
 
 
Поведай о Гее, что ношу несла в сокровенных недрах.
Люди, как листья древесные, землю стремились терзать.
«Доколе, владыка? — воскликнула Гея, стеная в отчаяньи, —
Сыны мои, словно черви, нутро моё роют без жалости!
Смертью дыша, они множат раздоры и кровью кропят мои нивы,
Тяжесть их дел нестерпима, молю, облегчи моё бремя!»
 
 
О, как стонала земля, многодетная матерь творений!
Словно под тяжким ярмом изнывающий бык на пашне,
Поле взрывал под свистом беспощадной и гневной плети.
Словно дуб исполинский, что буря исторгла с корнями,
Корни свои обнаживший, питавшие влагой истоки.
Словно лев, чьё могучее сердце пронзила стрела роковая.
 
 
Священные горы Олимпа под тяжестью градов склонились,
Что воздвигали цари в ослеплённой гордыне безумной.
Реки, мутнея, струились от судов, что неслись быстроходно,
Бороздили их воды, к далёким стремясь направлениям.
Лес вековой рассекали секиры из меди сверкающей,
И падали наземь стволы, что века простояли несгибно.
 
 
Звери лесные бежали в пустыни, в ущелья безводные,
Скрыться старались от ловчих, чья жажда пылала кровавой.
Птицы взмывали к зениту, где воздух прозрачен и чистый,
Но и туда долетали стрелы, неся в острие смерть.
Рыбы искали спасенья в пучинах морей непостижных,
Но и туда опускались сети, неся с собой горе.
 
 
Гея, земля, всетворящая, матерь богов и героев,
Собралась вся в себе, как ратник пред бурной сечой.
Так воззвала к Крониду, владыке перунов и молний,
Слёзы струя, что реки питали и вспучили воды.
Голос её был как гул подземный, дробящий утёсы,
Что низвергает скалы и рушит твердыни людские.
 
 
«О, Громовержец, чья власть распростёрлась над бездной небесной!
Ты, чей глас от края до края вселенной гремит непрестанно!
Ты, чей взор пронзает земные и морские глубины!
Взгляни на муки Земли, что вскормила и вас, олимпийцев!
Видишь, как множатся люди на лоне моём плодородном?
Как заполняют долины, и холмы, и склоны священные?
 
 
Видишь, как рубят леса, что были и славой, и кровом?
Как разрывают утробу мою, добывая металлы?
Как возводят грады, где прежде бродили лишь лани?
Как замутняют ручьи, что струились, как слёзы с небес?
Как убивают зверей и птиц, что жили в моей утробе?
Как попирают святыни надменным дыханьем своим?»
 
 
«Сжалься, Кронид Многомощный, над матерью, скорбью объятой!
Дай избавленье от бремени, что гнёт меня в прах!
Если ж не внемлешь ты стенаниям моим и мольбам не внемлешь —
Не удержу я поток, что в глубинах созрел безвозвратно,
И обрушусь, как лавы поток, унеся с собой жизни и зёрна.
Пусть же погибнет земля, если гнев твой не смолкнет вовремя!»
 
 
Так говорила Земля, и вздымались хребты от рыданий,
Море стонало в ответ, сотрясаясь от боли безмерной.
Реки, слёз её жгучих преисполнясь, бежали к пучинам,
Источники в страхе застыли, где бездна земная зияла.
Люди, в смятении бросив дома, молили о милости неба,
Ибо гнев, поднявшийся из недр, достиг звёздных чертогов.
 
 
Зевс же, воссев на престоле из злата и кости слоновой,
Выслушал речь её скорбную, думой объят беспредельной.
Брови, как тучи пред бурей, сомкнулись над зорким оком,
Молнии вспыхнули ярко во взоре, пронзающем бездны.
Громы, как сердце его, застучали в груди величавой —
Рокот их эхом прошёлся по сводам небес хрустальным.
 
 
Долго молчал он, как будто судьбы взвешивал на весах,
Где чаши — жизнь и погибель всего, что земля породила.
Боги, трепеща, затаили дыханье, боясь нарушить
Тишину, что повисла меж звёзд, как покров савана чёрный.
Ветры замерли, море стеклом затвердело в тревоге,
Даже эфир не дрожал, ожидая решенья великого.
 
 
Вдруг, потрясая кудрями, что львиной гривой вились,
Кивнул он — и эхо ударило в бездны мрачного Тартара.
Речь прогремела, как гул, рождённый в утробе хаоса:
«Слышал я стон твой, Земля, породившая даже бессмертных!
Вижу, как люди, забыв свой удел, преступили все меры:
Рубят священные рощи, и рвут твои недра с алчностью!
 
 
Вижу я бремя твоё — нестерпимо, тяжело, горестно,
Что возложили на плечи тебя поколенья бессчётные.
Люди, рождённые славить бессмертных, ныне в гордыне
Превзошли даже титанов, что небо хотели низвергнуть!
Рубят леса вековые — обители нимф быстроногих,
Роют глубины, где кровь твоя — рудою струится живой.
 
 
Воды священные мутят судами, златом гружёными,
Рыбу ловят в морях, что синели свободой некогда.
Зверя лесного гонят, как жалкую жертву презрения,
Птицу сбивают стрелой, уподобясь демонам алчным.
Всё истребляют вокруг, как саранча, что жрёт без остатка —
Нет им предела в жадности, нет уваженья к святыням.
 
 
Должно умерить их род, чтоб вздохнула Земля свободно,
Чтоб зашумели леса, и звери вернулись в дубравы.
Чтобы ручьи серебристые снова струились, как слёзы,
Рыбы плескались в волнах, а птицы пели в ущельях.
Чтоб святыни забытые ожили под сенью оливы,
И ветра шептали бы песни, славя творца мирозданья.
 
 
Войны пошлю я в великие грады, что к небу вздымаются,
Башни их, словно титаны, дерзают достать до Олимпа.
Глад и чуму я воздвигну, и стихии разбужу гневные —
Огонь, и воды, и ветер снесут их гордые храмы.
Пусть сами падут, не ведая меры, забывшие святыни,
И в прахе падёт человек, что поставил себя над богами».
 
 
Молвив, призвал он Фемиду, блюстительницу правды суровой,
Вечно у трона его восседающую в сиянье нетленном.
Волю свою запечатлеть в скрижалях судьбы неизменной
Он повелел — и явилась дева в ризах, светлее эфира,
С весами златыми в дланях — мерилом закона и правды,
Что без обмана и кривды вершили судьбы вселенной.
 
 
В белом одеянии, чистом, как снег на вершинах Парнаса,
С волосами, что струились, как воды Кастальского ключа,
С очами, глубже озёр, что таят в себе тайны веков,
С устами, что истину рекли, как родник среброструйный —
Так предстала Фемида пред Зевсом, чей гнев потрясал миры,
Низко склонив свою главу, начала речь голосом твёрдым:
 
 
«Кронид, многомудрый владыка земли и небес лучезарных!
Что повелишь ты рабе, смиренно стоящей пред троном?
Какую судьбу назначаешь ты смертным, что землю терзают,
И самой Гее-праматери, чьи стоны достигли Олимпа?»
Зевс промолчал на мгновенье, но молвил в ответ, исполненный силы:
«Внемли, о Фемида, услышь, что судьба людей и богов здесь!
 
 
Древнее помню пророчество, что Прометей мне поведал,
Тайну великую, страшную, Зевсу сокрытую прежде:
Если Фетида, богиня морская, родит от владыки Олимпа,
Сын её мощью затмит отца и низвергнет с престола Кронида,
Как я низвергнул Кроноса, правившего в годы титанов,
Чтобы престол мой стоял нерушимо и мир не пал в бездну.
 
 
Фетиду свяжу я со смертным, героем, прославленным в битвах.
Среди потомков Эака, что царствовал некогда в Эгине,
Пелей, доблестный воин, супругом богини пребудет.
Их же союз породит героя, чей свет озарит поколенья,
Славой бессмертною будет увенчан, но смертью отмечен.
Так предрекли это мойры, прядущие нити людские.
 
 
Дочь среброногую старца Нерея, владыки пучины,
В жёны герою даю, и союз их родит исполина.
Смертный родится от них, превзошедший величьем живущих,
Быстрый ногами, чья слава затмит и богов, и потомков.
Рать поведёт он судов к Илиону, высокому граду,
Крепости древней, которую Трос воздвигал с Илом когда-то.
 
 
Тысячи падут от разящего жала копья его меткого.
Вспыхнет война по воле моей и пожрёт многолюдные царства.
Бремя Земли облегчая под ношею тяжкой великой,
Миропорядок верну я, разрушенный злобою смертных.
Волю мою не изменит ни бог, ни титан, ни бессмертный!»
Так рек Кронид, чья эгида гремит, словно волны морские.
 
 
Фемида склонилась, приняв приговор непреложный,
Вписала его на скрижали, что Древо великое держит.
Скрижали, которые Стикс омывает, река нерушимой клятвы.
Так совершилась судьба земли, что страдала под бременем скорби,
И всех, кто живёт под солнцем, чей путь отмеряется с детства,
До мглы Аида, где тени блуждают в печали безбрежной.
 
 
Зевс восседал на престоле, кивнув величаво главою,
Что колыхалась под кудрями, словно львиная грива во гневе.
Тотчас призвал он Гермеса, вестника быстрого, крылатого,
Что меж бессмертными и смертными, будто бы ветер, скользит.
Громовержец промолвил, и голос его, как лавина,
Эфир потряс: «Гермес, сын мой! Неси эту весть небожителям:
 
 
Пусть все явятся на Пелион, где леса шелестят с Хироном,
Чтоб чествовать брак Пелея с Фетидой, владычицей моря.
Дочь Нерея, чьё лико затмевает волну прибоя,
Станет женой герою — и родится от них дитя,
Что копьём потрясёт миры, сокрушая твердыни и грады.
Пусть же явятся в злате, неся драгоценные дары!»
 
 
Гера, услышав, сжала кулак — ей не нравилось это решенье,
Аполлон же, играя стрелой, усмехнулся сдержанно:
«Брак?.. Интересно, чем завершится затея Кронида!»
А на Пелионе, в пещере, где мхи и тенистые своды,
Хирон коптил мясо, готовя угощенье для пира,
Ждал он Пелея-героя с Фетидой, грядущей женой.
 
 
Зевс же к Гермесу вестнику рёк, быстрокрылому сыну:
«Мчись же скорей к Пелею, что в славной Фтии обитает.
Весть донеси ты ему — он с Фетидой, богиней морскою,
Дочерью дивной Нерея, по воле моей обручится.
Ты же, посол быстроногий, помоги ему в деле великом,
Чтоб совершился союз, и был славен навеки средь смертных.»
 
 
Так повелел он — и Гермес, надев на стопы сандалии,
Что по воздуху носят его быстрее, чем дышит Борей,
Шлем на главу он возложил, и жезл, что усыпляет смертных,
Взял он в десницу свою — и ринулся вниз, как стрела,
Что изогнулася, сорвана вдруг с натянутой тетивы,
Иль как мысль, что скользит от края до края вселенной, —
От льдов Гипербореи до зноя песков южнокрайних.
 

Песнь вторая. Пелей и Фетида. Рождение героя

 
Долы пройдя и хребты, и моря, что шумят в отдаленье,
Мчался Гермес, вестник Зевса, сквозь бури и тучи густые.
Вот и Фессалия, край, где колосья под солнцем желтеют,
Где мирмидонцы, как львы, под вождём благородным сражались.
Сын Эакида, чей род от Кронида ведёт зарожденье,
Славный Пелей, чьё величье чтут и ахейцы, и фтийцы.
 
 
В долине под дубом, что грозам бросал вызов веками,
Пасли коней мальчуганы, чьи гривы, как вихри, вздымались.
Средь них Калидор, расторопный слуга, устремился к посланцу,
Путь указав ко дворцу, где Пелей восседал перед людом,
Мудрость являя и правя законы, прочнее железа,
Там, где в чертогах его вершились судьбы державной Фтии.
 
 
Вестник бессмертных богов опустился к высокому дому,
Смертным очам не открывшись, вошёл он в палаты златые,
Где мирмидонский владыка сидел меж старейшин почтенных,
Правду судил он народу, как доблестный царь и воитель.
Принял он образ Менетия, Актора славного сына,
Друга Пелея, с которым делил он и славу, и горе.
 
 
«Радуйся, славный Пелей, царь мирмидонцев могучих!»
Так обратился Гермес, облик обманный явив осторожно,
Голос понизив до шёпота, будто хранитель великой тайны:
«Выйди во двор, о владыка, есть дело, тебя ожидает.
Весть я принёс не для всех, не для слуха толпы или стражи:
Муж из далёких краёв пожелал говорить с тобою».
 
 
Встал Пелей, извинившись пред старцами, мудрыми в совете,
Вышел из зала широкого, полный тревожного чаянья.
С мнимым Менетием вместе прошёл он под сень виноградов,
Думая в сердце своём о посланнике странном, таинственном.
Там среди лоз виноградных внезапно сменился пришедший —
Встал пред Пелеем Гермес, быстроногий посланник бессмертных.
 
 
С жезлом в деснице явился, которым смиряет он смертных,
Светом небесным сияя, подобно звезде предрассветной.
«Здравствуй, Пелей, сын Эака, тебе я вещаю от Зевса,
Славный герой, чья судьба переплетена с волей бессмертных!»
Но усомнился Пелей в словах, чуя хитрость и тайну —
Речь Аргоубийцы узнал, что всегда изворотлив и скор.
 
 
Тут улыбнулся Гермес, не скрывая лукавой усмешки,
Вновь воссиял красотой неземною и вестничьим жезлом.
«Вижу, узнал ты меня, о Пелей, проницательный смертный!
Я Гермес, Зевса посланник, и тайну тебе возвещаю:
Что суждено тебе с Фетидой, богиней морскою, сочетаться,
Ибо такова воля Кронида, владыки бессмертных богов».
 
 
Пелей же, трепетный сердцем, ответствовал Аргоубийце:
«О Гермес, вестник бессмертных, скажи мне, за что я избран?
Сколь под широким эфиром живёт мужей благородных,
Больше свершивших деяний, чем я, незначительный смертный.
Чем заслужил я столь великую милость бессмертных владык?»
Скорбь и сомненье в груди у героя невольно вскипели.
 
 
Тут улыбнулся лукаво Гермес, продолжая беседу:
«Ратной твоей доблестью Зевс восхищён без сомненья,
Славой, что ты среди греков добыл многолетним усердьем.
Мойры уже золотую прядут нить твоей судьбины —
Брак тебе, смертному мужу, с богиней морской предначертан.
Сын твой великий затмит всех героев на поприще ратном.
 
 
Фетидой, дочерью древнего старца Нерея святого,
Что серебристой стопой рассекает пучины морские.
Ты должен взять её в жёны — такова Громовержца воля,
Ибо пророчество есть, что исполнится в срок неизбежный.
Зевс уступает её, опасаясь паденья Олимпа,
Власть сохраняя свою над миром и сонмом бессмертных.
 
 
«Как же? — воскликнул Пелей. — Я ведь смертный, простой человек,
А она — богиня морская, дочь старца Нерея великого!
Как мне к ней подойти? Как осмелюсь промолвить хоть слово?
Род наш не равен, и доля различна у смертных и вечных».
Страх ледяной пробежал по хребту благородного мужа,
Думы тяжёлые сердце его в тот же миг охватили.
 
 
Молвил на это Гермес, Аргоубийца прославленный:
«Слушай меня, Пелей, и внимай наставленью разумно.
Может, Посейдон поведал, а может, забыл я об этом,
Или Хирон, старый друг мой, шепнул мне однажды на ухо.
Может, Протей, принимавший бесчисленно разные формы,
Как укротить научил красоту, что подобна волнам беспокойным.
 
 
Ты же укройся в пещере меж скал и морских обломков,
Жди, когда будет одна, утомлённая лёгкой забавой.
Фетида ляжет на берег, расчёсывая длинные власы,
Златом сверкая, прелестью тела сияя в покое.
Бросься к ней быстро и смело, держи её крепко в объятьях.
Пусть не пугает тебя её гнев и холодное море.
 
 
Хоть и начнёт она козни, ведь в обманах она искусна,
Форму изменит свою: станет зверем и пламенем грозным,
Вихрем безумным, змеёю, водою текучей и быстрой,
Львом устрашающим станет пред взором твоим многократно.
Ты же не дрогни душою от образов страшных и грозных,
Крепче держи её в хватке, не отпускай и не бойся.
 
 
Долго она будет биться, меняя обличья бесчисленно,
Но утомлённая встанет в своём настоящем обличье
И произносит: “Зачем ты терзаешь мне тело, жестокий?
Кто научил тебя, смертный, держать меня столь неотступно?”
Ты же ответь ей тогда: “Ни огонь, ни вода не разрушат
Силы любви, что связала сердца повелением мойры”.
 
 
«После женися на ней, как велит священный обычай,
Свадьбу сыграйте свою на вершине высокого Пелиона.
Боги сойдут на ваш пир и почтут благородный союз ваш.
Сын у вас будет — герой величайший средь смертных земных,
Он превзойдёт даже отца и прославится больше предков,
Имя его сохранится в преданьях грядущих столетий.
 
 
Будет он, словно лев, и могуч, и отважен, как буря,
Быстрый, подобно орлу, в сражениях славу стяжает.
Даже бессмертных смутит он великою силой и духом,
Мудр и свиреп будет в битве, в походе и в каждом сраженье.
Слава о нём пронесётся сквозь годы в далёкие страны,
Память о нём сохранится во мгле поколений грядущих».
 
 
Так говорил Аргоубийца, посланник богов быстрокрылый,
А изумлённый Пелей лишь внимал, поражённый речами.
Снова слова подступали к устам его жадным к вопросу —
Но пред ним не было бога, лишь ветер, что шевелит листья,
Тонкий амброзии запах витал над равниной прохладной —
Знак, что здесь был олимпиец, но снова исчез меж эфиром.
 
 
Долго стоял он в смятенье, словно во сне пробуждённый,
Не постигая до конца, что случилось с ним в этот день судьбоносный.
Сердце его колотилось от волнения, мысли метались,
Ум не способен был сразу вместить всю важность услышанного.
Но возгорелось в груди его сердце желанием жарким,
Увидеть нимфу морскую, богиню среброногую светлую.
 
 
Вскоре Пелей, вдохновлённый любовью, отправился к брегу,
Где средь пещер и утёсов, омытых пенистым морем,
Ждала его роковая встреча с прекрасной богиней,
Той, что судьбой предназначена стать его верной супругой,
Матерью сына великого, чья будет слава безмерной,
Чья доблесть станет легендой для многих грядущих поколений.
 
 
Дочери старца морского, нереиды, резвятся беспечно.
Там он увидел Фетиду, прекрасней которой не знали
Ни среди смертных, ни даже средь вечных богинь Олимпийских.
Сердце его запылало огнём неземной, жаркой страсти.
Возжелал он всем сердцем исполнить наказ Громовержца,
Дабы судьбы исполненье свершилось по воле бессмертных.
 
 
Но не желала Фетида союза с мужем смертным —
Брак ей предрёк лишь печальный конец и лишенья:
Ведь предрекли ей, что сын, рождённый от смертного мужа,
Должен погибнуть в бою, хоть и будет славой увенчан.
Зная о том, что Пелей её ищет у кромки прибоя,
Стала она ускользать, избегая встречи с героем.
 
 
Стремилась укрыться от мужа, любовью к ней воспламенённого,
В бездну пучин погружаясь иль в скалы средь бурных валов,
Или в расселины камня, где эхо лишь пело в ответ ей,
Или во мрачные гроты, где тьма безраздельно царила.
Но взор Пелея, как молния, всюду её настигал неуклонно,
Вслед за богиней ступал он, ни разу не сбившись с дороги.
 
 
Средь скал, где с грохотом бьются валы об утёсы седые,
Где древний камень покрыт от времён густым зелёным мхом,
Замыслил Пелей, обуздавший пылавшую в сердце тревогу,
Загнать её в дом, что из камня стоял, тесноватый и тёмный,
В место, откуда бежать ей уже не дано было боле,
И, словно тигр, он метнулся вперёд, чтоб её удержать там.
 
 
В разные облики быстро меняясь искусством волшебным,
Фетида стремилась спастись от объятий настойчивых мужа.
Вот обратилась сперва в языки бушующего пламени,
Жар обжигающий вырвался вихрем из недр огневых.
Но не отпрянул Пелей, не устрашился огненной силы,
Смело шагнул он вперёд, невзирая на жгучие раны.
 
 
Знакома богам была стойкость героя, и волны морские
Тотчас умерили пламя, спасая от гибели смертного мужа.
Видя, что пламя уже не спасает её от погони,
В воду текучую нимфа стремительно перевоплотилась,
Между перстами Пелея стекая, как горный поток.
Но не сдавался герой, удержать её силой стремясь он.
 
 
Воду удерживал крепко, и вновь появлялась Фетида
В облике девы прекрасной, тщетно стремясь ускользнуть.
Трижды меняла она свой облик, и трижды являлась,
Тут воскликнула нимфа: «Зачем ты терзаешь мне тело?
Кто научил тебя, смертный, столь неотступно и дерзко
Следовать всюду за мною, презрев и богов, и стихии?»
 
 
Но неизменно герой сохранял непреклонность в решеньи.
«Ни пламя, ни влага любви не разрушат!» — воскликнул Эакид.
Так говорил он, сжимая богиню всё крепче в объятьях.
Сила его оставалась, как скалы морские, несокрушимой,
И удержала прекрасный и дивный облик богини,
Что порывалась бежать из объятий героя могучих.
 
 
Вдруг обернулась богиня свирепым львом разъярённым,
Гриву встряхнула, и когти острее мечей засверкали.
Рык сотрясал побережье, внушая смертельный испуг,
Пламя из пасти летело, как будто пожар среди волн.
Но наставления мудрого Гермеса вспомнил Пелей,
Крепче сжимая объятья, не дрогнув пред грозною пастью.
 
 
Ждал он, когда истощится волшебная сила богини.
Ярость сменила Фетида на хитрость змеи ядовитой:
Кольцами тело сверкнуло чешуйчатым блеском на солнце,
Ядом смертельным грозя, извивалась она меж камнями.
Снова Пелей, вопреки смертоносному жалу, не дрогнул,
Держит добычу, и чувствует — слабнет сопротивленье.
 
 
Сила волшебная тает под стойкостью мужа героя.
Птицей взметнулась тогда к небесам белокрылой богиня,
Тщетно пытаясь взлететь над морскою пучиною синей.
Но не разжал своих рук победитель ристалищ священных.
Так, удержав её крылья, мешал он подняться к эфиру,
Чуя, как перья под пальцами вновь превращаются в кожу.
 
 
Как возвращается облик прекрасной девы морской,
В дерево после того обратилась нимфа могучее,
Ветви раскинув навстречу лазурному своду небес,
Корни пустила глубоко в песок золотистый прибрежный.
Но обхватил её ствол неуступчивый сын Эака,
Чувствуя, как древесина смягчается, теплеет под пальцами.
 
 
В ярости новой предстала Фетида тигрицей свирепой,
Полосы чёрные резко легли на шкуру златую.
Когти стремительно рвали песок, разбрасывая в пене,
Глаза горели огнём, словно факелы в мраке ночной.
Но, невзирая на рык, на смертельно опасные лапы,
Крепко Пелей удержал её тело в своих объятьях.
 
 
Чувствуя, как утихает ярость богини прекрасной,
Силы волшебной лишившись, сдалась наконец дева моря.
Снова предстала в обличье своём изначальном прекрасном,
Слёзы блестели на веках опущенных, словно росинки.
“Воля богов, — промолвила тихо нимфа Фетида, —
Я принимаю судьбу, что назначена мне Олимпийцем.
 
 
Будь же ты мужем моим, о Пелей, повелитель народов!”
Так говорила она, и печаль светилась в очах её ясных.
Вскоре на высях зелёных, на склонах Пелиона лесистого,
Где источники бьют прозрачные, питаемые снегами вершинными,
Где рощи густые дают приют нимфам и дриадам стыдливым,
Где звери вольные бродят, не зная страха пред ловчими смертными,
 
 
Боги бессмертные там собрались, словно звёзды ночные,
Что в небесах без числа пламенеют, мрак ночной разгоняя.
Первым Хирон подошёл, меж кентавров мудрейший и добрый,
В дебрях пещер обитавший, обличьем и конь, и мужчина.
Он воспитал и Ясона, и мощного духом Геракла,
Дар принеся жениху, чтобы вечно потомки дивились:
 
 
Ствол притащил он из ясеня, росшего в высях Пелиона,
Ветром палимый суровым, в грозах закалённый, как сталь.
«Этот прими, — он промолвил, — дар, что защитой пребудет,
Путь твой укажет в сраженьях и дальних скитаниях трудных».
Так одарив, поклонился кентавр Пелею почтенно,
Зная, что мойры уже начертали им жребий великий.
 
 
Молвил Хирон, чьи глаза отражали вековую мудрость:
«Сын Эакидов, Пелей, чей род под призором Олимпа,
Слушай слова, что тебе я вещаю во знак благоволенья:
Силу несёт этот ясень, что крепче любой из кольчуг.
Но отнеси его к богу Гефесту, в горнило святое,
Чтобы копьё он сковал, чья слава вовек не увянет.
 
 
Будет оно тяжелее, чем руки любого из смертных,
Только один лишь герой совладает с огромным древком.
Гефест и мудрая дева Афина украсят металлом
Так, как пристало оружью великого в мире героя.
Станет копьё это знаком доблести, чести и славы,
Песни о нём не умолкнут, покуда стоят города здесь».
 
 
С острым копьём и доспехами дар получили Пелиды,
Медью сияли они, ослепляя собравшихся взоры.
Принял дары он и тихо сказал, сокрушаясь душою:
«Сыну, который родится, отдам эти латы священны,
Пусть он прославит наш род, облечённый великою славой».
Так он решил, и бессмертные знаменьем жребий скрепили.
 
 
В гроте просторном, где жил сей кентавр, убелённый годами,
Склоны седого Пелиона коврами цветными укрыли.
Ложе из трав ароматных цветами богов увенчали,
Стены пещеры сияли от злата и дивных убранств.
Горные выси зажглись от огней, разгоняющих сумрак,
Дивные ткани на скалах висели, пленяя пришедших.
 
 
Вот собрались уж на пир все владыки великой Эллады,
Многих племён властелины, герои, известные в битвах,
Друзья Пелея, деянья которого славились всюду.
Но и с высокого неба, покинув чертоги Олимпа,
Боги спустились на землю, чтоб честь оказать новобрачным,
Все, кроме Эриды злобной, богини вражды и раздора.
 
 
Зевс же сказал, возлежавший на ложе, украшенном златом:
«Славен союз этот будет, и песни о нём воспоются!
Дщерь морская и сын Эака — их род благословен будет!»
Так говорил он, и эхо катилось над горной вершиной,
Смех раздавался и звон кубков, наполненных нектаром,
Амброзия щедро дарилась бессмертным на пире великом.
 
 
Вышел Посейдон, владыка морей, в венце из морских водорослей,
Гордо ступая, как царь океанов, глубин и безбрежных вод.
Взор свой могучий направил на сонм изумлённых собравшихся,
В дар он принёс молодым быстроногих коней белогривых,
Балия с Ксанфом, божественных, ветру подобных в их беге,
Силой невиданной, молнии схожих, из пены рождённых.
 
 
«Вот, взгляните, о гости, на диво искусства бессмертных!»
Молвил Кронид и в ладони могучие громко ударил.
Тотчас явились прислужники, неся драгоценный ларец,
Массивный, из золота кованый, с камнями редкими дивно,
Что сверкали, подобно звёздам в безлунной ночи многосветной,
Вспыхивая и маня неземной красотой совершенства.
 
 
Поднял крышку ларца владыка богов величавый,
И все ахнули, узрев содержимое дивное оного —
Золотом, пурпуром, всеми цветами радуги яркой
Сверкали крылья волшебные, что покоились на ложе
Из мягкого шёлка, сотканного нимфами горными,
Охраняющими сокровища в недрах Олимпа священного.
 
 
«Внемлите речам моим, боги Олимпа и гости почтенные!
Ныне я дар преподнесть собираюсь невесте прекрасной,
Дар, что доселе хранился в тайных палатах Олимпа,
Дар, исполненный силы, что в руки смертного прежде
Не был дан никогда, по воле моей нерушимой.
Но для дочери моря, для нимфы, что выбрала смертного, — дам я.
 
 
Только немногим известна история крыльев волшебных,
Что принадлежали когда-то Арке, вестнице Титанов.
В битве великой, когда восстали Титаны на власть мою,
Арка служила им верно, неся их вести сквозь тучи,
Мчась меж землёй и небом быстрее ветра и молний,
На крыльях могучих, подобных радуге после грозы.
 
 
Ирида, радужная сестра её, мне служила верно,
В дни, когда небо дрожало от грома и молний ярких,
Когда сходились в сражении предвечном боги и титаны.
Ирида носила мои приказы по стану обширному,
В то время как Арка служила моим противникам гордым,
На крыльях блистающих мчась меж горами и морем.»
 
 
Но одержали мы верх над титанами в битве жестокой,
И были низвергнуты все они в мрачный Тартар подземный.
Арка же крыльев лишилась своих по воле моей высшей.
С тех пор хранил я их в тайных покоях Олимпа священных,
Ждал достойного часа и случая, чтоб подарить их тому,
Кто заслужит сей дар несравненный величьем и доблестью.
 
 
Ныне, Фетида морская, тебе вручаю я крылья сии,
Дабы могла ты скитаться меж сушей и глубью морскою,
Дабы могла посещать и Олимп, и царство Нерея,
Своего родителя старца, что правит пучиной бездонной.
Пусть послужат тебе они верно, как некогда Арке,
И пронесут через все пределы земные и водные.
 
 
Зевс умолк, и его голос, подобный раскатам громовым,
Еще долго звучал в ушах изумленных гостей пировавших.
Все взирали на громовержца с трепетом и почтением,
Затаив дыхание, словно боясь спугнуть торжественный миг.
Фетида же, склонив главу, принимала дар с благодарностью,
Щеки её разрумянились, как заря перед солнцем восходящим.
 
 
Гера, сидевшая рядом, тихо шепнула Афине:
"Видишь, как Зевс щедр сегодня? Но дар сей велик не случайно.
Фетида ведь станет супругой смертного, жизнь её сложится
Трудной дорогой меж двух миров, и эти крылья ей
Помогут в пути, когда станет тяжко, когда захочется
Вновь вернуться в объятья отца, в глубины морские."
 
 
Афина же, кивнув, отвечала царице негромким реченьем:
«Правда твоя, о владычица Гера, но есть здесь иное:
Этот дар есть свидетельство милости Зевса к Фетиде,
Ибо он сам предначертал судьбу, что её ожидает.
Разве не он допустил, чтобы сын её стал величайшим,
Славой затмившим героев, но павшим во цвете лет юных?»
 
 
Так меж собою богини вели сокровенную беседу,
Зевс же тем временем встал и простёр величавые руки:
«Пусть же сей день сохранится в сердцах собравшихся ныне,
Как единение мира бессмертных с уделом смертных.
Пусть же Фетида с Пелеем положат великое начало
Песни, что будет звучать, пока пребывают земля и небо!»
 
 
Громким восторгом гостей огласились высокие своды,
Льётся нектар золотой, словно полноводная река в море,
Песни звучат без конца, и веселье достигло вершины.
Смотрит Фетида на сонм пирующих за шумным застольем,
Держа в руках дар чудесный, о будущем тайно помышляя,
Где ей назначено стать матерью славного мужа.
 
 
Быстро Фетида тогда, по совету бессмертных владык,
Крылья надела, что были дарованы Зевсом могучим.
К белым плечам привязала ремнями искусно сплетёнными,
Чувствуя силу богов, что по жилам её пробежала,
Мощь, что дана лишь бессмертным богам и титанам великим.
Воздух вокруг неё тотчас зажёгся сияющим светом.
 
 
Склонилась нимфа над гладью морскою, в неё вглядываясь,
Видя в воде отраженье: глаза её звёздами были.
Крылья же, широко расправлены, радугой ярко сверкали,
Словно недавно над морем пронесшаяся гроза.
«Ныне я стала связующей нитью меж морем и небом», —
Тихо сказала она, ощущая тревогу в груди.
 
 
Тут из пучины морской появился Нерей многомудрый.
С грустью взирал он на дочь, что стояла над бездною моря:
«О Фетида, дитя моё, что совершаешь ты ныне?
Разве не ведаешь, дочерь, какая судьба ожидает?»
Нимфа же, тихо улыбкой отцу отвечая спокойной:
«Не устрашайся, родитель, ведь воля богов непреложна».
 
 
Тяжко вздохнул тогда старец, седой головою качая,
Знал он: решения дочери речи уже не изменят.
Молвил тогда он: «Да будет по слову твоему, дорогая.
Крылья сии не подарок единый, но тяжкое бремя».
Так произнёс и исчез в тёмно-синей пучине Нерей,
В небо взвилась Фетида, крылами над морем взмахнувши.
 
 
Взмахнула крыльями нимфа, и все восхитились чудесным,
Как поднялась над землёй она плавно, подобно птице,
Как воспарила над гротом, где пир продолжался свадебный,
Как закружилась над склонами лесом покрытого града,
Как устремилась она к небесам, широко расправившись,
Словно желая познать всю силу небесного дара.
 
 
Смотрит Пелей на неё, восхищённый прекрасной супругой,
Не предугадывал он, что однажды она удалится,
Что возвратится к отцу в глубины морские навеки,
Сына оставив ему воспитать в одиночестве скорбном.
Но в этот день ликованья исполнены были их души,
И представлялось, что счастье пребудет с ними вовеки.
 
 
Быстро рассеяли оба набегшую тень огорченья,
Снова на пире великом зазвенели златые сосуды.
К паре счастливой тогда из сонма бессмертных спустилась
Статная Гера-царица, неся драгоценную ношу.
Тихо умолкли певцы, поражённые дивным явленьем,
Боги и смертные вместе дивились владычице неба.
 
 
Гера, супруга Кронида, одетая в пышные ткани,
Где золотые узоры сверкали на белом хитоне,
В дар принесла молодым драгоценную дивную хламиду,
Цветом подобную морю, со знаками молний и звёзд.
Соткана нимфами горными с высшим искусством и тщаньем,
Чтоб покрывала она благородные плечи Пелея.
 
 
Брак сей устроила Гера, Фетиду с Пелеем венчая,
Всех олимпийцев созвав на великое пиршество смертных.
Боги сошли с высоты, наполняя чертоги сияньем,
Амброзий сладостный запах витал над шумящей толпою.
Радостно кубки нектарные к небу они поднимали,
Славя союз, что судьбою вписан в скрижали навеки.
 
 
«Прими же этот дар», — молвила Гера смиренно и гордо, —
«Дабы хранил он вовек память нашу о вашем союзе.
Пусть сей покров защитит от дыхания хладного Борея,
Силу и крепость даруя в часы испытаний суровых».
Так говорила богиня, и свет её очей был подобен
Блеску металла, что режет плоть, но не трогает дух.
 
 
Мудрая дева Афина, с глазами, подобными морю,
В светлых доспехах сверкающих, с щитом с головою Горгоны,
В дар принесла молодым свирель из тростника речного,
Что услаждает и слух, и сердце волшебною песней.
Коей тоску от души отгоняет искусный свирельщик,
Радуя сердце напевом, что ветер несёт над долиной.
 
 
«Эта свирель», — молвила дева, — «пусть станет залогом покоя,
Да послужит она знаменьем мира и радости в доме.
Голос её усмирит даже ярость кипящего моря,
Души наполнит добром и прогонит ночные тревоги».
С этими словами богиня вручила дар, и глаза её
Были полны света, что греет, но не жжёт никогда.
 
 
Гефест хромой, но искусный в работе с металлом волшебным,
Меч подарил жениху — клинок несравненный, могучий,
Острый, как мысль, и твёрдый, как воля бессмертных богов,
Рукоять украшена златом, орнаментом тонким и мудрым,
Ножны покрыты резьбой, повествующей древние были,
Достойный дар для героя, чья слава гремит по Элладе.
 
 
Афродита прекрасная, рядом с Дионой небесной,
Ликом сияя и станом божественным всех затмевая,
В дар принесла молодым златую фиалу, где Эрос,
Маленький бог, восседал, натянув тетиву из любви,
Стрелами сердце пронзая, даруя восторг и желанье,
Чтоб никогда не угасла любовь меж супругами вечно.
 
 
Затем подошли к Пелею и Фетиде Оры, богини прелестные,
Стражницы врат небесных, блюстительницы смены времён годовых,
В венках из цветов благовонных, из трав душистых, благоуханных,
Что распускаются в срок, отведённый богами всеведущими.
Стройные, лёгкие, словно нимфы лесные или горные феи,
С улыбками, что затмевают рассвет, озаряющий землю лучами.
 
 
Оры прекрасные, в пышных венках из цветов благовонных,
Дар принесли драгоценный: был то кубок златой чистейший,
Где отражались светила, как в зеркале водном глубоком.
«Дар наш прими, о Пелей, — промолвили девы прекрасные, —
Пусть напоминает он время, текущее вечно, безудержно,
Дни и счастливые, и горестные, что судили Мойры».
 
 
Когда же все дары богов были преподнесены,
Зевс, возгласив, обратился к собравшимся с высоты трона:
«Пусть же этот день станет началом новой истории!
Фетида и Пелей, ваш союз — знак единства миров,
Меж богами и смертными связь, что укрепит наши судьбы.
Да пребудет с вами милость Олимпа на долгие годы!»
 
 
Музы, дочери Зевса, явились на пир на Пелионе,
Пели о браке бессмертной с героем — о связи великих.
Слился их голос, как речка, скользящая между утёсов,
Словно Афродита сама благословила союз.
Пир был богат, и бессмертные щедро несли свои дары,
Чтоб укрепить этот брак и судьбу, что им уготована.
 
 
Но не явился Аполлон с Артемидой, сестрою своею,
На торжество многолюдное, полное света и славы.
Некто шептал: они знали, что будет рождён там герой —
Светлый, но краткий, как вспышка зари перед бурей грядущей.
Словно предчувствие скорби витало в их тайных раздумьях,
И в небесах ощущался холод несбывшейся радости.
 
 
Так завершался великий тот пир на горе многолесной,
Где сочетались любовью богиня с отважным героем.
Вскоре весть разнеслась о диковинной свадьбе по миру,
Люди дивились тому, что бессмертная избрала смертного,
Песни слагали о том, как Пелей завоевал Фетиду,
Сказы о том передали потомкам далёким своим.
 
 
Но не все понимали, какой роковой дар таится
В этом союзе: ведь сын их, герой непревзойдённый,
Станет причиной конца целой эпохи героической,
Войн опустошительных знаком, предвестником гибели Трои.
Время придёт, и услышат потомки рассказы об этом,
Память храня о деяньях, что были предначертаны богами.
 
 
На пиршестве славном, меж тем зародилась Эрида,
Спор тот губительный, что погрузит Илион в пламя брани.
Ныне ж не будем о том; ведь Пелей, сын Эака могучий,
С ним же Фетида среброногая, дочь Нерея седого,
Славой венчанный союз их ещё не воспет до конца был,
Неоконченные дела и свершений грядущих хранит их сказанье.
 
 
Минуло время недолгое после священного брака,
Вот уж Фетида под сердцем носит дитя обещанное,
Грозно гремят небеса, и волны морские бушуют,
Словно предвестье великого, что народится на свет,
Словно сам мир весь трепещет в ожиданьи рожденья
Того, кто станет величьем и гордостью смертных и вечных.
 
 
Но затаила Фетида в душе своей мысль потаённую,
Как бы сберечь своё чадо от гибели, что предрекли Мойры?
Как бы спасти от стрелы, что сразит его в битве троянской?
Думала дева морская, и замысел в сердце её созрел,
Как даровать своему сыну бессмертье, подобное богу,
Чтобы избег он судьбы, что Мойры ему предсказали.
 
 
Душистые травы смешав, и молитвой взывала к богам,
Чтобы послали дитя, что продолжит их род прославленный.
В родах, что длились всю ночь, вся в поту и в муках рождала,
Пелей же возле неё с волненьем и трепетом стоял.
Но когда мальчик родился, объял их обоих восторг,
Лишь сердце Фетиды терзала безмолвная скорбь.
 
 
В час, когда Пелей охотой был занят в далёких лесах,
Взяла Фетида младенца и в зал понесла потаённый,
Где среди тёмных колонн пылал огонь неугасимый,
Или, как молвят иные, готовила воду в котле,
Чтобы подвергнуть младенца испытанию огнём и водой,
Дабы узнать, бессмертен ли он или смертен, как люди.
 
 
Первый свой опыт свершила она над сыном старшим,
В пламя его погрузила, чтоб смертное всё истребить,
Но не сумел перенести сей младенец мучений ужасных,
Жизнь покинула тело, и плач разнёсся по залу,
Горько рыдала Фетида над первенцем бездыханным,
Но не оставила дума её о спасенье будущего сына.
 
 
Вновь понесла она сына второго к огню беспощадному,
Вновь подвергла испытанию его плоть человечью.
Но не выдержал юный и он, и угас, как светильник,
Гаснущий в вихре ветра, что с моря дует сурово.
Так погибали по очереди все её дети безвинные,
Шесть сыновей потеряла богиня в попытках тщетных.
 
 
Много преданий гласят о бессмертии сына Пелея,
Мать же, Фетида, молчала, и тайну Пелей не изведал.
В пламя ночное печи она погружала младенца незримо,
Днём натирала его благовонной и чистой амброзией.
Только пята, что держала рука, оставалась ранимой,
Костью чужою заменена в теле героя поспешно.
 
 
Песни аэдов твердят, что детей шестерых погубила,
В Стиксе холодном омыть пожелала она Ахиллеса.
Крепко за пяту держала, и стала она лишь одною
Точкой, доступной мечу, как судила суровая Мойра.
Там, где касались персты, не омыли священные воды,
Смертной осталась пята, приносящая горе герою.
 
 
Вот седьмым был славный Ахилл, дитя обещанной славы.
В час, когда мать над котлом его держала за пяту,
Вдруг появился Пелей, возвратившийся с дальней охоты.
Увидев действо сие, он в ужасе громко вскричал,
Вырвал ребёнка из рук матери, разгневанной сильно,
Спас от судьбы, что постигла братьев его злосчастных.
 
 
Разом вспыхнула ярость в очах у богини прекрасной:
«Глупый смертный! — вскричала она, сверкая очами. —
Ты воспрепятствовал мне даровать бессмертье Ахиллу!
Ныне лишь пята его уязвима для смерти осталась,
Там, где держала его, погружая в пламень священный,
Там и найдёт его рок, что от Мойр ему предначертан!»
 
 
Молвив сие, обратилась в волну она пенную морскую,
Прочь устремилась из дома, покинув чертог навсегда.
К старцу морскому Нерею, отцу своему, поспешила,
В глуби морской оплакивать участь своих сыновей.
Мужа Пелея покинув навеки, чтоб больше не видеть
Дом, где изведала столько и счастья, и горя она.
 
 
И всё же не могла Фетида забыть своё чадо,
Что спасён был от пламени, но уязвимым остался.
Втайне следила она за судьбой его первых шагов,
Призраком ночи являясь, скрывая свой лик от людей.
И каждый раз, когда сын её спал, она прикасалась
К нему легко, как дыхание ветра, целуя в чело.
 
 
Быстро бежали года, и рос Пелеид, словно олива,
Крепкий и быстрый стопой, словно ветер в просторных долинах.
Видя, как множится мощь и величие духа в её сыне,
Сердцем Фетида ждала, что настанет година страданий,
Рок призовёт храбреца на дела, что прославят в веках,
Славу стяжает он вечную, там же и встретит кончину.
 
 
Один остался Пелей с младенцем, судьбой отмеченным,
И повелел он кормилицам холить и лелеять дитя.
Вскоре, однако, по совету мудрому вечных богов,
Отдал он сына на воспитание кентавру Хирону,
Чтобы наставил Ахилла во всех искусствах военных,
Чтобы взрастил его мудрым и сильным, достойным славы.
 
 
Слушал внимательно отрок кентавра премудрое слово,
Печенью льва и медвежьим он мозгом питался с рожденья.
В шесть лишь годов он кабанов свирепых в лесах низвергал уж,
Быстрый, как ветер, оленей в горах настигал без собаки.
Славой горел он, в сраженьях копьём и мечом обладая,
Равных не ведал герой в благородном искусстве сраженья.
 
 
Также учил Ахилла Хирон игре на кифаре звонкой
И петь о подвигах славных, что в битвах герои свершали.
Нередко Фетида, богиня морская, их навещала,
Дарами дивными сына любимого щедро осыпая.
Так рос Ахилл под опекой кентавра и матери-богини,
Мужая день ото дня, готовясь к судьбе своей славной.
 
 
На Пелионе крутом, где тучи клубятся седые,
Где по утёсам стремительно скачут потоки вспенённые,
Вырос Ахилл под опекой мудрого сына Кроноса.
Зверя преследовать быстрого, лук натягивать с силою,
Копьём разить без промаха, в беге с ветром сравняться —
Всему учил его Хирон, искусный во всяком умении.
 
 
Травы целебные знать, что раны врачуют глубокие,
Звуки извлекать из форминги, что радуют сердце и разум,
Песнь слагать о деяньях героев, о битвах минувших —
Все эти знания кентавр дал юноше, богами отмеченному.
Муза, поведай, как рос Пелид в обиталище горном,
Как из ребёнка он стал мужем-воином, страх наводящим.
 
 
Звёзды сменяли на небе свой ход, луна полнолицая
Много раз серебрила утёсы и пещеры Пелиона.
Сок из лозы виноградной не раз превращался в вино,
Дивный юноша рос, становясь прекрасным и сильным.
Из рук Хирона он принял оружие: панцирь и шлем,
Щит и копьё могучее, подарок отца его, Пелея.
 
 
Но не будем мы долее слушать о детстве Пелида,
Ибо известны уж многим подвиги мужа великого.
Лучше обратим свой взор к временам, что были до сих пор,
К брачному пиру, где Пелей с бессмертной Фетидой
Сочетался в союзе божественном, ныне воспетом,
Что породил героя, копьём потрясающего, Ахилла.
 

Песнь третья. Яблоко Раздора

 
Муза, ты вспомни, как было всё от начала до края.
На Пелионе высоком, где после Ахилл возрастал,
Собрались боги однажды на празднество славное, шумное,
Чтобы почтить Пелея, смертного мужа отважного,
Что был избран в супруги прекрасной богине морской,
Дочери старца Нерея, сребрящим пучины глубокие.
 
 
Только Эрида одна не была приглашённой на праздник светлый,
Злобилась дева коварно, готовя раздор меж богами бессмертными.
Яблоко бросила вдруг золотое средь пиршества шумного,
Надпись на нём начертав: «Прекраснейшей» — буквами златыми.
Тотчас Афина, и Гера, с Кипридою нежной вступили в раздор,
Споря о том, кому яблоко то по заслугам должно быть вручено.
 
 
Первою Гера, супруга Зевеса, надела венец лучезарный,
Весь из злата литой, украшенный дивными самоцветами,
Что сияли, как звёзды ночные на тверди небесной безоблачной;
Ризу она облачила, расшитую звёздами яркими, блещущими,
Словно созвездья на небе, когда уж Селена сокрылась за горы,
Ночь наступила глубокая, и небеса засияли огнями.
 
 
Стан свой она опоясала поясом златотканым, чудесным,
Где самоцветы блистали, подобно очам василиска смертельным,
Что поражают всех, кто дерзнёт на них бросить взгляд неосторожный;
Власы свои заплела в косы длинные, тяжкие, пышные,
Что ниспадали до пят, как волны морские в день бурный,
Когда вздымает их ветер могучий до самых высот поднебесных.
 
 
Лик её сиял величаво, как полная луна в небе чистом,
И каждый жест говорил о власти, данной ей браком с Зевсом.
«Кто же сравнится со мною?» — казалось, вещал её облик,
«Я — царица богов, чья слава несётся, как буря по миру.
Жёны склоняются предо мной, и венцы на челе их сияют
Лишь тенью той короны, что мне возложил властелин Олимпа.»
 
 
Вмиг Афродита явилась, любви и желаний царица,
Дивной красою сияя пред взором людей и бессмертных.
Словно лучи Гелиоса, улыбка её расцветала,
Свет разливая кругом и сердца заставляя томиться.
Тело её, что нежнее, чем пена морская у брега,
Кожей сияло, как месяц в полночном небесном просторе.
 
 
Тело богиня одела в наряд, что Хариты соткали,
Оры украсили ткань, напитав её вешним дыханьем.
Там гиацинт и шафран, и фиалка в цвету распустились,
Розы прекрасной бутоны, нарциссы, напитаны нектаром.
Каждая складка одежды бессмертной весной благовонна,
В этом уборе сияет в веках Афродита благая.
 
 
Волосы, в дивную убраны тщательно ей причёску,
Словно из золота были искусно Гефестом откованы.
Взор её полон был силы, а также живого очарованья,
Что покоряло и смертных, и даже бессмертных Олимпа.
«Разве найдётся другая, чья красота превзойдёт мою?» —
Будто шептали глаза её, полные гордой уверенности.
 
 
Так шествовала Киприда, богиня любви, краса Олимпа,
Что покоряет сердца не только людей, но бессмертных.
Так что и Арес, войны кровожадной владыка суровый,
Ниц пред нею склонялся, забыв о сраженьях и славе.
Кротко смирялся воитель, сражённый её красотою,
Мир обретая душой, где бушевало лишь пламя.
 
 
Афина же, дочь громовержца, явилась в доспехах блестящих,
С мудростью в ясных очах, что сияла, как факел во мраке.
Шлем её был украшен высоким конским султаном,
Щит же, где лик Горгоны Медузы застыл устрашающе,
Тени бросал на собравшихся, трепет внушая бессмертным.
«Я — и защита, и мудрость», — вещал её облик могучий.
 
 
Статью высокой она возвышалась над сонмом бессмертных,
Крепкие плечи её белизною сияли, как мрамор.
Грудь молодая под панцирем твёрдым вздымалась свободно,
Силу являя и девственный блеск в каждом жесте и шаге.
Длинные ноги, привычные к битвам и быстрым походам,
Скрыты одеждой, но грацию львицы в себе воплощали.
 
 
Все три богини предстали пред сонмом бессмертных на пире,
Каждая в блеске своём затмевая звёзды и солнце.
Каждая яблоко требуя себе, наградой достойной считая.
В гневе метали они друг на друга взгляды палящие,
Каждая клялась дарами и карами тем, кто осмелится
Отвергнуть её в состязанье, судом несправедливым.
 
 
Спор разгорался всё жарче, и вот уже стала невмочь
Пиршеством править богам, когда раздор затеяли женщины.
Зевс, восседавший на троне, взирал на беду, им посланную,
Ибо Эрида лишь волю его исполнила скрытую.
Знал он давно, что судьбы решение скоро исполнится,
Что десять лет под стенами должны сражаться потомки Эллина.
 
 
«Жёны, умерьте ваш гнев! — возгласил громовержец могучий. —
Не подобает на пире разлад и вражду затевать непристойную!
Яблоко чести достойно тому, кто его заслужил по праву,
Но не решать нам здесь меж собой вопрос столь тяжёлый.
Пусть рассудит вас смертный, чей взгляд незамутнён пристрастием,
Пусть он решит, кому из богинь принадлежит яблоко злата!»
 
 
Так возгласил им Кронид, облаков собиратель великий:
«Муж, наделённый душой и судом справедливым и мудрым,
Спор ваш рассудит честно, не взирая на гнев или милость.
Чужд он коварной хвалы и пред властью земной не трепещет,
Взором бесстрастным окинет он лики богинь вечносущих,
Честь присуждая лишь той, чья краса всех превыше на свете».
 
 
Рёк так родитель богов, и бессмертные, гневом пылая,
Воле его покорились, царю над землёй и над небом.
Долго рядили они, кто предстанет судьёю достойным,
Чьё бы решенье они без обиды и спора приняли.
Вспомнил тогда вестник Гермес о юном пастухе,
Что на отрогах Иды пасёт белорунные стада.
 
 
«Есть, — он сказал, — пастух на склонах Иды лесистой,
Юный Парис, Приамид, что славится мудростью взгляда,
Знает красоту он земную, собою являя прекрасное.
Пусть он рассудит трёх богинь, пусть скажет, чей образ
Больше пленяет сердце, чья стать совершеннее прочих,
Кто заслужил из троих золотое яблоко Эрис!»
 
 
Зевс одобрил решенье, кивнув своей мощной главою,
Так что Олимп содрогнулся от силы его соизволенья.
«Будь по сему! — сказал он. — Пусть юноша станет судьёю.
Ты же, о Гермес, будь проводником в сём деле нелёгком,
Вниз низведи прекрасных богинь к пастуху молодому,
Пусть он не знает боязни, свободно чело своё вскинет!»
 
 
Так порешил громовержец, и тотчас смолк шум пиршественный,
Стихли все боги, внимая решенью владыки Олимпа;
Только Фетида, невеста, чей праздник был ныне нарушен,
Тихо вздохнула, предчувствуя бурю и беды грядущие,
Беды, что сына её, Ахиллеса, постигнут в сраженьях,
Беды, что век сократят ему тот, что судьбою отмерян.
 
 
Гермес же тем временем, ловкий посланник воли Зевеса,
На ноги быстрые сандалии свои возложил золотые крылатые,
Что над землёю его возносят, подобно птице парящей;
Шлем окрылённый надел он на кудри свои золотистые,
Жезл кадуцей, подаренный Аполлоном светлым, возвышенным,
Взял в свою длань, которым смежает очи он смертных усталых.
 
 
Так устремился Гермес к земле, рассекая эфиры,
Быстро, как мысль, пролетая над морем и сушей пространной,
Словно орёл, что со скал на добычу стремительно мчится,
Зоркими очами её за великие дали провидя.
Рядом летели вослед и богини, красою блистая,
Споря меж вечных о том, кому яблоко злата достанется.
 
 
Полдень горел золотой, и лучи Гелиоса пылали,
Стадо в прохладной тени под листвою густой отдыхало.
Пастырь, окончив труды, на траве почивал благодатной,
Там, где на склонах горы вековые шумят присно рощи,
Где из расщелин скалистых ключи выбегают на волю,
С шумом стремясь к ручейкам, что блестят серебром по долине.
 
 
Юный Парис, что воспитан был нимфами горными нежно,
Стадо овец белоснежных водил по отрогам лесистым.
Там, где прохлада дубов укрывает от зноя и пыли,
Ветер солёный с морей приносил облегченье герою.
Сердце его веселилось, взирая на мирные пашни,
Слушая рокот воды, что течёт из глубин каменистых.
 
 
Под вековым он дубом лежал, созерцая приволье,
Думы свои затаив о судьбе, что богами дарована смертным.
Царский он сын, порождённый в чертогах великого Троса,
Но по веленью богов и по сну, предрекшему гибель,
Был он изгнанником в горы, покинув Приама палаты,
Чтобы пасти здесь овец, не узнав о короне и славе.
 
 
Вдруг задрожала земля под стопами богов вечносущих,
Воздух вокруг заблистал, словно звёзды в сиянии полдня.
Пред очи встал лучезарный Гермес, вестник быстрый и светлый,
В златосандалиях он, и в деснице — жезл дивный, священный.
Души умерших ведёт он в Аида обитель глухую,
Сон посылает на смертных и мысли внушает благие.
 
 
Шлем на кудрях его крыльями блещет в сиянье нетленном,
Солнца лучи затмевая собою в тот полдень палящий.
Рядом три девы стояли в своём неземном величанье,
Краше которых не видел никто средь людей земнородных,
Ни среди нимф, что в лесах и потоках приют обретают,
Ни средь богинь, что Олимпа чертоги населяют златые.
 
 
Вскрикнул от страха сперва Александр, отступив в изумленье,
Редко ведь боги являются смертным в обличии ясном,
Чаще под видом зверей или странников, птиц быстрокрылых.
Но, увидав их улыбки, подобные солнцу весеннему,
Что прогоняет туманы и греет поля пробуждённые,
Мужество в сердце призвал он, что билось, как птица в ладони.
 
 
Медленно с земли восстал он и, вечным богам угождая,
Низко главу преклонил пред нежданно явившимся сонмом.
Так он приветствовал их, как велит благочестие предков:
«Радуйтесь, гости небес, снизошедшие с высей эфирных!
Милость да будет полна, как поток многоводный Скамандра,
Счастье да будет бессмертно, как вечные в небе созвездья!»
 
 
Сердца волненье смирив, вопрошал пастух дерзновенно:
«О, пришельцы богов с олимпийских высот лучезарных! —
Молвил Парис, чья речь была лире искусной подобна. —
Чем удостоен я чести, что вы, о бессмертные боги,
К пастырю стада сошли, что пасёт их в горах одиноко?
Иль преступил я закон, навлекая гнев Зевса-владыки?
 
 
Иль, напротив, стяжал я милость его бесконечную?
Правду молю возвестить, чтоб я знал, как явленье встречать мне:
С трепетом страха пред карой иль с сердцем, исполненным счастья?»
Так он в мольбе говорил, взирая на вестника Зевса,
Что превосходит людей хитроумьем и речью медовой,
Дарует смертным успех и торговлю везде направляет.
 
 
Станом высок Александр, подобен он древу лесному,
Плечи широки его, словно щит, на Крите искусно созданный.
Лик красотою сиял, как из мрамора высечен был он.
Нимфы лесные вослед из-за веток вздыхали украдкой,
Глядя, как юноша смел в ручьи погружается хладны,
Дивной красе изумясь, что богам лишь одним подобает.
 
 
Кудри чернее крыла у ворона пали на плечи,
Очи сияли во тьме, словно звёзды на небе полночном.
Брови изгибом своим на троянские луки похожи,
Губы — Эрота завет, что сердца у девиц поражает.
Прям его нос и тонок, а кожа от солнца смуглеет,
Сила и младость в чертах, как в изваянии искусном.
 
 
Выя точёная, словно из мрамора дивно изваянна,
Руки, что дуб вековой вырывают из почвы глубокой,
Ноги, быстрее оленя, бегущего в дебрях лесистых, —
Так был прекрасен пастух, порожденье царей знаменитых,
Роком суровым на жизнь обречённый в горах отдалённых,
Где лишь стада он пасёт, позабыв о величии предков.
 
 
Тканый хитон из овечьей шерсти, заботливой создан рукою,
Стан облегал его стройный, ремнём из тельца подпоясан.
Зверя, которого сам он копьём поразил на охоте.
Крепко сандалии ноги от терний и скал защищали,
Кожей оленьей до самых колен обвиваясь искусно,
Посох же гладкий в деснице держал он из древа лесного.
 
 
Рядом паслись его овцы, белее, чем пена морская,
Та, что на берег летит, когда море волнуется бурно.
Агнцы играли, чьё руно нежнее, чем пух лебединый,
Овны крутыми рогами стада охраняли отважно.
Пёс же, помощник надёжный, у ног господина покоился,
Чутко стоял, внимая и зова его ожидая мгновенно.
 
 
Дивный и сильный пастух, для великой судьбы порождённый,
Чтобы во веки веков его имя в народах гремело.
Взором спокойным сиял он, исполнен души благородной,
Воле бессмертных богов покоряясь без страха и тени.
Молвил Гермес: «Не страшись, о Парис, ты избранник великий,
Подвиг свершишь ты, героям былых поколений подобный».
 
 
Продолжал Гермес, и голос его потёк, словно река:
«Юноша, страх отложи, не за местью пришли мы сегодня.
Спор рассуди ты богинь, что за яблоко бьются златое,
Той его в руки отдай, кто прекрасней других тебе станет.
Дар ты получишь за то, что с небесной наградой сравнится,
Волю богов исполнив и суд совершив справедливый».
 
 
То ли на склонах Иды, где ветры поют в поднебесье,
То ли в чертогах души, где рождаются дивные грёзы,
Сон опустился на очи Париса, как облако свыше.
Мир притаился, и море вдали замолчало в покое,
Там, у залива, что люди зовут Адрамиттским издревле,
Явится скоро богинь нагота пред очами героя.
 
 
Сбросили ткани земные, предстали в смиренье пастушьем,
Зрел он нетленную славу, не гимны слагал в их почтенье.
Вестник Гермес их привёл, Громовержца веленью послушный,
Чтобы в тиши пасторальной решился их спор вековечный.
Блеск наготы ослеплял, и не знал он — то явь или морок,
Но красота их была тяжелее, чем скипетр и злато.
 
 
Всё пред Парисом предстало, в дубраву введённое богом,
Ждали богини его, несказанной красою сияя.
Каждая дар обещала, коль выбор её он увенчает,
Жаждала яблока каждая, что для прекраснейшей свито.
Трепетом сердце забилось у Дарданида при вечных,
Ибо не часто очам человека являются боги.
 
 
Первою Гера предстала, супруга Зевеса, царица Олимпа,
Высью подобна платану, что в храме растёт, орошаемый жрицей.
Власы её золотые струились вкруг лика державного, строгого,
Очи сверкали величием царским, как звёзды на своде полночном.
Пеплос сверкал, отливая огнём самоцветов и златом червонным,
Ступала она величаво, как лебедь по глади озёрной спокойной.
 
 
«Слушай, о смертный! — воскликнула Гера, богиня престола высокого, —
Если меня ты сочтёшь достойнейшей яблока злата бесценного,
Властью безмерной тебя одарю над всею Азией плодородной.
Будешь ты царь над царями, как я — госпожа над богами Олимпа,
Под скиптром твоим преклонятся народы от моря до моря,
Имя твоё прогремит по земле, как гром Зевеса по небу широкому.
 
 
Лидия, Фригия, земли обильные станут твоими владеньями,
Рабы без числа прислуживать будут тебе, словно богу земному.
Чертоги твои затмят красотою дворцы Миноса критского,
Сады твои будут пышнее, чем те, где гуляет сама Персефона.
Всё это дам тебе я, коль признаешь, что Гера-царица
Всех превосходит красою средь жён, населяющих выси Олимпа».
 
 
Так говорила богиня, сверкая очами, как грозные молнии,
Что рассекают небесный простор, устрашая и смертных, и вечных.
Парис внимал ей, не смея поднять свой взор на богиню державную,
Думой объятый о счастье, что власть и богатство сулят человеку.
Но не успел он ответить, как выступила дева Паллада,
В блещущей броне своей, с главой, увенчанной шлемом блестящим.
 
 
Так обратилась Афина к Парису, сверкая очами лазурными:
«Что тебе власть и богатства, о смертный, когда ты не ведаешь славы?
Если меня изберёшь, я вложу тебе мудрость в сердце глубоко,
Доблесть в бою тебе дам я, что Арес лишь избранным дарует.
Слава твоя вознесётся к Олимпу, подобно дыму жертвенных туков,
Имя твоё не погибнет в веках, но пребудет в устах поколений.
 
 
Что есть власть, что Гера сулит, перед славой бессмертной героя?
Всё обратится во прах, когда сойдёшь ты в обитель Аида.
Слава же вечно живёт, как живут на небе боги бессмертные.
Я научу тебя тайнам искусств, что известны лишь мудрым титанам.
Станешь ты равен героям древним, что с богами трапезу делили,
Память о подвигах сохранят века, покуда стоит мирозданье.
 
 
Так говорила Афина, потрясая копьём своим острым, могучим,
Из-под шелома взирая на смертного взором пронзительным, мудрым.
Парис внимал ей, не смея поднять свои очи к богине воинственной,
Думой объятый о славе, что выше богатств и сокровищ тленных.
Но не успел он ответить, как третья богиня явилась пред ним —
Рождённая из пены морской, прекрасная, нежная Афродита.
 
 
Лёгкой стопою ступала она, не касаясь травы изумрудной,
Словно плыла по воздуху, как лебедь по водам лазурным спокойным.
Власы её золотые текли до колен, как мёд светозарный, тягучий.
Кожа сияла белее, чем снег на вершинах высоких нехоженых.
Очи её лучились любовью, как звёзды во тьме полуночной,
А от улыбки её расцветали цветы на лугах заповедных, пышных.
 
 
«О Дарданид прекрасноликий! — промолвила нежно Киприда. —
Что тебе власть над народами? Что тебе слава пустая?
Сердце твоё томится иным — объятьями девы прекраснейшей.
Я не о власти, не о славе реку, но о большем сокровище:
Если меня изберёшь, то в жёны получишь ты деву чудесную,
Что среди смертных жён блистает, как месяц меж звёзд полуночных.
 
 
Это Елена, что Спартой владеет совместно с супругом могучим,
Дочерь самого Зевса-отца и Леды, царицы прекрасной.
Лик её славится всюду, где только восходит Гелиос лучезарный,
Стан её гибок, как тростник у реки, колеблемый ветром прохладным.
Очи глубоки, как море лазурное в полдень безоблачный, ясный,
Кожа нежней лепестков, что роняет шиповник в долине цветущей.
 
 
Будет она твоей, лишь скажи, что Киприда всех краше,
Будет любить лишь тебя, дом супруга навеки покинув.
Все наслажденья любви ты познаешь в объятьях Елены,
Счастье познаешь, какое дано лишь немногим из смертных.
Что перед этим все власти земные и слава героев?
Истинно счастлив лишь тот, кто вкусил от любви безграничной.
 
 
Так говорила владычица страсти, и голос её был
Пенью сирен подобен, что манят пловцов в сине море.
Взор её полон был нежных надежд, словно ночь перед утром,
Лес расступался пред ней, замирая в немом восхищенье.
И от речей её сладостных сердце Париса забилось,
Словно у жертвы, что видит силки, но бежать не стремится.
 
 
Плен сладкоречья сковал его крепче оков адаманта,
Вырваться он не желал из темницы своей добровольной.
Много раздумий пронеслось в уме Дарданида смущённом,
Мысли теснились в груди, словно волны на море шумящем.
Много страстей поборолось в душе, жадной счастья земного,
Но победила одна: образ дивной Елены прекрасной.
 
 
Трижды он яблоко брал, трижды медлил с решеньем конечным,
Ибо велик был дар каждой, но выбрать он мог лишь один раз.
Гера сулила господство, Афина — бессмертную славу,
Сердце ж томилось виденьем красы, не виданной прежде.
Лишь одной из богинь мог отдать он причину раздора,
Выбрав, что счастье любви выше власти и выше всех почестей.
 
 
Наконец решился Парис и, яблоко взяв в свои руки,
Так изрёк он, поклон отдавая богиням, как должно:
«О богини великие, все вы прекрасны, как звёзды.
Но как меж звёзд лишь одна всех ярче сияет в эфире,
Так Афродита затмила всех блеском красы несравненной.
Ей вручаю я яблоко злата, ей дам я победу».
 
 
Так промолвил Парис и яблоко подал богине,
Что приняла его с радостью, как мать родного младенца.
Гера же грозная и Афина, дева-воительница,
Гневом наполнились, словно пожаром на поле созревшем.
Взоры их стали мрачны, словно тучи, закрывшие солнце,
И поклялись они род погубить и Париса, и Трою.
 
 
Гера, сжимая персты, словно стрелы готовила мщенье,
Гордая дева Афина задумала битвы и войны.
«Троя падёт!» — воскликнула Гера, и эхо вторило,
«Имя Париса сотрут из памяти всех поколений», —
Так Афина сказала, и ветер разнёс эти речи,
Словно предвестье великих и горьких для мира событий.
 
 
Пока богини клялись, видел юноша в грёзах заветных
Дивную гостью в дому и Трою, что станет ей царством.
Но легла тень на Иду, где пастух молодой и беспечный
Жребий свой бросил, не зная, какую он платит цену.
Ветер шептал меж ветвей, предвещая великую бурю,
Но он не слышал того, полный светлых и нежных надежд.
 
 
Гера, с лицом, почерневшим от гнева, как туча ночная,
Руки воздела к небесам, что застыли в молчанье:
«О супруг мой, великий Зевс, видишь ли боль мою в сердце?
Смертный презрел мои дары, Киприду назвав наилучшей!
Но не вкусит он радости в выборе этом безумном,
Стиксом клянусь, что Троя падёт под громами возмездья!»
 
 
Рядом стояла Паллада, чьи очи, как волны морские,
Гневом темнели, как небо пред бурей суровой и грозной.
Вторила Гере она, потрясая копьём пред собою:
«Слышу я клятву твою, о Гера, царица Олимпа!
Истинно так! Не избегнет расплаты Парис дерзновенный,
Тот, кто красу предпочёл мудрости вечной и славе.
 
 
Кровью заплатит он сам за выбор свой, сделанный втайне,
Плачем ответят троянки на смех Афродиты лукавой.
Пламя пожрёт Илион, стены крепкие дома Приама,
Что воздвигали бессмертные боги трудом многолетним.
Я же сама поведу ахейцев, жаждущих мести,
И помогу им разрушить твердыню, что высится гордо».
 
 
Так говорили богини, пылая враждою к троянцам,
Тучи сгустились над Идой, и молнии небо пронзили.
Гром прогремел, сотрясая вершины и долы глубокие,
Словно сам Зевс подтвердил проклятия Геры с Афиной.
Птицы умолкли в лесах, и стада разбежались в испуге,
Чувствуя гнев небожителей, гибель несущий для смертных.
 
 
Но Афродита, с улыбкой приняв это яблоко злата,
Нежно взглянула на юношу, что трепетал пред богиней.
И прошептала слова ему, слаще, чем мёд на равнинах:
«Радуйся, сын Приама, судья справедливый и смелый!
Не страшись их угроз, ибо я тебя силой укрою,
Что покоряет и богов, и людей, и земные стихии.
 
 
Знай же, Елена придёт, как звезда, озарившая Трою,
Станет твоей — и любовь ваша будет, как песня поэта.
Но помни: война неизбежна, и кровь за неё прольётся,
Мужество нужно тебе, чтоб пройти этот путь до конца.
Я же останусь с тобой, невидимо в облаке светлом,
Буду хранить наш союз, как тайну меж небом и сердцем».
 
 
Так говорила она, и свет осенил всю округу,
Словно заря, что туманы ночные собой разгоняет.
Парис внимал ей, и сердце забилось сильнее от счастья,
Но в глубине души тень легла, словно туча пред бурей.
«Что ждёт меня впереди?» — он гадал, не имея ответа,
Ибо грядущее скрыто от взора бессмертных и смертных.
 
 
«Исполню обет я сейчас», — сказала богиня без лжи. —
«Ныне ступай ты в Трою, к отцу Приаму седому.
Он тебе место укажет средь сыновей своих славных.
После готовь корабли с вёслами крепкими, ладными,
И отправляйся за море, в Спарту, где царь Менелай.
Там ожидает тебя дар — Елена, лебедь Лаконии».
 
 
Молвила так Афродита, чей взор обещает блаженство,
Нежной рукою коснувшись кудрей героя пред нею:
«Ныне внимай мне, Парис, сохрани мои речи ты в сердце.
Боле не мни пастухом себя, что стада пасёт на Иде,
Ибо рождён ты Приамом, царём великой Трои,
Матерь твоя — Гекуба, что плачет о сыне горько.
 
 
Ибо оракул Эсак предсказал Илиону погибель,
Если б остался ты в доме, то пламя объяло бы Трою.
Вот почему пастухам был ты отдан на склоны горы,
Дабы сокрытым ты рос, не ведая рода высокого.
Ныне судьба повелела завесу поднять над рожденьем.
Смело ступай в Илион, явись пред Приамом-владыкой.
 
 
Матери скорбной своей покажись, Гекубе несчастной,
Долгие годы она по тебе проливала слёзы,
Думая, будто погиб ты, растерзанный хищником лютым.
Время настало вернуться, занять место своё по праву,
Время явить себя граду и предкам своим знаменитым,
Время исполнить судьбу, что Мойрами предначертана.
 
 
Так говорила Киприда, и слушал Парис эти речи,
Словно громом сражённый стоял он, не веря ушам.
После ж упал на колени пред той, что из пены морской,
Слёзы из глаз полились у него от радости светлой:
«О Афродита благая, богиня, владычица судеб!
Чем возблагодарю я за весть, что дороже сокровищ?
 
 
Как мне воздать за совет, что сердце наполнил светом?
Как мне благодарить за слова, что развеяли тьму?
Ты, что хранишь мой очаг и путь направляешь во мраке,
Ты, что даришь надежду, когда дух падает в бурю,
Прими же клятву мою: не оставлю я воли твоей,
И буду служить тебе верно, как сын матери любящей».
 
 
Так говорил Парис, и голос его дрожал сильно,
Словно струна, что звучит под рукой кифареда.
Афродита же, видя почтенье, улыбнулась светло,
Словно заря, что восходит, разгоняя туманы ночи.
«Радуйся, сын Приама, — молвила нежно богиня, —
Помни: я рядом всегда, скрытая в тени облаков.
 
 
В трудное время вспомни мои тебе речи, герой,
Ищи меня в каждом вздохе, в каждом луче солнца.
Я дам тебе силу, чтоб выдержать все испытанья,
Что на пути к великой славе судьба уготовила.
Но помни: война неизбежна, и кровь прольётся рекой.
Мужество нужно тебе, чтоб выдержать всё впереди».
 
 
Так говорила она, и свет озарил всю округу,
Словно заря, что восходит, разгоняя туманы ночи.
Парис внимал ей, и сердце забилось от счастья,
Но в глубине души тень легла, словно туча пред бурей.
«Что ждёт меня?» — думал он, но не мог найти ответа,
Ибо грядущее скрыто от взора бессмертных и смертных.
 
 
«Ныне же, только скроется Гелиос в волнах широких,
Путь свой направлю к Трое, к стенам её богозданным,
Дабы предстать пред отцом, старцем почтенным,
Дабы пред матерью встать, что слёзы лила понапрасну.
Их обниму я, утешу печали, что сердце терзали,
И докажу, что достоин я званья царевича Трои!»
 
 
Молвив так, обернулась богиня облаком лёгким, душистым,
Что ароматом наполнило воздух, как будто весна наступила.
И вознеслась на Олимп златоверхий, где боги пируют беспечно,
Радуясь выбору смертного, что принёс ей победу надменно.
Гера ж и дева Паллада, окутаны тучами мрака густого,
Прочь удалились, питая в сердцах своих месть и вражду к Илиону.
 
 
Долго стоял Александр на вершине горы молчаливой,
Посох пастуший сжимая, что стал бесполезным отныне.
Нет золотого плода, но ладонь его тяжесть припомнит,
Тяжесть грядущей судьбы, что легла непомерною ношей.
К мирным стадам обернулся, что вновь на лугах безмятежны,
Тяжко вздохнул он, поняв: жизнь пастушья на Иде угасла.
 
 
Словно как тень меж деревьев скользит в тишине безглагольной,
Мысли неслись его к Трое, где ждала великая доля.
«Кто я теперь? — он гадал. — Сын царя иль пастух заурядный?
Как же примут меня те, кто не знал меня долгие годы?
Будет ли рад мне Приам, или встретит он взором холодным,
Скажет, что чужд я дворцу, хоть и кровь нас связала едина?»
 
 
Ветер шептал меж ветвей, отвечая на думы тревожно,
Листья шуршали кругом, словно древние повести пели.
Долго стоял он в раздумье, сомненьем томимый глубоким,
Медленно тьма опускалась, окутав покровом всю землю.
Звёзды зажглись в небесах, точно очи богов беспристрастных,
Взгляд их почуял Парис, пронзающий душу до бездны.
 
 
Духом собравшись, пошёл он по узкой тропе каменистой,
Сердце стучало в груди, предвещая великие бури.
Там, позади, лишь стада — его прежний мирок одинокий,
Путь впереди пролегал к неизвестности тёмной и светлой.
Так начиналась судьба, как река, что из русла выходит,
Чтобы нестись по камням, куда рок неизбежный направит.
 

Песнь четвертая. Парисиада

 
Муза, воспой же мне вновь, как Парис, Александром зовомый,
Богоподобный Приамид, чей лик красотою сияет,
Дар получив от богини Киприды, любви владычицы,
В Трою священную, град крепкостенный, назад возвратился,
Где Дарданид Приам, убелённый годами и скорбью,
Скиптром державным владел, почитаем народом троянским.
 
 
Долго блуждал Парис с горы Иды вниз, по дебрям и тропам,
Мысли его всё о той, что должна затмить всех земных дев,
О Елене прекрасной, супруге царя Менелая.
С каждым шагом в душе его зрела отвага безумца,
Что готов вызвать гнев бессмертных, похитив супругу чужую,
Но о том песнь иная, теперь же о встрече с родными.
 
 
Слушай же далее, друг, как судьба направляла героя.
В Трое справляли торжественно игры по сыне пропавшем,
Мёртвым считали Париса, в горах средь лесов позабытым.
Главным призом был телец, что сиял белизною чудесной,
Бык, что для всех оставался тайной, вскормленный Парисом,
Лучший в стадах, его гордость и радость в пастушеской жизни.
 
 
Так как Парис был привязан душою к быку дорогому,
Сам он решил повести его в Трою на игры священны,
Чтобы принять в них участье и вновь завоевать его честно.
Множество было наград, что блистали на солнце победно:
Чаши узорные, полные злата, и медные треножники,
Ризы, тканные искусно руками троянских красавиц,
 
 
Копья с наконечником острым и луки упругие, гладкие,
Щит круговидный из семи бычачьих кож наслоённых.
Люди стекались со всех переулков троянского града,
Гул их речей разносился над площадью, словно над морем.
Старцы, мужи и отроки — все собрались для совета,
И среди них, на престоле высоком, сидел старец Приам.
 
 
Трои народ многолюдный сходился к священным игрищам,
Гул их речей разливался кругом, как поток водопадный.
Старики, юноши, дети — все были здесь, кто чтит обычаи древних,
И среди них, на высоком престоле, сидел старец Приам,
Словно дуб, что стоит над равниной, ветвями касаясь небесных,
Скорбь его сердце терзала, как ветер листья с древесных вершин.
 
 
Гекуба, мать его, плакала тихо, склонившись к ступеням,
Слёзы текли по щекам, как роса на траве поутру:
«Где ты, мой сын? Ведь я знала, что смерть тебя ждёт на Иде!
Брошен младенцем в горах, Агелаем оставлен на гибель…»
Но в этот час, невидимый очами пока, уже близился тот,
Кого они оплакивали, чья судьба изменит их жизнь навсегда.
 
 
Парис же, ступая по тропам, чувствовал близость родного,
Словно сердце его знало дорогу, как знает голубь свой дом.
Ветер играл его кудрями, будто его благословляя,
Солнце склонялось к закату, заливая землю светом янтарным.
Впереди уже виднелись стены Трои величественные,
Крепкие, словно щит, воздвигнутый богами для защиты людей.
 
 
Вот уж и Скейских ворот достигает он, пылью покрытый,
Долгой дорогой утомлён, но душою к отчизне влекомый.
Взор его ищет знакомые лики, но робость им движет:
Вдруг да узнают его, осуждённого волей Приама?
Скрытно вошёл он под своды, где гомон толпы нарастал уж,
Смешан с дыханием праздника, что ожидал Илион весь.
 
 
Слышит ликующий гомон толпы, что на площадь стекается густо,
Видит арену для игрищ, где юноши силой померяться
Ныне готовы пред всеми, снискав себе славу и почесть.
Кровь в нём взыграла пастушья, но царская вспыхнула ярче,
Дерзкий замыслил он план: в состязаньях принять участье,
И доказать всем богам и троянцам, чего он достоин.
 
 
Праздник уже начинался, народ собрался великий,
Старцы на креслах из камня, в венцах, ожидали зрелища.
Юноши, стоя вокруг, шумели, как волны морские,
Жёны прекрасные с веретён нить отложив ненадолго,
Девы в одеждах струящихся, с лентами в косах душистых,
Все устремились на игры, что даст им отраду от горестей.
 
 
Трубы звучат, возвещая начало состязаний славных,
Первыми выезжают возницы на колесницах блестящих,
Каждый четвёркой коней управляет, натянуты вожжи.
Дрожью дрожит колесница, возница весь в пене конской,
Пыль от копыт столбом поднимается к небу высокому,
Крики несутся вслед бегущим, народ волнуется часто.
 
 
Вот уж на финиш пришёл Полидор, Приама отпрыск младший,
Первый средь равных, ему достаётся треножник литой.
Но уж глашатай зовёт на состязания новые, прочие,
Где победитель получит награду достойно деяниям.
Вдруг на арену выходит пришелец, прекрасный обличьем,
Юноша стройный, чьи кудри темнели, как гроздья гиацинта.
 
 
Был то Парис, но никто не узнал его в пышном наряде,
В беге он всех превзошёл быстротою божественных ног.
Брата Гелена он вмиг обогнал, изумлённого бегом,
Словно Борей ледяной, что листву по равнине гоняет.
Ноги едва ли земли у него прикасались подошвой,
Локоны вились чернее смолы, словно грива коня.
 
 
Пот на челе выступал, как роса в час полночный на розах,
Дивный сей юноша ликом затмил всех мужей Илиона.
Станом прекрасен он был, точно тополь в долине зелёной,
Взором сиял, как звезда, что предвестницей солнца встаёт.
Сила и грация в нём сочетались в союзе чудесном,
Смертный по виду, но богом казался он взору толпы.
 
 
Лук изогнутый взял он, украшенный златом блестящим,
Целил в голубку, что к мачте высокой была пригвождена.
Метко стрела полетела, верёвку в мгновение сбила,
Птица рванулась на волю, в лазурное небо взлетая,
Только напрасно Парис ожидал безусловной победы —
Хоть и попал он в летящую, первенство было за иным.
 
 
Громко народ ликовал, видя птицу, упавшую в прах свой,
Но по закону игры не достался венец молодому.
Слишком поспешным был выстрел, хоть в воздухе цель и настигнута,
Слава ушла от него, лишь коснувшись крылом на прощанье.
Так и в судьбе: не всегда тот, кто точен, уходит героем,
Горький урок получил он под крики толпы равнодушной.
 
 
В метании тяжкого диска, отлитого искусно из меди,
Все уступили ему, заслышав свист диска в полёте.
Дальше всех он отправил снаряд свой могучей рукою,
Так что диск, просвистев над головами толпы изумлённой,
Пал на поле далёком, подняв столб пыли высокий,
Крики восторга вызвав в сердцах сынов Илиона.
 
 
После вступил он и в бой кулачный, где сила решает.
Крепко обвил он ремнями запястья могучие рук,
Вышел навстречу противнику грозному, сыну Ареса.
Долго сражались они, раздавались удары глухие,
Но Александр, направляем незримо богиней Кипридой,
Сбил с ног соперника мощным ударом, победу снискавши.
 
 
Тут поединок вольной борьбы объявили глашатаи,
Где соперники, телом нагие, умащенные маслом,
Спину и грудь противника ищут обхватом могучим.
Вышел Парис, и к нему Деифоб, Приамид крепкорукий,
Не ведавший, что с братом родным придётся сражаться.
Стали кружиться они, как львы молодые в пустыне.
 
 
Ловкость свою показал тут Парис, неземной и отважный,
Раз обхватив Деифоба за стан напряжённый, могучий,
Силой своей приподнял его и на землю низринул,
Так что песок взметнулся вверх от падения тяжкого.
Трижды бросал он брата, и трижды тот был побеждаем,
В прахе лежал Деифоб, удивляясь силе пришельца.
 
 
Тяжко дыша после боя, поверженный сдался Деифоб,
Голову низко склонил пред безвестным и сильным героем.
«Кто ты, скажи, чужеземец?» — спросил он, исполненный тайны.
Но промолчал победитель, лицо закрывая плащом лишь,
Шёпот пошёл по рядам, словно ветер в лесу зашуршал вдруг,
Все лишь гадали, откуда пришёл этот дивный воитель.
 
 
Сердце Гекубы забилось, когда на него посмотрела,
Слёзы застлали глаза, словно тучи на небе весеннем.
«Как он похож на того, кто потерян был нами когда-то!» —
Тихо шептала она, не решаясь поверить надежде.
Старый Приам подошёл, но молчал незнакомец сурово,
Тайну свою сохраняя под взглядом толпы и владыки.
 
 
И вот пятиборье — искусство, что силу и ловкость являет:
Бег, прыжки, метание диска, борьба и копья полёт.
В каждом из них без сомнений Парис выделялся особо,
Стал он победителем, славу добыв для всего Илиона,
Юноша, богоподобный, явил свою силу народу,
Весь народ торжествовал, видя доблесть в Парисе.
 
 
После затеяли бой на мечах, щитами прикрывшись,
Где искусство и сила сплетаются в танце смертельном.
Против Париса встал Гектор, надежда и слава троянцев,
Брат его старший, ещё не узнавший пришельца младшего.
Долго мечи их скрещались, гремя, как гром в поднебесье,
Искры летели от стали, как звёзды во мраке полночном.
 
 
Равными были они в поединке, богами храняемы,
Ни один не мог одержать над соперником верх окончательный.
Видя сию невиданную отвагу и силу чудесную,
Старцы дивились, глядя на пришельца безвестного.
Кто сей юноша, спорили старцы, что дерзко сражается
С самим Гектором, вождём армады троянской могучей?
 
 
Тут Кассандра-пророчица, дева с очами безумной,
Что наблюдала за играми с башни высокой дворца,
Вскрикнула громко, узнав в победителе брата родного:
«Брат мой! Парис! О несчастный! Зачем ты вернулся на горе?
Вижу я гибель твою и погибель твердыни троянской!
Прочь изгоните его, иль постигнет нас кара богов!»
 
 
Голос её пронёсся над площадью, словно гром внезапный,
Стихли мгновенно толпы, замерли в ужасе люди,
Смолкли глашатаи, трубы свои опустившие медные,
Ибо известно было всем, что в безумных речах Кассандры
Феб Аполлон иногда глаголет правду грядущего,
Хоть никогда ей не верили люди — то кара от бога.
 
 
Гектор, услышав слова сестры, отпрянул от юноши,
Пристально вглядываясь в лицо пришельца прекрасное.
Вдруг узнал он черты, что с детства хранил он в памяти,
Видит он брата младшего, что врагом считал в поединке.
Опустил свой меч Гектор могучий, к Парису приблизился,
Два героя стояли недвижимо, взоры скрестивши.
 
 
«Брат ли мой ты, Парис?» — прервал молчание Гектор.
Дрогнули губы пришельца, и слёзы блеснули в очах его,
«Да, я Парис, сын Приама и Гекубы, отец твой — отец мой».
Бросились братья в объятья, забыв о поединке ратном,
Слёзы текли по ланитам, мешались с потом сражения,
Брата к груди прижимал Гектор, как мать младенца родного.
 
 
Словно река, что разливается в поле после дождей,
Так их чувства переполнились радостью встречи долгожданной.
Но тень печали легла на сердца, как туча пред бурей,
Ибо слова Кассандры всё ещё звучали в ушах людей.
«Что ждёт нас впереди?» — думал Гектор, сжимая руку брата,
И не мог он найти ответа, ведь судьба уже шла своей дорогой.
 
 
Но не поверили ей и на этот раз скорбные люди.
Царь Приам старый и Гекуба-мать, проливая слёз потоки,
Сына признали, обняли, ввели во дворцы златоглавые.
Радость великая в Трое настала по сыне обретённом,
Голос Кассандры звучал одиноко, как вой ночной совы,
Предупрежденья её утонули в ликующем шуме народа.
 
 
Гнев запылал в Деифобе, обидой тяжёлой терзаемом,
Брату он первенство в играх отдать не желал добровольно.
Долго в душе он носил недовольство и горечь раздора,
Но, увидав ликованье отца и родимой Гекубы,
Сердце смягчил он своё, позабыв про былую вражду вмиг,
К брату пришёл и обнял его, мир утверждая навеки.
 
 
На всю ночь зажгли очаги, и свет факелов озарил город,
Жертвы богам приносились, вина лились рекою бурною.
Песни звучали о подвигах славных и прошлых деяньях,
Трои сынов знаменитых, что Зевс породил от смертных.
Пировали троянцы, забыв на время о тяжких трудах,
Счастливы были все, кроме Кассандры, тьму грядущую зрящей.
 
 
В зале высоком дворца, где колонны к своду стремятся,
Где мозаика пола блестит, затейливо выложенная,
Где на стенах златотканых картины битв и сражений,
Там расспрашивал Приам о судьбе давно потерянного сына.
Лиру взял тут Парис и песнь затянул звонкогласную,
Чтобы поведать отцу и всем собравшимся правду свою.
 
 
Молвил Приаму Парис, и румянец покрыл его щёки:
«О мой родитель, троянцев властитель, чьё слово священно!
Три небожительницы предо мною предстали в сиянье:
Гера сулила мне власть над Азией всей необъятной,
Славу в сраженьях кровавых сулила Паллада Афина,
Но Афродита любовь обещала прекраснейшей девы.
 
 
Я лишь исполнил обет, что давал в час великого спора.
Знай же, отец, что с тех пор стал я вечным рабом своей страсти,
Ради любви я готов принимать все невзгоды и муки».
Тихо внимал ему старец, и сердце его вдруг смягчилось,
Словно бы воск под лучами небесного солнца растаял.
«Сын мой, — сказал он, — пусть боги решают земную судьбу».
 
 
Но в глубине души старца тень тревоги легла,
Словно туча, что скрывает свет солнца перед грозою.
Кассандры голос всё ещё звучал в его мыслях,
И хоть никто не верил пророчице, страх оставался.
«Что ждёт нас впереди?» — думал он, сжимая скипетр,
Ибо неведомы смертным пути, что назначены Мойрой.
 
 
Молвила так Киприда мне: «Сын Приамов, внемли мне!
Дам я тебе не богатства несметные, скипетр не дам я,
Но подарю я любовь белокурой Елены прекрасной,
Той, что как лебедь плывёт по палатам в Лаконии дальней,
Дочери Леды и Зевса, что тучи сбирает над миром».
Яблоко ей протянул я, её предпочтя перед всеми.
 
 
Царь Приам, слушая речи прекрасного сына Париса,
Тяжко вздохнул, и морщины легли на чело его скорбно.
Голосом тихим, в котором забота с печалью сплелись,
Так он промолвил, взирая на сына с отцовской любовью:
«Сын мой возлюбленный, Александр, сердцу отрада и мука!
Сладок был дар Афродиты, но горек к нему путь лежащий.
 
 
В Спарту далёкую плыть через понт винноцветный и бурный,
Где Посейдон, колебатель земли, насылает валы.
Много опасностей ждёт мореходца в пучине солёной,
Гнев Менелая-царя, крепкостенной Лаконии мужа,
Славного внука Атрея, чей род проклят богом бессмертным.
Но коль бессмертные так порешили, как смертным противиться?
 
 
Словно река, что стремится вперёд, разливаясь широко,
Так текут мысли наши, наполненные страхом и болью.
Знай же, мой сын, что судьба, как стрела, неизбежно летит,
И если боги решили, то нам лишь принять их веленье.
Будь же храбр, как герой, что идёт навстречу своей судьбе,
Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами».
 
 
Приам умолк, и тишина воцарилась в чертогах высоких,
Словно тень, что скользит меж деревьев в вечерней прохладе.
Парис стоял недвижимо, и сердце его билось сильно,
Как будто предчувствуя бури, что грянут в далёкие дни.
«Что ждёт меня впереди?» — думал он, глядя в очи отца,
Ибо никто не прозрит, что готовит грядущее людям.
 
 
Сам же Парис, обещанием сладким богини волнуем,
Духом летел уж за море Эгейское, к брегу чужому,
Где, по рассказам, сияла красой несравненной Елена.
Он отбирал для поездки дары драгоценные, ткани
Пышные, злато чеканное, кубки искусной работы,
Дабы владыку Спарты склонить и явить своё знатство.
 
 
Воинов храбрых призвал он, испытанных в играх и схватках,
Верных друзей, чтоб делили с ним тяготы долгой дороги.
Зорко следил, как смолу собирают для быстрых кораблей,
Как натирают до блеска оружье, что медью сверкает,
Как паруса белоснежные шьют для попутного ветра,
Всё помышляя о встрече, что рок предначертал ему властно.
 
 
Так он изрёк и велел созывать на совет немедля
Старцев троянских, чьи кудри давно серебром забелели,
Мудрых советников, чьи размышления всегда были вески,
Чтобы решить неотложно, как строить суда быстроходны,
Чёрные струги морские, просмоленным пахнущие боком,
Для путешествия сына в далёкие земли ахейцев.
 
 
Тут же предстал пред собраньем Ферекл, Гармонида потомок,
Муж, чьи искусные руки из дерева диво творили,
Зодчий прославленный, знающий тайны лесов и морей.
Молвил он так, обращаясь к Приаму, владыке народов:
«О повелитель великий, чьё слово для нас нерушимо!
Знаю я дело своё, корабли возводить быстрокрылы.
 
 
Там, на горе многолесной, на Иде, обители нимфы,
Сосны стоят вековые, прямые, как стрелы для лука,
Крепкое дерево их — вот основа для нашего флота.
Дай мне лишь срок, и рабочие руки, и волю твою,
И поплывут по волнам корабли, как летящие птицы,
К брегу ахейскому прямо, где царствует славный Атрид».
 
 
Слово его одобреньем встретили старцы седые.
Тут поднялся благородный Эней, сын Анхиза героя
И Афродиты самой, что с Олимпа на землю спустилась.
Голосом звучным и смелым сказал предводитель дарданцев:
«С Александром-Парисом и я разделю путь опасный,
Ибо того пожелала богиня, родившая меня от смертного.
 
 
Словно тень, что следует за путником в час полуночи,
Так я готов следовать за другом, что зовёт меня к славе.
Думаю я гнев Менелая и мощь его воинов грозная будет,
Но не страшусь я ни бури, ни стрел, ни копья острия.
Если судьба нам уготовила встречу с врагами,
Будем стоять до конца, как скалы против волн океана.
 
 
Пусть же Ферекл воздвигнет суда, а мы, собравшись с отвагой,
Выйдем в море винноцветное, где Посейдон правит волной.
Если боги благосклонны, то путь наш увенчается славой,
А если нет — то погибнем, как герои, достойно и честно.
Крепко сожмём мы щиты, не дрогнув пред ликом Аида,
Ибо бессмертье стяжает лишь тот, кто не знает сомненья.»
 
 
Тихо внимали ему старцы, и сердца их смягчились,
Словно воск под лучами солнца, что тает безмолвно.
«Сын мой,» — сказал Приам, — «пусть боги хранят вас в пути,
И да поможет вам воля Киприды, что выбрала Париса.
Но помните: за сладкий дар любви платят кровью и слезами.»
Так говорил он, и радость наполнила сердца всех присутствующих.
 
 
Будут суда мои крепко сбиты и густо просмолены,
Легко гладь рассекут они волн в Эгейском просторе,
Славу неся и Приаму-царю, и Киприде прекрасной!
Так рек Ферекл — и работа под Идой вмиг закипела,
Там, где в лесной тишине вековые скрываются нимфы,
Блещут секиры, и сосны ложатся во прах перед ним.
 
 
А Александр и Эней, не гнушаясь труда простого,
Рядом стояли, сердца их горели огнём нетерпенья.
Падали сосны с тяжёлым гуденьем, как воины в битве,
Эхо неслось по ущельям горы, пробуждая кентавров.
Стружки вились золотые под тёслами плотников ловких,
Воздух наполнился запахом свежей смолы и древесной.
 
 
Киль заложили тяжёлый, как будто хребет исполина,
Рёбра-шпангоуты гнули огнём, придавая им форму.
Доски ложились одна за другой, прилегая друг к другу,
Щели смолою пахучей мазали, чтоб влага не шла.
Мачты, как копья гигантов, вонзились в небесную синь,
Белые ткали из льна паруса, что ветра уловили бы.
 
 
Но средь трудов и надежд раздавался и голос печальный —
То Кассандра-пророчица, дочь Приама-владыки,
Дева прекрасная ликом, но скорбная духом глубоко,
Видя суда, предрекала грядущее горе отчизне.
С расплетённой косой, и с очами, горящими дико,
Так восклицала она, простирая дрожащие руки:
 
 
«Горе, о Троя! О город великий, твердыня святая!
Горе тебе, мой отец Приам, и всему поколенью!
Вижу огонь я — багровое пламя уже подступает,
Что поглотит Илион наш, и башни, и храмы навеки!
Слышу я стоны и плач матерей, потерявших сынов,
Вижу я смерть копьеносца великого, Гектора-брата!
 
 
Вижу, как ты, Александр, виновник беды неминучей,
Падаешь, сражённый стрелою, в кровавую пыль под стенами!
Вижу Энея, бегущего прочь с богами родными!
Прах и руины останутся там, где стояла держава!”
Так прорицала она, вдохновлённая Фебом-стрелком,
Но проклял бог её дар, и никто не внимал её крикам.
 
 
Братья смеялись, отец лишь вздыхал, отводя свои очи,
Думая: “Бедная дева, рассудок её помутился”.
Ибо таков был удел Кассандры — вещать только правду,
Но не иметь никогда и нигде никакой веры к слову.
В это же время Гелен, брат-близнец Кассандры несчастной,
Тоже провидец, но чтимый народом за мудрость и ясность.
 
 
Сыну Приама предрёк, хоть и мягче, но столь же печально:
“О Александр, послушай меня, твоего брата-вещуна!
Путь твой лежит через море, и Спарты достигнешь ты брега,
Там Менелай светлокудрый тебя примет с честью радушной.
Будешь ты гостем желанным в палатах Атрида богатых,
Но лишь похитишь Елену, жену его, Леды потомка.
 
 
Гнев пробудишь ты ужасный в сердцах у ахейских героев.
Тысячи чёрных судов соберутся под знаменем мести,
Десять кругов совершит Гелиос над землёю широкой,
Прежде чем кончится брань под стенами Трои высокой.
Много падёт храбрецов, и троянцев, и быстрых данаев,
Кровь обагрит берега Симоента и Ксанфа седого.
 
 
Город падёт наш великий, сожжённый огнём беспощадным.
Так предрекаю тебе я, и слово моё непреложно”.
Но не проникли слова эти в душу Париса юные,
Сердце его затмил туман любви, что навела Киприда.
Мысли его устремлялись лишь к Спарте, к Елене прекрасной,
Образ её затмевал все предсказанья и страхи любые.
 
 
Троянцы же, внемля речам, усмехались в душе беззаботно:
«Сын Приамов, уйми же тревогу и смутные думы.
Зевс громовержец над миром владычествует благосклонно,
Гектор могучий хранит нас, и крепки твердыни Илиона.
Там за морями бушуют лишь волны и тёмные бездны,
Не совершится вовек предсказанный ужас тобою!»
 
 
Той же ночью, когда тьма скрыла землю под покровом,
Парис, лежа без сна, услышал шепот среди деревьев.
“Александр,” — прошептал голос, — “твой путь предначертан судьбою.
Не противься веленьям богов, ибо их власть неизбежна.
Елена ждёт тебя в Спарте, её красота — как заря,
Что разгоняет тьму, освещая пути человечьи.
 
 
Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами.
Троя падёт, но слава твоя останется вечной.
Выбор за тобой, сын Приама, но знай — нет пути назад".
Голос смолк, и Парис остался один с мыслями горькими.
Звезды холодно мерцали, как глаза богов-наблюдателей,
И он понял: судьба уже ведёт его к берегам далёким.
 
 
Вскоре Парис, побуждаемый волей богини Киприды,
Той, что любовь обещала Елены ему белокурой,
Стал собираться в дорогу, в Амиклы, что близко от Спарты.
Сердце его устремлялось за море, к награде желанной,
Забыл он горы родные и жизнь пастуха безмятежную,
Но не забыла его нимфа горная, нимфа Энона.
 
 
Дева прекрасная, дочь Кебрена, речного потока,
Что обитала на Иде, в тенистых лесах и долинах,
Нежно любила Париса, делила с ним ложе и думы, в браке сочтеном
Рея сама, мать богов, научила её прорицанью,
Видела нимфа грядущее ясно, как день пред очами,
Знала, что гибель несёт Александр из поездки далёкой.
 
 
Прежде ещё Аполлон, златокудрый владыка искусства,
Деву за кроткую душу почтил он божественным даром:
Травы целебные ведать и врачевать тяжкие раны,
Боль укрощать и недуги от смертных домов отвращать ей.
Сам врачеватель великий открыл сокровенные тайны,
Чтобы могла она жизни спасать, отгоняя погибель.
 
 
Вышла навстречу ему, когда он снаряжал корабли,
Слёзы текли по щекам её бледным, как горные струи.
«О Александр, мой возлюбленный, стой! Не стремись за пучину!
Вижу я пламя войны, что поглотит Илион наш священный,
Вижу я смерть твою страшную, стрелами злыми пронзённым!
Ради любви нашей прежней, останься со мною на Иде!»
 
 
Так умоляла Энона, цепляясь за плащ его белый,
Но Александр, ослеплённый мечтою о Леды потомке,
Слушать не стал предсказаний печальных влюблённой нимфы.
Воля Киприды влекла его мощно к брегам Пелопоннеса,
Нежно отстранил он руки Эноны, всходя на корабль,
И отплыл вдаль, навстречу судьбе и великой войне.
 
 
Вот уж готовы девять судов, просмолённые, чёрные смолой,
Паруса белые ветру навстречу трепещут упруго.
Сын Приамов Парис и Эней, благородный потомок Анхиза,
С верной дружиной взойдя, оттолкнулись от брега родного.
В Спарту далёкую путь их лежал, через синее море,
Где ожидала судьба их в лице белокурой Елены.
 
 
Муза, поведай, как Парис, сын Приама, достиг Лакедемона,
Где Менелай, копьеносец, правил народом, как лев средь долины.
Трон его — солнца сиянье, а слава — как гром средь утёсов.
Там Киприда, богиня, чьё яблоко златом пылало,
Пламя в груди Елены зажгла, что судьбы перевернет.
Так начался раздор, что сожжёт и Трою, и Элладу.
 
 
С розоперстой зарей, когда Эос, сметая росы,
Встала над морем, троянцы к песчаным брегам причалили.
Паруса, словно крылья, свернули, якорь — к пучине,
Вышли на берег в нарядах, что ярче злата сияли.
Парис же, сын Приама, в диадеме, что Гефест ковал,
Шёл, как бессмертный: умащенный елеем, в плаще багряном.
 
 
Следом Эней выступал, словно дуб средь кустарников низких,
В ярких доспехах медных; дружина несла за ним дары:
Ткани узорные, чаши чеканные, сталь закалённую в горне.
Шли они к Спарте славной, что гордо стояла средь долов,
Дивным казался дарданцам тот край, изобилующий травами,
Гера ж с Олимпа взирала и тихо рекла: «Начинается…»
 
 
В Лакедемон многославный Приамов сын прибыл вскоре,
Гостя радушно встречали Атрея потомки могучие.
Башни вздымались высоко, подобно вершинам Олимпа,
Медью окованы были врата и сверкали под солнцем.
Стражи стояли на них, копьеносцы в косматых шеломах,
Зорко взирая вокруг, охраняя покой Лакедемона.
 
 
После направился он в многобогатую Спарту Атрида,
Где Менелай обитал, повелитель народа ахейцев.
Тотчас отправили вестника к славному царскому дому
С вестью о том, что чужеземцы прибыли с щедрым дареньем.
Царь же, услышав о том, что пришли долгожданные гости,
Сердцем возрадовался, почитая обычай священный.
 
 
Двери раскрыл он широко дворца белокаменной твердыни,
Сам же навстречу пошёл, облачившись в хитон драгоценный,
Тканный искусно руками умелиц из нитей пурпурных.
Рядом с царём выступали проворные слуги дворцовые,
Золотом ярким сияли запястья на дланях служителей,
Готовых тотчас исполнить любое веленье владыки.
 
 
Вышел навстречу гостям Менелай, улыбаясь приветно,
И, протянувши десницу могучую сыну Приама,
Так обратился к нему со словами крылатыми царь тот:
«Радость великая мне, что прибыли вы в Лакедемон,
Гости желанные! Кто вы и с каких берегов появились?
Море великое знает немало опасностей грозных».
 
 
Тут отвечал Александр, склонив златокудрую голову:
«Царь Менелай, повелитель воинственных ратей спартанских!
Мы из Дардании славной, где правит Приам седовласый;
Я — Александр, его сын, а со мною Эней благородный.
Прибыли в Спарту твою посмотреть на прославленный город
И укрепить договор между нашими древними родами».
 
 
Царь ахейский гостей приветил радушно и ласково,
Вёл их сквозь двор, где под стопами плиты звенели литые,
Мимо колонн величавых, достойных чертогов бессмертных.
Следом рабы за пришельцами несли драгоценные дары:
Пурпур сидонский, кратеры с чеканным узором сражений —
Всё, что привёз Александр из-под стен Илиона священных.
 
 
У порога палат, где сияла, как звезда в час ночи,
Елена, рождённая Ледой от громовержца Зевеса,
Пряла она, на станке вышивая судьбы узлы —
Пурпурный плат, где битвы, корабли и кентавров бег.
Пальцы, что стройней кифары, пряжу свивали в песнь,
Солнце ж, целуя прядь её, спорило с золотом кос.
 
 
Парис же, едва узрев её, рукоять меча сжал,
Словно олень, что чует волка за сосной вековой.
«Сердце! Зачем ты рвёшься, как пёс на цепи?» — шептал,
Но взор устремил, где лик той, из-за кого рухнет мир —
Белее снегов Олимпа кожа, глубже моря сапфир очей…
«Так вот она — яблока златого кровавая мякоть!»
 
 
Склонилась царица, как кипарис под ветром Эвроса,
Шёлк её пеплоса шелестел, как крылья совы ночной:
«Гости благородные, будьте ж как дома в чертогах этих!
Я — Елена, чьё имя вам ведомо, наверно, с пелён.”
Голос её аргивянам показался звоном цитр священных —
Сладок, но полон той мощи, что рушит башни и троны.
 
 
Феб-Аполлон между тем на кровле дворца восседал там,
Взор обращая на смертных, которых вели предначертанья.
Будто стрелу золотую о мрамор он остро точил там,
Скрытой улыбкой храня на устах неизречённую тайну:
«Сердце троянца уже разгорается пламенем страсти,
Смертных сердца воспылают, покорные вечному року».
 
 
Парис же, глядя на деву, не мог произнесть ни слова,
Ибо Киприда-богиня его поразила любовью —
Стрелой огненной пронзила сердце его беззащитное.
Только Эней, величавый герой, сохранял хладнокровье,
Он преклонил колено пред дочерью Зевса могучего,
Так говоря: «О владычица Спарты, прекрасная ликом!
 
 
Слава о красоте твоей разнеслась по всему миру земному,
Как свет зари, что рассеивает тени ночи холодной.
Глаз твоих синь подобна небесным далям безбрежным,
А улыбка твоя — как весенний цвет в долинах Иды.
Душу твою благородную славят герои и пастырь,
Имя твое на устах у всех, кто восхищён тобою!»
 
 
Дева зарделась лицом, как цветок под лучами Гелиоса,
Очи потупила долу, подобно пугливой оленице юной.
Но Афродита уже расстилала незримые сети,
Тайно вливая в её сокровенное сердце желанье,
Чтобы, едва лишь узрев Александра, она восхитилась,
Ибо судила судьба ему обладать ею вечно.
 
 
Менелай между тем приказал готовить пир самый славный,
Дабы почтить гостей по закону святому Зевеса.
Слуги немедля столы расставили в зале просторной,
Покрыли скатертью белой, что снега альпийского чище,
Расставили блюда злата и кубки серебряные рядом,
В кратеры налили вина душистого, сладкого вкусом.
 
 
Жрец приступил к очищенью — водою омыли все руки,
Вслед приступили к закланью тельцов, что без пятен родились,
Жертву воздали богам, как велит им обычай священный.
Мясо же сочное слуги искусно на вертелах жарили,
Хлеб разложили в корзинах серебряных, пряности рядом,
Мёд благовонный в златых сосудах поставили царских.
 
 
В час, как устроено было всё к пиру вечернему пышно,
Место на троне занял Менелай, многомощный владыка.
Справа от мужа Елена воссела, богиням подобна,
Слева же сел Александр, и взор его, страстью томимый,
Жадно ловил красоту и сияние лика царицы,
Думы скрывая в груди и смущенье в душе затаённой.
 
 
Эней же, скала среди волн, восседал меж пирующих, рядом
С сынами Диоскуров — Кастором, чей жребий был смертен,
И Полидевком, рождённым от громовержца бессмертным.
Братья, хоть Ледой вскормлены, разной судьбой разделились:
Первый — дитя Тиндара, второй — от перунов Зевеса.
Чтили их в Спарте богами, ища в них защиты от бури.
 
 
Тут Александр, боговидный, как лань, что манит охотников,
К ложу Елены подступил, рок неся под хитоном пурпурным.
Чаши узорной эмали и ткани, что блещут зарницей,
Склал у ног её, жарко шепча: «Дарю тебе Трою!»
Взор же его, словно факел, скользил по челу той царицы,
Что рождена Немесидой иль Ледой от птицы небесной.
 
 
Вспомнил он, как бежала богиня, мелькая чешуйкой
В водах Еврота, как рыба, что бьётся в невидимых сетях,
Ланью дрожащей в дубравах… Но Зевс настигал её вихрем,
Крыльями лебедя бил и когтями орла рвал дорогу.
Слил их тела он в клубок — и Елена на свет появилась,
Искра, что Трою сожжёт в долгом пламени горьких пожаров.
 
 
Шёпот по зале пополз, как змея, между чаш и застолья:
«Помните ль, как Тесей дерзкий дочь Леды из храма похитил?
В крепости Афидн держал её дева, железом сковавши,
Думал — не справятся братья с защитой ворот семикратных.
Бурей они налетели и стены те в прах обратили.
Где же Тесеев престол? Тлен и прах. А Елена сияет».
 
 
Бровью Кастор повёл, из чертога в окно посмотрел он,
«Парус вдали — не к добру», — но слова его в смехе тонули.
Там Немесида незримо плела из обманов и клятв
Кружево горьких измен. Аполлон же, взирая на пир,
Лук натянул, направляя стрелу в тень того корабля,
Что на песке рисовал роковое своё предзнаменованье.
 
 
Так Полидевк говорил: «Подступили они многолюдной
Ратью к стенам Афидн и вели там жестокую битву.
Храбро сражались вожди, и тогда многославный сын Тиндарея,
Кастор могучий, в бою получил тяжелейшую рану.
Так возвратили сестру, но недуг тот остался надолго».
Видел Энея Паррасий с Тиндаридами в светлых палатах.
 
 
Пир продолжался весь вечер, и кубки с вином осушались,
Слуги носили блюда с мясами и сладости разные.
Сочные яблоки, финики с мёдом, оливки и смоквы
Расположились на столах, источая ароматы благие.
Пело ласкающе ухо звучание флейты пастушьей,
Пели аэды о славных деяниях мужей и героев.
 
 
Те повествовали о битвах былых под небом Эллады,
О Персее, что голову Медузы сразил беззащитной,
О Геракле, чья мощь сокрушила владык подземелья,
О Тесее, что Минотавра сразил в Лабиринте жутком.
Слушали гости внимательно, сердцем восхищаясь рассказам,
Ибо в них дух героев древних оживал перед ними.
 
 
Пировали в чертогах высоких, веселье царило у смертных,
Притчи сказывал им Менелай о далёких, неведомых землях.
Много он стран повидал, скитаясь по бурным морям и горам.
«Слышали ль вы, — говорил он, — как бушует царство Посейдона,
Где исполинские волны встают, сокрушая деревья и скалы,
Киты огромные в пене играют в пучинах бездонных?»
 
 
Парис же сказывал им о Трое, великой твердыне священной,
О Приаме, царе седовласом, и сыновьях, что как боги,
О Илионе, святыне богов, вознесённой над миром.
«Троя, — вещал он, — звезда средь вершин Идейских и снегов,
Крепость её неприступна, и стены до неба воздвиглись,
Боги хранят её славу, бессмертие ей даровали.»
 
 
С Крита стоградного плыл Идоменей, многославный воитель,
Судно его чернобокое волны секло в Эгеиде широкой.
Медною кормой рассекая хребты седовласого моря,
Быстро неслось к Лакедемону, ветром попутным гонимо.
Вот показалась Лакония, край Менелая державный,
Спарта предстала вдали, где царил многославный Атрид там.
 
 
Тихо к причалу пристало судно, и сходни спустили,
Вышел герой Идоменей, за ним меднодоспешные мужи.
В дом Менелая вступил он, высокий, с колоннами к небу,
Где ароматами кедра и мирры дышали палаты.
Встретил владыка его, светлокудрый потомок Атрея:
«Радуйся, Идоменей, Девкалиона славного отпрыск!»
 
 
«Чем я обязан визиту столь знатному? Сядем за трапезу!»
Руку пожал он герою и в зал повёл меж колонн пышных.
Там, на престоле резном из слоновой кости, воссела
Елена — прекрасней богинь, что вкушают нектар на Олимпе.
Взор её тихо сиял, как звезда, открывающая вечер,
И осенял благодатью чертоги, где пир был устроен.
 
 
Рядом с нею, на лавке драгоценной, воссел иноземец,
Тот, кто прибыл недавно из Трои, из дома царевича древнего.
Парис, боговидный юноша с кудрями, вьющимися как пламя,
Взор его мягко светился, и голос звучал, как у флейты,
В пышной одежде сидел он, фригийской, с узором богатым,
И удивлял красотою и статью, достойной бессмертных.
 
 
Молвил Атрид Менелай, указывая на гостя Париса:
«Вот он, Парис, сын Приама, владыки великой Трояны,
Гость наш, из дальнего края, прибыл недавно к чертогам.»
Кивнул Парис головою, сияя приветливой лаской,
Критский вождь наблюдал за ним, видя и стать, и манеры,
Словно Аполлон в одеждах, богов озарением полный.
 
 
Стол накрывали рабы проворные, щедро и быстро:
Мясо быков молодых, и вепрей, добытых в Тайгете,
Птицу пернатую, рыбу, и сыр из овечьего молока,
Пенилось вино прамнийское в чашах из чистого серебра,
Мёд золотистый струился, благоуханный и сладкий,
Ели герои с беседой и тостами, весело, мирно.
 
 
Молвил Идоменей о богатстве и силе критян воинов,
О стоградовом Крите, и стенах его медью блистающих,
Менелай же рассказывал о Лаконии — тихом царстве,
Парис же славил Трою — твердыню, хранимую божеством,
Иногда взгляд его вдруг скользил на Елену прекрасну,
Словно пчела, что летит к ароматному цвету весеннему.
 
 
Елена ж, опустив глаза, вышивала пурпурной тканью,
Редко роняла слова, но звучал её голос, как песня,
Мягкий, как ручей горный, весной пробуждённый к движенью,
Пальцы её вышивали узоры, где бог был с героем,
Ткань оживала, как будто божественной нитью водима,
Тихо, но светло, жила Елена в чертогах Менелая.
 
 
Афродита смеялась, играя зеркальною гладью лучистой,
Где отражалась Елена, чей взор, словно быстрая стрелка,
Сердце Париса пронзил и зажёг сокровенное пламя.
«Ты будешь его», — прошептала богиня, таящая козни, —
То, что пожрёт корабли и в пепел обратит твердыни.
Так начиналась судьба, но сгущались над Спартой тени.
 
 
Дни протекали в пирах и беседах, охотах весёлых,
Но Идоменей, Девкалиона потомок, к отчизне стремился.
Дело звало его, на Крите народ ожидал и законы.
Так обратился к Атриду, когда закатился Гелиос:
«Друг Менелай, благодарен тебе за приют и за щедрость,
Но возвращаюсь на Крит, где народ мой нуждается в правде».
 
 
Опечалился сильно Атрид, но держать не решился друга.
Щедрые дары принёс он: сосуды из злата и серебра,
Ткань узорчатую, меч в ножнах с рукоятью слоновою.
Идоменей же в ответ преподнёс ему лук свой критский,
Стрелы калёные, верные, в цель устремлявшиеся прямо,
Что не минуют её, исполняя веленье судьбины.
 
 
Снова к пристани вышли, где судно готово к отплытию,
Ветер попутный надувал паруса, как грудь у бойца,
Руку пожал Идоменей Менелаю в прощальном молчаньи,
Слово промолвил Елене, желая ей счастья и мира,
На Париса взглянул и заметил предчувствие темное в сердце,
Словно орёл в высоте предвещал небывалое горе.
 
 
Взошёл на корабль Идоменей, и гребцы ударили веслами,
Судно отчалило быстро, пронзая лазурь бесконечную,
Прямо к родному Криту направился царь и воитель,
Где его ждали заботы, дела и решенья народные.
Спарта ж осталась позади, в свете вечернего неба,
Словно виденье, ушедшее в сны, но не стёртое в памяти.
 
 
В светлых покоях Елена, длинноодежная, с дочерью милой,
Гермионой златокудрой сидела, трудясь за работой.
Рядом дитя её нежное, словно птенец беззащитный,
К матери льнуло своей, ища в ней любовь и отраду.
Может, слеза покатилась с ресниц её светлых, как небо,
Или ручонка к ладони тянулась, защиты желая.
 
 
Матерь обняла дочь, положив на колени с улыбкою тихой,
«Что ты, дитя моё милое? — молвила нежно Елена, —
Игры наскучили, ль грусть посетила душу твою?»
Пальцы коснулись волос её мягких, как мёд и как солнце,
Словно цветок берегла, опасаясь дыхания ветра,
Шёпотом сказку вещала про нимф и пастухов Аркадии.
 
 
Взор свой вливала в глаза Гермионы — подобной рассвету,
Сердце наполнилось светом, неведомым даже бессмертным,
«Спи, моя радость, — шептала она, — пусть Олимп тебе сны ниспошлёт,
Яркие, как лепестки, безмятежные, словно лазурь Эгея.»
Гладила дочь, забывая о том, что беда предвещается вскоре,
Только любовь её жила в тот миг, неизменная, чистая, вечная.
 
 
Лишь воротился в чертоги свои Идоменей из Спарты,
Горькую весть он узнал: Катрея дыханье пресеклось.
Тотчас гонца снарядил он, быстрейшего в беге, к Атриду,
Чтобы поведать о скорби, постигшей великое царство.
Вестник помчался стрелою, не зная ни сна, ни покоя,
К дому царя Менелая, где пир затевался богатый.
 
 
Но меж веселья и пира в чертоги вбежал вестовещий,
Весть он принёс от Критского царства: Катрея не стало,
Критский владыка почил, и готовят обряд погребальный.
Радостно встретил Атрид Менелай гонца быстроходного,
Щедро кормил его мясом и сладким вином из сосудов,
Долго внимал он речам, сокрушаясь о горестном роке.
 
 
С тяжким сердцем Атрид покидал Илионского гостя,
Дом и супругу Елену оставил, доверив заботам
Братьев её, а затем на корабль чернобокий поднялся,
Мощно гребцы налегали на вёсла, и море шумело,
К острову Крит направляли они свой бег безотложный,
Катрею отдать погребальный обряд по чести высокой.
 
 
Парис же, богоподобный, как лис меж колонн притаившийся,
Ждал, когда Геспер зажжёт вечернюю звезду над землею,
Чтобы тьма, как покров фиалковый, скрыла чертоги Спарты.
Сердце его колотилось, как птица в силках птицелова,
Мысли летали, как пчёлы весной, собирая тревогу,
Всё предвкушая тот миг, как похитит супругу владыки.
 
 
Сын же Приама, Парис, чьи речи — как мёд и отрава,
Смущал героев простых, лишённых небесной премудрости.
Крадучись, встал у собрания, где добыча делилась,
И, точно змей, проскользнул он меж них, сея спор и раздоры.
Каждому словом лукавым он разум затмевал и сердце,
Чтобы отвлечь их от тайного замысла хитроумного.
 
 
Братья Диоскуры, Кастор-конеборец и мощный Полидевк,
Дети различных отцов и прекраснейшей Леды земной,
Огненным взором объяты, узрели дев Афаретидов —
Идаса с Линкеем славным, роднёю им близкой по крови.
Пламенем жажды горели их души, и вскоре с отвагой
Дев из-под самого брачного крова герои похитили.
 
 
Идас был силой велик, а Линкей зорким взором прославлен,
Видел сквозь землю и воды, но ночь ослепляла героя.
Вместе на вёслах «Арго» они к берегам дальним стремились,
Идас с Гераклом сидел, рассекая солёные волны.
Фебу с Гилайерой нежно ласкали в объятиях герои,
Тех, что у братьев отняли, забыв про былые обеты.
 
 
Гнев охватил Афаретидов, в их сердце змеёй зашипело,
Но уступили они воле дерзкой и силе бессмертных.
Свадьбы сыграли герои, и вскоре супруги родили
Каждому сына-наследника, радость в домах распростёрлась.
Время летело, и раны былые в тумане забылись,
Мир заключили герои, о прежних раздорах молчали.
 
 
Феба сияла лицом, словно месяц в полночном покое,
Косы её золотились, как колос под солнцем палящим.
Станом стройна Гилайера, очами как небо лазурна,
Счастье познали они, позабыв о разлуке невольной.
Сына родила одна — Мнасилея, другая — Аногона,
Радость отцов превзошла все земные былые тревоги.
 
 
Но в глубине затаилась обида в сердцах уязвлённых,
Идас с Линкеем во мраке коварные думы питали.
Месть, словно пепел остывший, под ветром опять разгоралась,
Мир их казался лишь тенью, обманом для взора людского.
Злоба змеёю вползала в их души на пиршествах шумных,
Ждали они лишь мгновенья, чтоб долг свой кровавый исполнить.
 
 
Вместе однажды пошли они в край Аркадии тихой,
Где на лугах под дубами паслись золотые быки.
Много добычи угнали и сев под зелёной листвою,
Стали делить меж собою добычу, как водится людям.
Быка большого рассекли на четыре отдельные части —
Кто первым съест, тот получит полстада по клятве взаимной.
 
 
Идас, могучий, чья сила превыше сил многих смертных,
Первым сожрал он свой жребий, пока остальные дремали,
Брату помог Линкею, чьи очи пронзают и сумрак.
Так Афаретиды добычу забрали и всё своё стадо,
Смех их звучал в Мессении, родине их и гордости края,
Где под охраной селений богатство своё унесли.
 
 
Братья Диоскуры, пир завершив, разгадали коварство,
Гневом вскипев, запрягли быстроногих коней и помчались.
В земли Мессении прибыли, в край, где пастухи Посейдону
Жертвы свершали в покое у горы Ифомы зелёной.
Громко взывали к народу, что древний обычай нарушен,
Что Афаретиды весь скот захватили обманом бесчестным.
 
 
Те же как раз на алтарях Посейдону палили жертвы,
Пламя вздымалось, и дым к небесам возносился высоким.
Этим мгновеньем воспользовались Диоскуры отважно,
Взяли не только быков, но и прочий скот с пастбищ обширных,
И повернули назад к Лакедемону славному снова,
Зная, что вслед за обидой придут и погоня, и мщенье.
 
 
Скрылись они в дупле величавого дуба лесного,
Что простирал свои ветви высоко к пределам эфира.
Но Линкей, чьё зрение видело сквозь все преграды земные,
Первым узрел там Кастора, таившегося меж листвою.
«Вижу их, Идас! — вскричал он. — Вот воры добычи угонной!»
Так началась между ними великая грозная сеча.
 
 
Копья летели, как молнии Зевса, со свистом и гневом,
Щиты загремели, мечи рассекали и воздух и тело.
Кровью обильно покрылись поля у дороги широкой.
Кастор пал первым, копьём поражённый Линкея могучим,
Пал он, как кедр вековой, сокрушённый дыханием бури.
Идас же стелу огромную бросил в Полидевка с гневом.
 
 
Но Полидевк, порождённый бессмертным Кронидом-владыкой,
Удар отразил и Линкея поверг молниеносно.
Идас остался один, но не дрогнул душою могучей.
Зевс же метнул с высоты огневицу, пылавшую ярко,
И испепелил Афаретида, дерзнувшего спорить с богами.
Выжил один Полидевк, над телом рыдая Кастора.
 
 
Плакал он, брата обняв, как герои рыдают над павшим,
Словно потоки дождя, что с вершин низвергаются горных.
«Зевс, о родитель бессмертный! — взывал он, не сдерживая скорби, —
Не оставляй меня жить без него, без любимого брата!
Если он смертен, тогда и меня да постигнет могила,
Или позволь ему вечно со мною делить бытие это!»
 
 
Зевс был тронут любовью такой, нерушимой и чистой,
И даровал им удел чередующихся состояний:
День проводить на Олимпе, в чертогах с амброзией вечной,
День пребывать под землёю в родимой отчизне лакедемонской.
Так совершилась богов непреложная воля святая,
И за любовь им дана была доля бессмертия звёздного.
 
 
Там на небесном просторе сияют они Близнецами,
Путь указуя пловцам и спасенье даруя в плаваньях дальних.
Звёзды те вечно хранят о любви братской память живую,
О доблести, верности, чести, что смерть одолели навеки.
Слава героям-близнецам, что вошли в беспредельную вечность,
Пока обращается небо, средь звёзд пребывают бессмертно.
 
 
Муж Менелай отплыл на Крит, делами державными занят,
Братья же, Диоскуры, в пылу междоусобного спора
Ссорой с сынами Афарея были умы объяты.
Путь был свободен Парису — как волку, что чует овчарню,
Где нет ни псов сторожей, и луна освещает дорогу.
Море лежало спокойно, как зеркало, полное тайны.
 
 
Но не одной лишь Еленой пленился Парис вероломный —
Взор устремил он и к злату владыки Атрида могуче.
Тайно проник он в чертоги, где стража дремала беспечно,
Злато и светлое серебро, и сосуды искусной работы,
Ткани бесценные взял, что для ложа царицы хранились,
С двойной добычей готовя побег свой дерзостный, тайный.
 
 
«Слушай, Елена, — шептала Киприда, склонясь над царицей, —
Взгляни на гостя: в очах его пламень и нега Востока.
Разве не чувствуешь сердцем томленья и сладкого трепета?»
«Кто он, богиня? — рекла Елена, смущённая тайной, —
Сердце трепещет моё, и туман застилает мне очи».
«Это любовь твоя, — молвит богиня, — ступай же навстречу».
 
 
Он же, Парис богоравный, приблизился к деве прекрасной,
Словно источник весенний, журчащий меж камней прибрежных.
Сладко струились слова его, нектар обещая бессмертный,
Сердце Елены забилось, как голубь, настигнутый ястребом грозным.
Взор его жёг, словно зной среди лета, палящий безмерно,
Нить самоцветов сомкнулась на вые её белоснежной.
 
 
Лик её — как заря, что румянит восточные склоны,
Очи — два озера синих, где звёзды купаются ночью,
Стан её — гибкая ива, склонённая к водам ручья.
Речи Париса текли, будто мёд из пчелиных сот,
Он обещал ей любовь, без печалей, в чертоге Киприды,
Страсть и блаженство в венце, что бессмертные даруют вместе.
 
 
И уступила Елена, чей разум окутан был тенью
Слов его сладостных, чарою тихой Афродиты.
Тайно оставили Спарту они, под покровом полночным,
К Кранае путь направив, к острову в пенном безмолвье,
Словно жемчужине в раковине, волнами спрятанной с берег.
Там, под смоковницей древней, они обрели друг друга.
 
 
Звёзды над ними сияли — свидетели их обрученья,
Море шептало им песни любви, разбиваясь о скалы.
Афродита с Олимпа, с улыбкой, глядела на землю,
Благословляя союз, что обречён был народы разрушить.
Но проснувшись от сна, что слаще амброзии смертным,
Вспомнила мужа Елена — и сердце её защемило.
 
 
«Должно быть, к мужу на Крит я направлюсь, — рекла тут Парису, —
Честь сохранить и унять ту печаль, что мне душу терзает».
Но хитроумный троянец, страшась потерять свою милую,
Молвил: «О нет, несравненная! Прежде чем в Крит мы направим
Судно своё, посетим мы Киприды священное капище,
Пусть утвердит она связь и освятит наше счастье».
 
 
Так он её убедил, и судно, послушное ветру,
К берегу Киферы пристало, где в небе курились ладаны.
В храме любви, под покровом курений, венков и венчаний,
Парис снова предстал пред Еленой — сияньем сверкающий.
Тут же богиня любви ниспослала Елене забвенье
Всех прежних клятв и тревог, напоила её сладкой страстью.
 
 
Он, как ястреб, что в когтях уносит дрожащую голубку,
Схваткой своей пронзил её суть, и молвил словами огня:
«О, ты, рождённая в высях, не Крит твоя доля земная!
Троя зовёт тебя, златом горящие башни и храмы!
Там ты — царица, и слава твоя затмит свет заката,
Имя твоё восхвалят и смертные, и олимпийцы!»
 
 
И согласилась она, увлекаема пламенем сердца,
С ним за моря убежать, навсегда забывая отчизну.
Слёзы лились по щекам — о ребёнке, оставленном в доме,
О Гермионе своей, что без матери будет расти,
Жалобно стон был её, но пылала любовью душа,
Взвесив лишь страсть и забвенье над кровным зовом.
 
 
Так говорили певцы мореходные, видев однажды,
Как поднималась она на троянский корабль быстроходный.
Лик её ярко сиял, затмевая сияние Селены,
Шла, словно дева бессмертных, поступью лёгкой и гордой.
Рядом Парис выступал, в доспехах, златом украшенных щедро,
Словно бессмертный, сошедший с вершин олимпийских высоких.
 
 
Только отплыл Александр, с Еленой беседуя нежно,
Встал перед ними из волн Нерей, морестарец могучий.
Он из пучины восстал и изрёк роковые глаголы:
«Горе тебе, о Парис, похититель супруги ахейской!
Кровью покроются нивы, и пепел сокроет твердыни,
Гибель постигнет Илион и союзников верных троянских!»
 
 
В страхе застыл Александр, побледнела Елена от вести,
Дух омрачился у них, но Киприда шепнула украдкой:
«Верь лишь мне, о Парис, не внимай прорицателю моря,
Сбудется всё, что желаешь, любовью моей осенённый.
Лживы угрозы и речи, которыми старец вещает,
Если идёшь по пути, что тебе указала богиня».
 
 
Вняв Афродитиным речам, Парис отвечал ему гордо:
«Троя не падёт! Для меня лишь любовь остаётся законом.
Путь мой — любовь, а не страх перед гибелью, старец вещунный!»
Так он сказал. И Нерей, усмехнувшись, исчез в пучине,
Пеной солёной окатив корабль, бегущий по морю.
Гордо вперёд устремился Парис, не страшась предсказаний.
 
 
В тот же миг Гера, супруга Кронида великого Зевса,
С трона высокого всё созерцала, пылая от гнева:
«Горе тебе, Александр, и тебе, отступница-дева!
Гибель за дерзость придёт, не спасут Илиона твердыни.
Страсть обернётся бедой, и рекою прольётся кровава
Кровь многочисленных ратей!» — так Гера вещала разгневанно.
 
 
И в исступленье великом послала она из пучины
Нота, Эвра и Зефира — владык быстролетных воздушных.
Тотчас восстали валы, Посейдонам подобные гневом,
Ветер завыл, словно стая голодных волков одичалых.
Судно металось в волнах, и ни клятвы, ни опыт кормчего
Не помогали держать среди бури намеченный путь им.
 
 
Крик испустила Елена, к Парису припав в огорченье:
«Видишь, как крылья беды над главами у нас простерлися?
Может, ещё не поздно? Вернёмся, пока не погибли!»
Он же, лаская ей кудри, шептал, подавляя свой трепет:
«Нет, не погибнем! Ведёт Афродита, она — покровитель.
Якорь наш — эта любовь, что зажжена рукою бессмертной».
 
 
Так говорил он, но чувствовал: в жилах кровь стынет от страха.
Девять ночей их носило, как щепку, по волнам безумным,
Вплоть до поры, как швырнул Посейдон их на берег Сидона —
Града, где камни как бронза, а шёлк расцветает травою.
Там, на песке золотом, обрели они краткий покой свой,
Глядя на стены, что вызов бросали палящему солнцу.
 
 
Выйдя на сушу, Парис отряхнулся от соли и хлада,
Оком окинул твердыню, величьем её восхищённый.
«Разве не стоит сей путь несравненной награды троянской?
Если судьба мне дарует любовь, сохраню я Елену!»
Воины следом спешили, скрывая тревогу под видом
Верности вождю, не ведая рока грядущей погибели.
 
 
Следом за ними неслось прорицанье, речённое Герой,
Море стонало о брани, что будет пылать десятилетье.
Впервые дева ступила без страха на землю чужую,
Вдаль устремляя свой взор, где вставало багровое солнце.
Знала ль она, что восход тот сулит лишь костры и руины,
Пепел великого града и плач безутешных вдовицы?
 
 
Вдохнув аромат финикийского града богатого, молвил
К спутнице милой Парис, не мечом убеждая, но сердцем:
«Если тебя Илион примет светлой звездою спасенья,
Мне не нужны ни убийства, ни пламя, ни горькие стоны.
Пусть устремляется злато не в войны, а в пиры и веселье,
Где воспевают любовь, а не кровь на полях каменистых».
 
 
Но по велению Киприды переменились помыслы мужа,
Град финикийский мечом сокрушил он и предал разграбленью.
Золото, ткани и пленниц на быстрые суда погрузили,
Прочь отплывая от стен, что в дыму за кормою остались.
Ветер наполнил ветрила, направив к троянскому брегу,
Где ожидали их рок, и бессмертная слава, и гибель.
 
 
А на Олимпе в тот час разгневанная Гера стояла,
Тяжкий сосуд сокрушив, возглашала она в негодованье:
«Снова потомок Приама избег предназначенной доли!»
Зевс же, взирая спокойно, ответствовал речью нетленной:
«Только начало свершилось, супруга, потерпи до исхода».
Ветер унёс покрывало Елены к далёким островам.
 
 
Злато и ткани лежали в глубоких утробах кораблей их,
Шёлк драгоценный и смолы свидетельством южного края.
Там, где огни и мечты переплетены с дыханьем свободы,
Везли они не дары, но бегство, увенчанное славой.
С ними Елена плыла, словно тень меж землёй и пучиной,
В бездну взирал Александр, о власти и Трое мечтая.
 
 
Вдруг закипела вода, почернело Эгейское море,
Ветер завыл, разрывая на мачтах тяжёлые ткани.
Словно щепу, корабли закружило в объятиях шторма,
Небо смешалось с пучиной, и молнии резали сумрак.
Гром заглушал голоса, и не видно конца было ночи,
Бился Парис со стихией, не зная пощады от моря.
 
 
Дождь ледяной бичевал паруса и дубовые снасти,
Руль вырывало из рук, и блуждали в потёмках матросы.
К югу несло их волной от знакомых пределов Эллады,
Где-то остался Сидон, озарённый сиянием солнечным.
Лишь солёные брызги в лицо да надежды мерцанье,
Боги молчали, пока мореходы творили обеты.
 
 
Многие ночи и дни провели они в битве с волнами,
Свет наконец разорвал потемневшие своды небесные.
Ветер затих, и тогда увидали они пред собою
Полосу жёлтых песков, где разлился великий поток Нила.
Там начинался Египет, загадочный, древний и знойный,
Край, где гробницы царей поднимаются к небу веками.
 
 
Пальмы склонились к воде, и тростник зашептал над протокой,
Птицы диковинных крыл пронеслись над лазурною гладью.
Воздух был зноен и густ ароматами трав благовонных.
Смуглые люди на берег пришли, удивляясь пришельцам,
Тем, кого море принесло из земель, затуманенных севером,
Там, где владычат веками великие царские гробницы.
 
 
Но не дремали бессмертные, замыслы тайно сплетая.
Гера, супруга Кронида, исполнена гнева великого,
Скрыть пожелала Елену, спасая супружескую верность.
Образ явила иной, подобный дочери Леды прекрасной,
Облаком стала Нефела, рождённая волею Геры,
Призрак бесплотный, эфир, лишь подобье живого обличья.
 
 
Гера создала её, чтоб казалась Еленой Парису,
Но не имела она ни души, ни живого дыханья.
В том заключался замысел: чтобы похитил он призрак,
Тень лишь пустую, что тает, как дым пред зарёй быстротечной.
Ликом прекрасна была, но внутри оставалась безжизненна,
Словно туман над рекой, не согретый лучами денницы.
 
 
Вот предстоит пред Парисом дева с улыбкой прекрасной,
Только в очах её нет прежней искры, смущающей сердце.
Голос звучит, но не греет души, как бывало когда-то,
Тело прекрасно на вид, но лишённо живого дыханья.
Словно виденье ночное, исчезнуть готовое утром,
Призрак Елены стоял, порождённый богинею гневной.
 
 
Смутен душой Александр, хоть разум признаться не хочет,
Сердце терзает его, обнимает он хладное тело,
Словно туман заключил он в объятья, а не человека,
Будто рассветный мороз, исчезающий в первом сиянье.
Долго блуждали они среди древних египетских чудищ,
Где пирамиды взирают в бескрайние своды небес.
 
 
Сердце Париса томилось, живого ища утешенья,
Той, что рождённая смертной осталась вдали от него.
Лик её видел во снах он и голос её различал там,
И пробуждался в слезах, обнимая холодную тень лишь.
Так обладал он мечтой, пока истина крылась во мраке,
Жертва бессмертных богов под палящим египетским солнцем.
 
 
Но Афродита-Киприда, хранительница их союза,
Сжалилась, видя мученья любимого ею Париса.
Или могучая сила любви, что смертных навеки связует,
Так растопила обман, что исчез он, как облако в небе.
Вновь перед ним появилась Елена — живая, земная,
С блеском в очах, затмевавшим сиянье небесных созвездий.
 
 
Радости меры не знал он, узревши супругу желанную,
Ту, ради коей решился восстать против целой ойкумены.
Слёзы и смех воедино смешались в объятии долгом,
Словно два древа сплелись и корнями, и ветвями вместе.
Славили оба Киприду за данное ею спасенье,
И позабыли печали, что прежде терзали их души.
 
 
Но не едина молва, и иное предание живо,
Тайну иную храня сквозь туманы ушедших столетий.
Ибо не всё, что мы видим, бывает правдиво по сути,
Часто богини бессмертные сети плетут человеку.
Слушайте ныне рассказ, сохранённый преданиями древних,
Как подменили Елену, царей и народы обманувши.
 
 
Пели аэды седые в своих песнопениях древних,
Молвили: не Елена взошла на корабль троянский.
Лишь эйдолон из эфира был в Трою судьбою направлен,
Дева же скрыта была в Египте под верной защитой.
Славный трагик о том повествует в творенье бессмертном,
Как её Гермес сокрыл, пока греки за призрак сражались.
 
 
Муж, вопрошавший жрецов в многовратном и древнем Мемфисе,
Слышал рассказ, как Протей удержал похищенную гостью.
Гневом воспламенился владыка на гостя-преступника дерзкого
И запретил увозить из Египта супругу ахейца.
В Трою вернулся Парис, но словам его не внимали,
Десять годов проливая за тень свою кровь под стенами.
 
 
Снова снаряжено судно, и ветер попутный наполнил
Паруса белые — прочь унося их к родимой земле.
Нил оставался за ними, Египта пески золотые —
Море расстелилось вновь перед ними как путь озарённый.
К Трое стремились сердца их, к твердыне могучего Приама,
Где уже пряли им Мойры нити грядущего рока.
 
 
Близ Киликии плывём мы, внемли мне, Елена Прекрасная!
Видишь ли остров вдали? Сарпедон то, овеянный страхом,
Где, по преданьям людей, обитали Горгоны когда-то,
Там, где скала поднимается грозно над бездною моря,
Где обращает преданье в гранит неосторожных пришельцев.
Страшно туда заплывать даже самым отважным кормчим.
 
 
«Милый мой, — молвит Елена, прижавшись к плечу его нежно, —
Правда ли, змеи у них вместо кудрей на главах клубятся?»
Тот отвечал ей: «Да, их чешуя ослепительно блещет,
Кровь леденеет в груди, коль услышишь их свист ядовитый.
Но не страшись, дорогая, наш путь устремлён к Илиону,
Нас охраняет Киприда, владычица сладостной страсти».
 
 
«Кето, седая богиня, по сказам морским породила
Множество див и чудовищ в пучинах подводных и тёмных.
С нею связали певцы и рассказы о древних Горгонах,
Силах, что старше людей и внушают им ужас великий.
Волны морские о брег её мрачный шумят непрестанно,
Имя её вспоминают в тревоге усталые гребцы».
 
 
Снова на волны взирали они, исполнены думы,
Ветер доносил до них только брызги солёные моря.
«Там ли Медуза жила?» — вопрошала царица с тревогой.
«Там, — отвечал ей Парис, — где безмолвствуют дикие скалы,
Где лишь обломки судов стерегут тишину вековую.
Мы же пройдём стороной, и Эрос сохранит нас в дороге».
 
 
Волны играли с кормой, дельфины резвились у борта,
Солнце сияло над ними, как будто благословляя.
Вот уже берег родной показался сквозь дымку рассвета —
Стены Илиона, что некогда выстроил сам Посейдон.
Радостным криком встречали герои пределы отчизны,
Не предвещая больше той бури, что их разметёт по земле.
 
 
Вот уже стены пред ними, башни твердыни высокой —
Троя встречает царевича с дивной женой красотою.
Флейты звучали у брега, в долинах звучали напевы,
Девы троянские, юноши стройные, в ризах багряных
Пели хвалу возвращенью, цветы рассыпали на землю,
Путь устилая к воротам Скейским — в чертоги великие.
 
 
Свадьбу справляют они во дворце у Приама седого,
Пир изобильный готовят — вино льётся щедрой рекою,
Мёд золотистый струится, и мясо быков жертвенных,
Хлеб из пшеницы отборной, плоды из садов плодоносящих —
Всё преподносят гостям и супругам, достойным награды,
Почестей высших от всех, кто Трою в те дни населяет.
 
 
Жрицы богини любви рассыпают пурпурные розы,
Стрелы Эрота звенят, поражая сердца вдохновением,
Ткани, атлас, парча и шёлка покрыли брачное ложе,
Где возлегают теперь муж и жена, в узах любви.
Светочи зала сияют, златом заливая палаты,
Звуки кифары струятся, услаждая уши весельем.
 
 
В ласках Париса, супруга, в покоях троянских чертогов,
Радость — отцу, и беда — всем сынам Илиона грядущим.
Битва великая вспыхнет из-за красы этой смертной,
Из-за любви безрассудной — будь то божественной волей,
Будь ли по зову Эриды, Мойры начертали ли это.
Только Приам прошептал: «Пусть бессмертные бдят ваш союз».
 
 
Ясно сиял Илион под лучами закатного солнца,
Словно венец золотой, возложенный светлым Аполлоном
На головах у героев, избранных смертным народом.
Ветер ласкал кипарисы, склоняя к земле их вершины,
Словно к ногам преклоняясь царице, дочери Леды,
Что ныне в Трое венцом озарённой царит благородно.
 
 
В эту же ночь, под покровом звёзд и луны серебристой,
Рядом с дворцом, где весёлый пир продолжался до зори,
Дева-пророчица Кассандра, дарённая голосом Феба,
Глядя на небо, внимала богам и их тёмным знаменьям:
Видела пламя, что вскоре охватит твердыню Приама,
Слышала звон меди тяжкой и стоны несчастных троянцев.
 
 
Девять лет минет, пока не исполнится воля Судьбы,
Что начертали Мойры на камне вечном и чёрном.
До того дня они будут, любя, не ведая мщенья,
Цены великой, которую мир заплатит за их страсть.
Птицы летели с востока, крик их был вестью и знаком,
Что уж попутный подул ветер в паруса данайцев.
 
 
Так завершился их путь из далёкой земли Лакедемона,
Через моря и пески, через Египта земли неизведанны,
К гордой троянской твердыне, царице народов Дардана.
Злато и яхонты, бронза и мрамор в фасадах блистали —
Град, что Посейдон воздвиг мощнорук, охраняемый светом,
Впустил в себя погибель, таившую лик обольстительницы.
 

Песнь пятая. Сбор ахейский вождей

 
Вестница Зевса Ирида, чьи крылья, как радуга в небе,
Ярко сверкали, подобно лучам восходящего солнца,
Словно крылатая мысль, от Олимпа, где боги пируют,
Быстро помчалась она к берегам многославного Крита,
Там, где оливы растут и лозы плоды наливают,
Где Менелай светлокудрый по тестю справлял погребенье.
 
 
Там, где Идейские склоны взирают на влажное море,
Встала она пред царём, когда он для Кронида великого
Жертву принёс, для владыки бессмертных богов и людей всех.
«Царь Менелай, Атреид благородный! — рекла так Ирида, —
Слушай меня, повелитель, и воле бессмертных покорствуй,
Весть я тебе принесла, преисполненную тяжкого горя.
 
 
Брось попеченье о Крите, о стадах его тучных и нивах,
Горе настигло твой дом, где недавно царили веселье.
Гость твой Парис, Приамид, отрасль древнего рода троянцев,
Ложе твоё осквернил и увёз богоравную деву,
Свет твоих глаз, украшенье Лакедемона и Спарты,
Вместе похитив и злато, и брачные ценные дары.
 
 
Дар Афродиты приняв, он попрал все законы гостеприимства,
Словно безумец презрел и священный обычай, и совесть.
Ныне над домом твоим и над горем твоим он смеётся
В Трое высокой, под сенью отцовских могучих твердыней».
Так изрекла и исчезла, как дым над огнём погребальным,
Словно зарница ночная, мелькнувшая в сумраке кратко.
 
 
Вновь возгласила Ирида, эфир рассекая крылами:
«Знай же, Атреев сын, не одна тебя скорбь посетила.
Кастор, Елены сородич, погиб от руки Афаретида,
Смертью сражённый в долине под сенью Тайгетских отрогов.
Брат его, мощный душой Полидевк, отомстил за погибель,
Но не вернуть из Аида того, кто сокрыт им навеки».
 
 
Словно скала вековая, что в море стоит недвижимо,
Гневом Зевеса пронзённая вдруг — так застыл Менелай.
Пал из руки его кубок резной, и вино алое брызнуло,
Словно кровь, оросив землю Крита, обет грядущей расплаты.
Лик его стал, как мрамор, изваянный в храме забвения,
Очи потемнели — как море, когда Посейдон пробуждается.
 
 
«О, небо святое! — воскликнул он, — о, Зевс, Ксенийский,
Хранитель гостей, справедливый судья и покров небожителей!
Где твой закон, если честь попирает предатель так низко?
Я ли не жертвовал щедро? Я ли не чтил алтарей?
Гостя я встретил, как брата, под кровом моим осенённым,
Стол разделил, и душу открыл ему, как человеку!
 
 
Он же, как змей, на груди пригретый, коварно ужалил —
Словно закон не был писан, ни страх, ни стыд не держали.
Елена! Имя твоё мне слаще амброзии было —
Как ты смогла, о лебединая дочь, забыть клятвы брачные,
Дом покинуть и честь — ради лести, обмана и ласки?»
Гнев разгорался в груди его, как пламя в кузнице Гефеста.
 
 
С неба спустились тогда к Менелаю Афина и Гера,
Видя, как скорбь и обида терзают могучее сердце.
«Муж, успокойся! — рекла светлоокая дева Афина, —
Будет повержен Илион, и стены его запылают.
Мы обещаем победу тебе над врагом вероломным,
Снова получишь своё, покарав дерзновенного мужа».
 
 
Он поклялся — отмстить, сжечь Илион, развеять по ветру
Город, что принял измену, забыв благородство и долг.
Тотчас корабль свой готовит, смоляной, чернобокий и резвый,
Парус пурпурный трепещет на мачте высокой над штормом,
И, как весенний плуг, рассекает он валы Эгейского моря,
Быстро летит к берегам Лакедемона, к отчизне и мести.
 
 
Ветер попутный наполнил паруса — дыханьем Борея,
Стая дельфинов кружилась вокруг, и играла в волнах.
Но не смотрел он — в очах у него была скорбь, не отрада:
Месть и обида его заслонили красу вод и неба.
В Микены, к брату Агамемнону, он устремился,
Царю могучему, вождю ахейских ратей и сил.
 
 
Сбросив одежду от странствий и соль океанского ветра,
В кедровый вступил дворец, украшенный фресками славы,
Где поднимаются своды, поддержанные львами и златом,
Где на стенах герои и подвиги предков живут,
Там Менелай возвестил о позоре, о злом оскорблении,
О нарушении чести — и жажде пылающей мести.
 
 
«Брат мой! — воскликнул он, пав у трона высокого ниц,
Слёзы текли по щекам, словно жгучее пламя,
Честь моя в прахе! Елена… Парис… О, горькое бесчестье!
Дом мой разграблен, жена уведена дерзким троянцем!
Нет мне покоя, пока не омою я эту обиду кровью!»
Так говорил несчастный, обуянный гневом и скорбью.
 
 
Гневом воспламенился тогда Агамемнон, вождь аргивян,
Скипетр тяжёлый поднял, что Гефест изготовил искусно,
Словно орудие рока, сверкавшее блеском небесным.
«Горе тебе, Менелай! — воскликнул он, словно утёсный
Камень, сорвавшийся с кручи. Но знай: не тебе лишь обида —
Это позор всей Эллады, и будет за всё воздаянье!
 
 
Кровью заплатят Приам и потомки его за злодейство!
Всех мы созовём героев, царей и могучих воителей —
Тех, что давали обеты тебе, когда деву Елену
Ты избирал себе в жёны средь славных сынов Эллады.
Флот соберём небывалый и к Трое направимся вместе,
Пусть же узнает Парис, каков ахейцев гнев беспощадный!»
 
 
Так говорил Агамемнон, и слово его было грозным,
Взором сверкая, как пламя, предвестник великого боя.
На Олимпе в те дни Гера таила замысел тайный,
Перстень бросая в серебряный кубок, шептала беззвучно:
«Ныне начнётся игра!» — и воззрила на Зевса сурово.
Знал громовержец давно, что судьбы уже брошены жребьи.
 
 
Молча нахмурил чело он, скрывая усмешку провидца:
«Вечна игра, о супруга, и боги подвластны ей также».
Так он сказал, и Олимп погрузился в великое молчанье,
Словно затих перед бурей простор беспредельного неба.
Только над Троей витало предчувствие бед неизбежных,
Грозной войны предвестница, скрытая в недрах грядущих.
 
 
Сговорившись меж собою, Атреевы славные дети
Путь устремили к Нестору, взыскуя совета и правды.
Шёл Менелай, удручённый великою скорбью сердечной,
С ним Агамемнон могучий, дабы убедительней слово
Было для старца, и скорбь обратилась в союз нерушимый.
В Пилос песчаный пришли, где Нестор владычествовал мудро.
 
 
Там, где Алфей серебристый впадает в лазурное море,
Там, где стоят кипарисы на холмах, как стражи бессменны,
Правил Геренский Нестор, старейший советник ахейцев,
Славный тем, что пережил поколения прежних героев.
Ныне же мудрым советом вождям помогал он в тревогах,
Словно кормчий искусный ведёт через рифы ладью их.
 
 
«Нестор, свет ахейцев, твои слова — сокровище Греции!» —
Менелай, престолу приближаясь, к старцу обратился,
Тот окружён был сыновьями, как дуб могучий побегами.
«Горе пришло мне внезапно, как ястреб, срывающий жертву —
Парис, гость мой, сын Приама, жену мою увёл дерзко,
И с нею — мою же честь, попранную, как прах под подошвой!»
 
 
Встретил их Нестор с почтеньем, поднялся вдруг с ложа богов,
Взгляд его зоркий сверкал, как морская звезда в бездорожье.
Жертву приносил он Зевсу на бреге, где волны шептали,
Сжигал тучные бёдра быков, вознося благовонье.
Над дымом священным слова мудрые молвил старец,
Печалью объятый, но с глубокой силой в глазах.
 
 
«Рад я вам, дети Атрея, хоть горек и тягостен повод,
Скорбь великую ты перенёс, Менелай благородный.
Дерзость людская предела не знает, богов не страшась,
Древнюю честь и законы святые во прах попирает.
Вспомним царя Сикиона, что звался в веках Эпопеем,
Силою он у Никтея похитил красу Антиопу.
 
 
Град Сикион, что мы ныне привычным названием кличем,
Прежде Эгиалеей назвал основатель великий.
Был Эгиалей изначала царём в том краю благодатном.
Позже лишь внук Эпопея, по имени славный Сикион,
Имя сменил городское, девятнадцатым став на престоле.
Буду я звать его так, как привыкли мы слышать и ныне.
 
 
Эпопей, внук Гелиоса, из дальней Фессалии, сын Алоея,
В край Сикиона пришёл, где престол опустел после Коракса.
Первым он встретил врагов, на пределы родные дерзнувших,
Мощью своей сокрушил их, и слава взнеслась до небес.
Стал он великим царём, а когда отошёл Бунос к теням,
Власть над Коринфом богатым в десницу свою он воспринял.
 
 
Храм он Афине воздвиг, о защите моля и совете,
Чудо свершилось тогда: потекло золотистое масло.
Светлым богам он алтарь сотворил, Аполлону с Артемидой,
Но в ослепленье гордыни порой вызывал их на битву.
Брал он святыни мечом, сокрушая камни в безумстве,
Смертный, желая доказать, что равен он вечным богам.
 
 
Вспыхнула страсть в его сердце к прекрасной лицом Антиопе,
Дочери Никтея, чья красота затмевала сиянье.
В город свой тайно увёз её, назвав дорогою женой,
Гнев Фив обрушился следом, и войско пришло под валы.
Никтей в сражении пал, защищая свой род и жилище,
Но и Эпопей был ранен копьём, что несло ему гибель.
 
 
Рана точила его, пред Афиной он дух свой испустил,
В землю зарыт был герой, где когда-то молился богине.
Ламедон, новый властитель, отдал Антиопу суровому Лику,
Тот же повёл её в Фивы, не зная, что плод в ней созрел.
Зевс ли в обличье сатира, иль царь был отцом тех младенцев —
Тайна сокрыта во тьме, под покровом минувших столетий.
 
 
Мир воцарился в Эгиалее, где Ламедон сел на престоле,
Лик, уходя, даровал ему власть над притихшим народом.
Взял он в супруги афинянку Фено, Клития дочь,
Скромность её и покой укротили былые раздоры.
Дочь Зевксиппу она родила, расцветавшую в неге,
Словно цветок, что в тени укрывается от непогоды.
 
 
Там, у подножья горы, родила она двух близнецов,
Зефа и Амфиона, брошенных Ликом на волю ветров.
Пастух их нашёл и вскормил, пока мать томилась в неволе,
Дирка, супруга царя, изнуряла её тяжким пленом.
Годы тянулись, как вечность, но цепи упали из рук,
Бегством спаслась Антиопа, ища своих милых сынов.
 
 
Зеф возмужал, как охотник, суровый и грубый душою,
Брат же его, Амфион, был Гермесом к искусству приучен.
Лиру из золота бог подарил ему, струны настроив,
Пением дивным певец усмирял и зверей, и каменья.
Спорили братья не раз: Зеф смеялся над звуками лиры,
Славу в трудах лишь ценил, презирая напевы и струны.
 
 
Мать прибежала к сынам, но её не узнал старший Зеф,
В помощи ей отказал, лишь один Амфион сжалился сердцем.
Следом явилась и Дирка, в безумстве велела юнцам
К рогам быка привязать Антиопу на лютую гибель.
Но старый пастух открыл тайну: «То мать ваша, дети!»
Гнев их проснулся, и Дирку саму обрекли они смерти.
 
 
К диким рогам привязали мучительницу, после же в воды
Тело её низвергли — с тех пор тот поток зовут Диркой.
Лика-царя сокрушили они, овладев древним градом,
Стены воздвигнуть решили вокруг семивратных селений.
Зеф надрывался, таская тяжёлые глыбы на плечах,
Камни ж под лиру брата сами в порядок ложились.
 
 
Но Дионис разгневался, разум Антиопы затмивши,
Ибо вакханкой была и служительницей ему Дирка.
Из её плоти по воле богов заструился источник,
В горе скиталась по свету в безумье своём Антиопа,
Тенью бродила она средь дорог и пустынных селений,
Мира не зная, пока не свершился закон искупленья.
 
 
Счастье недолго сынам осияло земные жилища:
Ниобу взял себе в жёны певец Амфион благородный.
Гордость её погубила детей от стрел Аполлона.
Сам Амфион пал от бога, и дом его пеплом покрылся,
Зеф же, супруг Аэдоны, исчез за пределами жизни,
В общей могиле лежат они в Фивах, укрытые прахом.
 
 
Камни могилы — всё те же, что под песнопенья ложились,
Бакид-пророк предсказал, что земля та приносит плодородье.
Жители Тифореи крадут её в пору весеннюю тайно,
В месяц, когда в небесах Телец над землёю сияет.
К праху Антиопы несут они землю святую,
Чтобы обильный урожай даровали бессмертные боги.
 
 
Фок, сын героя, нашёл Антиопу и разум исцелил ей,
Стала она ему верной супругой в тиши тех садов.
Так завершилась легенда о гордом царе Эпопее,
Что воздвигал алтари и в безумстве своём разрушал их.
Память о нём сохранилась в камнях и теченье потоков,
Урок для живущих о силе богов и о доле земной.
 
 
Велик был Эпопей, но дерзость его погубила,
Смертью своей искупил он гордыню и грех свой былой.
Так и Парис твой, о царь, не уйдёт от тяжёлой расплаты,
Троя падёт, как пал Сикион под ударом возмездья.
Боги не спят, и весы их склоняются к правде священной,
Рок неизбежен для тех, кто закон гостевой попирает.
 
 
Также припомню судьбу Эдипа, сына Лаия древнего,
Что, не ведая, кровь отца и ложе матери осквернил.
Предначертанный рок совершился, как боги велели,
Слепой, он бродил по земле, искупая грехи свои тяжкие.
Так рок исполнился, и избежать не сумел наказанья
Тот, чья судьба стала людям примером великой трагедьи.
 
 
Как Лаий Фиванский, презревший вещания вещего бога,
Взял Иокасту в супруги, не вняв предсказанию рока.
Сын лишь родился — и страх ледяной сжал царёво дыханье:
Ноги пронзил он младенцу и бросил в горах Киферона.
Там, средь ущелий, где ветер и буря блуждают беспечно,
Мальчик оставлен был связанным крепко на гибель и муку.
 
 
Но не судил ему Зевс умереть под скалою холодной:
Пастырь коринфский нашёл его, спас и принёс во дворец свой.
Полиб бездетный обнял сироту, даровав ему имя,
То, что Эдипом зовётся в краях у ахейцев издревле.
В тихой Тенее мужал он, не ведая горя и тайны,
Сыном любимым считаясь у тех, кто его воспитали.
 
 
Только на пире однажды упрёк о рождении тайном
Сердце прожёг ему болью, и к Фебу в Дельфы пошёл он.
Там у порога прочёл он: «Познай самого же себя ты»,
Также: «Во всём соблюдай справедливую меру деяний».
Пифия в трансе вскричала, что мать он осквернит ложем,
Руки свои замарает он кровью несчастного отчего мужа.
 
 
В ужасе бросил он дом свой, считая Полиба родителем,
Путь направляя к Фивам, чтоб рока клейма избежать там.
На перепутье трёх троп, где клубилась дорожная пыль,
Встретил он Лаия в гневе, и спор завязался жестокий.
Царь колесницей на ногу Эдипу наехал надменно,
Посохом крепким Эдип поразил его насмерть в то время.
 
 
Смыл он в источнике кровь, не ведая, чью жизнь отнял,
После к воротам пришёл городским, где Сфинкс свирепствовал грозно.
Тайну загадки открыл он — и рухнуло злое чудовище,
Фивы же в радости возвели его на престол золотой.
Взял он вдову Иокасту, не зная, что это мать родная,
Дети родились у них, но проклятье уже пробудилось.
 
 
Мор налетел на страну, словно туча ночная с Олимпа,
Боги вещали: «Изгоните ныне убийцу владыки».
Правда открылась — и мрак опустился на очи героя.
Мать удавилась в петле, не стерпевши позора и боли.
Сам же Эдип ослепил себя острым железом в отчаянье,
Сынов проклял за презренье, явлённое в дни его бедствий.
 
 
Дочь Антигона, как ангел, вела его в странствии дальнем
К рощам Колона, где Эриний священные духи витали.
Там завершил он свой путь, примирившись с афинской землею,
Хоть и в Фивах когда-то по нём совершались обряды.
Кости его переносили не раз, как залог беспокойный,
Но у святилищ Деметры обрёл он последний покой свой.
 
 
Даже Геракл, сын Зевса, в безумье детей и супругу
Сам погубил по наитью богини, несущей смятенье.
Много страдал он потом, совершая великие подвиги,
Дабы очиститься сердцем и вновь возвратиться к бессмертным.
Так настигает судьба попирающих древний порядок,
Но не оставим без мщенья мы дерзость троянского дома.
 
 
Вспомним Тесея, героя Афин, основателя града,
И Ариадну, что светом любви озаряла надежду,
Путь указав в лабиринте, где жил Минотавр кровожадный.
Нитью волшебной вела она смелого мужа сквозь мраки,
Дева прекрасная, Крита цветок и владыки любимая дочерь,
Зверя сразил он, и ужас покинул сердца горожан тех.
 
 
Но на пустынном брегу он оставил её, отплывая,
То ли забыв обещанья, то ль воле бессмертных покорный.
Горько рыдала она, но Дионис, хранитель веселья,
В жёны её полюбил и украсил главу ей венцом звёздным.
Верность не вечна под небом, и страсти уходят как тени,
Пламя костра угасает, когда его ветер остудит.
 
 
Так говорил им Нестор, потирая седую бородку,
Что ниспадала на грудь, серебром отливая на солнце:
«Гнев ваш, Атриды, велик, и отмщенье — священное дело,
Только поспешность всегда была верным врагом для отваги.
Нужно собрать всех царей, что Элладой великой владеют,
Тех, кто поклялся блюсти Менелая честь и супругу.
 
 
В день тот, когда он Елену избрал среди многих прекрасных,
Пусть каждый выставит войско, и флот снарядим мы великий.
Там, под стенами троянцев, покажем и силу, и правду,
Чтобы ахейцы вовек не сносили такого позора».
Слово мудрейшего старца в сердцах отозвалось призывом,
Блеск предвкушения брани сверкнул в их очах, как зарница.
 
 
«Мудрые речи твои, о Нестор, почтеннейший старец, —
Молвил властитель народов, великий Атрид Агамемнон, —
Словно бальзам на больную и тяжкую рану ложатся,
Или как звёзды, что путь указуют в ночи мореходам.
Так и поступим. Пошлём мы гонцов во все земли Эллады,
От итакийских утёсов до нив, где Пелей правит славный».
 
 
Менелай же добавил, и голос его был суровым,
Полный обиды и жажды отмщенья, что сердце сжигала:
«Сам я пойду по дорогам, не в силах сидеть на престоле,
Сам расскажу о позоре, что пал на мой дом и на Спарту.
Пусть каждый царь и герой от меня лишь услышит всю правду,
И пусть рассудит, достоин ли верной поддержки и стали».
 
 
Солнце садилось за горы, залив багряня на закате,
Ветер наполнил ветрила судов, что стояли у брега.
Клятвы звучали во мраке, и боги внимали им свыше,
Зная, что скоро земля содрогнётся от поступи ратей.
Так начиналась легенда, что в песнях пребудет навеки,
Где за обиду одну поплатилась великая Троя.
 
 
Вот Агамемнон могучий, из Микен властелин знаменитый,
Собирал героев Эллады в союз нерушимый и грозный,
Трою разрушить мечтая за дерзость Париса коварства.
Слышал он славу о мудром царе, что на скалах Итаки
Правит народом своим, как серебряным словом сверкая,
Хитростью ум превосходный имея пред многими мужами.
 
 
Вспомнил Атрид, как в чертогах своих Менелай златовласый
Принял Елену прекрасную в жёны под клики народа.
В это же время в Итаке, морскою волною омытой,
Сам Одиссей Лаэртид, хитроумный в советах и смелый,
Взял Пенелопу в супруги, Икария мудрого дочерь,
Счастьем наполнив чертоги на круче высокой и дикой.
 
 
Вскоре родился у них Телемах, быстроногий младенец,
Свет для отца и опора для юной его королевы.
Мирно текли их часы меж олив и лозы виноградной,
Слушал отец смех дитя и супруги дыханье ночное,
Море шумело внизу, обещая покой и отраду,
Но не дремала Судьба — и скакали гонцы по дорогам.
 
 
Слуги Атридов с посохом власти к владыкам спешили,
Сам Агамемнон пришёл на Итаку со славой и златом,
Звали на месть и войну за поруганье великой чести.
Только бы флот Одиссей укрепил своим словом и делом.
Но Одиссей, дорожа Пенелопой и сыном любимым,
Дома остаться решил, не желая кровавой разлуки.
 
 
На берег вышел с плугом и в ярмо не быков запрягая,
Но сочетал он осла с могучим волом не по нраву.
Солью засевал борозды, не пшеницей плодящей и доброй,
В шапке козлиной ходил он, выкрикивая речи пустые,
Будто рассудок оставил его и затмилася мудрость,
Цари же гадали: лукавство ли это, иль вправду безумье.
 
 
Агамемнон взывал: «Одиссей, вся Эллада клялася!
Честь Менелая попрана, Парис похитил супругу!
Ты же, герой, приносил нерушимую клятву ахейцам,
Разве забудешь ты Зевса, внимавшего клятвам героям?»
Но Одиссей, будто глух, продолжал проводить борозды солью
И лишь смеялся в ответ, не внимая владыке ахейцев.
 
 
Месяц прошёл, как Агамемнон уговаривал вождя,
Обещал ему славу, победы и щедрую долю в добыче,
Но Одиссей упорствовал, будто земля отвергла семя.
Тяжко вздохнув, царь направил корабли прочь от скал,
«Пусть остаётся на острове, пусть сам охраняет свой край,
Мы и без хитрости Трою разрушим копьём и отвагой!»
 
 
Но царь Агамемнон, мудрый властитель ахейских дружин всех,
Собрал он других полководцев, живущих в великой Элладе,
Многих царей и героев, чьи битвы гремели повсюду.
К ним поспешил Паламед, Навплиада разумного отпрыск,
Слышал он гнев Агамемнона, слышал о Трои твердынях,
Первым на зов откликнулся, неся свою мудрость как знамя.
 
 
«О повелитель, — сказал он, — не стоит спешить от Итаки.
Мудр Одиссей, но его одолеть можно словом и хитростью,
Таяньем льда под лучами весеннего жаркого солнца.
Дай возвратимся опять и попросим его напоследок:
С ним велика наша сила, и опыт его драгоценен,
Пусть же и мудрость моя, и твоя завершат начинанье».
 
 
Снова тогда микенян многовёсельных пристали суда там,
Вместе с Атридом прибыл Паламед, Навплиада разумный,
Словом своим, как копьём, пробивающий всякую преграду.
В гневе шагнул Менелай на прибрежные камни морские:
«Царь Одиссей! — восклицал он. — Ведь клялся ты Тиндарею!
Честь моя ныне попрана! Где же ты, если не с нами?»
 
 
В день тот угрюмо стояла Итака, скалами славна.
Вышел навстречу им царь Одиссей, но казался иным он:
Мрачен был взор у него, и бессвязны из уст его речи:
«Троя? Какая война? Мне пахать надлежит побережье!
Солью засею поля, и тогда уродится мне хлеб там!»
Так притворялся герой, чтоб остаться в пределах родимых.
 
 
Он в упряжь странную впряг и осла, и быка вместе с волом,
К плугу простому ярмо приложил, бороздя каменистость.
Соль рассыпал он кругом вместо зёрен пшеницы посевной.
Смотрит Атрид, сомневаясь, главою качая сурово:
«Зевс поразил его разум! Увы, как велико безумье!»
Тщетно хитрец прикрывался личиною тяжко больного.
 
 
Но Паламед не поверил и так обратился к Атриду:
«Нет, повелитель, нередко безумье бывает лишь маской.
Я испытаю его, и откроется правда тотчас же,
Словно морскую пучину Посейдон усмиряет могучий.
Хитрость на хитрость ответит, и ложь разобьётся о камень,
Истинный лик Одиссея пред нами предстанет во славе».
 
 
И, не сказав Одиссею ни слова, направился в дом он,
Где Пенелопа-супруга качала младенца на ложе.
Вынес он сына, смеявшегося в пелёнках младенца,
И положил на бороздке, где плуг Одиссей направлял свой:
«Паши, герой, коль безумен ты, — вот пред тобою младенец!»
Меч не поднимет отец на дитя, если сердце не стыло.
 
 
Дрогнул тогда Одиссей, и лицо его вмиг побледнело.
Быстро отвёл он ярмо, чтобы сына живым сохранить там.
Волов удержал он бичом и предстал без покрова обмана,
Сбросив притворство своё, зарыдал, словно смертный обычный:
«Нет, не смогу! Я отец и вовек не пойду на такое!»
Так восклицал он, и голос дрожал от великой печали.
 
 
Паламед кивнул тогда, и Менелай подошёл к нему молча:
«Видишь, Атрид? Он живёт ещё ясным умом и рассудком.
Он не нарушит союз и священного долга не бросит.
Верен останется клятве, что дали когда-то ахейцы.
С нами пойдёт он на битву, отвергнув покой и сомненья,
Ибо велик его дух, хоть тяжка и разлука с родными».
 
 
Слёзы осушив рукою, Одиссей отвечал им тогда так:
«Паламедес, победил ты меня, твоё слово пронзило.
Суждено мне покинуть супругу и отчий утёс мой,
Сына-младенца оставить и плыть к Илиону далёко.
Снаряжайте суда и дружины, вздымайте скорее ветрила,
С вами пойду я, хотя разрывается сердце от муки».
 
 
Он удалился тогда, собираясь в поход многотрудный,
Зная: не будет пути без страданий, ни славы без бедствий.
Прежде чем в путь удалиться, простился с женой Пенелопой,
С той, чьи слезинки, как росы цветов на заре благодатной,
Щёки её омывали, а взор оставался печальным.
Так расставались они под покровом грядущей разлуки.
 
 
«Слушай, супруга моя, светлый луч моих дней и ночей всех,
Речь мне поведал оракул, вещавший во храме Аполлона:
Если под Трою пойду я, то многие годы минуют,
Прежде чем снова увижу я дым от родимого дома.
И возвращусь я один, неузнанный близким народом,
Бедный, на ветхом судне, лишённый друзей и добычи.
 
 
Так предначертано мне, и не скрыть мне сердечной печали.
Знай же: пока Телемах, наш сынок, не войдёт в силу мужа,
Пока не вырастет борода и копьё не удержит,
Жди меня, верность храня, как её берегут горлицы кротко.
Но если время придёт и увидишь, что сын уже вырос,
Стал он опорой для дома, а вести не будет от мужа».
 
 
Значит, судьба свершилась, и кости мои омывает
Волнами Стиксовой чёрной реки иль лежат под Троей высокой.
Тогда, молю тебя, скорбь позабудь и для блага Итаки
Выбери мужа другого, достойного царского ложа,
Чтобы народ не остался без пастыря, дом — без опоры».
Так говорил Одиссей, и рыдала в ответ Пенелопа.
 
 
К сердцу его припадая, как плющ обвивает чинару:
«О, мой супруг, Одиссей! Как слова твои ранят мне душу!
Лучше б мне смерть принять, чем услышать такое веленье!
Буду я ждать тебя вечно, хоть все предсказания мира
Станут твердить о кончине твоей! Телемах будет помнить
Славу отца своего, и молитвы мои к Олимпийцам.
 
 
«Путь твой осветят во мраке, и бури тебя не коснутся!»
Сердце скрепив, Лаэртид покидал родимые скалы,
Слёзы украдкой смахнув, чтоб не видели воины скорби.
С Менелаем Атридом, чьё сердце пылало отмщеньем,
В путь он пустился по морю, где волны лазурные вечно
Песню свою воспевали о славе и гибели смертных.
 
 
Так говорил он и думал, и певцы воспоют этот подвиг,
Как оказалось сильнее судьбы его мужее сердце.
Тяжкое бремя легло на могучие плечи героя,
Войско ждало у брегов, и вздымались высокие мачты.
Слава манила его, но душа оставалась в Итаке,
Где затихали шаги и рождалась великая песня.
 
 
К острову Кипру они свой корабль направили быстрый,
К острову, медью богатому, где Афродита богиня
Вышла из пены морской, красотою своей ослепляя,
И где Кинир-царь обитал, наслаждаясь дарами Киприды.
Благоухали сады на Кипре, где мирты цвели вечно,
Розы алели, как кровь Адониса, любимца богини.
 
 
Вместе с Менелаем пришли Одиссей и глашатай Талфибий,
В залу вошли, где ливанский кедр источал благовонья.
Пурпур роскошный сиял на Кинире, владыке богатом.
«Царь многославный! — воскликнул Менелай, сокрушённый бедою, —
Гость мой, Парис вероломный, Елену увёз из Спарты,
Выкрал сокровища, право святое богов осквернив!»
 
 
Следом за ним Одиссей, чьё слово, как мёд, изливалось,
И велеречивый Талфибий, вестник вождей знаменитый,
Стали просить за эллинов, к мести взывая суровой.
«Царь, не одну лишь обиду Атрида мы здесь представляем,
Дерзость троянцев — вызов богам и законам небесным,
Если промолчим сегодня, то завтра и Кипр пострадает».
 
 
Если сегодня один безнаказанно топчет законы,
Завтра другой покусится на мир и покой твоего же народа.
Просим тебя, помоги кораблями и воиными смелыми,
Дабы возмездие свершилось, и правда на свете царила!»
Долго молчал царь Кинир, поглаживая бороду пышную,
Взвешивал он на весах правосудия просьбу Атридов.
 
 
Дар драгоценный Кинир преподнёс для вождя Агамемнона:
Десять полос тёмной стали на латах его пролегли там,
Двадцать из олова, двенадцать из чистого злата сияли;
Сизые змеи к самой шее по ним извивались высоко,
Трое с боков, словно радуги дивные, что на полнеба
Зевс утверждает на тучах, как знак для людей изумлённых.
 
 
Знал он могущество Трои, и дружбу ценил он с Приамом,
Но и богов опасался, что гнев свой являют за клятвы
Теми, кто их нарушает, и тех, кто стоит в стороне равнодушно.
«Слово моё вам даю, — наконец он изрёк величаво, —
Пятьдесят чёрных судов, быстроходных, просмоленных крепко,
С воинами меднооружными я под стены Приама отправлю.
 
 
Пусть же узнают троянцы, что Кипр не оставит в беде справедливых,
И Афродита сама да поможет отмстить за поруганный брак!»
Так обещал царь Кинир, и с дарами отпустил он героев,
Радостны были Менелай, Одиссей и Талфибий верный,
Словно орлы, что взлетают над морем навстречу ветрам,
Зная, что им предначертан полёт во славу и в битву.
 
 
Прибыл и грозный Аякс, Теламонов могучий отпрыск,
Выше других возвышался, как скала над бушующим морем,
Щит его — семь воловьих шкур, обитый сверкающей медью,
Словно рассвет отражал он удары Гефеста могучего.
Плечи, как дуб вековой, устоявший в грозу Посейдона,
Голос его — гром триремы, что волны с размаху рассекала.
 
 
Аякс Оилид предстал, быстроногий, как вихрь среди теснин,
Шлем его с гривою пышной дрожал, как заря над равниной.
Копья в могучей деснице сверкали, как зубы Химеры,
Метко разил он врагов, возвышаясь над сонмом ахейцев,
Сын Оилея великий, в сраженьях не ведавший страха,
Слава о нём разнеслась по долинам и горным вершинам.
 
 
Правил он Киносом гордым, Опунтом и Вессой прекрасной,
Знал Каллиар его власть, и Скарф, и Авгеи просторы.
Тарфа и Фроний покорно склонялись пред волей владыки,
Там, где стремительно мчатся потоки реки Воагрия.
Племена эти повёл он на битву под стены Илиона,
Верный соратник вождей, чьё величие вечно пребудет.
 
 
Тевкр, Аякса великого брат, натянул свой лук искусно,
Юностью светел лицом, и в сраженьях ещё неискусен.
Но на ристалищах часто стяжал он победы почётно,
Лучшим стрелком меж ахейцев его называли повсюду.
Шепчут в народе: те стрелы — как молнии Зевса священны,
Метко разят они цель, словно воля бессмертных небесных.
 
 
Скоро отправимся мы в океан, беспредельный и бурный,
Волны помчат корабли в те края, где скрывается солнце.
Тевкр, ещё юный воитель, поправит колчан свой рукою,
Сердце его затрепещет пред встречей с великою долей.
Ветер наполнит ветрила, и мы устремимся за море,
Где за туманом его ожидают победы и слава.
 
 
Старец Нестор, седеющий мудростью, голос поднял вдохновенный:
«Слушайте! Мной были биты и кентавры в юности грозной!
Я наблюдал, как рушатся стены, что боги воздвигли руками!
Не поспешим в разрушеньи, где терпенье — надёжнейший меч,
Лучше в осаде держать, чем упасть, недооценив силу вражью,
Время — союзник, когда мудрость ведёт в бой отважный народ!»
 
 
Встал Диомед, сын Тидея, пылающий жаждой сражений,
Молвил: «Довольно нам слов! Пусть корабли несут нас к Трое!
Парис трусливый, и Гектор, и прочие дети Приама
Скоро узнают Диомеда, и копье, и длань непреклонную.
Я, кто не страшится никого, войду в чертоги их дерзко,
Даже бессмертных не дрогну ударом спугнуть с их дорог!»
 
 
Молвил также Идоменей, внук Миноса, царь древних критян:
«Крит не останется в тени, и флот наш давно уже стянут,
Сто городов мои дали, героев, достойных Эакида!
Златом одеты и медью, они жаждут мщенья, как тигры,
Я поведу их с собою, и будем сражаться, пока
Троя падёт, и Елена вернётся домой — под защиту!»
 
 
Филоктет, лук державший Геракла, с семью кораблями
Вышел с Ахейцами в путь, услышав Атридов призыв.
Славой горел он в душе, и оружием острым хвалился,
Не ведал тогда, что страдание ждёт его в будущем мраке,
Рана коварная выжжет его, и Лемнос увидит изгнанье,
Но ещё явит он мощь — и пламя разгорится в боях!
 
 
Аркадии долы зелёные, где горы к небу вздымаются,
Слушали весть, что принесла судьба, как орла предупрежденье:
К Агапенору гонец прибыл, возгласил: «Скоро война, царь!
Горе постигло Атрида, и Спарта взывает к оружью!»
Царь поднялся, как дуб, разросшийся в долах Меналона:
«Выставим флот и пойдём, Аркадцы в долгу не останутся!»
 
 
Из Этолийских пределов, Плеврона, Пилены, Олена,
С Халкиды, морем омытой, также из недр Калидона,
Рать за собою ведёт Андремонов наследник Фоас.
Нет уж в живых сыновей Инея, в битвах прославленных прежде,
Смерть Мелеагра взяла, и сам Иней во мраке покоится,
Власть над Этолией ныне Фоасу по праву досталась.
 
 
Сорок судов за собой он ведёт, просмолённых и чёрных,
Воины в крепких доспехах, их копья как молнии блещут,
Верность обету храня, что на пире когда-то давали.
Скалы Плеврона и нивы Элиды остались далече,
Храбрые мужи спешат к Агамемнону в гавань Авлиды,
Грозный Арей их призвал под высокие стены Троады.
 
 
К Дулихию весть дошла и к Эхинадам, в море лежащим,
Там Мегетес, сын Филея, повёл свой народ на сраженье.
Сорок судов снарядил он, смолою обильно покрытых,
Воинов сильных собрал, преисполненных местью и гневом.
Он не забыл оскорбленья, что тень навлекло на Элладу,
Шёл он, как лев, уловивший дыхание вражье в ущелье.
 
 
Амфимах смелый и Фалпий, душою в бою непреклонны,
Сын был Ктеата один, а другой от Эврита родился.
К ним Менелай поспешил, призывая исполнить обеты,
Гнев на троянцев излить и за честь постоять вековую.
Вспомнили клятву они, что давали когда-то ахейцы,
Рати свои повели, чтобы меч обратить на троянцев.
 
 
Следом Диор Амаринкид, герой в ратоборстве искусный,
Горькую весть услыхал, что принёс Менелай опечаленный.
Царь говорил о позоре, о дерзости гордых дарданцев,
Требуя верности слову и мести за кражу Елены.
Сердце Диора воспламенилось, дружины свои собирая,
Грозно щитами звеня, устремился он к синему морю.
 
 
Вождь же четвёртый — герой Поликсен, небожителям равный,
Доблестный сын Агасфена, потомок Авгея великого.
Клятву святую храня, он предстал пред лицом Менелая,
Верность свою подтвердил и на битву созвал свои племена.
Вместе герои сошлись, под знамёна вождей собираясь,
Чтобы разрушить дотла стены Трои высокой и гордой.
 
 
Родос, где Гелиос правит, и Тлеполем, сын Геракла,
Вспыхнул, услышав призыв — и девять судов вышло в море.
Гнев его жёг, как огонь, за обиду родного Атрида,
Он, изгнанник и герой, шёл теперь за отмщением славным.
Родосцев крепких, как скалы, собрал он к знамёнам войны,
Сила и гнев направляли их путь по лазури Эгея.
 
 
Нирей прекрасный с Симе, подобный был самому Аполлону,
Красотою затмевал он героев, но силой был хрупок,
Три корабля привёл он, но сердце имел неустрашное,
Он ради чести Эллады пошёл на решительную битву.
Словно цветок среди стали, он был украшеньем похода,
И вдохновлял, как заря, среди тьмы непокорной и долгой.
 
 
К Крапаф, к Нисиру, и к Казосе, скалам далёким,
Прибыл призыв — и оттуда два сына Фессала вышли.
Антиф и Фидипп, герои, внуки Геракла могучего,
С тридцатью судами приплыли, готовые в бой без испуга.
Их воины знали искусство сражений в волнах и в ущельях,
В каждом ударе — отцов отзвук, звенящий в броне славянской.
 
 
Сын Ификла отважный, Протесилай из Фессалии дальней,
Сорок судов за собою ведёт по волнам тёмно-синим.
Знал он вещанье богов: кто на брег троянский впервые
Ступит ногою своей, того смерть ожидает немедля.
Но не страшится герой, его сердце пылает отвагой,
Имя его сохранится в преданиях будущих родов.
 
 
Рядом Подарк молодой, Ификлид, от Филака рождённый,
Младший по крови, но духом не ниже он брата родного.
Вместе готовятся в путь, где судьба испытает их строго,
Тучи войны поднимаются ныне над Троею гордой.
Жребий начертан бессмертными, море зовёт их в дорогу,
Слава ахейцев навеки в руках этих воинов будет.
 
 
Феры богатые также Евмела, Адметова сына,
Дали ему колесницы и коней, стремительных в беге.
Сам Аполлон их когда-то пас на лугах благодатных,
С ним одиннадцать судов, где гребцы и бойцы превосходны.
Не устрашился герой ни троянских твердынь, ни сражений,
Вёсла звенели под ним, словно медь под ударами грозно.
 
 
Всех не смогу перечесть, кто пришёл на призыв Менелая,
Слишком велико число кораблей и мужей ополченья.
Не достаёт и свитка, чтоб подвиги все их прославить,
Прежде певец уже славный исчислил суда и дружины.
С ним состязаться не смею, почтенье к былому питая,
Пусть же умолкнет мой голос пред песнью великого мужа.
 
 
В Фтию прибыл Нестор, старец премудрый, из Пилоса славный,
С ним Одиссей хитроумный, Лаэрта достойный потомок.
Кони их, пылью покрыты, дышали тяжко у входа,
Слуги открыли врата и провели во дворец белокаменный,
Пелей седой их встречал, как подобает царю благородному,
В сердце его беспокойство жило о грядущей войне.
 
 
Встал он навстречу героям, простёрши объятия гостям:
«Радость очам моим, Нестор, и ты, Одиссей многоумный!
Что привело вас ко мне, в чертоги мирные ныне?
Весть ли несёте с полей, где ахейцы сбирают дружины,
Меч поднимая за честь Менелая, Атрида героя,
Или иная нужда привела вас на землю мою?»
 
 
Сели они за трапезу, мёдом янтарным наполнены чаши,
Мясо быков молодых благоухало на блюдах горячих.
Слуги ходили, стараясь угодить господам благородным.
Насытившись пищей, заговорил Пелей величаво,
К Нестору взор обращая, с надеждой в голосе тихом:
«Скажи мне, старец, кто поведёт Ахею на битву великую?»
 
 
«Ты был на поле, где сражались герои минувших времён,
Сынов ты видел, что ныне к оружию тянутся смело.
Знаешь ли ты, кто достоин вести корабли за Приамом?
На кого уповать нам, кто славу отцов продолжает?
Много я слышал имён, но хочу от тебя утвердения.
Пламя великой войны не должно быть без вождя разумного».
 
 
Нестор, усмехнувшись, в усы, отозвался достойно и мудро:
«Славен ты, Пелей Эакид, и слова твои справедливы.
Много героев взрастила земля плодоносная Греции,
Вот Агамемнон могучий, Атрид, властелин над царями,
Царствует он в Микенах златых, брат его — светлый Менелай,
Царь Лакедемона, славный в пирах и в бою непреклонный.
 
 
Есть Диомед, порожденье Тидея, в Аргосе славном владыка,
Нет ему равного в сече, как лев он в бою неукротимый.
Есть Протесилай Ификлид, сияющий славой, как солнце.
Есть и Аякс Теламонид, словно утёс нерушимый,
Меньший Аякс, Оилеев сын, быстроногий, копьём знаменитый.
Критский Идоменей доблестный также ведёт ополченье.
 
 
Сын Лаэртид Одиссей, на скалистой Итаке владыка,
Мудростью равный богам, в советах сильнейший меж смертных.
Множество юных мужей о великой победе мечтают,
Вместе со мною спешат к Илиона высоким твердыням.
Честь мы ахейцев спасём, за обиду позорную мстя им,
Ждём лишь знаменья богов, чтоб начать этот славный поход.
 
 
Слушали старца вожди, затем вещал слова Калхаса,
Слава Ахилла затмит имена всех героев минувших.
Тихо в чертоге высоком, лишь факел коптит над столами,
Мудрый Менетий восстал, на плечо положил сыну руку,
Нестор кивал головой, и Лаэрт, и Пелей благородный:
«Сын мой Патрокл, ты слышишь, как вещие старцы взывают?
 
 
Следуй за сыном Пелея, рождённым богиней Фетидой,
Силой бессмертным подобным, но сердцем ещё молодым он.
Мудрость вложи в его душу и праведным словом наставь ты,
Ибо летами его превосходишь и опытом ратным.
Если же гнев всколыхнётся, сдержи его пыл безрассудный,
В сече и в думе будь рядом: вождей укрепляет приязнь.
 
 
Слушал Пелей, и душа его в гордости тайной дрожала,
Но и тревога вползала змеёй пред бедою грядущей.
Взор он направил туда, где шумят бирюзовые волны,
Голосом твёрдым, как сталь, он промолвил в тиши наступившей:
«Горе Менеля — моё, я помогу, чем сумею в походе,
Только Ахилл мой на Скиросе скрыт матерью в женских покоях.
 
 
Дочь Океана его бережёт от стрелы и кончины,
Я же лишь старец земной, исполняющий волю бессмертных.
Ты же, Патрокл, чист душою и в помыслах твёрд неизменно,
Другом ему оставаясь с младенческих лет и доныне.
Имя его да сияет во веки, как солнце над миром,
Вместе идите туда, где судьба зажигает костры нам.
 
 
Так говорили они в плодоносной и солнечной Фтии,
Где зарождалась война и надежда на вечную славу.
Вскоре пустились они отыскать меж девами сына
Славной Фетиды, чтоб вёл он ахейцев к твердыням троянским.
Ветер наполнил холсты, предвещая великое горе,
Боги взирали с небес, как герои идут к бессмертью.
 
 
Мать же Фетида, страшась за судьбу благородного сына,
Скрыла Ахилла тогда на Скиросе в доме царевом.
Там, облачённый в одежды девичьи средь дочерей царских,
Юноша жил, укрываясь от зова кровавой Эллады.
Море шумело вдали, предвещая великое горе,
Рок неизбежный за ним неотступною следовал тенью.
 
 
А Одиссей, собрав под знамёна уже всех героев,
Вспомнил пророчество древнее: без Ахиллесова копья
Город Приама устоит, как утёс пред волною морскою.
Фетида, зная, что гибель под стенами Трои грядёт,
Сына скрывала, с надеждой оттянуть роковую минуту,
Мечтая спасти от судьбы, но мольбы не достигли Олимпа.
 
 
С Аяксом, сыном Теламона, могучим и грозным как лев,
И с Фениксом, верным старцем, наставником в доблести ратной,
С тем, кто Хирона сменил, обучавшего в рощах Пелиона,
К Скиросу путь направляет Лаэртид, сын многоумный.
Знал он: Ахилл скрывается где-то средь девиц и пряжи,
Сменой одежд ускользая от долга и славы мужской.
 
 
Остров Скирос блистал изумрудной короной в Эгейском,
Скалы его омывал буревестник волны набегающей.
Мирты там цвели, и розы, и воздух был сладостен, нежен.
Средь дочерей Ликомеда, как будто одна из царевен,
Жил Ахиллес, под одеждой пряча огонь своей мощи,
Деидамию полюбив, что стала супругой тайною.
 
 
Плыли они по волнам, рассекая солёную пену,
Хитрый Лаэртов сынок направлял их корабль к причалу.
Следом Аякс восседал, тяготясь затянувшимся миром,
Феникс седой наставлял их разумным и взвешенным словом.
Ветер наполнил холсты, принося ароматы прибрежья,
Берег открылся очам, где утёсы хранили покой их.
 
 
Вышли на твёрдую землю и к дому пошли Ликомеда,
Словом искусным хитрец услаждал слух привратников бдящих.
Грозный Аякс лишь молчал, поправляя доспехи на теле,
Феникс же мудрым советом смирял нетерпенье героев.
Так перед царским лицом они встали, надежду скрывая,
Чтобы найти среди дев того, кто рождён для сражений.
 
 
«Царь Ликомед, — молвил Одиссей, подходя с даров миром, —
Мы не враги тебе, царь, а купцы, ищущие доброй сделки.
Слышим, как славен двор твой и как прекрасны твои дочери.
Им мы привезли украшенья, достойные глаз богинь».
И разложили дары: ткани, злато, каменья, щит медный,
Словно случайно положен меж шёлков и браслетов ярких.
 
 
«Выбирайте, о девы, — сказал он, лукаво взглянув, —
То, что по сердцу вам будет, что взор ваш прельстит и утешит».
Бросились девы к дарам, смеялись, примеряли наряды,
Та ожерелье взяла, а другая — венец из сапфиров.
Только Ахилл не спешил, но внимал звону меча за ларцами,
И в сердце его заиграла тоска по оружью и брани.
 
 
Феникс глядел на юнца, и слеза по щеке его катится —
Слишком он знал, что укрыться от рока не может никто.
И вдруг, по условному знаку, что Одиссей подал тайно,
Грянула в башнях труба, и вражеский крик раздался.
«Враг у ворот! — закричал кто-то. — Гибель настала для града!
Мужей избили у стен — спасайтесь, о девы, бегите!»
 
 
Царские девы в испуге бежали, рыдая, в покои,
А Ахилл, не медля, одежды с себя сорвал, как из плена.
Гнев загорелся во взоре, как молния в небе грозовом,
Не к ожерельям он ринулся, но к щиту и к мечу боевому,
Медное копьё подняв, он встал, как сам Арес во славе,
Грозно вращая очами, взывая к богам за решимостью.
 
 
Громко в тени засмеялся тогда Одиссей хитроумный:
«Вот он, Пелид Ахиллес! Не обманешь ни слух мой, ни зренье!
Знала душа: ты скрываешь от мира великую славу,
Дух твой в одеждах девичьих не спит, усыплённый лишь песней!»
Рядом Аякс Теламонид стоял, усмехаясь сурово:
«Славный Пелид! Не пристало средь дев от сражений скрываться».
 
 
«Если Эллада зовёт за собой на великую битву!» —
Феникс же старец, рыдая, обнял его крепко руками:
«Ученик мой, Ахилл! Таков рок твой, начертанный Зевсом.
Слава в троянских полях тебя ждёт, но за нею — погибель.
Помни уроки мои: будь отважен, но мудрым останься,
Честь соблюдай и богов почитай, не забудь и о друге!»
 
 
Смолк Ахиллес, покраснев от досады и грусти внезапной,
Но в то же время в душе затаился и отблеск отрады.
Взгляд его встретился с взором печальной тогда Деидамии:
Всё поняла без речей, и слеза по щеке покатилась.
«Вижу, Лаэртид, что хитрость твоя превзошла все уловки,
Голос Аякса и Феникса сердце моё поразили».
 
 
Скирос покину теперь, мой удел — и сраженье, и слава,
Вместе со всеми на Трою пойду по веленью судьбины.
Пусть мирмидонцы готовят доспехи и острые копья,
Пусть Деидамия помнит, подруга души моей нежной:
Жди и надейся — вернусь я, любовью тебя озаряя».
Так снарядился Ахилл, и восторгом объялись ахейцы.
 
 
Знали теперь, что бессмертная сила за них будет биться.
В стане Авлидском, где флот необъятный стоял у прибоя,
Агамемнон-властелин, словно туча тяжёлая, мрачный,
Созвал вождей на совет: ведь войско роптало от жажды.
«О, ахейцы могучие! — молвил он, тяжко взирая, —
Сила и храбрость у нас, и сердца пламенеют отвагой».
 
 
«Но как насытим мы тысячи ртов, что идут на возмездье?
Где нам найти пропитанье для войска в далёком пределе?
Боги молчат, и лишь ветер холодный колышет знамёна.
Нужно решенье принять, чтоб не сгинуть в бесславии моря.
Слушайте слово моё, о вожди, и внемлите совету:
Жертву великую требует небо за путь наш далёкий!»
 
 
Море не вечно нас кормит, а суша сурова к пришельцам,
Если же голод придёт, то и храбрый воитель погибнет».
Тут Одиссей хитроумный, Лаэртов сын, голос возвысил:
«Слушай, о царь Агамемнон, и вы, повелители ратей!
Есть на Делосе, острове Феба, где храм его светел,
Аний, жрец Аполлона, с тремя дочерьми благородных».
 
 
Их Дионис одарил даром, что нет ему равного в мире:
Эно, старшая, в вино превращает всё, что коснётся.
Спермо же хлеб порождает из праха и камня сухого.
Элаис, младшая, масло дарует, касаясь ладонью.
Если бы были они с нами, весь флот мы бы накормили
Без затруднений, и все б на Трою пошли с новою силой!»
 
 
«Если бы с нами они были — не знало бы войско нужды!» —
Так завершил Одиссей, и сверкнули глаза Агамемнона,
Словно молнии Зевса в горах пред грозою небесной.
«Слово твоё, Лаэртид, как бальзам моему утомленью!
Если правдивы рассказы твои — отправляйся немедля
К светлому Делосу, где Аний жрец с дочерьми проживает!
 
 
Хитростью, лестью, дарами, а если потребно — насильем
Вывези дев, ведь пища важнее, чем гнев Аполлона!»
Одиссей поклонился и молвил: «Исполню, владыка!
Боги мне будут в подмогу, и ветер наполнит мой парус!»
Чёрный корабль он снарядил, просмолённый и крепкий,
И на закате отбыл в лазурные волны Эгейского моря.
 
 
Остров священный сиял, словно жемчуг, в просторах небесных,
Храмы белели на склонах, а кипарисы тянулись
К свету лазурному, кверху, как если б молили Олимп.
Аний жрец жил средь них, посвящённый Фебу-Стреловержцу,
С дочерьми, чья красота и дары их былы несравненны,
Каждая в дар получив от Диониса силу волшебства.
 
 
Подойдя к дому его, с видом купца Одиссей заговорил:
«О Аний, славный и мудрый, жрец Феба, дарящий свет людям!
Царь Агамемнон, владыка мужей, посылает приветствие.
Просит он дочерей славных твоих послужить в тяжком деле:
Войско его голодает и к Трое идёт без припасов,
Девы твои бы смогли утолить потребности рати».
 
 
«Где же сокрыл ты их ныне?» — спросил Одиссей велеречивый.
Аний ответил тогда, затаив своё хитрое слово:
«Дочери ныне мои на Эвбее и Андросе дальнем,
Там они мирно живут под защитой бессмертных богов всех».
Вспыхнул надеждой Лаэртид и поднять паруса приказал он,
К дальним пределам направясь в надежде добыть пропитанье.
 
 
Долго по волнам блуждал он, Эвбею и Андрос обыскивал,
Гнев возрастал в его сердце, когда осознал он коварство:
Пусто в чертогах стояло, лишь ветер гулял по покоям.
Девы же тайной тропою вернулись на Делос священный,
К дому отца воротились, укрывшись под сенью алтарной,
Прежде чем хитрость врагов их настигла в обители Феба.
 
 
Вновь Одиссей возвратился на Делос, исполненный гнева,
Видит: у дома девицы, которых скрывал их родитель.
Тщетно пытался старец укрыть их под сенью святыни,
Грозно предстал Лаэртид и потребовал выдать беглянок.
Речь он повёл о нужде, что терзает ахейское войско,
Словом суровым грозя за обман и упорство отказа.
 
 
Аний промолвил: «Останьтесь на Делосе, воины, ныне.
Девять годов мои дочери будут кормить вас обильно,
Голод не тронет суда, и нужда не коснётся ахейцев.
Мирно дождётесь поры, что назначили вечные боги».
Но Одиссей возразил: «Не потерпит промедленья дружина,
Троя не станет нас ждать, и мечи заржавеют в покое».
 
 
Молча жрец выслушал речь, но тревога сверкнула во взоре:
«Гость мой, слова твои лживы, ты правду скрываешь обманом!
Дары моих дочерей не для брани и крови дарованы,
Не для сражений жестоких — для дел мирных служат они лишь.
Делос не выдаст тебе моих чистых, небесных дочерей!»
Но Одиссей подал знак, и ахейцы рванулись к жилищу.
 
 
С криком, как коршуны с неба на стадо, пасущееся мирно,
Выскочили ахейцы и дев увели от святилища Феба.
Эно коснулась меча, обращая в вино сталь убийства,
Спермо пыталась из праха хлебами засыпать пришельцев,
Элаис щиты покрывала маслом своим благодатным,
Но увели их силой на чёрные быстрые суда.
 
 
Аний стоял на скале и к богам возносил свои вопли:
«Феб, посмотри! За поруганный храм отомсти им по праву!
Пусть их погубит нужда, и во прах обратятся надежды!»
Но Одиссей лишь смеялся, и ветер наполнил ветрила,
В тёмную ночь унося на судах дорогую добычу,
Тихо скользили они, не гадая о горестной доле.
 
 
Сёстры молились богам, особенно — сладостному Дионису:
«Ты, кто нам дал этот дар, не оставь нас в беде и в позоре!»
И, когда ночь их покрыла, и корабль уснул без тревоги,
Узы ослабли, и цепи соскользнули сами собою.
Эно к воде прикоснулась — и вино заиграло волною,
Спермо касалась досок — и хлебом покрылась вся палуба.
 
 
Маслом Элаис окропила корму корабельную тайно,
Трепет пронёсся по трире — она завыла, склоняясь,
Воинов ужас объял: крен и гуденье смутили сердца их.
Сёстры, как стая голубок, из силков вырвавшись остро,
Бросились в пенный прибой, и волны укрыли их нежно,
Говорят, сам Дионис вознёс их на спинах дельфинов.
 
 
Или же в белых голубок они обернулись внезапно,
Крыльями воздух пронзив, улетели в небесную просинь.
Стихли седые валы, лишь перья над морем кружились.
Боги сокрыли девиц, не отдав их во власть аргивянам.
Птицами мира они унеслись от погони поспешной,
Вольно паря над волнами широкого шумного моря.
 
 
Или в лозу их он обратил, чтоб укрыть от позора,
Спрятав навеки в виноградниках стран, неведомых людям.
Сон оставив, Одиссей взревел, будто лев пробуждённый:
«Видно, не всё покорится уму, не всё укрощается словом!»
Палуба зёрнами полнилась, маслом текли все дощечки,
Словно на поле в пору жатвы валялись колосья и зёрна.
 
 
Он возвратился в Авлиду, с сердцем опустошённым,
Словно не было смысла в пути, ни добычи, ни славы.
Агамемнон лишь вздохом ответил на это молчанье:
«Что ж, значит, рок изменился, и путь наш иною проложен.
В Трое мы хлеба найдём, и еду, и победную славу,
Там нас уж ждёт Приамид, а судьба — у врат Илиона».
 
 
В гавани Авлиды, где море лежало спокойно и тихо,
Словно лазурное поле, безмолвное, гладью сверкая,
Стягивались корабли чернобокие, сотни и сотни,
Мачты вздымались над бухтой, как лес над широкою долом,
Крики гребцов раздавались, и гул топоров не смолкал,
Воины щиты начищали, копья точили для брани.
 
 
Те, кто Елене клялись, избирая супруга когда-то,
Все, кто бессмертную славу мечтал обрести под Илионом,
Шли на призыв Агамемнона, вождя аргивян многославных,
Кровь принести за поруганье и древнюю клятву святую.
Лишь Кинир не спешил, повелитель богатого Кипра,
Медью прославленный в мире, но сердцем не жаждавший брани.
 
 
Агамемнон же, мрачный, по стану шагал, как буря в горах,
Хмурил чело своё, и к Нестору молвил с тревогой:
«Где же суда киприотов? Пятьдесят он клялся послать нам,
Чайки пусть будут они, но пока что не видно ни перьев.
Может, богатства свои он ценит сильнее союзной клятвы,
Может, решил он, что боги забыли про дело ахейцев?»
 
 
Нестор, мудрейший из старцев, качал головой, отвечая:
«О Агамемнон, владыка, не всё нам открыто заранее,
Может, буря его задержала, и ветер был встречен, не встречен,
Кипр — земля не прямая, и волны предательски блещут.
Но и хитры киприоты, в обмане они мастера,
Боги, быть может, суд справедливый явят в ответ ему сами».
 
 
Виден корабль одинокий, как лебедь, блуждающий в море,
Сын Мигдалиона сошёл пред ахейским собранием славным:
«Вот я от старца-отца и киприотов отважных явился.
Чтит Менелая Кинир, но и с Приамом в дружбе он старой.
Флот задержали лишь волны морские и буря ночная,
Ждите прихода судов, коль утихнет разгневанный Понтий».
 
 
Но Одиссей хитроумный, познавший немало коварства,
Взором пронзил корабельщиков, слову чужому не веря.
К братьям Атридам воззвал он: «Владыки, дозвольте проверить,
Что за дары от Кинира сокрыты в судах привезённых».
Сорок и девять горшков извлекли они, полных насмешки,
Глины куски, что суда и мужей повторяли по виду.
 
 
Агамемнон вскричал, и пламень во взоре его засиял:
«Так вот каков царь Кипра! Насмешка над честью ахейцев!
Он посылает игрушки, а требует места за столом!
Пусть его медь обратится в прах, а позор его — в песню!
Пусть воспоют его воины, как он глиняным флотом сражался!»
Сын Мигдалиона стоял, молча сгорая от стыда и страха.
 
 
Но вот с юга явился флот — как буря из Кносса древнего,
Сотня судов чёрнобоких, и во главе Идоменей,
Сын Девкалиона, славный потомок Миноса судии мёртвых.
Вышел он гордо на берег, и броня его пела под солнцем.
«Вот тебе Крит, Агамемнон! — молвил он твёрдо и ровно. —
Сотня судов, сто героев, и каждый из них не дрогнет!»
 
 
«Я не пришёл как вассал, не склоню я главы пред тобою,
Я поведу своих критян и в совете, и в битве открытой.
Если ты — царь, то и я не последнего рода и славы,
Вместе пойдём мы на Трою, но равными быть мы обязаны».
Агамемнон сурово молчал, но шепнул ему мудрый Нестор:
«Лучше иметь союзника, чем гордого врага под боком».
 
 
Слово его было мудро, и Атрид протянул свою руку:
«Так тому быть, Идоменей! Пусть Зевс будет нашим свидетелем!»
Так поднималась армия, как облако в летнем полдне,
Сильная, грозная, верная зову и правде Эллады.
Только ветер был встречный, и волны шумели упорно —
Флот ожидал в Авлиде, глядя на даль небосвода.
 
 
У алтаря вознесённом стоял величавый платан многолетний,
В листьях густых, словно в царственном ризе зелёной лазури.
В кроне его, недоступной глазам, воробьиное гнёздышко было,
Там, в тишине, птенцы жёлторотые требовали пищи,
Мать их кружила над гнездом, заботясь, храня от напасти,
Словно хранилище верное крыльев бессмертных хранитель.
 
 
В тот же момент, как Агамемнон, вознесясь к Аполлону мольбою,
Жертву принёс и возжёг благовонный огонь на каменном ложе,
Выполз из-под алтаря чешуйчатый змей, страшный и гибкий,
Пёстрою спиной он блестел, а глаза полыхали, как угли.
Ветви платана он выбрал, стремясь к гнезду беззащитному,
Вниз обвивался, как лавр Посейдона, в безмерной пучине.
 
 
Мать-воробьиха кружилась, взывая пронзительным криком,
Билась в змею, но чешуй его не трепетала от боли,
Он же, жестокий, схватил её первой, и кости хрустнули ясно,
Скоро, один за другим, всех девятерых птенчиков сглотнул,
Скрыл в себе жизни невинные, в пасть поглотив, как безжалостный демон,
А после камнем застыл он, недвижим, бессмертным обличьем.
 
 
Ужас сковал тогда каждого: Аякс, Одиссей и Диомед,
Даже Атрид, закалённый в сражениях, сдвинулся с места,
Глядя, как медный извивавшийся ужас в статую серую превратился.
Молвил тогда Агамемнон: «О Калхас, пророк вдохновенный!
Что означает сей знак? Что скажешь ты, голос богов?
Весть нам открой, коль она от Зевеса и Феба ниспослана с неба!»
 
 
Калхас провидец, чело озаривши, воздел свою руку:
«Радуйтесь, ахейцы! Не страх сей знак вызывает — надежду.
Мать и птенцы — девять лет, что мы будем вести осажденье,
На десятый лишь год Илион падёт, как пророчит нам небо.
Змей же, что стал каменём, — непреложная воля Кронида,
Так победа свершится, коль стойко пройдём девять лет ожиданий».
 
 
Тяжко вздохнул кое-кто, предвкушая походные беды,
Громко вскричал же другой: «Илион пред Элладою рухнет!»
Клики по стану неслись, преисполнены веры и силы:
«Слава тебе, Аполлон! Мы дождёмся победного часа!»
Рухнет Приамов чертог, как Кронидом давно предречённый,
В день предназначенный слава ахейцев вовек не увянет.
 

Песнь шестая. Прибытие в Мисию

 
Муза, воспой, как к Трое, где башни вздымались к Олимпу,
Рать ахейская мчалась, горя, словно звёзды во мраке.
Волны резали кили, как серпы золотые над гладью,
Эвра и Нота молил Агамемнон помочь мореходам,
Мчались они, как лебеди, стройно скользящие к цели,
Тысяча с лишним судов и ещё восемьдесят шесть с ними.
 
 
Трезубцем путь Посейдон проложил им во мгле необъятной,
Вздыбил он волны, и вздох их мятежный разнёсся по морю.
Мчал журавлиный их строй мимо скал и прибрежных утёсов,
Словно покров огневой, паруса в синеве пламенели,
Чёрное знамя над царской кормой Илиону грозило,
Вёл он дружины на бой, как пастух своё стадо по полю.
 
 
Сам он стоял у руля, златокованный, грозный, как Аид,
Взор устремляя вперёд, как ястреб стремится к добыче.
Солнце играло в броне, и щит отражал небосводный,
Тёмные воды клубились под носом, шипя словно змеи.
На корме Менелай, златокудрый, как Феб лучезарный,
Молвил: «Жди, град, где укрылся похититель супруги!»
 
 
«Скоро Елена, звезда моя, вновь в объятьях пребудет,
Смоет слезами вину, и обиды растают как воды».
Так Менелай восклицал, созерцая солёную бездну.
Царь Агамемнон в ответ проревел, как глашатай тревоги:
«Мужи ахейцы! Нас клятва и доблесть ведут к Илиону!
Станем как твёрдый утёс, и падёт крепкостенный Приамид!»
 
 
Слева держался Ахилл, быстроногий, владыка мирмидонян,
Шлем его пламя бросал, словно свет неугасшего солнца,
Щит же сиял, как полотно, что ковал Гефест — в нём вселенная,
Мир и сраженье, и боги, и смертные, гибель и пиры.
Справа Аякс Теламонид, как скала, что ни буря не сдвинет —
В бронзе тяжёлой стоял, щит его заслонял половину фаланги.
 
 
Ростом превыше других, он сосной над холмами возвысился,
Очи сверкали как сталь, под ударом стихий не сгибаясь.
Там же стоял Одиссей, сын Лаэрта, в коварстве искусный,
Строил суда он свои, точно мастер в игре хитроумной.
Бороду гладя рукой, сокрушал он троянские стены,
Видел паденье вождя и погибель великого града.
 
 
Диомед, коней укротитель, сын Тидея, на шлеме — грива,
Руки его сжимали копьё, что молнией падало в битве.
Брови насуплены грозно, он стенам воззренье бросал,
Будто бы видел в них добычу, что в пасть льва уже попала.
Афина шла с ним рядом невидимо, молча, благословляя,
Каждый его удар был, как приговор, от богини продиктован.
 
 
Но вот, среди ахейцев, восстал раздор роковой:
«Кто поведёт нас в атаку, чье слово весомей всех в битве?»
Скипетр, златой, подняв, Агамемнон воскликнул могуче:
«Братья по крови мы все, пред богами единой клятвой!
Пусть же меж нами не будет раздора, покуда твердыня
Илиона падёт, и Парис пожнёт, что посеял дерзко!»
 
 
Чёрные, мрачные борты кораблей в Авлиде стояли,
Мачты их в небо взметнулись, как лес, пробуждённый весною.
Воины тесною толпой заполняли песчаное взморье,
Все жаждали мести за Лену, похищенной дерзким Парисом.
Громко Атрид воскликнул, и к судам устремились отряды,
Паруса поднялись, как крылья могучие чаек над морем.
 
 
Ветер, сын Зефира, наполнил их яростью белые ткани,
И понеслась армада по волнам Эгейского моря,
К Азии шли корабли, где Приам правил Троей великой.
Но Гера, супруга Кронида, завесу на очи наслала
Кормчим искусным, а может, Посейдон, владыка глубин,
Сбил их с пути, уводя от вожделенных троянских чертогов.
 
 
Всю ночь суда их неслись по волнам, рассекая безмолвье,
Звёзды над ними сияли, как очи бессмертных владык.
Но ожидал их удел, предначертанный волею рока:
Гнев Артемиды-девы, владычицы зверя и леса,
Гнал их к далёким брегам, где таился противник суровый,
Чтобы в сражениях грозных познали судьбу и бессмертных.
 
 
В путь из Авлиды, где стены стоят, неподвижны как вечность,
Рать аргивян потекла, уповая достигнуть Приама,
К Трое спешили они, за Елену отмстить вожделея,
Только дороги не знал ни один из кормил на пучине.
Звёзды мерцали обманно, и гнев затаился в лазури,
Боги вели их стезёй к берегам, им доселе безвестным.
 
 
Долго блуждали они средь пучины, гонимые ветром,
Взоры вперёд устремляя, где берег желанный таился.
Думали: близок черёд сокрушить илионские стены,
Сердце у каждого билось в предчувствии славы и сечи.
Вдруг показалась земля, облачённая в дымку тумана,
Радостный крик огласил Антилох: «Пред очами — твердыня!»
 
 
Мисии берег открылся и град Тевфрании светлый,
«Троя пред нами!» — вскричал часовой с высоты корабельной,
Клич по судам пробежал, словно пламя по сухому полю.
Копья схватили мужи, и щиты зазвенели от мощи,
Вёсла вонзились в песок, и на берег взошли корабли,
Мирный и пышный предел обагрить приготовились кровью.
 
 
Страх обуял всех ахейцев, на берег ступить не решались,
Помня заветы богов и беду, что сулило гаданье.
Но Одиссей, чьё в груди хитростью сердце пылало,
Спрыгнул на землю один, не боясь роковой этой доли.
Вслед за вождём, словно волны, рванулись ряды за рядами,
К мисийцам грозным пошли, о покое и жизни забывши.
 
 
Вышли навстречу им мисийцы, в броне и с копьём закалённым,
С ними и царь Телеф, сын Геракла, гордый владыка.
«Кто вы такие, — сказал он, — и что принесли вы с собою?
Если с добром — я открою вам сердце, но если с угрозой,
Знайте: не Троя пред вами, а край мой, свободный и сильный.
Здесь не прощают вторжений — здесь стоны сменяются яростью!»
 
 
Но Агамемнон, в гордыне уверенный, молвил с упрёком:
«Если ты друг троянцам, то гибель ты сам на себя навлекаешь!»
Мечи не успели извлечь — разгорелось великое пламя,
Будто в сухую солому подбросили жаркий огарок.
Словно Арес, сквозь ряды пролетел быстроногий Пелид,
Воины падали в прах под его беспощадной рукою.
 
 
Вдруг на равнину взошла, окружённая девами в бронях,
Гордая ликом Гиера, амазонка, супруга Телефа.
Ростом высокая, статью богиням бессмертным подобна,
Краше Елены самой расцветала она пред полками.
Женщин Мисии вела за собою в кровавую сечу,
Грозно мечом прорубая дорогу в рядах иноземцев.
 
 
Стан поредел от ударов отважных и девственных воинов,
Словно косою подрезаны стебли на поле широком.
Тут на Нирея она, на рать симейцев ринулась смело,
Яростный бой закипел, зазвенели щиты и доспехи.
Встретились двое в пылу, завязалась жестокая схватка,
Острая медь глубоко поразила Гиеру под сердце.
 
 
С поля её унесли, и сокрылась судьба её втуне,
Кто говорит — умерла, кто — спаслась под защитою тени.
Двух сыновей, говорят, родила она прежде могучих,
Тоже великую славу стяжавших в далёких походах.
Телеф же, видя супругу в крови, распалился душою,
Словно разгневанный лев, он обрушился в гущу данайцев.
 
 
И, как вихрь, налетел на мисийцев неукротимый Патрокл
За ним — войско ахейцев, щитами звеня на просторе.
Удивлённые крики мисийцев, толпою стоящих,
Вдруг сменились на ярость, кипящую в гневных сердцах.
Ринулись вместе на них, отражая удары мечей,
И завязалась кровавая битва — кипела вражда.
 
 
Яростно бился Телеф, изливая в сражении силу,
Против Патрокла пошёл, словно буря на крепкие скалы.
Медь зазвенела о медь, и земля под ногами дрожала,
Оба героя сошлись, не желая уступить ни на волос.
Острым копьём замахнулся Телеф, и в плечо оно впилось,
Кровь потекла по броне, остужая пыл храброго мужа.
 
 
Дрогнул Патрокл от боли, назад отступил он невольно,
Слава манила его, но слабела рука в этой схватке.
Верный товарищ его, Антилох, поспешил на подмогу,
Щитом прикрывая его от смертельных ударов мисийца.
Вывел из гущи огня он героя, что ранен был тяжко,
В стан устремились они, где шумели солёные волны.
 
 
Явился сын Полиника, Терсандр, о былом вспоминая походе,
Фивы мечом покорил, отомстив за отцовские муки.
К Трое поплыл он теперь, за бессмертною славой стремясь,
Равный по мощи своей Менелаю и другу Пелида.
Гордо стоял он в строю, предводитель ахейского войска,
Веруя в помощь богов и в победу над вражьим пределом.
 
 
Но на пути его встал сын Геракла, могучий воитель,
Гневный Телеф преградил путь к судам и желанному брегу.
Сшиблись они, и земля застонала под весом героев,
Смерть закружилась над ними, почуяв богатую жатву.
Блеск золотого шлема померк под ударом внезапным,
В грудь угодило копьё, разрывая доспехи и кожу.
 
 
Тут Одиссей подоспел, заслоняя героя собою,
Мудрый Лаэртов сын вырвал друга из лап лютой смерти.
Под руки взял он его, уводя от разящей десницы,
К чёрным судам потащил, где туман укрывал побережье.
Скрылись они в тишине за простором солёного моря,
Где лишь стенания ветра в ночи раздавались уныло.
 
 
Что же случилось потом — не поведают вещие птицы,
Выжил ли гордый Терсандр, исцелённый рукою врачебной,
Или в Аидову мглу опустился он духом печальным,
Скрыла завеса времён, и никто не узнает ответа.
В строе его не видали, и имя умолкло в походах,
Тайна укрыла бойца, словно пепел забытых пожарищ.
 
 
С яростью дикой Ахилл на Телефа ринулся смело,
Царь изумлялся, что греки напали по горькой ошибке.
На равнине Каика, где бой разгорелся жестокий,
В битве той равной, казалось, Ахиллу победы не видеть.
Телеф же храбрый, Тевфранта сын, мощь изливая безмерно,
Уразумел, что силён его враг, и отступить он решился.
 
 
Лишь только бегом он рванул, по долине немного промчавшись,
Дионис, старую помня обиду, подставил лозу под стопы.
Царя Мисии погубить вознамерившись, гнев свой явил он,
Ибо Телеф не возлил возлияний владыке Дионису,
Навлёк на себя его гнев, жесточайшей достойный расплаты,
Споткнулся о лозу на бегу, покоряясь судьбе неизбежной.
 
 
Гневный Ахилл устремился, копьём поражая в бедро;
Кровь по доспехам златым потекла из зияющей раны.
Пал сокрушённый Телеф, проклиная коварство бессмертных,
Лозы, что бог ниспослал, пробуждая неистовый пламень.
В муках великих затих, не издав ни единого стона,
Сын Гераклид на колено поник пред ахейским героем.
 
 
Только когда ранен был Телеф, воинам он повелел
В город бежать и держать оборону до часа последнего.
Тела героев ахейцы осматривали молча в печали,
Видя, что это не Трои доспехи, не троянское копьё.
Лишь оружие мисийцев пред ними теперь возлежало,
Стыд и догадки горчайшие души их вмиг одолели.
 
 
Только тогда ахейцы поняли — это не Троя,
Их осенило стыдом, словно росами в полдень студёный.
Молча покинули брег, Телефа оставив в мученьи,
Рана гноилась, и зелья врачей не давали покоя.
Он отправлялся к Аполлону, в святилище светлое Дельфы:
«Как исцелиться, о бог? Кто снимет с меня это пламя?»
 
 
Глас прозвучал, словно гром или шёпот эфирный:
«Кто поразил — тот и снимет недуг, исцеленье в руке его скрыто».
Флот же ахейский, хоть бурей терзаем, не сгинул в пучине,
Большая часть кораблей уцелела под небом суровым.
Вместе с Пелидом они принеслись к берегам каменистым,
К Скиросу, где Ликомед восседал на престоле высоком.
 
 
Там он скрывался в тиши у царя Ликомеда благого,
Сердце открыв Деидамии, деве прекрасной и нежной.
Сын их рождён, наречён был Пирром владыкой Ликомедом,
Феникс же позже его Неоптолемом звать повелел всем.
Брал на колени Ахилл малыша, о судьбе забывая,
Но знал: Одиссей придёт и нарушит затишье былое.
 
 
Говорят, град сей Скирос Ахилл быстроногий разрушил
Вместе с верным Патроклом, когда сочетался с Деидамией.
Миром ли взята она, иль в огне запылавшей твердыни —
Скрыто в веках, и неясен рассказ о деяньях великих.
Разное аэды поют, и слепцы повторяют иное,
Правда в тумане плывёт, как и наша неверная доля.
 
 
И вот он, смирив своё сердце и слёзы, покинул супругу,
Встал пред собранием мужей, где его ожидали как вестника.
Флот вновь в Авлиде собрался, и клятвы напомнили воинам,
Что только с Троей сотрётся позор, что Елена оставила.
Медленно к солнцу вставали копья, как роща железная,
И всё готово было — осталось дождаться лишь ветра.
 
 
А царь Телеф, в Мисии дальней страдая от раны жестокой,
Что нанёс ему Ахилл, не знал покоя ни днём, ни во мраке.
Вспомнил он Феба слова, что прозвучали в святилище Дельфа:
«Кто поразил — тот и снимет недуг, исцеленье в руке его скрыто».
Долго медлил он, но боль крепчала, и слабла надежда,
И, оставив престол, под обличьем скитальца тронулся в путь.
 
 
Восемь томительных лет пронеслось над пучиной морскою,
Снова ахейский народ собирался у брегов каменистых.
Флот во второй раз сходился, готовясь к кровавой сече,
Рати и воины вновь под знамёна царей поспешили.
Долго томились сердца, ожидая попутного ветра,
Чтобы к твердыням чужим устремиться в порыве едином.
 
 
Плыл он к Авлиде, где рати ахейские вновь собирались,
После потерь и бурь — к твердыням Приама готовясь сраженьем.
На ладье просмолённой, под ветром попутным, сквозь Эгей,
Он прибыл в стан, где копья сверкали, как солнце в зените,
Где костры поднимали дым в небеса, и гремела молва,
Словно прибой многоголосый у стен Авлиды ревущей.
 
 
В рубище нищего, с посохом в руке исхудавшей,
Он пробрался к шатру Агамемнона, царя над царями.
Пал к его ногам, сокрыв своё имя, и в слезах взмолился:
«О, повелитель, смилуйся! Рана моя не даёт мне покоя.
Стекает кровь, и гной исходит из тела, и силы уходят.
Дай мне врача — избавь меня, царь, от смерти позорной!»
 
 
Но Атрид глянул на странника строго, и, сдвинувши брови,
Молвил: «Что ж ты пришёл ко мне, старец, несчастьем гонимый?
Я веду рать на войну, а не в поисках врачеванья.
И не имею лекарей — и не будет тебе здесь подмоги».
Телеф ушёл, отвергнут, и в сердце — отчаянье, гнев и мольба.
Но увидел он вдруг малыша, играющего у шатра.
 
 
То был Орест, сын Агамемнона — дитя беззаботное.
И тогда дерзкая мысль пронзила страдальца, как молния.
«Если мольба не дошла — то страх пронесётся быстрее!»
Схватив младенца, как коршун агнца — стремительно, ловко,
Он к алтарю понёс его, с пламенем жертвенным рядом:
«Атрид, услышь меня! Жизнь твоего сына в моих руках!
 
 
Не хочу я зла — но ты вынудил: дай мне исцеленье!
Пусть Ахилл, что поранил меня, залечит рану ту самую!
Клянусь подземной Стикс — если нет, то дитя обратится в пепел!»
С криком вскочил Агамемнон, клинок свой вырвал из ножен:
«Безумец! Кто ты такой, что осмелился тронуть Ореста?!»
«Я — Телеф, царь Мисии, тот, кто был ранен Ахиллом!
 
 
Мне вещал оракул: лишь он меня может спасти.
Убеди его — или прощайся с сыном!» — сказал он.
Позвали Пелида, и грозно явился он к стану:
Молнии метали его глаза, как у самого Зевса.
«Что за безумец шантажом требует чуда от воина?
Я — не лекарь, Атрид! Моё ремесло — нести пораженье!»
 
 
«Исцели его, — взмолился Агамемнон, — ради Ореста, сына!
Пусть был он врагом — теперь он мольбой удержал моего сына!»
Ахилл не ответил. Но рядом стоял Одиссей молчаливый.
Он произнёс: «Как я понял вещанье: кто ранил — излечит.
Может быть, дело не в муже, а в самом оружии славном?
Может, копьё Гефестово силу врачебную скрыло?»
 
 
Все удивились словам его, и надежда мелькнула в глазах.
Принесли то копьё — ясеневое, с медным наконечником.
Соскоблили металл с острия — и к ране приложили.
И чудо свершилось: боль отступила, кровь остановилась,
Сила вернулась в члены, румянец раскрылся на щеках,
Телеф отпустил Ореста — и тот бросился к отцу.
 
 
«Слава богам! — воскликнул Атрид, — и тебе, Одиссей, за смекалку,
И тебе, Ахилл, за оружие, что может как ранить, так и лечить!»
Телеф, дрожащий и живой, склонился и молвил спокойно:
«Вы вернули мне жизнь — я отдам вам дорогу к Трое.
Знаю я путь, что ведёт мимо бурь, сквозь земли надёжно.
Я поведу вас, и больше не станете метаться, как листья».
 

Песнь седьмая. Ифигения

 
Ныне ж, числом превеликим, как звёзды на своде Эосы,
Более тысячи чёрных судов собрались у прибрежья.
Жаждали битвы герои, стремились под стены троянски,
Но бездыханное море держало их в бухте пустынной.
Солнце палило, и мачты скрипели под тяжестью зноя,
Парус бессильно висел, и волна не шевелилась у кромки.
 
 
Воины праздно бродили, ропща на судьбу и молчанье,
Копья точили от скуки, играли в борьбу у шатров.
Море, как зеркало, гладко лежало, не шепча ни дыханьем.
Царь Агамемнон, владыка народов, сидел у шатра,
Тяжкие думы давили, как скалы на грудь его сели,
Взор его метался меж флотом и высью безмолвной.
 
 
Долго молчал он, потом обратился ко вождям аргивянским,
С горечью голос его прозвучал, как раскат над равниной:
«Славные други! Сколько ещё мы здесь будем томиться?
Ветер молчит, а Олимп нас, быть может, совсем позабыл.
Троя смеётся над нами, Парис целует Елену,
Честь же Эллады валяется в пыли у вражеских стен!»
 
 
Только умолк он — и встал Калхас, прорицатель святого,
Старец Фесторид, кому боги вещают в час нужды.
Лик его был, как из мрамора, очи горели как пламя,
Посох в руке дрожал, и в тишине он промолвил возвышенно:
«Слушай, Агамемнон Атрид, и вы, предводители воинств!
Не без причины безмолвен Эврота широкий и синий.
 
 
Гнев Артемиды великой, владычицы лука и леса,
Ветер смирил, и суда приковал он в Авлиде к покою.
Царь, ты обидел богиню, когда в её роще священной
Лань поразил и хвалился, что в битве богини ты лучше.
Гордость твоя велика, и стрела твоя слишком поспешна,
Жертвы златой не принёс ты — и море теперь неподвижно.
 
 
Вот за гордыню твою и кровь той зверицы невинной
Гнев свой богиня хранит — и не даст отплыть кораблям.
Только одна угодит ей жертва: дочь твоя, царь, Ифигения.
Ты должен сам привести её, к алтарю её возложить,
Чтоб кровью её окропился курган, и тогда Артемида
Ветер отпустит, и стан ваш вновь оживёт и поднимется.»
 
 
Молвил — и замер народ, поражённый, как громом с Олимпа.
Царь Агамемнон вскочил, и лицо его гневом пылало:
«Ты, лжепророк! Ты всегда лишь беду мне вещаешь безбожный!
Как ты посмел пред народом мне дочь мою выдать на гибель?
Лучше пусть рухнет весь флот, и Троя спасётся от казни,
Чем я позволю зарезать мою ненаглядную деву любимую!»
 
 
Рёв пронёсся по стану, но встал Одиссей хитроумный,
Вождь Итаки, муж рассудка, что славен умом своим быстрым.
«Царь Агамемнон, укроти свою ярость и выслушай правду.
Воля богов непреклонна — не нам её мерить и гнуть.
Если ты дрогнешь — найдётся другой, кто возглавит поход наш.
Вот Паламед, что уже меж ахейцами смуту затеял».
 
 
Нестор поддержал его слово, седой властелин Пилоса,
Вместе с Диомедом, суровым Тидидом, и прочими старшими.
И закричали вожди: «Без жертвы не будет похода!
Выбирай сам, Агамемнон: или Эллада, или обида!»
Атрид стоял, как утёс, что волны швыряют без жалости,
Но в глубине его грудь, как море, бурлила и стонала.
 
 
Но Агамемнон, отринув волну, что в груди волновалась,
Позвал к себе Одиссея и долго смотрел ему в очи.
«Ты, сын Лаэрта, мой верный советник, мудрец Итаки,
Отправься в Микены, к жене моей — Клитемнестре.
Весть принеси ей о славе, что боги сулили ахейцам,
Радость неси же супруге моей о триумфе скорейшем.
 
 
Дочь привезти поспеши, Ифигению, светлую и юную деву,
Правду сокрой от неё, не тревожь её нежное сердце.
Скажешь, что Пелид Ахилл, герой, возжелал её в жёны —
Так она прибудет, не зная, что ждёт её жертва.
Пусть мать её соберёт, как невесту, к герою могучему.
Твёрдо и мудро исполни, на разум твой я уповаю, Лаэртид».
 
 
Смолкнул герой Одиссей, порученье приняв роковое,
С сыном Тидея помчался к Микенам на быстрой колеснице.
Солнце в зените палило, и пыль поднималась до неба,
Кони храпели в пути, устремляясь на запад по зною.
Вот и Микены пред ними — твердыня могучих Атридов,
Ждёт у ворот Клитемнестра, в тревоге и боли безгласной.
 
 
Рядом с героем Итаки отправил царь верного слугу,
То был Талфибий, глашатай, чьё слово как медь раздавалось.
Средних лет был муж ахейский, он крепок и статен,
Взором суров, волосами чернее, чем крылья у ворона.
Гнал он стада за собой, что богам предназначены в жертву,
Следом спешил, исполняя покорно любое веленье.
 
 
Радуйся, Талфибий и царь Одиссей, вождь Итаки скалистой!
Что ты поведаешь мне, привезли вы весть какую?
Давно былой не слыхать об Атриде, и душа изнывает в тревоге,
Сердце зажато тоской, и в ночи не находит покоя.
Хитрый ответил герой: «О царица, прими же ты радость!
Дочь твоя ныне — невеста великого мужа и воина».
 
 
Ахилл сам, предводитель мирмидонян, славный и быстрый,
Выбрал её, и Агамемнон даёт благословенье на брак сей.
Свадьба пройдёт в Авлиде, в стане ахейцев могучих,
Скоро она возвеличит ваш дом и род свой прославит».
Светом лицо засияло царицы, как солнце над нивой:
«Ахиллес — доблесть Эллады! Какой же подарок судьбы!»
 
 
Шить приказала одежды и деве готовить богатства,
Мать говорит: «Собирайся, о дочь, под венец золочёный»,
В Авлиду путь предстоит, где жених дожидается славный.
Быстро достигли брегов, где суда на волнах замирают,
Видят герои, как дева с царицей к шатрам подступают.
Царь отвернулся в тиши, ледяною тоскою объятый.
 
 
Рядом стоял Одиссей, чья душа — лабиринт хитроумный,
Он приволок её в стан, обманув обещанием брака.
«Смерть — это сон или жизнь?» — дева тихо спросила героя.
Тот отвечал: «Жизнь есть долг, ну а смерть — лишь покой для усталых.
Слава важнее, чем вздох, что в груди угасает бесследно».
Так он шептал, укрывая за мудростью холод расчёта.
 
 
Слёзы рукою стирая, идёт Ифигения к старцу,
Мнит, что за счастьем идёт, как в ночи угасает светило,
В стане ахейцев тревога, и взоры отцовские влажны.
Скрыл свой Ахилл лик суровый, не ведая горькой расплаты,
Мрачен душой Агамемнон, и сердце его точно камень.
Словно рассвет расцветала дочь славных Микен многозлатных.
 
 
Лик Агамемнона мрачен, и сердце тоской изъедено,
Дочь же любимая входит, светла, как заря над Элладой.
«Что омрачило чело твое, батюшка? — нежно вещает
Ифигения, — скажи, чем помочь я могу, облегчая
Бремя забот и тревог? Иль болезнь поразила внезапно?»
Царь же молчит, отводя полный скорби свой взор от неё.
 
 
В пышной повозке царица в Авлиду прибывает с дочерью,
Малый Орест на руках у неё, словно плод неокрепший.
Радость сияет в очах, предвкушая венчальные гимны,
Славу Атридов и мощь, что союз сей скрепит нерушимо.
Но Агамемнон встречает их хмуро, как туча ночная,
Тайную горечь скрывая в груди под доспехом тяжёлым.
 
 
«Милая мужня супруга, — вещает он, — в Аргос вернися,
Дом охраняй наш и младших детей, пока мы в походе.
Свадьбу справлю я сам, не тревожься о деве прекрасной».
Но Клитемнестра в ответ: «Не покину я милую дочерь!
Матери долг — быть при ней, когда факел Гимена зажжётся,
Здесь я останусь, чтоб видеть триумф и величие брака».
 
 
Встретив Ахилла, царица к нему обратилась с улыбкой:
«Счастлив ли ты, о герой, что берёшь Ифигению в жёны?»
Дивом объят был Пелид, не слыхавший о свадебном пире:
«Что ты вещаешь, о матерь? Не знал я о тайном союзе!»
Правда открылась внезапно, как бездна под шагом неверным,
Ужас сковал их сердца, и померкло сияние солнца.
 
 
Гневом вскипел быстроногий Ахилл, за мечом потянулся:
«Царь Агамемнон посмел моим именем скрыть злодеянье!
Сделал меня соучастником гнусным в убийстве невинной!
Клянусь я богами, что дева не ступит на плаху седую,
Грудью своей заслоню я её от ножа и позора,
Пусть содрогнётся земля от ударов могучей десницы!»
 
 
Слёзно молили отца Ифигения с матерью вместе:
«Сжалься над нами, о царь, не губи свою кровь ради ветра!»
Вскоре Ахилл воротился, принёс им печальные вести:
«Войско, узнав предсказанье, безумно требует жертвы!
Если откажешь — восстанут ахейцы, ведомы Паламедом,
Дом твой сожгут и погубят весь род твой кровавым разбоем».
 
 
К алтарю Артемиды ведут деву, словно невесту на брак сей,
Ифигения, зная, что идёт, как агнец на жертву без страха.
Лишь перед плахой, узрев она нож, осознала кончину:
«О, мой отец! — закричала, — за что боги мне эту гибель?
Разве не кровь твоя во мне течёт, не плоть ли я дома Атридов?»
Но молчал Агамемнон, не в силах взглянуть в её очи.
 
 
Взор Ифигении пал на толпу, что в безмолвье застыла,
Горький обман поняла, волю вечных богов осознавши.
Словно воитель, приняв свою участь во имя отчизны:
«Старцы, внемлите: я здесь, пред священным огнём предстаю я.
Тело своё отдаю за Элладу, да будет вам благо.
К жертве ведите меня, небесам я себя доверяю».
 
 
«Пусть жертва моя принесёт вам победу и славное возвращенье.
Руку никто не дерзнёт поднять, я с миром и жертвенной душой
Шею свою под клинок склоняю». Застыли в изумлении греки,
Слыша слова её, полные силы и веры божественной безмерной.
Талфибий, глашатай, велел сохранять тишину перед жертвой,
Ахиллес взирал с горечью, с гордостью, с тайным восторгом.
 
 
Жрец возносил уже руки, клинок был занесён над главою…
Но потемнело всё небо, и буря разверзлась над священной долиной.
С неба ниспала Артемида, в гневе, но с жалостью в сердце,
Взяла деву во мрак, сокрыла от взгляда людского мгновенно,
А на её место лань положила, прекрасную, словно Аврора.
Стих ветер, и в парусах зашумел предвещающий путь благодатный.
 
 
Все ахейцы ликовали, не зная, что стало с дочерью Атрида,
А богиня унесла её вдаль, в земли диких тавров безвестных.
Жрицею стала она в храме девы охотной и грозной,
Службу несла, вспоминая Микены, родителей, младших сестёр.
Боги даровали ей вечность, и память осталась в народах:
Ифигения — стала Гекатой, царицей теней и волшебства ночи.
 

Песнь восьмая. Прибытие в Тенедос

 
Горько рыдала в пути Клитемнестра, к груди прижимая младенца,
Сына Ореста, и дочери-красавицы плакали, очи склоняя.
Гнев в её сердце кипел, заглушая тоску о потерянной дочери,
Кони неслись, унося королеву от лагеря греков суровых.
Пыль поднималась столбом, застилая просторы равнины бескрайней,
Дом покидала она, затаив в своей памяти горечь обиды.
 
 
Царь Агамемнон в палатке своей предавался глубокой печали,
Дочь вспоминая, что в небо взвилась, Артемидой незримо похищена.
Пусто в душе у вождя, хоть и боги сулили победу над Троей,
Жертва была тяжела, и слеза застилала взор грозный владыки.
Ветер шумел за стеной, принося лишь холодное эхо разлуки,
Судьба Ифигении мнимой терзала его, словно острым железом.
 
 
Сын же Пелея, Ахилл, сокрушался о чести своей запятнанной,
Ибо приманкой служил он коварной для замысла хитрых ахейцев.
Гневный герой не желал, чтоб обманом девица на смерть призывалась,
Меч свой в руках он сжимал, проклиная нужду этой долгой войны.
Слава манила его, но позорная ложь отравляла всё сердце,
Тяжко дышал он, взирая на море, где пенились бурные волны.
 
 
Мудрый в советах Одиссей и супруг Елены, царь Менелай,
Войско к отплытию вели, проверяя ряды на равнинах Авлиды.
Громко команды неслись, и щиты о щиты ударялись со звоном,
Каждый корабль снаряжён, и готовы к походу великие мужи.
Скоро поднимут они паруса, чтоб настигнуть обидчиков Трои,
Воля богов и нужда направляли их путь в чужедальние страны.
 
 
Ветр попутный Зефир на судах паруса белопенные вздул мощно,
Курс направляя ахейцев к брегам Тенедоса, обители мирной, священной.
Быстро неслись корабли чернобокие, ладно сколочены, морем Эгейским,
Волны седые, как гривы коней Посейдона, взрезая носами,
Медью обитыми, острыми, будто трезубцы владыки морского.
Песни гребцов раздавались и скрип уключин тяжелых, просмоленных.
 
 
Воины ждали на палубах, копья свои проверяя и щиты поправляя.
Остров предстал, как сад Гесперид, виноградом обильный и миром цветущий,
Склоны его изумрудные нежно спускались к лазурному морю,
Рощи олив серебрились, садами благоуханными славный,
Птицы небесные пели в ветвях кипарисов высоких и миртов,
Запах цветов и травы медоносной далеко разносился над водами.
 
 
Но не за миром туда устремлялися воины храбрые Даная,
Жажда добычи богатой и славы бессмертной сердца их жгла неустанно.
С шумом и криком неистовым, с лязгом оружья к брегу песчаному ринулись рати,
Блеском слепящим сверкнули на солнце доспехи и копья с медью,
Словно прибой разъяренный, что скалы прибрежные в гневе крушит вековые,
Войско ахейское хлынуло, гибель неся и разруху селеньям безвинным.
 
 
Прыгали воины в волны, вздымая фонтаны соленых сверкающих брызгов,
Крики сраженных и стоны отчаянья слились с победным ахейским кличем,
Землю святую топтали безжалостно мощные ноги в сандалиях крепких.
Первым Пелид Ахиллес, быстроногий, подобный Арею в сияющих доспехах,
Богу войны кровожадному, в яростном буйстве, как вихрь, на берег ворвался,
 
 
Словно орёл чернокрылый, что с неба стремится на агнцев безжалостно,
В гущу врагов он метнулся, за ним словно Кера, погибель, несётся,
Щит его дивный, Гефестом сработанный, ярко сиял, как светило,
Тяжкий ясеневый шест его сеял кончину без страха и меры,
Гнев застилал его взор, и в груди его ярость сраженья вскипала.
Там, пред рядами бойцов, Тенес встал, богоравный и гордый воитель,
Сын Аполлона, рождённый от бога, владыки священных пророчеств.
 
 
Юный, прекрасный, как боги, и светлый, как зарево утренней зори,
В медных доспехах блистал он, шелом с конской гривой качался.
Мужеством край свой хранил он, пределы отчизны своей защищая,
Честь почитал он превыше, чем жизнь, мимолётную смертную долю.
Воинов храбро бодрил он, и копья летели во тьму наступавших,
Смерть отвергая, как пепел, что ветер уносит в закатные дали.
 
 
Кикна великого сын и Проклии, рождённой от рода троянцев,
Злобной мачехой был Филономой он подло оклеветан.
Трагаса дочь, наполнив коварством и ядом всё сердце,
Тенеса в блуде винила, и флейты Эвмолпа вторили лживо.
Кикн, обманутый ими, детей своих бросил в пучину,
В ящик запрятал сестру и брата под рокот прибоя.
 
 
Долго носило их море в ковчеге по волнам солёным,
К брегу прибило земли Левкофрии, Тенесом позже прозванной.
Царствовал мудро герой на Тенедосе, правду хранящий,
Мир и порядок принёс он народу своей волей твёрдой.
Верным Приаму остался он в грозные годы сражений,
Славный союзник троянцев, защитник в годину лихую.
 
 
Тенес был статью высок и плечист, волосами подобен он солнцу,
Очи сияли лазурью, в которой таилась небесная сила.
Песнь же иную поют нам аэды: созвал он отважных,
Остров пустынный нашёл и по жребию земли размерил.
Град Тенедос основал он во славу великого имени,
Богу подобно почтён, возвели ему храм и жилище.
 
 
Правда открылась отцу, и возмездие было суровым:
Флейтист Эвмолп был убит, а жена погребена заживо.
Гнев ослепил старика, и потекли солёные слёзы,
Поздно раскаянье жгло, осознал он коварство обмана.
Кикн поспешил к Тенедосу, моля о прощенье сыновнем,
Вёслами волны сечёт, чтоб вернуть дорогую потерю.
 
 
К берегу судно пригнал, умоляя забыть все обиды,
Руки тянул он к сыну, но тщетны мольбы и стенанья.
Тенес же, гневом пылая, топор свой занёс над причалом,
Острой медью сверкнул, не желая внимать оправданьям.
Связи порвал навсегда, перерубив канаты морские,
Так и осталась поговорка в веках: «тенедосский топор».
 
 
В храме его отныне, где ладан курится под сводом высоким,
Имя Ахилла вовек запретили устам произносить в огорченье.
Вход флейтистам закрыт, тишина воцарилась в обители мирной,
Помнят потомки о том, как изгнанник обрёл своё вечное царство.
Смертный по плоти своей, он бессмертье стяжал в благородном деянье,
Светлым кумиром восстал над волнами седого и бурного моря.
 
 
Слышен и ныне в народе рассказ о «тенедосском человеке»,
Грозным обличьем своим он пугает сердца и поныне.
Ибо Тенес повелел, чтоб судья восседал величаво,
Сзади ж стоял человек, чья секира — закон и расправа.
Если виновный в суде изрекал лишь напрасное слово,
Тотчас топор опускался на плечи по воле суровой.
 
 
Мать Ахиллеса, Фетида, богиня морская, в сиянии блеска,
Слёзно молила: «О сын мой, рождённый от вечной богини!
Если к брегам Тенедоса тебя приведёт провидение рока,
Сына Феба не тронь, не коснись его тела разящим металлом!
Мщение бога падёт на тебя, и погибнешь ты жертвою скорой».
Так говорила она, но судьба оказалась сильнее молений.
 
 
Верный слуга поспешал, чтоб богини заветы напомнить герою,
Только лишь Тенес предстал — раб возвысил свой голос в тревоге.
Видя вождя пред собой, замахнулся копьём Пелейон быстроногий,
Тенес отпрянул назад, уходя от разящей и гибельной меди.
Вмиг пролетело копьё, и гортань бедолаги раба пронзило,
Кровью захлебнулся бедняк, онемев у ног перед грозным Ахиллом.
 
 
Ярость вскипела в груди, и на Тенеса бросился Пелейон гневный,
Громко вскричал он: «Убийца!», не ведая в пылком и грозном сраженье,
Где его острое жало найдёт роковую и смертную долю.
Мойра меж тем соткала свою чёрную, горькую, длинную нить.
Смерть неизбежна теперь, и судьба предрекла сокрушенье герою,
Тщетно взывает душа, уходя в бесконечные тени Аида.
 
 
В пыле сраженья забыл он заветы своей матери, светлой Фетиды,
Или же Мойра слепая направила руку его в поединке.
Сшиблись они, как стихии, что в море срывают покровы седые,
Медь задрожала о медь, зазвенели щиты и доспехи могучих.
Пал от копья Ахиллеса Тенес, поражённый в самое сердце,
Словно цветок, что на поле срубают косою на утренних росах.
 
 
Кровь заструилась алая, землю родную орошая,
Жизнь улетела, как птица, в поднебесье безмолвное, чистое.
Солнце померкло на миг, и в тишине Олимпа снежного дали
Феб тяжело воздыхал, сотрясая эфир над землей и водою.
Гнев его вспыхнул огнем, как в кузне пылает горнило у бога,
Тьма опустилась на остров, и птицы умолкли в предчувствии кары.
 
 
Греки, захватив Тенедос, разделили добычу с весельем,
Громко хвалили богов за победу, восклицая победно.
Женщин вели к кораблям, опустевшим от скорого шторма,
Храмы разграбив, сокровища брали из бедных жилищ.
Жертвы сожгли на кострах олимпийцам, едва построенных,
Пламя вздымалось к небесам, с дымом и жиром сливаясь.
 
 
Вдруг увидал он красу, Гемифею, сестру властелина,
Гневный Ахилл устремился к девице с желаньем безумным.
Страх охватил её сердце, бежала она по утёсам,
Сын Пелея вослед ей летел, точно сокол за голубем.
Близок был миг роковой, и рука уж коснулась одежды,
Но преградила дорогу ему непостижная сила.
 
 
Словно из воздуха соткан, предстал перед ним дух Тенеса,
Грозно мечом замахнулся, храня чистоту своей крови.
Быстрым ударом Ахилл рассекает прозрачный сей призрак,
Воздух лишь меч поразил, и растаял мираж пред очами.
Дева ж успела сокрыться в лесах, ускользнув от погони,
Боги хранили её от бесчестья и ярости мужа.
 
 
Тут подоспел и Патрокл, удержал он героя за плечи:
«Друг мой, остынь, не пятнай свою славу деяньем постыдным!
Грех совершить не давай своей воле, ведомой гордыней,
Месть за убитых царей не должна превращаться в безумство».
Стихла вражда в его взоре, и меч опустился на землю,
Мрачно пошёл он к шатрам, оставляя лесную прохладу.
 
 
Взор Ахиллеса пылал, устремлённый в лесную пучину,
Гнев клокотал в его сердце, как море в часы непогоды.
Но обернулся он вдруг — и увидел Патрокла в кровище,
Рана зияла в плече, багрянцем кропя изумрудную траву.
Стихла в мгновение ярость, сменившись глубокой печалью,
Бросил он меч свой на землю, к соратнику быстро склонившись.
 
 
«Друг мой, терпи, — он шепнул, — не оставлю тебя в этой муке»,
Плащ свой тончайший рванул он на длинные белые ленты.
Кровь унимая рукой, промывал он глубокую язву,
«Больно ли, милый Патрокл?» — вопрошал он с великой заботой.
Травы целебные клал, бинтовал осторожно и нежно,
Мир воцарился в душе, где недавно лишь буря стонала.
 
 
Скрылась в лесах Гемифея, и след её в чаще затерян,
Смерть ли настигла её, как и брата, в сраженье суровом,
Рядом с Тенесом легла она, дух испустив на равнине,
Или разверзлась земля, поглотив её в недра глухие,
Чтобы сберечь от позора и рук беспощадных ахейцев,
Вечно сокрыта она под покровом лесного молчанья.
 
 
Пир на Тенедосе был и богат, и шумен, как свадьба,
Мясо быков на столах, и вино разливалось струями.
В центре сидел Агамемнон, владыка державы ахейской,
Кубок подняв, он молчал, прислушиваясь к спорам мужей.
Тень пролегла меж героями, гордость всплыла на пиру,
Словно меж скифов и ливийцев буря в степях пробудилась.
 
 
Праздник великий справляли в тот день бурно и славно ахейцы,
Мясо быков разносили, вино лилось щедро из чаш.
Лишь про Ахилла забыли — и гнев охватил быстроногого,
К площади вышел он хмурый, глаза его пламенем брызжут:
«Царь Агамемнон! Неужто меня ты совсем не заметил,
Что я один из героев, а зван был не раньше псов-слуг!»
 
 
«Ты оскорбил меня, Атрид! Не жди больше крови моей,
Я не пойду на войну за великую славу и злато.
Чести меня ты лишил — не желаю я мстить за позор!»
Царь побледнел и пред ним преклонил свою голову молча:
«Сын Пелея, Ахилл, не со зла тебя не позвали,
Пир мы готовили спешно — и вышло неловко и глупо.
 
 
Прими же мои извиненья и дары, что достойны героя,
Мир между нами важнее, чем споры и звонкое злато.
Слава твоя нас ведёт, без тебя нам не выстоять в Трое».
Смягчился немного Ахилл, но обида осталась в груди.
Первым заговорил он тогда, быстроногий и грозный:
«Долго ль мы будем сидеть, словно девы, прядущие шерсть?
 
 
Вместо того чтоб копьё на врага устремить под стенами,
Вы рассуждаете мудро, когда нужно меч извлекать.
Сила, не слово, решает, и храбрость ведёт нас к победе,
Кто же из вас на сраженье решится без страха и спора?»
Молвил Одиссей в ответ, Лаэрта сын, мудрый и хитрый:
«Сила — великая вещь, но её направляет рассудок.
 
 
Кто без раздумий идёт — тот погибнет, не зная причины,
Сколько сынов положили бы мы под стенами Трои?
Лучше мудрость, чем храбрость бездумная, в бурном сраженье,
Лучше хитрость, чем гнев, если хочешь ты славы и правды».
Снова ответил Пелид, и глаза его пламенем вспыхнули:
«Ты, Одиссей, говоришь как купец, а не храбрый воитель!
 
 
Скрытностью путь ты желаешь, и шёпотом строишь уловки —
Я же иду напрямик, чтоб проломить и врата, и защиту!
Ты оставайся в шатре, с мудрецами веди разговоры,
Я же в бой поведу, и копьём разорву их твердыню!»
Не смутился герой Итаки, но твёрдо ответил:
«Гнев ослепляет, Ахилл, и сжигает всё то, что нам свято.
 
 
Я не бегу от меча, но ищу для народа спасенья.
Сколько львов в западню угодило, хоть были сильней охотников?
Сила слепа, а сам Зевс не всегда на её стороне,
Мудрость пути открывает, где враг забывает доспехи».
Старец Нестор восстал, мудрец из Пилоса, гася раздоры:
«Дети мои, не губите союз, не ведите к развалу.
 
 
Вы оба — герои славы, но в разном сила и доблесть.
Ахилл пусть мечом решает, Одиссей — умом и советом.
Если расколется стан, то Троя лишь крепче станет.
Лучше нам вместе держаться, чем пасть поодиночке».
Вняли словам они нехотя, всё же сердца их пылали.
А Агамемнон Атрид в тени пира сидел и безмолвствовал.
 
 
Вспомнил пророчество храма, где Пифия молвила раньше:
«Троя падёт, когда лучшие греки начнут пререкаться».
Он улыбнулся себе и на кубок взглянул с наслажденьем:
«Вот оно, сбыться должно! — промолвил он тихо. — Настало!»
Так на пиру Тенедосском раздор положил основанье
Будущей гибели Трои и славы ахейцам бессмертной.
 
 
Тень пробежала по сердцу, но пламя на алтарях пылало,
Судьбы вершились, пока вино разливалось по чашам.
Зевс на Олимпе молчал, но взирал на землю с волненьем —
Время приблизилось к Трое, как волны к скале на рассвете.
Спор этот вечен, как мир: что важнее — рука или разум?
Но лишь в единстве рождается слава, достойная песен.
 
 
Плыли ахейцы к Хрисе, остров священный искали,
Где алтарь древний стоял, покровительницы края морского.
Там совершить им обряд, жертву богам принести надлежало,
Ибо пророчество есть: лишь так покорится им Троя.
Ясон, герой былых лет, этот алтарь воздвигал,
Плывя в Колхиду далёко за руном златым и чудесным.
 
 
Делал здесь жертвы Геракл, Трою когда покорял он,
За оскорбленье царя Лаомедонта свершая возмездье.
Филоктет, друг его верный, знал тайну священного места,
Он и повёл корабли сквозь волны к заветному брегу.
К Хрисе причалили греки, вожди, и Филоктет с ними,
Остров был тих и пустынен, лишь кустарник густой окружал.
 
 
Виден алтарь наконец, полуразрушенный долгими годами,
К нему герои пошли, преисполнены веры и страха.
Вдруг из кустов поднялась змея, огромная, злобная,
Жертвенник будто храня, выползла, ядом сверкая.
Филоктета ужалила в ногу, и рана открылась ужасно,
Боль пронеслась над Хрисой, словно тяжкое божье проклятье.
 
 
Войско ахейское вмиг окружило героя страдальца,
Звали врачей боевых, исцелить его рану змеиную.
Мазями рану лечили, вином омывали припарки,
Только всё тщетно — не стихла ужасная боль от укуса.
Дни и ночи текли, Филоктет же кричал безутешно,
Вопли его разносились по стану, пугая морские волны.
 
 
Гнев и отвращенье росли у войска, не в силах терпеть,
Смрад обуял корабли, и воины ропщут и стонут.
Царь Агамемнон, мрачный, собрал совет у шатра:
«Что нам решить, о мужи? Его боль нестерпима и тяжка.
Он воин великий, но рана его лишь множит страданья.
Даже бессмертные гневаются — это почувствовал стан наш».
 
 
Тут Одиссей, сын Лаэрта, в уме своём ясном промолвил:
«О Агамемнон, послушай! Он друг нам, но рать — превыше.
Мы не должны погибать от зловония, сам он бы понял.
Оставим его на Лемносе, с луком и пищей вдоволь.
Боги быть может, смилуются — рану исцелят чудом.
Но мы должны продолжать — ведь Троя всё ближе и ближе!»
 
 
Все промолчали. Решенье с печалью, но приняли воины.
Спящего друга на Лемнос свезли без слов и прощаний,
Остров был пуст и безлюден, лишь чайки кричали над скалами.
Там оставили его, и слёзы на камень роняли.
Медон, сын Оилея, принял команду над лучниками,
А Филоктет в одиночестве к небу взывал, горько рыдая.
 
 
Быстро помчались суда, рассекая лазурные воды,
К острову Тенедос путь их лежал через бурные волны.
Там ожидали их тысячи воинов, жаждущих битвы,
Шумный лагерь раскинулся, медью на солнце сверкая.
Скрылись во мгле паруса, и сошлись воедино дружины,
Думы о Трое грядущей сердца наполняли тревогой.
 
 
Встал Агамемнон и молвил: «О храбрые, стражи отчизны,
Вестников нужно послать нам в твердыню троянскую прежде —
Может быть, выдадут деву, вернут нам позор Менелая,
Кто же из вас, ахейцы, отважится в город вступить сей,
Где за высокими стенами копья и козни таятся?»
Тут Менелай восстал, светлокудрый и гневом пылающий.
 
 
Рядом с ним встал Одиссей, Лаэртов сын, умный и стойкий,
«Мы понесём, Агамемнон, веленье твоё без замедля.
Хоть и опасен наш путь, и врагами наполнена Троя,
Воля твоя — наш закон, и отринем мы страх перед риском».
Царь благословил их, и к морю пошли, собравшись на путь свой,
Лёгкая лодка их мчала к стенам троянским надменным.
 
 
Море шумело под килем, и чайки над ними кружили,
Солнце сияло над мачтой, но тучи на запад плыли.
Вот и пред ними Дардана твердыня с воротами Скейским,
Башни, как пики, над стенами в небо свинцово вздымались.
В город вошли, не как вражьи послы, но как люди с речами,
И Антенор, старец мудрый, их принял, открыв им жилище.
 
 
«Гости, входите свободно, здесь двери открыты достойным.
Пусть отдохнёт ваша плоть, и насытится сердце беседой,
Завтра предстанете вы пред царём Приамом великим».
Пищу и кубки вина принесли им рабы послушанья,
Сели послы у стола и в беседах рассеяли скуку,
И говорил Антенор: «Я вас знаю, как честных и славных.
 
 
Ты, Менелай Атрид, был мне ведом ещё при Эвроте,
Ты же, Одиссей, слывёшь хитроумным и дальновидным.
Зло не творили вы сами, но дерзок Парис, мой сородич.
Трудно мне видеть, как мир оказался повержен из-за него».
Ночь опустилась на Трою, зажглись в очагах ярких искры,
Смолкли призывы вождей, и утихли на улицах крики.
 
 
Старец радушный гостей проводил к золочёным сиденьям,
Чтобы в покое ночном укрепить их усталые силы.
Долго смотрели они на величие стен Илиона,
Прежде чем слово начать о делах, приносящих тревогу.
Наутро с трепетом в сердце направились к Приаму в чертоги,
Там он сидел, окружённый своими могучими сыновьями.
 
 
Встал Менелай и сдержал он гнев свой, бушующий пламенно,
Речь произнёс он спокойно, как подобает послу и герою:
«Ты, Приам, и вы, старцы Трои, народ её славный,
Я — Менелай, супруг той, что похищена сыном без чести.
С братом моим, Агамемноном, мы прибыли мирно и честно —
Пусть возвратится Елена, и будет прощён ваш народ весь».
 
 
В зале великом раздался ропот и шум непокойный,
И за покровом пурпурным, что женские скрывал покои,
Бросилась в зал Елена, как с неба Афродита сходит.
К мужу она устремилась, к тому, кого сердце любило,
Словно пленённая лань, что в леса возвращается к стаду,
Слёзы на щеках её плыли, как ручьи по скале каменистой.
 
 
«Муж мой, ты жив и пришёл! Уведи меня в дом наш родимый!»
Сердце Менелая билось, меж яростью, болью и счастьем.
Вышел он вперёд, но Парис, безумный от страха и гнева,
Схватил её за запястье, отдёрнул, как вор осквернитель,
Глаз его был мрачен, как ночь, что на город спускается бездна.
«Нет! — закричал он, — она моя, и боги дар сей мне дали!»
 
 
Выхватил острый клинок из ножен Парис безрассудный,
Сталь заблистала во тьме, на вождя остриём устремляясь.
Вызов бросая врагу, он стоял, ослеплённый гордыней,
Смертью грозил Менелаю, забыв о законах священных.
Гнев затуманил взор юный, и дрогнули стены покоев,
Мир пошатнулся в тот миг под ударом безумного рока.
 
 
Жалобно стонет Елена, но вырваться не было силы,
Пальцы его сжали руку, оставив следы, словно когти.
Менелай же вскочил, как лев, разорвавший цепи,
Руку вознёс над мечом, и лицо его вспыхнуло пламенем.
Но Одиссей удержал его крепко, шепча: «Одержись ты,
Не для сражений мы здесь — мы послы, не воины в битве».
 
 
Вышел тогда из собрания Гектор, суровый и доблестный,
Брату сказал он: «Ты срам навлекаешь на род Приамида!
Гость твой в чертогах, а ты поднимаешь на гостя оружье?
Как посмел ты держать свою жену, словно пленницу жалкую?
Если любовь твоя истинна, волю её почитай же —
Пусть сама изберёт, не руками её удержи ты».
 
 
Парис молчал, отступив, и лицо его пылом горело,
Гектор же вёл Елену, предав её в руки Андромахи:
«Жена моя, успокой её душу, смятённую тяжко,
В женские вежи отведи, пусть слёзы свои утирает,
Здесь не для жён — мужской это спор, где решается слава».
Так промолвил он, и в зале воцарилось тяжёлое молчание.
 
 
К ней подошла Андромаха, за плечи обняв её нежно,
Тихо вела за собой, шепча ей слова утешенья.
Слёзы роняла Елена, на мужа назад озираясь,
Взором молила его, но высокая арка чертога
Скрыла её от мужей, что застыли в немом изумленье,
Взоры свои устремив туда, где исчезла царица.
 
 
Гектор же, брата отведши в сторону, слова ему молвил суровые:
«Стыдно мне за тебя, Парис! Ты, кичащийся красотой и отвагой,
С женщиной слабой так поступаешь, словно с пленённой добычей военной!
Если любовь твоя к ней нечиста и основана лишь на желании страстном,
Лучше верни её мужу и мир сохрани, чем держать её в клетке златой.
Вспомни о чести своей, о славе отца и всего дома нашего царского!»
 
 
Вспыхнули щёки Париса от слов старшего брата могучего,
Стыд и гнев в нём боролись, но голову всё ж опустил он покорно.
«Я люблю её, брат, — прошептал он. — Но страх тревожит мне сердце,
Что увидев Менелая, она ко мне чувства утратит навеки».
Гектор взглянул на него с сожаленьем и молвил: «Что за любовь такая,
Если в основе её страх лежит, а не вера и не уважение взаимное?»
 
 
Но Приам, видя смятение в зале, ударил жезлом о мраморный пол,
И велел продолжать совет, отложив до времени лучшего дела сердечные.
Вновь заговорил он, вперив взор в Одиссея с Менелаем суровый:
«Вспомните сами, ахейцы: когда похищали вы Медею из Колхиды дальней,
Медею, что отца предала, клялась в любви герою эллинскому,
Что взяли вы её силой ли, хитростью — но не вернули колхидцам никогда вы!»
 
 
Одиссей, успокоив Менелая, чьё сердце ещё буревело от встречи,
Слово взял и ответил Приаму: «Не сравнивай, царь, несравнимое.
Медея сама сбежала с Ясоном, спасаясь от гнева отцовского,
Но Елена была похищена, когда Менелай отсутствовал в доме,
Гостя приняв Париса, который свято нарушил все законы Зевса.
Как же равными считать деяния, столь разные в сути своей глубинной?»
 
 
Тут Одиссей выступил вперёд и голосом твёрдым промолвил:
«Старец Приам, и вы, мужи троянские, мудрые в совете вашем!
Слушайте слово моё, не из гнева оно произносится грозного,
Но из закона и воли бессмертных, владык мирозданья всесильных.
Право нарушено гостя, и Зевс-громовержец взыщет за это нещадно —
Лучше вернуть нам Елену и мир сохранить для обоих народов.
 
 
Продолжал он, глаза устремив на собрание, голосом ясным и чистым:
«Чем навлечь на троянцев погибель и ярость Эллады всей грозную.
Войско наше велико, и гнев его страшен, как буря морская бушующая!
Десять тысяч кораблей у нас у берегов ваших стоят чёрнобоких,
Ни одному не спастись из троянцев, коль бой разгорится беспощадный.
Вспомните, как Геракл ваши стены разрушил за ложь Лаомедонта».
 
 
Но Антимах, чьё сердце Парис золотым подкупил изобильным,
С места вскочил, и слова его ядом сочились коварным и злобным:
«Что мы внимаем речам этих дерзких ахейских пришельцев неистовых?
Смерть Менелаю! Пусть кровью своей он заплатит за наглость безмерную!
Так мы покажем Элладе, что Троя не знает пощады для недруга!
Вспомните, как ахейцы безжалостно убили друзей троянских!»
 
 
Гул одобрения встал среди многих троильцев, возжаждавших битвы,
Но Антенор поднялся, и голос его прозвучал, как набат, разумом полный:
«О, не дерзните, безумцы, поднять руку на послов божественных!
Послы неприкосновенны — они под покровом Зевса-громовержца!
Вспомните, как за обиду послов отмстил Аполлон-дальновержец Лаомедонту!
Мудрость велит нам искать примиренья, а не кровопролитья бессмысленного».
 
 
Деифоб грозный воскликнул: «Антенор, уж не другом ли стал ты ахейцам?
Послы — послами, но им не пристало с угрозами к нам приходить!»
Молвил ему Антенор: «Не враг я Трое, но разум имею в совете.
Вижу в Одиссее мужа, чьё слово с делом не знает разлада,
Мудрость ему даровала Афина — не нам отвергать её дары.
Пусть говорят — будем слушать, учась различать правду и ложь».
 
 
Мрачно Приам отвечал, сединой бороды величаво качая,
Речам Антимаха внимая и гневом душою пылая:
«Дерзки, ахейцы, слова ваши в стане мужей илионских отважных!
Царь не дрожит пред врагом, словно дуб вековой пред осеннею бурей.
Нет, не видать вам Елены, она под защитой троянцев надёжной,
Мира не будет меж нами, покуда мечи не рассудят наш спор вековечный».
 
 
Выше главу приподнял он, сияя величьем властительной силы:
«Светлая дева сама пожелала за сыном моим последовать в Трою.
Здесь пребывать ей вовек, как бессмертные боги судили когда-то.
Смертным законы даны, и не нам изменять их высокую волю.
Битва решит наш исход — приходите под стены священного града,
Встретим мы вас остриём, защищая свой дом и святыни родные!»
 
 
Крики троянцев раздались, мечи зазвенели гневливо и громко:
«Смерть им, послам нечестивым! За дерзость расплаты достойны они гордые!»
Но Антенор восстав удержал их руками и словом разумным,
Голос его прозвучал, как набат, призывающий к миру и здравию:
«Остановитесь, безумцы! Не знаете гнева вы Зевса ли грозного?
Послы неприкосновенны — они под покровом богов всемогущих!»
 
 
Гектор поднялся тогда, и глаза его грозные блеском сверкали:
«Правду речёт Антенор, и не тронем послов мы священных, как велят боги.
Но и отказ наш твёрд — Елена останется в Трое высокостенной,
Если хотите войны — мы готовы, мечи наши остры и длинны,
Луки тугие натянуты, копья заострённые жаждут битвы кровавой,
Но не скажите потом, что не предупреждали вас троянцы отважные».
 
 
Слову его подчинились, хоть недовольство кипело у многих в груди,
Так Менелай и Одиссей покинули Трою с ответом Приама неласковым,
Их не тронули — честь соблюли по веленью богов олимпийских всевышних.
Вновь направлялись к стану, неся весть о грядущем сражении грозную,
Сердцем предчувствуя горе, что войны несут для народов воюющих,
Трои паденье и многих ахейцев конец в чужеземной земле каменистой.