Kitobni o'qish: «Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы»

УДК 316.334.56

ББК 60.546.21

Д94

Редакторы серии: Ната Волкова, Марат Невлютов Перевод с английского Д. Райдера (гл. 1, 3, 7), В. Мызниковой (гл. 2, 4–6; предисловие В. Мызниковой, Д. Райдера)

Майк Дэвис

Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы / Майк Дэвис. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия STUDIA URBANICA).

В литературе и кино Лос-Анджелес уничтожали чаще, чем любой другой мегаполис мира: начиная с 1909 года, по подсчетам Майка Дэвиса, он разрушался не менее 138 раз. Опираясь на геологию и климатологию, градостроительные отчеты и заявления городских служб, Дэвис в своей книге рассказывает, что стоит за этими воображаемыми апокалипсисами американского южного рая. Жилые районы, построенные на холмах, обреченных на оползни, застройка коридоров, по которым огонь движется от пустыни к океану, вторжение в легковоспламеняющиеся чапаралевые леса – несмотря на все это, в реальных городских катастрофах виноватой каждый раз назначают непредсказуемую природу. Автор демонстрирует, как вместо решения реальных социальных и экологических проблем город тонул в страхах перед поджигателями и насильниками, мигрантами и подростковыми бандами, инопланетянами и пчелами-убийцами. История Лос-Анджелеса – символа американской мечты и общества постмодерна – обнаруживает переклички с историей других городов и стран, которые из‑за всепоглощающего страха постепенно превращаются в глухие крепости, обнесенные стенами и колючей проволокой. Майк Дэвис (1946–2022) – теоретик урбанизма, историк, политический активист.

Фото на обложке: Anthony Citrano / Flickr. 2016

ISBN 978-5-4448-2978-3

This translation is published by arrangement with Verso. First published by Metropolitan Books, an imprint of Henry Holt and Company, Inc. 1998 © Mike Davis, 2020

© В. Мызникова, Д. Райдер, предисловие, перевод с английского, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Моим детям, Джеку и Рошин

Нигде на Земле жизнь не находится в большей безопасности и не имеет большей защиты от стихийных бедствий, чем в Южной Калифорнии.

«Лос-Анджелес таймс» (1934)

Марксистский пророк катастрофы: что книга о Лос-Анджелесе 1998 года говорит о нашем будущем

Летом 2022 года, после продолжительной борьбы с раком, Майк Дэвис объявил, что прекращает лечение, и всего через несколько месяцев, 25 октября 2022 года, его не стало¹. Рожденный вскоре после окончания Второй мировой, Дэвис закончил свой жизненный путь в тот момент, когда планета вновь погружается в глобальный кризис. Но и жизнь Дэвиса, охватившая семь с половиной десятков лет, включая «золотое послевоенное тридцатилетие», была какой угодно, но не спокойной.

Для обоих переводчиков этой книги смерть Дэвиса стала личным переживанием. Сложно говорить о настоящей преемственности и глубоком влиянии, когда ни один из нас не общался с ним лично, но тексты Дэвиса были и остаются для нас вдохновением в работе и исследованиях. Так же, как и для сотен тысяч людей по всему миру – исследователей, журналистов, активистов и просто тех, кто интересуется историей Калифорнии, историей американского рабочего класса, географией и тенденциями урбанизации в XXI веке, проблемой глобальных пандемий и экологической политэкономией колониальных империй. Даже из этого краткого перечисления тем, которым были посвящены основные работы Дэвиса, очевидно, насколько сложно вписать его в какую-то отдельную традицию или дисциплину, будь то география, история, урбанистика или экономика. Многие характеризуют его прежде всего как марксиста, сам себя он предпочитал называть «социалистом старой закалки»² – даже тогда (и особенно тогда), когда такая характеристика скорее вызывала усмешку и казалась призраком безвозвратно ушедшей эпохи.

К сожалению, русскоязычной аудитории, за исключением узкого круга специалистов в области географии и урбанистики и некоторых левых, Майк Дэвис практически не знаком. На русском до этого момента были опубликованы всего две небольшие его работы: книга «Птичий грипп: глобальная угроза новой пандемии» (The Monster at Our Door, 2005) и компиляция статей «Кто построит ковчег?», составленная и отредактированная при участии одного из авторов перевода книги, которую вы сейчас держите в руках. Так что этот перевод – наша дань Майку Дэвису и его наследию, попытка положить начало диалогу с русскоязычной традицией радикальной мысли, который так и не начался при жизни Майка. Мы надеемся, что «Экология страха» откроет Дэвиса для тех, кто не имел возможности познакомиться с его работами на английском, и подстегнет интерес к остальным книгам автора.

1. Новый старый левый

Будучи ключевой фигурой поколения «новых левых», участником экономических семинаров Роберта Бреннера, многолетним редактором New Left Review и одним из тех, кто стоял у истоков издательства Verso, Дэвис совсем не вписывался в привычный образ левого интеллектуала второй половины XX века, которого чаще можно было увидеть в университетской аудитории, чем на забастовочном пикете или на уличных баррикадах. Майк всегда оставался на стороне рабочего класса, из которого он вышел: его отец был мясником, сам он тоже успел поработать в этой профессии, как и побывать водителем грузовика и автобуса – в какой-то степени именно благодаря этой работе Дэвис приобрел энциклопедическое знание географии Лос-Анджелеса, ключевого места в его личной и интеллектуальной биографии. Даже стипендия, благодаря которой Майк оказался в Британии и познакомился с Перри Андерсоном и другими своими будущими коллегами из New Left Review, была оплачена профсоюзом его отца.

Свой долг перед рабочим классом Дэвис воспринимал максимально серьезно: недаром его первая и последняя значительные работы, «Узники американской мечты» (Prisoners of the American Dream, 1986) и «Старые боги, новые загадки» (Old Gods, New Enigmas, 2018), посвящены именно истории рабочего класса и организации рабочих. При этом последнее, что можно обнаружить в его отношении к рабочим, – это иллюзии и идеализация. Дэвис всегда воспринимал адресатов своих работ как равных и не пытался сгладить углы или представить ситуацию лучше, чем она есть. Тех же «Узников» критики – а зачастую и почитатели Дэвиса – обвиняли в излишнем пессимизме, который резко контрастировал с мейнстримом исследований рабочего движения в Америке и в мире (включая таких значимых для этой дисциплины фигур, как Э. П. Томпсон), прославлявшим агентность и сопротивление рабочих капиталу, даже если это сопротивление подобно маятнику двигалось от крупных поражений к незначительным победам и обратно³. Сейчас эта книга читается совсем иначе, как точная и трезвая оценка тех исторических условий и препятствий, которые стоят на пути эффективной организации рабочих в США, включая наиболее значительное – внутриклассовую расовую и этническую сегрегацию.

Образ «парня с улицы», даже реднека, который никогда не лез за словом в карман (о его работе в NLR до сих пор ходят легенды: послать в ответном письме на *** профессора истории Юджина Дженовезе или выпустить в пылу спора на пол офиса редакции содержимое террариума, включая ужа, аксолотля и хищную африканскую лягушку, видимо, было для него в порядке вещей)⁴, поначалу угрожал поставить крест на карьере Дэвиса, не дав ей даже начаться. Несмотря на то что после окончания школы ему удалось поступить в престижный Рид-колледж в Портленде со стипендией, Дэвис, к тому моменту уже сильно вовлеченный в антирасистский активизм, чувствовал себя не в своей тарелке в обществе детей профессуры, докторов и бизнесменов, и вскоре был исключен – по официальной версии, за проживание в комнате своей девушки. За этим последовала работа водителем, антивоенный активизм против вторжения во Вьетнам и вступление в Компартию США. Из партии, правда, его тоже через год исключили: подрабатывая в партийном книжном магазине, Дэвис выгнал оттуда советского атташе – несмотря на коммунистические взгляды, СССР Майк недолюбливал.

Вернуться в академию – и запустить цепочку рассуждений, которая привела его к «Узникам американской мечты», – Дэвиса убедил опыт на работе. Когда во время особенно яростного противостояния с боссами штрейкбрейкер насмерть сбил одного из участников профсоюза водителей автобусов, в котором состоял Дэвис, другие водители собрались, чтобы скинуться по 400 долларов на киллера для предводителя штрейкбрекеров. Подумав про себя, что это «самое типичное поведение для американских рабочих, которое можно только представить»: вместо того, чтобы продумать политическую стратегию, просто начать стрелять, – Дэвис разразился «самой пламенной речью в своей жизни» и… проиграл голосование 1 к 39. От обвинений в организованной преступности и убийстве по сговору Майка спасла полиция Лос-Анджелеса, которая задержала потенциальных наемных убийц за пьяное вождение и отобрала оружие. Этот случай утвердил Дэвиса в решении отойти от «синеворотничковой» работы и поступить в университет, на этот раз в UCLA в родном Лос-Анджелесе⁵.

2. Калифорния убер аллес

Столь же важную роль, как и рабочая идентичность, в судьбе Дэвиса сыграла его малая родина – Южная Калифорния. Дэвис родился в Фонтане, крупной (пост)индустриальной метастазе Лос-Анджелеса, через которую пролегает легендарное шоссе 66. Промышленный бум, пришедшийся на детство Дэвиса, не выдержав притяжения огромного мегаполиса, сменился спекулятивным земельно-строительным бумом. Мрачным напоминанием о былой индустриальной славе Фонтаны оставались лишь руины сталелитейного завода, которые сам Майк в главе своего бестселлера «Город кварца» (City of Quartz, 1990) с красноречивым названием «Свалка мечтаний» сравнивал с видами Дрездена и Хиросимы после бомбежек.

Именно «Город кварца» принес Дэвису настоящую популярность – не среди глотающих книгу за книгой левых студентов и активистов, а в американском культурном мейнстриме. Важную роль сыграло точное попадание «Города кварца» в zeitgeist: два срока Рейгана преобразили всю Америку по образу и подобию Южной Калифорнии, как и предупреждал когда-то Джелло Биафра⁶. Таким образом, этот опыт марксистского краеведения, многогранного портрета Лос-Анджелеса и его окрестностей, сыграл роль зеркала уже для всего американского общества, его иллюзий и патологий, одновременно экстраполировав их развитие на несколько десятилетий вперед в лучших традициях хорошей научной фантастики. Недаром c обложки первого издания на читателя смотрели холодные огни лос-анджелесского центра временного заключения (сложно найти здание, которое более емко характеризовало бы Америку последних сорока лет), а на обороте книгу рекламировал сам Уильям Гибсон – как «больший киберпанк, чем любая художественная литература». Весомые слова от «отца киберпанка», образы которого сыграли столь центральную роль как в «Городе кварца», так и в его идейном продолжении – «Экологии страха» (1998).

Сам Дэвис так описывал идею своего масштабного «краеведческого» проекта: «Я представлял себе, как Вальтер Беньямин наконец-то приезжает в Лос-Анджелес и сидит в баре с Фернаном Броделем и Фридрихом Энгельсом. Они решают написать книгу о Лос-Анджелесе и делят ее на три проекта. Беньямин возьмет на себя все сложные и яркие фрагменты о власти и памяти. Бродель будет исследовать естественную историю города, более широкие исторические силы мирового масштаба, которые сделали его возможным. А Энгельс расскажет о рабочем классе Лос-Анджелеса». «Город кварца» стал первой частью этой условной трилогии⁷.

Лос-Анджелес здесь предстает настоящей неонуарной дистопией, толщей исторических наслоений, сформировавшихся под давлением разнонаправленных сил старой буржуазии с Восточного побережья, местных богачей, сколотивших состояния на «освоении» региона, военно-промышленного комплекса и нового класса домовладельцев, к которому по иронии судьбы присоединился сам Дэвис, купив благодаря доходам от публикации «Города кварца» небольшой домик для себя и семьи⁸.

Мозаика из ветшающих старых центров и новых охраняемых поселков, заброшенных торговых павильонов и кинотеатров и уже строящихся где-то за углом под бесстрастным взглядом камер башен из стекла и стали или обнесенных колючей проволокой бетонных коробок тюрем, ярко и зачастую безжалостно перенесенная Дэвисом на страницы книги, стала окном в будущее не только Америки, но и всего мира на ближайшие десятилетия. Мира, где интересы девелоперов и землевладельцев и неравномерное движение капитала за несколько лет превращает процветающий «солнечный пояс» в неблагополучный «ржавый», где любые попытки планирования города исходя из интересов его жителей неизбежно проигрывают логике рыночных цен на недвижимость, ставящей знак равенства между «развитием» и комбинацией шоссе, парковки и небоскреба, и делающей зеленые аллеи, водоемы и улицы, по которым можно передвигаться пешком, привилегией избранных. Мира, где классовое, расовое и паспортное неравенство буквально отлиты в бетоне заборов, стен и автомобильных развязок. Название книги хорошо отражает эфемерный характер этой реальности: как говорил сам Дэвис, «кварц» здесь – «это что-то, что выглядит как бриллиант, но практически ничего не стоит; прозрачное, но при этом через него ничего не видно»⁹.

Как и в своей оценке перспектив рабочего движения в Америке, в деле картографирования американских городов Дэвис противостоял важной для поколения «новых левых» фигуре: только здесь «жертвой» его критики стал не Э. П. Томпсон, а Фредрик Джеймисон. Вместо джеймисоновского «вплетения популизма в ткань города» и цветущих зеленых интерьеров высоток как воплощения «спектакля» и «постмодернистского гиперпространства» Дэвис видел в стеклянных башнях отелей и офисов, выросших в Лос-Анджелесе и других глобальных финансовых центрах в 1980‑х, «фортифицированные небоскребы», прямое следствие «антигородского импульса, вдохновенного ничем не сдерживаемыми финансовыми силами и османовской логикой социального контроля, […] истинным духом времени постмодернизма»¹⁰. Это несогласие по поводу поставленного Джеймисоном диагноза новой эпохе в развитии капитализма происходило не из страсти к противоречию или свержению авторитетов, но из глубокого и личного знания города и политэкономической логики, в которой происходит его трансформация. Когда Дэвис писал о небоскребах нового-старого финансового центра как о «корреляте рейганизма и конца эпохи городских реформ», который укоренял сегрегацию в пространстве и подменял своими «псевдообщественными» интерьерами развитие подлинно общественной инфраструктуры, он говорил о том, что видел своими глазами и испытал на себе не только как исследователь, но и как обычный рабочий.

Своеобразной кульминацией «Города кварца» стали беспорядки 1992 года, через два года после выхода книги. Бунт охватил целые районы Лос-Анджелеса после попавшего на камеры жестокого избиения афроамериканца Родни Кинга полицией и последовавшего за ним оправдательного приговора полицейским¹¹. Как будто в подтверждение мрачного видения Дэвиса гнев, социальное и расовое неравенство и неудовлетворенность, годами копившиеся под блестящим кварцевым фасадом Лос-Анджелеса, разом вырвались на поверхность в восстании брошенных на произвол судьбы городских низов.

3. Бродель в Лос-Анджелесе

Беспорядки, охватившие город после дела Родни Кинга, пожаром тлели и на фоне «обычной катастрофы», диалектику развертывания которой Дэвис показывает в условном сиквеле «Города кварца» – «Экологии страха» (1998). Различимый из космоса, этот бунт становятся финальным образом книги, который, подобно извержению вулкана, несет в себе не только разрушительную силу, но и потенциал к настоящим изменениям.

Сложно найти более точную характеристику для этой книги, чем предложенную самим Дэвисом, – «Фернан Бродель в Лос-Анджелесе». Даже почти через тридцать лет после первой публикации она остается актуальной классикой экологической истории, связывающей геологию, климат, экологию, городское планирование (и его отсутствие), массовую культуру и классовый анализ.

В первой главе, «Диалектика обычной катастрофы», Калифорния предстает передним краем американской мечты на континенте. Дальше этого фронтира – только океан или космос. Как продать американскую мечту в Южной Калифорнии? Обратиться к европейскому образу идеализированного Средиземноморья. Но калифорнийская природа, при всем сходстве со средиземноморскими ландшафтами, обладает собственным характером. Американская мечта тут сталкивается с противодействием природы: сейсмических сил, физики атмосферы, циклами лесных пожаров, изменчивого поведения речных дельт. Местные природные катастрофы несут предзнаменование чего-то еще более ужасного – грядущего джекпота катастроф, который отменит привычный социальный порядок. Этот страх всегда существовал в американском подсознании, но в Калифорнии он как будто обрел свое концентрированное воплощение. Первая глава представляет собой пандемониум катастроф: землетрясений, смертоносных пожаров, ураганов, наводнений и бунтов. Когда реальность отказывается соответствовать открыточному образу, природа объявляется злонамеренной и враждебной. Лос-Анджелес – галлюцинирующий о самом себе город на краю океана и американской мечты.

Главу «Как рай потерял свой сад» вполне можно представить и в «Городе кварца»: она в наибольшей степени развивает темы, начатые в первой части «лос-анджелесской трилогии». Она же и наиболее урбанистическая из всех. Дэвис показывает историю масштабного планирования – или, скорее, его попыток – в городе, где с момента основания все такому планированию противостояло. Это напоминает жестокий социальный эксперимент: что будет, если настроить все местные общественные институты и механизмы принятия решений на максимальное поощрение эгоизма домовладельцев и стимулирование прибыли девелоперов? Мы наблюдаем, как в течение нескольких поколений архитекторы, городские планировщики и активисты предлагают планы по сохранению и расширению системы общественных парков, пляжей, «зеленых каркасов» и защите уникальных южнокалифорнийских экосистем только для того, чтобы услышать в ответ обвинения в «величайшем в истории союзе гнета власти, налогообложения и принуждения» и других смертных грехах против капитала и частной собственности. Дэвис показывает, как бесконечная погоня за рекламной картинкой ускользающей калифорнийской идиллии с апельсиновым садом, подстегиваемая застройщиками, превращает Лос-Анджелес и его окрестности на много километров вокруг в бетонную пустыню.

В наиболее известной и цитируемой главе «Экологии страха» с провокационным названием «Почему Малибу должен сгореть» Дэвис описывает конфликтное взаимодействие калифорнийцев с окружающими их пирогенными ландшафтами. Малибу – это та самая калифорнийская идиллия, в которой есть только серфинг, купание в волнах океана, горы, чудесные закаты и счастливая жизнь в субурбии. А еще Малибу – столица пожаров в США, субсидированный штатом пригород, расположенный в пожароопасной зоне. Он не просто не застрахован от встречи с катастрофой, он к ней буквально предрасположен. Калифорнийские леса эволюционировали вместе с пожарами, местным растениям-пирофитам, таким как кустарниковые заросли чапараля, пожары необходимы для развития. Но безудержная застройка – «вторая природа» – не столь хорошо адаптирована к циклам пожаров. Это создает «смертоносную комбинацию домовладельцев и кустарника». На природные катастрофы накладываются экономические: Малибу и другие богатые пригороды уже несколько раз за свою вековую историю сгорали и заново отстраивались. Открыточному пирофильному Малибу Дэвис противопоставляет намного менее известный старый пролетарский район Лос-Анджелеса Уэстлейк, ставший прибежищем для многочисленных иммигрантов. Здесь не ощущается океанская прохлада, и люди с цветом кожи потемнее, чем в Малибу, изнывают от жары в швейных цехах и разваливающихся от старости гостиницах, переделанных в общежития. Сочетание геоклиматических факторов, классового и расового разделения, непродуманной застройки и систематического игнорирования правил пожарной безопасности домовладельцами превращает многоквартирные трущобные дома и дешевые отели в «адские печи», унося жизни десятков людей. Хотя лесные пожары не склонны признавать классовые различия, защита от них распределена неравномерно. Для богатых в бюджете штата зарезервировано заведомо больше средств, им с гораздо большей охотой уделяют внимание масс-медиа, помешанные на звездах и душещипательных историях: пожар в Малибу транслировался в прайм-тайм.

«Наш тайный Канзас» читается почти как мистический триллер, классическая история «вещи» – в данном случае атмосферного явления, – раз за разом обнаруживаемой там, где ее быть не должно, и приносящей несчастье. Используя фирменный для триллеров прием, Дэвис вводит в повествование газлайтеров, отказывающихся признать то, что протагонисты – ошеломленные жители Южной Калифорнии – видят своими глазами и испытывают на себе. В данном случае роль «злодеев» на протяжении почти целого столетия выполняют лос-анджелесские газеты, для которых истории о разрушительных торнадо, проносящихся через центр мегаполиса, оставляя после себя широкую полосу разрушений, – неприятная деталь, никак не вписывающаяся в образ Лос-Анджелеса как места с идеальной погодой. Как показывает Дэвис, особенности географии региона делают периодические «налеты» смерчей неизбежностью – вплоть до того, что у Лос-Анджелеса есть своя «аллея торнадо», пролегающая в опасной близости от аэропорта. А особенности коллективной памяти региона впоследствии почти с такой же неизбежностью вытесняют ужасы разрушений, вызванных неуправляемыми вихрями, – до следующей большой непогоды.

Если «Малибу» – это самая цитируемая глава «Экологии страха», то «Людоеды из Сьерра-Мадре», вероятно, – наиболее важная для центрального аргумента книги. В ней Дэвис прослеживает естественную историю Южной Калифорнии с середины XVIII века через череду сменяющих друг друга экоцидов, уничтоживших одни виды и экосистемы и радикально сокративших численность и площадь других. Здесь же Дэвис в полной мере развертывает тезис о нелинейности и нестабильности взаимодействий в паре «дикая природа – город», где нет никаких четких границ, а «дикие» виды за короткий промежуток времени становятся городскими «оппортунистами», любителями полакомиться остатками фастфуда или незадачливыми домашними питомцами. Неудержимая застройка предгорий вокруг Лос-Анджелеса парадоксальным образом одновременно уничтожает природу и приближает ее к жителям города настолько, что соседство становится опасным для жизни – будь то через пум-людоедов или зараженных чумой грызунов. При этом вполне материальное вытеснение животных сопровождается и их психологическим вытеснением: начиная от викторианско-аристократической ненависти к хищникам и заканчивая вполне современным страхом перед пумами, койотами и инвазивными пчелами-убийцами, который на дискурсивном уровне до неразличимости сливается с антимигрантскими настроениями или боязнью подростковых банд. Сложно закончить эту главу иначе как с глубоким убеждением, что общество, раздираемое противоречиями изнутри, не способно выстроить хоть сколь-либо устойчивые отношения с окружающей его средой.

В «Городе кварца» Дэвис сосредоточился на истории нуара как определяющего для Лос-Анджелеса жанра, а в «Экологии страха» его мишенью стала литература катастроф, также после скитаний по миру обретшая в Южной Калифорнии свой дом. Глава «Литературное уничтожение Лос-Анджелеса» – это настоящий tour de force Дэвиса, который заставляет жалеть, что лишь относительно небольшая часть его исследований была посвящена культуре. Если в предыдущей главе расовая и классовая подоплека страхов и тревог жителей мегаполиса намечена лишь в общих чертах, то здесь она не просто становится очевидной, но вырастает почти до хармсовских масштабов абсурда. Гротескные волны «желтой» и «красной» угрозы, сменяя друг друга, из романа в роман и из фильма в фильм стирают Лос-Анджелес с лица земли, оставляя лишь горстку – белых – смельчаков, на чьи плечи ложится тяжкая миссия тотального истребления захватчиков и восстановления города и страны из руин, возрождающая ценности частной собственности и расовой сегрегации¹². Дэвис здесь поистине беспощаден: достается и Джеку Лондону, в одном из рассказов уничтожившему все население Китая бактериологическим оружием для установления мира на Земле, и «феминистской» писательнице Кэролин Си, чьи фантазии о постмаскулинной утопии очевидно проникнуты классовой и этнически окрашенной неприязнью к недостаточно образованным и просвещенным жителям рабочих районов долины. Редкие позитивные примеры работы с тропом конца света в Лос-Анджелесе, которые все же находит Дэвис, выглядят скорее как исключения, подтверждающие правило: этот город помешан на фантазиях о расовой войне, ставших неотъемлемой частью его коллективного воображения и культурного кода.

Куда движется Лос-Анджелес? В последней главе Дэвис снова обращается к научно-фантастическим предсказаниям, начиная с «Бегущего по лезвию» – нуара, протокиберпанка и официального «антиутопического альтер эго Лос-Анджелеса». Был ли «Бегущий» хорошим предсказанием будущего антиутопического пейзажа Южной Калифорнии? Дэвис не уверен в этом: фильм слишком уж повторяет образность «Метрополиса» Фрица Ланга. Более проницательной экстраполяцией политических, социальных и экологических тенденций региона ему видится роман «Притча о сеятеле» Октавии Батлер, которая «добавила громкости» тому, что уже происходит с Лос-Анджелесом: упадку пригородов, социальной аномии, беспорядкам, изменению климата. Эта глава тоже посвящена стихии – которую, по мнению обеспеченных белых и сил полиции, представляют расовые меньшинства, особенно молодежные банды чернокожих и латинос. Обращаясь к предложенной отцом Чикагской школы социологии Эрнестом У. Берджессом схеме социальных зон города, Дэвис рисует свою круговую схему Лос-Анджелеса – карту сегрегации, неравномерно распределенных катастроф и страха. Бунту 1992 года предшествовала экономическая катастрофа – масштабная региональная рецессия 1990 года, которая привела к многотысячным сокращениям в аэрокосмической отрасли и легкой промышленности. Оправдание полицейских, избивших Родни Кинга, стало только триггером – к этому моменту Лос-Анджелес уже напоминал пороховую бочку или, следуя метафорике Дэвиса, готовый вспыхнуть чапараль. Последовавший за этим огненный фестиваль также стал праздником распределения богатств среди угнетенных. После восстания местный правящий класс с удвоенной скоростью принялся за преобразование Большого Лос-Анджелеса в дистопический кластер крепостной архитектуры. Этот процесс сопровождался дальнейшей приватизацией общественных пространств, распространением систем электронного наблюдения и милитаризацией. Крупнейшим работодателем в регионе стала индустрия развлечений, сделав из Лос-Анджелеса постмодернистский гиперреалистический образ самого себя. Небоскребы превратились в киберпанковские крепости, огражденные от простых смертных новейшими охранными системами, а в бедных районах были созданы «зоны безопасности», ограждающие добропорядочных граждан от тех, кого принято называть нежелательными элементами, – в основном безработной молодежи. Кульминацией этого процесса секьюритизации стало строительство комплекса тюрем нового типа с ежесекундным паноптическим надзором. Тюремная «индустрия» также развилась в одного из самых перспективных работодателей региона, пришедшего на смену стремительно теряющим бюджетное финансирование школам и университетам.

2019 год – год, в котором происходит действие «Бегущего по лезвию», – уже в прошлом. С тех пор Лос-Анджелес успел вновь пережить гигантские пожары, восстание Black Lives Matter после убийства Джорджа Флойда и протесты против террора со стороны иммиграционной и таможенной полиции (ICE). Процесс увядания старых пригородов продолжается – не только в Калифорнии, но и по всей стране. Дэвис заканчивает «Экологию страха» предупреждением о популистской ярости, копящейся в беднеющих субурбиях и угрожающей двухпартийному статус-кво. Эта популистская ярость сейчас все чаще вырывается наружу. Американской мечте становится все сложнее удержать своих узников.

4. Майк Дэвис в России

В 2025 году в журнале «Эксперт Юг» была опубликована статья о представленных Столыпинским клубом трех сценариях развития растущей краснодарской агломерации¹³. Первый сценарий – хаотический, второй – средний, а третий, наиболее позитивный, назван «Русской Калифорнией». Похоже, калифорнийская мечта все еще занимает значительное место в российском воображении. Но именно калифорнийский стиль урбанизации «не только усиливает природные опасности, но и активизирует дремлющие опасности и создает опасности там, где их не было»¹⁴. В Сочи и Краснодаре нет своего Голливуда, многократные воображаемые катастрофы не уничтожали их в литературе и кино. Однако довольно легко можно представить «экологию страха» на российском Черноморском побережье. Для нее уже накоплены сюжеты: катастрофическое наводнение в Крымске 2012 года, которое было последствием изменения климата, гибель самшитовых рощ в Сочи во время подготовки к Олимпиаде 2014 года, разлив мазута в 2025 году в Черном море и нарастающие проблемы с устаревающей энергетической инфраструктурой, не рассчитанной на массовый приток населения в регион.

Но и помимо напрашивающихся параллелей с Краснодарским краем, в России – широкий простор для «марксистского краеведения» и радикальной географии. Более того, развитие России в последние десятилетия во многих отношениях повторяло лекала США, комбинируя консюмеризм и катастрофизм. Прочитать Майка Дэвиса в России – значит применить к его анализу операцию, которую сам Дэвис применил к Броделю и Беньямину. Необязательно ограничиваться воображаемой «Русской Калифорнией», можно пристальнее посмотреть на Северо-Запад, рассказав о беспорядочном развитии Санкт-Петербургской агломерации и ее гигантских «человейниках», становящихся очагами как социальной аномии, так и зреющего недовольства. За свою относительно недолгую историю урбанистика в России превратилась в допустимую форму критики. Появилось множество популярных видеоблогов с роликами о жадности девелоперов и кошмарной гигантоманской застройке. Но им часто не хватает той аналитической ясности (и ярости), с которой подходил к социально-географическим исследованиям Дэвис.

Есть в России и свои «тайные канзасы»: смерчи и торнадо, ранее считавшиеся крайней редкостью, стали чаще фиксироваться очевидцами и учеными благодаря распространению цифровой техники. Наиболее подверженные вихрям районы расположены в центральных регионах и на юге Сибири и Дальнего Востока¹⁵. По словам климатолога Александра Чернокульского, «нам пока просто везет, что многие разрушительные смерчи проходили мимо городов». Вскоре эти «тайные канзасы» станут более явными: вихри теперь легче фиксировать не только благодаря развитию техники – с ускорением изменения климата вероятность их образования тоже возрастает.

«Воображение катастроф» же больше применимо к Москве, которую уже атаковали инопланетяне в фильме «Притяжение» и мистические силы в «Дозорах» Бекмамбетова, разрушали в ядерной войне в серии книг «Метро». Москва сгорала дотла в песне группы «Ленинград» и становилась жертвой зомби-эпидемии в рекламирующем жилой комплекс «Зиларт» мини-фильме Василия Сигарева «Z». При этом реальная катастрофа в стиле Русской равнины – гигантские лесные и торфяные пожары 2010 года, охватившие несколько регионов и накрывшие Москву смогом, вызвав десятки тысяч избыточных смертей, – пока заметных репрезентаций в художественных литературе и кино не получила. «Литературное уничтожение» Москвы преимущественно остается подражанием голливудской апокалиптике с примесью антимосковского ресентимента. Ресентимента как внешнего, так и внутреннего – исходящего от «коренных» москвичей, считающих, что они потеряли свой город из‑за нашествия приезжих. Анамнез страхов, в чем-то повторяющий тот, что Дэвис зафиксировал в Лос-Анджелесе. Наше воображение захвачено не только американской мечтой, но и американскими кошмарами, хотя оно все еще по-российски централизовано.

5. Пророк катастрофы, пророк борьбы

«Пророк катастрофы» – это шутливое по форме, но по существу серьезное прозвище было даровано Дэвису главной газетой его родного города, «Лос-Анджелес таймс»¹⁶, в начале 2000‑х и быстро закрепилось. Про него вспоминают почти в каждой посвященной Дэвису статье или интервью, отсылая к тому или иному кризису, который «социалисту старой закалки» удалось предсказать.

Это более чем объяснимо: сложно найти автора, чьи исследовательские интересы были бы настолько синхронизированы с ключевыми векторами истории конца XX – начала XXI века. О прогностических способностях Дэвиса вспоминают в основном в связи с корпусом его работ о Лос-Анджелесе: от масштабного восстания городских низов до разрушительных пожаров в зажиточных районах предгорий – тенденции, точно схваченные и экстраполированные Дэвисом, пригождаются уже не первому поколению журналистов, географов и урбанистов, пишущих о Южной Калифорнии. Непреходящая актуальность Дэвиса вряд ли сильно его радовала: тот факт, что его «пророчества» продолжают сбываться, означает, что диагностированные им проблемы общества и города остаются без внимания, превращаясь в хронические патологии. Самым недавним напоминанием – но наверняка не последним – об актуальности «Экологии страха» стали невероятно разрушительные пожары в январе 2025 года, когда в нескольких пригородах Лос-Анджелеса сгорели более 18 тысяч домов и строений и как минимум 31 человек погиб. Это был «Малибу» на стероидах: все то же щедро субсидируемое штатом строительство во все более «диких» и труднодоступных районах, все то же «врезание» роскошных вилл и домов прямо в заросли легковоспламеняющегося чапараля, об опасности которого предупреждал Дэвис и которое наконец привело к катастрофе масштабов голливудского блокбастера. (В социальных сетях тогда моментально разлетелись видео с горящим знаком «Голливуд», оказавшиеся, впрочем, сгенерированными искусственным интеллектом, – Дэвису наверняка нашлось бы что сказать на этот счет.)

Но мрачные предсказания Дэвиса продолжают сбываться и в гораздо более значительных масштабах. Самый очевидный пример здесь – глобальные пандемии, о причинах возросшей опасности которых он не только писал в «Экологии страха», но и посвятил им отдельную книгу – уже упоминавшийся здесь «Птичий грипп», или, как она называется в оригинале, «Монстр у ворот». Факторы, перечисленные Дэвисом в этих работах, – всё более значительное вмешательство человека в экосистемы вкупе с неолиберальным урезанием системы здравоохранения в развитых странах и трущобной урбанизацией в бедных – сыграли ключевую роль в пандемии COVID-19, разразившейся в 2020 году и усугубившей кризис, в который мировая экономика погрузилась после Великой рецессии 2008 года.

Трущобная урбанизация стала центральной темой еще одной книги Дэвиса, выпущенной всего через год после «Монстра у ворот», – «Планеты трущоб» (Planet of Slums, 2006). В ней Дэвис прослеживает по-настоящему эпохальный процесс трансформации, охватившей в последние десятилетия страны Глобального юга: сотни миллионов человек превращаются из крестьян, живущих подсобных хозяйством, в жителей городов. Вот только за редким исключением (Китай, Вьетнам) это не знакомая нам «классическая» индустриальная урбанизация, с массовым строительством, стабильными рабочими местами, водопроводом и электричеством, а урбанизация «постиндустриальная». Урбанизация «самостроя» – трущоб, лачуг, геджеконду и фавел, тянущихся на километры и не имеющих даже рудиментарной инфраструктуры, – чей жизненный цикл заканчивается после первого сильного ливня, оползня или пожара. Именно ими прирастают миллионники Африки, Латинской Америки, Ближнего Востока, Индийского субконтинента и Юго-Восточной Азии, где сосредоточена большая часть населения планеты.

Дэвис отслеживает роль международных институтов, таких как Мировой банк и МВФ, в этом процессе и приходит к неутешительному выводу: продвигаемая ими политика наследует худшим практикам колониальных администраций. Открытие местных рынков для импортируемых товаров массового потребления сделало выживание мелких семейных хозяйств фактически невозможным, выдавливая лишенные средств к существованию миллионы на буквальные обочины жизни, в «серую» экономику международного городского дна. Взрывная смесь, бродящая в этих планетарных трущобах, становится предметом контроля уже других международных (спец)служб:

лучшие умы Пентагона решились пойти туда, куда большинство представителей ООН, Всемирного банка или Госдепартамента боятся заглянуть: по пути, который логически вытекает из отказа от реформы городов. […] С хладнокровной ясностью они теперь утверждают, что «дикие, провалившиеся города» третьего мира – особенно их трущобные окраины – станут характерным полем сражений XXI века. Доктрина Пентагона пересматривается в соответствии с этим, чтобы поддержать низкоинтенсивную мировую войну неограниченной продолжительности против криминализированных слоев городской бедноты. Это и есть настоящее «столкновение цивилизаций»¹⁷.

Прямо перед глазами Дэвиса был пример Эль-Фаллуджи, Багдада и Джафны, но сейчас, когда весь сектор Газа за два года десятками тысяч тонн взрывчатки был превращен в токсичные руины¹⁸ и отдельные дома – а иногда и целые кварталы – в Каракасе, Бейруте, Сане или Тегеране становятся «легитимными» целями специальных операций, потому что в них предположительно находятся «террористы», его слова приобретают особенно мрачный вес. Урбицид становится визитной карточкой XXI века.

В своих поздних статьях и интервью Дэвис особенно подчеркивал противоречивость настоящего исторического момента: беспрецедентная в человеческой истории концентрации власти в мировом масштабе сочетается с полным отсутствием у немногочисленного правящего класса общего видения или стратегии. Единственный план, по поводу которого существует согласие, – поднять трап и забаррикадироваться за высокими стенами все более милитаризируемых границ и на охраняемых новейшими системами безопасности шикарных виллах¹⁹.

Многим, включая журналистов, интервьюировавших Дэвиса, казалось, что столь мрачный взгляд на вещи, сколь бы реалистичным он ни был, в конечном счете вреден, ведь он не оставляет места для надежды на победу. Зачем даже ввязываться в бой, в котором шансы заведомо и фундаментально не на твоей стороне? У Дэвиса был свой ответ на этот вопрос:

«Надежда» – это не научная категория. И она не является обязательным элементом полемического письма. Зато интеллектуальная честность – является, и я стараюсь называть вещи своими именами, какими бы ошибочными ни были мои идеи и мой анализ. Я твердо убежден, что мы подошли к «окончательному конфликту», который решит судьбу выживания большей части обездоленного человечества в течение следующего полувека. Против такого будущего мы должны сражаться, как Красная армия в руинах Сталинграда. Сражаться с надеждой, сражаться без надежды, но сражаться до конца²⁰.

Виктория Мызникова и Дмитрий Райдер

Глава 1. Диалектика обычной катастрофы

Раз или два в десятилетие Гавайи посылают Лос-Анджелесу большой влажный поцелуй. Проносясь далеко к югу от своего обычного маршрута, западное струйное течение подхватывает теплый, насыщенный водой воздух Гавайского архипелага и устремляет его к побережью Южной Калифорнии. Эта штормовая система Кона (прозванная телеведущими прогноза погоды «Ананасовым экспрессом») часто несет с собой несколько кубических километров воды, что эквивалентно половине годового объема осадков Лос-Анджелеса. И когда вздымающаяся темная турбулентность штормового фронта сталкивается с высокой горной стеной, окружающей Лос-Анджелесскую котловину, она иногда порождает ливни такой силы, которым нет равных нигде на Земле, даже в тропических муссонных поясах²¹.

Двухнедельный шторм Кона в январе 1995 года мало чем отличался от этой классической модели, за исключением, пожалуй, необычной интенсивности осадков в районе Саут-Бэй, из‑за чего пришлось эвакуировать жителей низменных районов в Лонг-Бич, Карсоне, Торрансе и Хавайан-Гарденс, а также в округе Санта-Барбара, где за 24 часа выпало 10 дюймов (254 мм) осадков. В остальном все происходило как при обычной, привычной катастрофе. Десятки тысяч домов остались без электричества. Во дворах загадочным образом появлялись ямы. Над заливом Санта-Моника танцевали водяные смерчи. Несколько детей и домашних животных затянуло в смертоносные водовороты переполненных водостоков. Безрассудные автомобилисты утонули на затопленных перекрестках. Водным спасателям пришлось вызволять любителей шопинга в центре города Лагуна-Бич. Дома за миллионы долларов срывались со своих мест на склонах холмов или оказывались погребенными под гигантскими оползнями²².

Шторм января 1995 года (Лонг-Бич)

1. Парк развлечений Апокалипсиса

[Калифорния], к собственному удивлению, разработала стиль урбанизации, который не только усиливает природные опасности, но и активизирует дремлющие угрозы и создает опасности там, где их не было.

Уэсли Маркс, «Деяния Божьи, деяния человеческие» (1977)

Исключительным был не сам шторм («событие, происходящее раз в двадцать лет», по словам метеорологов), а то, как его мгновенно вписали в череду других недавних катастроф, восприняв как зловещее предзнаменование. Как выразился обозреватель «Лос-Анджелес таймс»:

Нет никаких сомнений в том, что [мы] оказались в центре чего-то странного… может быть, Бог, как проповедуют библейские толкователи, разгневан на нас за то, что мы снимаем все эти грязные фильмы²³.

Божественный гнев или нет, широко распространено мнение, что бывшая Страна Солнца²⁴ «переизобретает» себя, если использовать модное сейчас слово, в качестве тематического парка Книги Апокалипсиса. Сначала бунтовали местные жители, затем – природа. Менее чем за три года мегаполис пережил три из десяти самых дорогостоящих катастроф в истории страны со времен Гражданской войны²⁵.

Разрушительные наводнения в феврале 1992 года, январе 1993 года и январе 1995 года (суммарный ущерб составил 500 миллионов долларов) всего лишь окаймляли восстание в апреле 1992 года (1 миллиард долларов), огненные бури в октябре – ноябре 1993 года (1 миллиард долларов) и землетрясение в январе 1994 года (42 миллиарда долларов). Когда в 1997 году был окончательно завершен подсчет ущерба, землетрясение в Нортридже оказалось самым дорогостоящим стихийным бедствием в истории Америки, более разрушительным, по словам представителя Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям (FEMA), «чем совокупное воздействие наводнений на Среднем Западе, урагана Эндрю, землетрясения в Лома-Приете и урагана Хьюго в Южной Каролине»²⁶.

От Вентуры до Лагуны почти два миллиона жителей Южной Калифорнии напрямую пострадали от стихийных бедствий, погибли или получили травмы, либо же ущерб был нанесен их домам или бизнесу. Одно только землетрясение в Нортридже, по данным Комиссии по сейсмической безопасности Калифорнии, «затронуло жизни большего числа людей, чем любое предыдущее стихийное бедствие в Соединенных Штатах»²⁷. Катаклизм стал практически обыденностью. Как иронично заметил Питер Кинг, аналитик калифорнийских трендов из «Лос-Анджелес таймс», после штормов 1995 года:

Наступила своего рода усталость от катастроф. У политиков закончились свежие черчиллевские реплики для обхода завалов… Иногда даже жертвы, кажется, говорят на автомате, старательно пытаясь свести сумму своих страданий к одному-двум кратким предложениям²⁸.

Для некоторых несчастных катастрофа стала непрекращающимся испытанием, подобным страданиям Иова. Например, пожарному из Лос-Анджелеса Скотту Миллеру выстрелили в лицо во время беспорядков 1992 года, когда он ехал в своей пожарной машине. Он провел несколько месяцев в больнице и был уволен из пожарной части по инвалидности. Два года спустя его дом в Гранада-Хиллз был разрушен нортриджским землетрясением. Затем, в начале 1996 года, его новый дом с четырьмя спальнями в Ньюбери-Парке, пригороде Таузенд-Оукс в округе Вентура, уничтожило пожаром²⁹.

Эта поистине библейская череда катастроф, совпавшая с худшей за пятьдесят лет региональной рецессией, уникальна в американской истории, и из‑за нее были куплены тысячи билетов в один конец в Сиэтл, Портленд и Санта-Фе. После ста лет притока населения 529 тысяч жителей, в основном средний класс, покинули агломерацию Лос-Анджелеса только в 1993 и 1994 годах. Отчасти в результате этого исхода средний доход домохозяйства в округе Лос-Анджелес упал на ошеломляющие 20 процентов (с 36 000 до 29 000 долларов США) в период с 1989 по 1995 год³⁰. Опасения среднего класса по поводу разгневанных, отверженных низших слоев населения теперь уступают лишь страхам перед невидимыми тектоническими разломами и наводнениями, случающимися раз в сто лет. Тем временем сейсмологи Калтеха³¹ предупреждают, что Тихоокеанский рубеж только начинает свой давно назревший рок-н-ролл: катастрофа в Кобе может оказаться трехмерным превью Лос-Анджелеса образца 2000 года. А чумные суслики и пчелы-убийцы ждут своего часа.

Библейские катастрофы? ³²

Более того, до сих пор неясно, является этот порочный круг катастроф простым совпадением или же несет в себе эсхатологический смысл. Может, это просто то, от чего статистики отмахиваются как от «эффекта Иосифа»³³ фрактальной геометрии, – «обычная кластеризация катастроф»³⁴? Может быть, это Последние Дни, как часто предсказывалось в жанре лос-анджелесской катастрофы в литературе и кино (от «Дня саранчи» до «Вулкана»)? Или природа в Южной Калифорнии просто просыпается после долгого сна? Как бы то ни было, миллионы жителей Лос-Анджелеса стали испытывать настоящий ужас перед окружающей их средой.

Землетрясение стоимостью 42 миллиарда долларов

Паранойя по поводу природы, конечно, отвлекает внимание от очевидного факта, что Лос-Анджелес сознательно поставил себя под удар. На протяжении поколений рыночная урбанизация противоречила здравому смыслу в вопросах охраны окружающей среды. Исторические коридоры лесных пожаров были превращены в пригороды с видовыми участками, зоны разжижения водно-болотных угодий – в пристани для яхт, а поймы рек – в промышленные районы и жилые кварталы. Монументальные инженерные сооружения заменили собой региональное планирование и ответственную земельную этику. В результате Южная Калифорния пожинает плоды трагедий – наводнений, пожаров и землетрясений, которые были столь же предотвратимы и столь же противоестественны, как избиение Родни Кинга³⁵ и последовавший за ним взрыв на улицах. Не сумев сохранить естественные экосистемы, она также растратила большую часть своего очарования и красоты.

Но социальное конструирование «природной» катастрофы в значительной степени скрыто от глаз образом мышления, который одновременно навязывает ложные ожидания от окружающей среды, а затем объясняет неизбежное разочарование как доказательство злонамеренности и враждебности природы. Псевдонаука, стоящая на службе безудержной жадности, исказила восприятие регионального ландшафта. Южная Калифорния, в самом глубоком смысле, переживает кризис идентичности.

2. Глубокое Средиземноморье

Это ландшафт желания…. Больше, чем в любой другой регион с высокой концентрацией населения, люди приезжали в [Южную Калифорнию], чтобы потреблять окружающую среду, а не производить из нее.

Географ Гомер Ашманн (1959)

Ни одно представление не укоренено так глубоко в сознании жителя Южной Калифорнии, как эгоцентричное убеждение, что Лос-Анджелес был бы Долиной Смерти, если бы не три великих акведука, перекачивающих украденную талую воду Сьерры и Скалистых гор на его лужайки и в бассейны. Город рекламируют как триумф таких суперинженеров, как Уильям Малхолланд, который создал реки в пустыне. Следствием этого прометеевского утверждения стала идея о том, что под искусственным ландшафтом скрывается нечто зловещее и бесплодное, неспособное самостоятельно прокормить даже малую часть нынешних людских масс. Как сказал Бойл Уоркман, один из пионеров в сфере недвижимости в Лос-Анджелесе:

Каждое дерево, каждая лужайка, каждая травинка в этом районе, в том виде, в котором они существуют сегодня, выращены искусственно, что стало возможно благодаря изобретательности человека, подающего воду туда, где в противном случае была бы безлесная пустошь³⁶.

Хотя катастрофические засухи эпизодически представляли угрозу человеческой культуре в Южной Калифорнии, район Лос-Анджелеса на протяжении по крайней мере большей части голоцена (последние 11 тысяч лет) был «безлесной пустошью» не более, чем Валенсия или Лазурный берег (где столько же годовых осадков). Фактически самые ранние описания региона, дневники францисканских священников XVIII века, восхваляли его водные ландшафты и естественное плодородие.

«Вся почва черная и суглинистая и способна производить все виды зерна и фруктов, которые только можно посадить, – писал отец Хуан Креспи в 1769 году. – Мы шли на запад, все время по хорошей земле, обильно покрытой травой… Вся земля, которую мы видели этим утром, показалась нам восхитительной». Дневники отцов Франсиско Палоу и Педро Фонта также восхваляли cienegas³⁷, «красивые реки» и долины, «зеленые и усыпанные цветами». Пересекая настоящие пустыни Соноры и Антигуа-Калифорния, эти средиземноморцы (родом в основном с Майорки) были рады наткнуться на знакомые дубовые саванны и «бесконечные кусты дикой розы в полном цвету». С их точки зрения, это была земля «хорошо орошаемая»³⁸.

Однако три четверти века спустя англо-американских конкистадоров раздирали смятение и неуверенность. Бустеризм сосуществовал с иррациональным страхом перед засухой, и с 1850‑х по 1870‑е годы велись ожесточенные споры о том, является ли Калифорния Эдемом или бесполезной пустыней³⁹. Моральный дух янки имел тенденцию то подниматься, то падать в зависимости от смены циклов влажных и сухих лет. Новые поселенцы обнаружили, что почти невозможно сформировать непротиворечивую картину этого капризного климата и изменчивого ландшафта. Как и в случае с другими фронтирными экологиями Нового Света, их описания колебались между образами сада и пустыни, плодородия и бесплодия⁴⁰.

В самом фундаментальном смысле язык и культурное наследие подвели пришельцев. Английская терминология, характерная для влажного климата, оказалась неспособной точно передать диалектику воды и засухи, которая формирует средиземноморские ландшафты. Например, ни в коем случае арройо⁴¹ нельзя назвать просто долиной (glen) или лощиной (hollow) – это результат совершенно иных гидрологических процессов. У англосаксов часто не оставалось иного выбора, кроме как сохранить более подходящие испанские термины, хотя они и не смогли понять их более широкий экологический контекст.

Только открытие больших артезианских бассейнов – миллионы акро-футов подземных вод – в 1870‑х годах и последующий рост цитрусовой индустрии позволили беспрепятственно расцвести райскому видению Южной Калифорнии. Но и тогда ее сначала рекламировали как «субтропический» рай, который в нервном воображении переселенцев с востока вызывал кошмары малярийных болот с зелеными древесными змеями, свернувшимися в мшистых ветвях деревьев⁴².

В конечном счете железнодорожные рекламные агенты и промоутеры из Торговой палаты провели ребрендинг региона Лос-Анджелеса как «Нашего Средиземноморья! Нашей Италии!»⁴³. На протяжении более ста лет эта средиземноморская метафора распылялась, словно дешевый парфюм, над сотнями коттеджных поселков, создавая искусственный ландшафт, прославляющий вымышленную историю, из которой было вычеркнуто подлинное индейское и мексиканское наследие. Низшая точка этого показного историзма, вероятно, находится на юге округа Ориндж, где бесконечно ровные ряды одинаковых таунхаусов с красной черепицей (версия архитектурного сталинизма для богатых) расположились на тупиковых улицах с названиями вроде Авенида-Севилья или Виа-Капри.

Более того, этот «средиземноморский» фасад лишь затруднил для жителей Южной Калифорнии возможность оценить глубокое экологическое родство между их региональным ландшафтом и другими регионами средних широт с жарким сухим летом и мягкой влажной зимой (классическое Средиземноморье, центральное Чили и прибрежные зоны Капской провинции Южной Африки, а также Западной и Южной Австралии). Составляя всего 3–5 процентов поверхности суши Земли, эти литорали средиземноморского типа являются редчайшей из крупных экологических систем. Хотя уже в конце XIX века основоположник ботанической географии Андреас Шимпер удивлялся, что все такие регионы «повторяют в своей [флоре] основные экологические черты средиземноморской растительности», серьезные исследования их сходств начались только в конце 1960‑х с запуском Международной биологической программы (IBP), финансируемой Национальным научным фондом⁴⁴. Тридцать лет совместной работы, в которой приняли участие сотни ученых из более чем дюжины стран, пролили свет на то, что историк Дж. Р. Макнилл называет «глубинной историей средиземноморских ландшафтов»⁴⁵. Эта сравнительная перспектива, в свою очередь, позволила продуктивно и содержательно расшифровать экологическую специфику Южной Калифорнии, бывшую ранее предметом риелторских преувеличений и апокалиптической риторики⁴⁶.

Пустыня или сад? (Пасадена, 1880)

Теперь мы знаем, что в каждом регионе средиземноморского климата наблюдалась впечатляющая конвергенция эволюции растений, поскольку совершенно неродственные виды выработали идентичные стратегии, особенно склерофиллию (развитие небольших, жестких вечнозеленых листьев) в качестве защиты от засухи⁴⁷. Исследования также выявили масштабное использование огня, посредством которого сообщества аборигенов культивировали и изменяли средиземноморские экосистемы⁴⁸. И, по крайней мере в случаях Калифорнии, Чили и Средиземноморского бассейна, сходные климатические условия в сочетании с сопоставимой тектоникой сформировали характерные ливневые рельефы и паттерны эрозии, а также сопоставимую частоту наводнений, оползней и землетрясений⁴⁹.

Францисканцы и сопровождавшие их испанские солдаты, безусловно, были хорошо знакомы с драматическим ландшафтным метаболизмом средиземноморского региона и поэтому не были шокированы, обнаружив похожие «катастрофические циклы» в Верхней Калифорнии. Они распознали многочисленные свидетельства недавних крупных наводнений, а губернатор Портола столкнулся с таким сильным землетрясением, что назвал ручей, который он в то время пересекал, Святой Анной Землетрясений (Santa Ana de Los Temblores). Отцы Креспи и Палоу также оставили записи о своих памятных встречах с местной сейсмической активностью, когда разбили лагерь на берегах прекрасной реки Порсьюнкула (так изначально называлась река Лос-Анджелес). Вспомнив пример южной Италии и отмечая местное изобилие асфальта (brea), Палоу предположил, что, вероятно, поблизости также есть вулканы⁵⁰.

3. Уолден-понд под ЛСД

Если саванны – всего лишь запал, то средиземноморские ландшафты – это сама взрывчатка.

Историк пожаров Стивен Пайн (1991)

Но дельцы 1880‑х годов, раскрутившие франшизу «Средиземноморской Калифорнии», продавали солнечный свет, а не землетрясения и потопы. Более того, переселенцы из влажных штатов привезли с собой глубоко укоренившиеся предрассудки о климате и ландшафте, сформированные их опытом пребывания в экологическом континууме северо-западной Европы и востока Соединенных Штатов⁵¹. Как однажды заметил известный географ из Беркли Карл Зауэр, экология первых колоний Новой Англии и Средней Атлантики была просто более «пышной» версией экологии Англии или Голландии.

В большинстве случаев колонисты не испытывали затруднений в идентификации местных растений и животных, которых они встречали на западной стороне Атлантики. Действительно, невозможно пересечь океан где-либо еще и найти на противоположной стороне так мало незнакомого в природе. Во всех землях ранней колонизации, от Массачусетского залива на севере до Виргинии на юге, флора и фауна были близки европейским, давая поселенцам понять, что они по-прежнему живут под привычным небом и в круговороте знакомых времен года⁵².

В этих умеренных и покрытых лесом землях энергия течет через окружающую среду в соответствии с сезонным ритмом, который из года в год почти не меняется. Геология, как правило, спокойна, и легко воспринимать природные силы как упорядоченные и поступательные, редко ведущие к катастрофам. Частые осадки малой и средней интенсивности являются основным геоморфологическим фактором, и ландшафт, кажется, находится в равновесии с вектором сил, действующих на него⁵³. Действительно, классические изображения сельской местности Англии и Новой Англии – «Естественная история Селборна» преподобного Гилберта Уайта (1788) и «Уолден» Генри Дэвида Торо (1854) – прославляли микрокосм мягкого равновесия природы (даже когда Торо бил в набат, предупреждая о потенциально катастрофической экологической угрозе промышленной революции).

Такой географически обусловленный взгляд на естественные процессы – созвучный тому, что американский натуралист Джон Берроуз назвал «пасторальной тишиной, сладостью и гармонией английского ландшафта»⁵⁴, – был превращен наставником Дарвина, сэром Чарльзом Лайелем, в одну из великих догм викторианской науки. Знаменитый принцип Лайеля – «униформизм», как показал Стивен Джей Гулд, отождествлял постоянство естественных законов с единообразием темпов и состояния. Лайель считал, что крупномасштабные поверхностные образования – горные хребты, острова, континентальные щиты, даже океанические бассейны – были результатом «незаметных изменений, происходивших в течение огромных промежутков времени», и что Земля представляет собой консервативную, равновесную систему, лишенную исторической направленности. Будучи умеренным вигом, Лайель, кроме того, вел непрерывную философскую войну против концепций резких «земных революций», которые поддерживали геологи в баррикадной Франции и Германии. Катастрофизм любого рода, библейский или якобинский, он называл не иначе как донаучным суеверием⁵⁵.

Упорное униформистское мышление, которое также можно было бы назвать «заблуждением влажного климата», по-прежнему обусловливает большинство экологических ожиданий в Южной Калифорнии. Постоянно упоминаются воображаемые «нормы» и «средние значения», в то время как погоду непрерывно ругают за ее своенравность, например: «У нас был необычайно сухой/влажный сезон» или «Погода уже не та, что была раньше». Несмотря на ежедневные напоминания о том, что «мы живем в краю землетрясений», каждое сильное природное событие – толчки, наводнения, пожары, ураганы или оползни – вызывает шок и ужас. Как сказал потрясенный выживший после землетрясения в Нортридже в беседе с тележурналистами: «Я чувствую, что Природа нас подвела».

Однако Южная Калифорния, по крайней мере по стандартам Лайеля, является революционным, а не реформистским ландшафтом. Это Уолден-понд под ЛСД⁵⁶. Как и в других средиземноморских и засушливых районах, «среднее» – это всего лишь абстракция. Действительно, нет ничего менее вероятного, чем «среднее количество осадков». В мэрии Лос-Анджелеса, где годовое количество осадков зафиксировано на уровне 15,3 дюйма (389 мм), эта отметка была достигнута всего несколько раз за 127-летнюю историю метеонаблюдений. Действительно, только 17 процентов наблюдаемых лет имели отклонения от исторического среднего значения по осадкам не более чем на 25 процентов. Подлинная закономерность выглядит так: засушливые и дождливые периоды сменяют друг друга циклами по 7–12 лет. График исторического количества осадков колеблется на протяжении десятилетий, как сейсмограф, регистрирующий последовательные толчки крупного землетрясения. Иногда среднегодовое количество осадков достигается за один недельный шторм Кона, как это было в 1938 и 1969 годах; или даже, что невероятно, за один 12-часовой потоп, как в Бель-Эйр в первый день 1934 года. Во время засух, напротив, может потребоваться два или даже три года, чтобы достичь среднего значения⁵⁷.

В спокойных Нью-Гемпшире или Массачусетсе реки разливаются до масштаба наводнения всего лишь при удвоении их обычного стока. В Южной Калифорнии река Лос-Анджелес, превращаясь из вялого ручья в бурный поток, равный по объему не перекрытой плотиной реке Колорадо, способна, как известно, увеличить свой сток в три тысячи раз всего за 24 часа. Локальные скорости эрозии и седиментации также стремительно ускоряются. Речные экосистемы в Средиземноморском бассейне ведут себя аналогичным образом. В обоих регионах колебания окружающей среды имеют тенденцию к экспоненциальному росту, поэтому геоморфологи, работающие в Израиле и Калифорнии, с готовностью приняли теорию катастроф в качестве основы для понимания ландшафтных процессов⁵⁸.

Разъяренная река Лос-Анджелес (март 1938 г.)

Действительно, ничто так не отличает Южную Калифорнию от классических англо-американских экосистем, как контрастная роль, которую играют в каждом из них экстремальные события. Исследования в целом подтвердили стереотип Лайеля о том, что во влажных, умеренных условиях ландшафт медленно развивается под воздействием событий низкой интенсивности и высокой частоты, в то время как в средиземноморских и пустынных регионах наблюдается полная противоположность этой закономерности⁵⁹. Там события высокой интенсивности и низкой частотности (катастрофы) являются обычными факторами ландшафтных и экологических изменений⁶⁰.

Для исследователей в Южной Калифорнии шторм Кона 1969 года (по оценкам разных источников, случающийся раз в 50 или 100 лет) является репрезентативным событием «в текущем региональном климатическом режиме, которое выполняет наибольшую геоморфологическую работу»⁶¹. Количественные исследования эрозии, которые используют ее продукт, седиментацию, в качестве индекса геоморфологической работы, подтверждают этот эталонный статус. Согласно измерениям гидрологических постов, «основная часть общего объема отложений», нанесенных в прибрежные бассейны Южной Калифорнии с 1930 по 1980 год, «образовалась за несколько дней» во время крупных наводнений 1938 и 1969 годов⁶². Эти эпизодические всплески природной энергии производят самые драматические эффекты в том, что Андреас Шимпер охарактеризовал как средиземноморскую экологию «базальной зоны»: аллювиальные конусы выноса, поймы и межгорные бассейны у подножия скалистых горных хребтов, таких как Сан-Габриэль, Анды, Пинд и Риф. Это области «быстрого перехода практически всех аспектов среды – геологии и почв, влагообеспеченности, топографии, вероятности затопления, климата, растительности и т. д.». Следовательно, они подвержены риску множественных, взаимосвязанных катастроф. «Южная Калифорния, – пишет географ, – является олицетворением этого феномена»⁶³.

Экстремальные события, которые формируют ландшафт Южной Калифорнии, как правило, организованы в удивительные и тесно связанные причинно-следственные цепочки. Засуха, например, подготавливает топливо для лесных пожаров, которые, в свою очередь, уничтожают наземный покров и делают почвы непроницаемыми для дождя. Это увеличивает риск наводнений в районах, где землетрясения уже обнажили новые поверхности для эрозии и увеличили силу потока за счет поднятия участков суши. В таких условиях штормы с большей вероятностью вызовут затопление, оползни и селевые потоки, которые приведут к резкой эрозии и изменению рельефа⁶⁴. Огромные объемы наносов быстро перекраивают русла рек, а до появления в XX веке инженерных систем борьбы с наводнениями они даже перенаправляли течение с одной дельты на другую. Седиментация также может создавать песчаные отмели, которые временно перекрывают приливу путь к прибрежным болотам, запуская цикл экологической перестройки продолжительностью от 50 до 75 лет.

Это не случайный беспорядок, а чрезвычайно сложная система обратных связей, которая направляет мощные импульсы климатической или тектонической энергии (катастрофы) на экологическую работу. Ландшафт Южной Калифорнии олицетворяет принцип нелинейности, где небольшие изменения в основных независимых переменных или входных параметрах, усиленные обратной связью, могут привести к непропорционально большим или даже дискретным результатам. В результате ландшафт содержит в себе значительную долю неожиданности: он таит в себе такой экологический удар, который редко удается предсказать, просто экстраполируя существующие тенденции⁶⁵. Геоморфологи отмечают, что в таких регионах, как Южная Калифорния, «ландшафтам могут потребоваться сотни или тысячи лет, а то и больше, чтобы оправиться от последствий одного такого масштабного события». Например, у аллювиального подножия хребта Сан-Габриэль чрезвычайно трудно отличить обломки пород, принесенные великими наводнениями последнего (голоценового) периода, от последствий плейстоценовых событий⁶⁶.

Регионы средиземноморского типа, такие как Лос-Анджелес, как правило, имеют большую топографическую сложность, чем влажные регионы, потому что в них заложено больше «информации» в виде запечатленной в них катастрофической истории окружающей среды⁶⁷. Эта «сложная физическая география», как отмечает историк пожаров Стивен Пайн, «делает возможной, в свою очередь, сложную географию жизни: мозаика микроклиматов поддерживает мозаику микробиоты»⁶⁸. Биоразнообразие средиземноморских регионов, по сути, уступает только биоразнообразию тропических дождевых лесов. Только в Калифорнии насчитывается более семи тысяч видов местных растений, что почти на треть больше, чем в Техасе, следующем по видовому богатству штате⁶⁹. Наконец, ландшафт и биом коэволюционировали, чтобы приспособиться к условиям периодических потрясений. Например, чапараль⁷⁰ и дубовые саванны зависят от лесных пожаров, которые обеспечивают рециркуляцию азота и прорастание семян, а наводнения, по крайней мере до строительства плотин, периодически меняли расположение аборигенных лугов и прибрежных лесов⁷¹.

Следует добавить, что некоторые исследователи пытаются использовать теорию сложности для моделирования поведения высокоэнергетических средиземноморских сред в терминах «детерминированного хаоса» и «диссипативных структур». Илья Пригожин и Институт Санта-Фе действительно предлагают интригующий подход для размышлений о хаотической динамике природы Южной Калифорнии, но Ветхий Завет делает то же самое. В несоответствии парадигмы Лайеля характеру региона есть любопытная ирония. Униформисты боролись с библейским буквализмом во имя деистического рационализма. Однако Библия, как недавно отметили три выдающихся сейсмолога, является превосходной экологической литературой. В ней содержатся подробные энциклопедические описания экологии ландшафтов Восточного Средиземноморья, которые гораздо более подходят для Южной Калифорнии, чем пасторальные идиллии «Уолдена» или «Селборна». В частности, Книга Амоса и пророчества Захарии предоставляют убедительные свидетельства роли катастроф в истории Средиземноморья⁷².

4. Плохие новости из Средневековья

Мы обманываем себя, думая, что в долгосрочной перспективе климат продолжит поддерживать огромные городские и сельскохозяйственные системы Калифорнии. Палеоклиматические данные только за последнее тысячелетие указывают на то, что этого не произойдет.

Палеоклиматолог Скотт Стайн (1994)

Июнь 1996 года. Картаго, Калифорния. В своем стремлении узнать больше о катастрофе поистине библейских масштабов, охватившей большую часть Калифорнии, Скотт Стайн пытается поймать молнии в мертвом море. Точнее, он ищет на высохшем дне озера Оуэнс (в 250 милях (402 км) к северу от Лос-Анджелеса) «фульгуриты» – песок, сплавленный молниями в странные стеклянные стержни. Озеро Оуэнс площадью 112 квадратных миль (29 000 га) когда-то было южной оконечностью реки Оуэнс, которая протекает по восточному склону хребта Сьерра-Невады. На рубеже веков 85-футовый пароход «Бесси Брэди» перевозил серебряную руду из шахты Серро-Гордо на одном берегу к железнодорожному доку в Картаго на другом. Затем, в 1910 году, Лос-Анджелес построил свой знаменитый акведук и перекрыл подачу пресной воды в озеро. В конце 1920‑х годов, после по меньшей мере миллиона лет существования, озеро полностью исчезло, а летние молнии начали оставлять стеклянные отпечатки на его высохшем дне.

Используя сложную технику – термолюминесцентный анализ, – которая подсчитывает количество захваченных электронов в стекле и керамике и обычно используется археологами для датировки фрагментов керамики, Стайн надеется датировать фульгуриты озера Оуэнс. Хотя возраст большинства из них не превышает 60 лет, он подозревает, что некоторым может быть от 800 до 1000 лет – доказательство того, что дно озера уже было сухим по крайней мере однажды. Действительно, Стайн уже нашел впечатляющие свидетельства, включая древние индейские орудия и покрытые туфом пни кустарников, что озеро Оуэнс высыхало давным-давно, по совершенно естественным причинам. С помощью радиоуглеродного метода пни были датированы XII веком. По словам Стайна,

теперь у нас есть убедительные доказательства, что озеро Оуэнс высохло, превратившись в пустынную плайю⁷³ в раннем Средневековье. Это приводит к тревожным выводам о будущей безопасности водоснабжения Лос-Анджелеса.

Мягко говоря⁷⁴. Стайн, палеоклиматолог из Калифорнийского государственного университета в Хейворде, произвел сенсацию в 1994 году, когда опубликовал исследование, указывающее на то, что Калифорния пережила две эпические засухи в Средние века, одна из которых длилась около 210 лет (примерно с 890 по 1100 год), а другая – около 140 лет (примерно с 1210 по 1350 год). В отличие от них самая сильная современная засуха, создавшая беспрецедентную чрезвычайную ситуацию с водоснабжением во всем штате, длилась всего шесть лет, с 1987 по 1992 год. Основное доказательство Стайна, которое теперь в целом признают и другие исследователи, опирается на анализ пней деревьев, обнажившихся в конце 1980‑х годов, когда засуха и жадность Лос-Анджелеса привели к снижению уровня воды более чем на 50 футов (15 м) в озере Моно (самый северный водосборный бассейн Лос-Анджелесского акведука) и других озерах и ручьях Сьерры⁷⁵.

Пни древних тополей и сосен Джеффри, представляющие два разных поколения, которые росли с разницей примерно в столетие, красноречиво демонстрируют, что уровень воды в озере когда-то был намного ниже, что деревья затапливало, когда уровень воды поднимался во время влажных периодов. Радиоуглеродное датирование самых внешних слоев древесины, а затем подсчет годичных колец роста позволили Стайну построить удивительно точную хронологию двух засух, а также интервала экстраординарной влажности, который их разделял. Он писал в Nature:

Средневековый период в Калифорнии был отмечен не только сильной и продолжительной засухой, но и резкими и экстремальными гидроклиматическими сдвигами – от чрезмерной сухости к чрезмерной влажности и обратно⁷⁶.

Стайн подсчитал, что питаемый снегами сток с хребта Сьерры (источника двух третей нынешних поверхностных вод Калифорнии) резко упал до менее чем 25 процентов от современного среднего показателя во время наиболее аридных фаз длительных засух. (Для сравнения: во время засухи 1987–1992 годов сток в среднем составлял 65 процентов от среднего показателя.) Его выводы согласуются с работами дендроклиматолога Лизы Граумлих из Аризонского университета и геолога Линн Ингрэм из Калифорнийского университета в Беркли. В своем исследовании годичных колец сосен Бальфура и западных можжевельников вдоль восточного склона Сьерры Граумлих обнаружила свидетельства катастрофического сокращения количества осадков – до 11,7 дюйма (297 мм) в год – в засушливые века Стайна. Ингрэм, в свою очередь, проанализировала керны, взятые со дна залива Сан-Франциско, чтобы показать, что в Средние века отложение осадка резко прекратилось, в то время как соленость резко возросла – свидетельство того, что приток пресной воды в залив значительно сократился⁷⁷.

Аналогичные исследования, включающие 1600-летнюю летопись годичных колец из лесов около Санта-Барбары, пыльцевые керны из болота округа Ориндж и гнезда лесных хомяков из пустыни Мохаве (архив растительных остатков), однозначно подтвердили хронологию засухи Стайна в других частях Южной Калифорнии. Совсем недавно анализ древней пыльцы из отложений болот Лонг-Бич показал, что прибрежная равнина Лос-Анджелеса, обычно представляющая собой луга, была полузасушливой полынной степью в эпоху крестовых походов⁷⁸.

Археологи быстро приняли мегазасухи Стайна в качестве объяснения крупного разрыва, который долго беспокоил их в доисторической «криминальной хронике». Человеческие останки со всего побережья Калифорнии свидетельствуют о радикальном увеличении частоты недоедания и насильственной смерти, на что указывают повреждения костей и снижение роста людей, датируемые примерно началом европейского Средневековья. В то время как ранние доисторические кладбища в горах Санта-Моника не обнаруживают «ни одного явного примера раны, нанесенной метательным оружием», целых 10 процентов захоронений на средневековом кладбище Чумаш в Каллегуас-Крик в округе Вентура демонстрируют ранения от стрел⁷⁹. Как объясняет Марк Рааб, археолог из Калифорнийского государственного университета в Нортридже: «Остеологические данные показывают, что люди, похороненные на кладбище Каллегуас-Крик, боролись с недоеданием, болезнями и насилием в беспрецедентной степени». Рааб и другие полагают, что, когда пустыня вторгалась в прибрежную Южную Калифорнию во время эпических засух, коренные культуры, возможно, вели ожесточенную борьбу за сокращающиеся запасы воды и продовольствия⁸⁰.

Вероятный всплеск голода и насилия в средневековой Калифорнии можно предположительно связать с аналогичными кризисами, вызванными засухой, на Великих равнинах (рост числа военных конфликтов), в Центральной Америке (коллапс классической цивилизации майя), в Андах (упадок индейской цивилизации Тиуанако), в Восточном Китае (повсеместное высыхание озер) и, возможно, в Камбодже (запустение Ангкор-Вата). В Европе, наоборот, так называемая средневековая климатическая аномалия с ее теплым, стабильным летом привела к значительному расширению производительных сил, символом которого стали распространение виноградников в центральной Англии и скандинавские поселения в Гренландии⁸¹. Сам Стайн недавно провел полевые работы в Патагонских Андах, где обнаружил затопленные пни южного бука в трех озерных бассейнах, радиоуглеродные датировки которых с удивительной точностью соответствуют его образцам из Сьерры. Его выводы предполагают одновременную перестройку климатических закономерностей в обоих полушариях.

Затопленные леса выявили средневековые мегазасухи

Кризис в средневековой Калифорнии, несомненно, был частью глобальной картины. Хотя Европа процветала благодаря более теплому климату, по всему миру наблюдался массовый крах гидравлических цивилизаций⁸².

Может ли эпическая засуха вернуться в Южную Калифорнию в ближайшем будущем? Как признается Стайн,

это вопрос на 64 000 долларов. Хотя мы можем смоделировать атмосферную циркуляцию, наиболее вероятно вызывающую и поддерживающую засуху на протяжении столетий, мы не знаем, что именно заставило циркуляцию измениться. Мы не знаем, где находится главный климатический переключатель⁸³.

Однако где-то в глобальной системе, связанной с океаном, ледниковым покровом и атмосферой, существует механизм положительной обратной связи, который может позволить небольшому увеличению солнечной активности или какой-либо другой переменной вызвать в Южной Калифорнии современную засуху средневекового масштаба⁸⁴. Как признал климатолог штата Калифорния Билл Морк,

если спроецировать условия [Средневековья] на сегодняшний день, то очевидно, что мы не смогли бы выжить в нынешней инфраструктуре с сельским хозяйством и теми городами, которые у нас есть. Нам просто не хватило бы воды⁸⁵.

Вероятность возврата к тому, что некоторые исследователи называют «сценарием майя», может только возрасти из‑за глобального потепления, которое, по иронии судьбы, способно обеспечить большую частоту как экстремальных засух, так и экстремальных наводнений⁸⁶. Некоторые исследователи полагают, что загадочная непрерывность Эль-Ниньо в Тихом океане между 1990 и 1995 годами, за которым последовала зима «супер-Эль-Ниньо» 1997–1998 годов⁸⁷, сигнализирует о том, что некий эпохальный сдвиг климата уже происходит⁸⁸. Повышение температуры поверхности моря как минимум оказывает катастрофическое воздействие на морскую пищевую цепочку в прибрежном Калифорнийском течении. В марте 1995 года исследователи Института океанографии Скриппса ошеломили экологическую прессу отчетом о том, что за последнее поколение популяция прибрежного зоопланктона Калифорнии сократилась на 80 процентов, что привело к снижению численности некоторых видов морских птиц, а также к 35-процентному снижению улова рыбы⁸⁹.

По крайней мере, научный консенсус состоит в том, что жители Южной Калифорнии должны осознать не только реальность катастрофического изменения климата за последнюю тысячу лет, но и «ложные нормы», которые нам навязали погодные модели, документированные с момента начала инструментальных метеонаблюдений в конце XIX века. Грубо говоря, «безмятежная» Страна Солнца – это отчасти случайность, отчасти миф: все недавние исследования, основанные на годичных кольцах деревьев, озерных отложениях, слоях морского дна или пыльцевых кернах, подтверждают, что климат региона Лос-Анджелеса за последние 150 лет был аномально мягким и, следовательно, нетипичным⁹⁰. Стайн подчеркивает, что современный период является «четвертым самым влажным за последние 4000 лет». Граумлих также подтверждает, что он характеризовался «одним из самых низких показателей экстремальных событий за последние 600 лет»⁹¹. То же самое, без сомнения, справедливо и для недавней сейсмической истории.

5. Сейсмический региональный долг

Топография не возникает просто так.

Геолог Джефф Унру (1993)

Другая научно-детективная история, не менее примечательная, чем эпическая засуха, раскрытая Стайном, началась 2 мая 1983 года, когда землетрясение магнитудой 6,3 сотрясло небольшой город Коалинга в округе Фресно, примерно на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско⁹². Хотя на поверхности не было обнаружено никаких разломов, деловой район, состоящий из старых кирпичных и каменных зданий, был почти полностью разрушен. Однако ущерб не ограничился Коалингой. В сейсмологических лабораториях и геологических факультетах от Беркли до Калтеха рушилась целая парадигма.

Оказывается, Коалинга расположена на подземных складках осадочных пород, которые отмечают структурную границу между Береговыми хребтами и долиной Сан-Хоакин. Похожие складки, известные как антиклинали, также составляют большую часть живописной тектонической драпировки гор Санта-Моника, а также подземную топографию бассейна Лос-Анджелеса и прилегающих долин. До землетрясения в Коалинге – первого современного землетрясения в Калифорнии, «не связанного с каким-либо ранее известным или предполагаемым активным разломом», – учебники гласили, что эти складки были продуктами постепенной, ненасильственной деформации. Антиклинали считались «сейсмически безопасными». Представлялось, что реальная и настоящая опасность – это энергия тектонических плит, хранящаяся в классических «сдвиговых» разломах, таких как могучий Сан-Андреас, шрам которого виден из космоса и который неумолимо перемещает большую часть округа Лос-Анджелес в направлении Аляски⁹³.

Однако научное «вскрытие» землетрясения в Коалинге подтвердило существование нового вида зоны разлома – слепого надвига, «в котором поверхностное выражение землетрясения представляет собой складку»⁹⁴. Складчатая топография большей части прибрежной Калифорнии впоследствии была признана результатом сильных спазмов, а не легкого сжатия, что является еще одним доказательством неокатастрофистского взгляда на природу в калифорнийском стиле. Надвиговые разломы, при которых блоки земной коры накладываются друг на друга, а не трутся друг о друга, были хорошо известны геологам по их драматическим поверхностным проявлениям в горных хребтах от Гималаев до Сан-Габриэля⁹⁵. Однако в случае Коалинги надвиг ничем себя не выдал, он был погребен под тысячами футов осадочных слоев. Встревоженные сейсмологи могли только гадать, сколько еще таких смертоносных разломов, таящих энергию, подобную множеству глубоко захороненных водородных бомб, скрыто под южной частью Калифорнии.

Следующий кусочек пазла внезапно встал на место утром 1 октября 1987 года, когда землетрясение магнитудой 5,9 унесло жизни восьми человек и разрушило множество старых зданий в родном городе Ричарда Никсона Уиттиере, к юго-востоку от Лос-Анджелеса. (В 25 милях (40 км) оттуда, в районе Эхо-Парка, меня выбросило из кровати, когда рухнул фундамент моего многоквартирного дома.) Хотя сейсмологи поспешили свалить вину на зону разлома Уиттиера, хорошо изученную систему сдвигов, данные в конечном итоге убедили их, что настоящим виновником, как и в Коалинге, был ранее неизвестный надвиг, скрытый под близлежащими холмами Пуэнте. Более поздние исследования землетрясения в Уиттиер-Нэрроус показали, что тот же разлом простирался на север под Элизиан-Хиллз в центр Лос-Анджелеса⁹⁶. Другие геофизические данные предполагали густую сеть погребенных надвигов под самым сердцем мегаполиса⁹⁷.

Это было ошеломляющее открытие. Уиттиер-Нэрроус, как писали сейсмологи Цзян Линь и Росс Стайн, «заставляет предположить, что основным источником будущих землетрясений в районе Лос-Анджелеса станут не сдвиги и обратные сбросы, заметные на поверхности, а слепые (или скрытые) надвиги, которые тесно связаны с формированием подземных складок»⁹⁸. В то время как специалисты по планированию действий в чрезвычайных ситуациях все еще были сосредоточены исключительно на опасности большого землетрясения на разломе Сан-Андреас, геологи изучали более 50 других активных разломов прямо под густонаселенными частями округов Лос-Анджелес, Ориндж и Вентура. Весь мегаполис внезапно стал, по крайней мере теоретически, «эпицентром» разрушительного землетрясения. Люси Джонс, сейсмолог Геологической службы США (USGS), которой обычно делегируют объяснять плохие новости общественности, так резюмировала сформировавшуюся после Нортриджа новую парадигму для телевизионной аудитории:

Вероятно, по всему региону у нас почти сопоставимая степень опасности. Такой взгляд, пожалуй, более уместен, чем находить отдельные нити разломов и говорить: «беспокойтесь об этом разломе и беспокойтесь о том»… особенно когда все нити в конечном счете охватывают большую часть бассейна!⁹⁹

Разрушительное землетрясение магнитудой 6,9 в Армении в начале декабря 1988 года, также вызванное неожиданным разрывом на слепом надвиге, придало новую срочность поиску скрытых разломов под Лос-Анджелесом. По иронии судьбы, некоторые из наиболее важных данных о таких разломах существовали годами, но были заперты в сейфах нефтяных корпораций. Лос-Анджелес построен на песчаниках и сланцах, заполнявших древние океанические бассейны (в некоторых местах на глубине 30 000 футов (9144 м)) и сохраняющих невероятно богатые резервуары нефти, которые сделали Лос-Анджелес страной голубоглазых шейхов в 1920‑х годах. Ни в одном городе мира нет столько скважин, пробуренных до самых глубоких недр. А отчетности по нефтяным скважинам, которые ведут корпорации, включают бесценные описания стратиграфических несогласий, указывающих на наличие слепых надвигов. Примечательно, что именно два геолога-нефтяника, помимо своей основной деятельности интересовавшиеся землетрясениями, Том Дэвис и Джей Намсон, стали пионерами использования данных скважин для обнаружения погребенных надвигов. Они также были первыми, кто связал землетрясение в Уиттиер-Нэрроус с системой разломов, ответственной за складки холмов Элизиан¹⁰⁰.

Сейсмический тупик

Тем временем Джеймс Долан и Керри Си из лаборатории сейсмологии Калтеха начали отслеживать иную цепочку улик. С упорством археологов, охотящихся за легендарной гробницей или затерянным городом, они провели бесчисленное количество часов, прочесывая карты Лос-Анджелеса XIX века в поисках тонких топографических деталей, особенно русел рек и холмов, которые, пусть и скрытые сейчас городской застройкой, могли указывать на доисторический сдвиг или складчатость. Они обнаружили два новых сдвиговых разлома под Макартур-Парком и Эхо-Парком, «оседлавших» крупную слепую надвиговую структуру, арку Уилшир¹⁰¹. Они также прокопали разведочные траншеи через разломы у подножия гор Сан-Габриэль и Санта-Моника. Традиционно считалось, что эти разломы неактивны, но Долан и Си нашли доказательства того, что они все еще активны¹⁰².

28 июня 1992 года, пока научное сообщество осмысляло последствия этих открытий, недалеко от небольшого городка Ландерс в пустыне Мохаве произошло мощное землетрясение магнитудой 7,3. Оно бросило вызов всем существующим сейсмическим моделям, прыгая по наклонным сегментам разломов и вызывая загадочные толчки вплоть до Йеллоустоунского парка. «Я думаю, что слово „странный“ подходит для его описания, – сказал один из ведущих геологов из регионального офиса USGS в Менло-Парке. – Это один из тех редких моментов в науке, когда ваши системы наблюдения показывают то, чего вы никогда раньше не видели»¹⁰³.

Землетрясение в Ландерсе совпало по времени с фундаментальным переосмыслением самой возможности предсказания крупных землетрясений. Многие сейсмологи долгое время считали, что предполагаемая регулярность поведения разломов когда-нибудь позволит предсказывать землетрясения с достаточно узкими временными рамками. В качестве первого шага федеральное правительство в начале 1980‑х годов профинансировало установку измерительной аппаратуры на сумму 20 миллионов долларов вокруг крошечного города Паркфилд в Калифорнии, где землетрясение умеренной силы на локальном участке разлома Сан-Андреас («самом изученном в мире») считалось неизбежным «с точностью в 95%». Общественность получила оптимистичные обещания значительного прорыва в прогнозировании землетрясений¹⁰⁴.

Однако в 1990 году геофизик Уэйн Тэтчер, настоящий бунтарь против господствующей парадигмы в понимании Томаса Куна¹⁰⁵, опубликовал крамольную статью, в которой утверждал, что великие землетрясения – это уникальные исторические события с переменными, а не постоянными параметрами, которые невозможно предсказать простой экстраполяцией недавней истории разломов. Землетрясение в Ландерсе, которое бросило вызов всем стандартным теориям, хорошо согласовывалось с «хаотической» теорией Тэтчера о частоте землетрясений. Так же, как и полный провал эксперимента по прогнозированию в Паркфилде, землетрясение, запланированное на 1988 год, так не произошло – статистическое окно вероятности закрылось в 1992 году. (На самом деле в начале 1998 года отчаявшиеся сейсмологи USGS все еще ждали своего сейсмического «Годо».)¹⁰⁶

Таким образом, тихая революция в науке о землетрясениях уже началась, когда первые P-волны, движущиеся со скоростью более 12 000 миль в час (19 312 км/ч), ударили по жилому дому Нортридж-Медоуз в северной части долины Сан-Фернандо в 4:30 утра 17 января 1994 года. Несколькими секундами позже пришли более разрушительные S-волны, и некачественно построенное 164-квартирное здание начало рушиться на головы кричащих жильцов¹⁰⁷. Шестнадцать человек были раздавлены насмерть.

«Счастливый промах»?

Хотя общее число погибших (72) было, к счастью, небольшим по сравнению с Арменией (более 25 тысяч) тремя годами ранее или Кобе (6 тысяч) годом позже, 12 тысяч человек получили ранения и по меньшей мере 437 тысяч единиц жилья были повреждены¹⁰⁸. Неудивительно, что потрясенным жителям (из них 25 тысяч остались без крова) было сложно переварить заверения геологов, что землетрясение магнитудой 6,7 было «счастливым промахом», поскольку 80 процентов его энергии было направлено на север, в сторону малонаселенных гор Санта-Сусана (которые быстро подросли на 18 дюймов (46 см)) и долины реки Санта-Клара. «Какой ад, – спрашивал газетный обозреватель, – повлечет за собой „прямое попадание“?»¹⁰⁹

Научная реакция на катастрофу в Нортридже была, пожалуй, самым интенсивным публичным исследовательским проектом в новейшей истории Америки, за исключением военного времени и медицинских исследований. Пока десятки инженеров-строителей разбирали обломки, сейсмологи спорили о точном происхождении неизвестного надвига, зародившегося почти в 11 милях (18 км) под Нортриджем. (Под давлением прессы, требующей дать загадочному разлому название, представитель USGS Люси Джонс просто окрестила его Фредом.)¹¹⁰ Тем временем Долан и Си объединились с другими опытными геологами, чтобы заново оценить опасность землетрясения в районе Большого Лос-Анджелеса. Их отчет, опубликованный в первую годовщину нортриджского землетрясения, был сосредоточен на проблеме, которая не давала покоя большинству исследователей: «парадокс дефицита сейсмического момента»¹¹¹.

Проще говоря, геодезические исследования, а также палеосейсмические исследования активных разломов указывают на то, что частота землетрясений в районе Лос-Анджелеса за последние несколько тысячелетий значительно превышает показатели последних двух столетий. Другими словами, землетрясений было слишком мало, чтобы снять накопленное напряжение, вызванное движением тектонических плит, по мере того как Лос-Анджелес едет автостопом на Тихоокеанской плите на север¹¹². Как Долан объяснил Science News,

Лос-Анджелес, похоже, был заселен в период затишья с точки зрения землетрясений, но оно не может длиться вечно. В какой-то момент нам придется снять все напряжение, которое накопилось за этот период¹¹³.

Как он добавил позже, «за последние 195 лет должно было произойти семнадцать событий (масштаба Нортриджа), но мы столкнулись только с двумя»¹¹⁴.

Долан и его коллеги подчеркивают, что этот дефицит – настоящий долг перед беспокойной Тихоокеанской плитой, который в конечном счете придется выплатить сполна – в виде либо смертоносного «роя» землетрясений магнитудой Нортриджского (6,7), либо же одного чудовищного события (магнитудой 7,2–7,6) прямо под лос-анджелесским бассейном. Утверждая, что одно сильное землетрясение более вероятно, они отметили, что «с момента подобного события в регионе прошло по меньшей мере 210 лет, а значит, мы находимся в пределах ожидаемого среднего интервала повторяемости землетрясений такого масштаба». Однако любой из этих сценариев приведет к таким масштабам разрушений, покрыть убытки от которых «точно будет не под силу региону (и даже стране)»¹¹⁵.

Эти оценки сейсмического долга Лос-Анджелеса и возможных способов его оплаты были поддержаны Сьюзан Хаф, исследовательницей из USGS, которая использовала спутниковые измерения тектонического сжатия в бассейне Лос-Анджелеса для подтверждения гипотезы о том, что современные землетрясения происходят слишком редко, чтобы ослабить накопленное напряжение. Тем временем в коллективном отчете Центра землетрясений Южной Калифорнии (SCEC) содержится предупреждение, что в дополнение к опасности надвига под Лос-Анджелесом существует более высокий, чем предполагалось ранее, риск сильного землетрясения на разломах Сан-Андреас и Сан-Хасинто, которые, находясь на расстоянии нескольких миль друг от друга, разрезают школы, автомагистрали и жилые кварталы в пригородной долине Сан-Бернардино. В целом, как указано в отчете, существует «80–90-процентная вероятность землетрясения магнитудой 7 или выше где-нибудь в Южной Калифорнии до 2024 года». Наконец, центр косвенно признал эпистемологическую революцию, происходящую в сейсмологии, отметив, что «каскад» землетрясений на несвязанных разломах теперь считается реальной возможностью¹¹⁶.

На встрече в Калтехе, через несколько месяцев после Нортриджа, Керри Си сделал апокалиптическое предположение, что целая система надвигов может прийти в движение синхронно с землетрясением на Сан-Андреасе. «Возможно, действительно сильные землетрясения происходят одновременно», – заметил он. Два года спустя Дэвид Джексон, научный директор SCEC, возродил сценарий множественных разломов Си в спорной статье, в которой приводились доводы в пользу теории редких, но мощных землетрясений магнитудой 8 или выше в Южной Калифорнии. Редкость таких крупных землетрясений может отсрочить день расплаты на один или два строительных бума, но (как сухо заметил Джексон) итоговые проценты по долгу положат конец хорошим денькам: «Потери в долларах могут составить триллионы»¹¹⁷.

Хотя некоторые авторитетные эксперты отвергают теорию Джексона как неправдоподобную, появились новые доказательства того, что сильное землетрясение 1857 года в Форт-Техоне – последнем разрыве на южном сегменте разлома Сан-Андреас – привело к детонации некоторых скрытых надвиговых разломов в долине Сан-Хоакин¹¹⁸. Более того, со времен Ландерса растет интерес к тому, как разломы взаимодействуют друг с другом через барьеры, которые ранее считались непреодолимыми. Действительно, некоторые исследователи совершили эпистемический скачок к радикальному взгляду, что все из около сотни активных разломов Южной Калифорнии представляют собой единую, «проводную» систему с дальней связью с другими семействами разломов в центральной Калифорнии и Большом Бассейне. «Разломы общаются друг с другом», – утверждал один известный сейсмолог¹¹⁹.

Используя эту формирующуюся парадигму, специалисты USGS Рут Харрис и Роберт Симпсон предложили решение загадки 150-летней сейсмической «засухи» в Лос-Анджелесе. По их мнению, сильные землетрясения перераспределяют сейсмическое напряжение в региональных системах разломов, увеличивая нагрузку на несколько разломов, но уменьшая ее на большинстве других. Они описывают эти области временно сниженной сейсмичности как «тени релаксации напряжения» и приводят впечатляющие доказательства того, что тени, отброшенные землетрясениями в Форт-Техон (M 8) 1857 года и округе Керн (M 7,5) 1952 года, были главной причиной современного дефицита сейсмического момента¹²⁰.

Но что насчет ближайшего будущего? Недавняя серия землетрясений позволяет предположить, что Лос-Анджелес теперь вышел из спасительной тени прошлой сейсмичности. В ходе исследования более ранних сейсмических циклов группа геофизиков Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе обнаружила убедительные доказательства того, что сильным землетрясениям на Сан-Андреас и связанных с ним разломах обычно предшествуют «рои» событий средней магнитуды. Другими словами, землетрясения на надвигах могут быть предшественниками сильных землетрясений¹²¹.

В качестве альтернативной гипотезы бывший советник по науке президента Картера Франк Пресс и почетный профессор Калтеха Кларенс Аллен предположили, что система Сан-Андреас и пояс надвигов Лос-Анджелеса поочередно выступают доминирующим очагом сейсмической активности в регионе. Согласно их модели, Лос-Анджелес все еще может находиться на ранних стадиях кластера землетрясений надвигового разлома – того самого сценария множественных землетрясений, которым Долан с коллегами предлагает расплачиваться по кредиту «ссудо-сберегательной ассоциации Тихоокеанской плиты». Как и другие исследователи, они также находят доказательства того, что разломы могут «общаться» на больших расстояниях посредством передачи напряжения. Особенно сильную корреляцию они отмечают между землетрясениями в Калифорнийском заливе с Большим Бассейном Восточной Калифорнии и Невады и более поздними разрывами в системе Сан-Андреас¹²².

Прогноз еще более усложнился в марте 1998 года, когда команды из Геологической службы США (USGS) и Центра землетрясений Южной Калифорнии (SCEC) разожгли новую полемику своими ревизионистскими заявлениями о том, что сейсмический дефицит был переоценен. Отчет в «Лос-Анджелес таймс» об их неопубликованном исследовании создал впечатление, что дефицит был не более чем миражом, основанным на неполном учете землетрясений XIX века. На самом деле команда USGS исходила из того, что в течение следующих пятидесяти лет случится сильное землетрясение, сопоставимое с событием Форт-Техон 1857 года, – что вряд ли является поводом для радости. Более того, в другом докладе на той же встрече было объявлено об открытии опасного слепого надвига в холмах Сан-Хоакин, окружающих Ньюпорт-Бич и Лагуна-Бич¹²³.

Несмотря на разногласия в расчетах и сценариях, среди ученых растет консенсус относительно того, что Южная Калифорния пробуждается от долгой сейсмической сиесты, а катастрофа в Нортридже – да поможет нам Бог – была не более чем зевком.

6. Великая аномалия

Как мы можем утверждать, что планируем с расчетом на события, которые могут произойти в течение следующих 1000 лет, когда наши идеи не выдерживают двадцать лет? («Мне жаль, но гарантия на это исследование истекла в прошлом году».)

Сейсмолог Томас Хитон (1995)

Если в замысле Южной Калифорнии как цивилизации и был один фатальный недостаток, то это было решение почти полностью полагаться в обеспечении безопасности нынешнего и будущих поколений на близорукие экстраполяции истории катастроф последнего полувека. Если принять библейское определение средней продолжительности жизни человека в 62 года, то аборигенные калифорнийские культуры потратили по крайней мере 142 жизни, развивая глубокое понимание окружающей среды как динамической системы. Напротив, англо-американцы населяют этот регион на протяжении всего лишь чуть более двух с половиной жизней. Большая часть инфраструктуры, обеспечивавшей водоснабжение, защиту от наводнений, канализацию, энергетику, связь и транспорт, существует менее одной жизни. Эти промежутки слишком коротки, чтобы служить надежными показателями экологического времени или оценки возможностей будущего экологического стресса. Бюрократическая вера в бессмертие инженерных сооружений исходит исключительно из размытых, почти бессмысленных официальных временных рамок. По сути, мы считаем себя богами на земле, но на самом деле мы все еще просто туристы.

Например, текущее распределение воды в Южной Калифорнии и остальной части бурно развивающегося Юго-Запада в рамках Договора о реке Колорадо основано на 21-летней записи наблюдений (1899–1921) речного стока в Лагуна-Дэм недалеко от Юмы (штат Аризона), которую специалисты по планированию водных ресурсов приняли за историческую норму. Последующий, основанный на годичных кольцах деревьев анализ тенденций осадков в западных лесах показывает, что это был период высокого, постоянного стока, «самая большая и продолжительная подобная аномалия за последние 450 лет». В результате долгосрочный средний объем водоснабжения реки Колорадо был завышен по меньшей мере на 1,5 миллиона акро-футов (1,85 трлн л) в год. Этот факт вызывает серьезную обеспокоенность в районе Лос-Анджелеса, который зависит от дополнительных запасов воды в реке Колорадо, чтобы пережить засухи, как в 1987–1992 годах¹²⁴.

Аналогичным образом, многомиллиардная система предотвращения наводнений в Южной Калифорнии была построена для контроля статистической абстракции, называемой «столетним наводнением», которое, по сути, уже дважды произошло в этом столетии¹²⁵. Но как бы ливневые каналы, мусоросборники и плотины выдержали такое событие, как двухсотлетний «Ноев потоп» 1861–1862 годов, который превратил большую часть прибрежных округов Лос-Анджелес и Ориндж во внутреннее море? (Можно было бы проплыть от административного центра Лос-Анджелеса до пляжа Ньюпорт по нынешнему маршруту Межштатной автомагистрали 5). Более того, поскольку урбанизация неуклонно подрывает способность контролировать наводнения из‑за заасфальтированного водораздела и уменьшения поверхностного поглощения, более 110 000 домов, прилегающих к реке Лос-Анджелес и Рио-Ондо, оказались уязвимы для следующего столетнего события. В октябре 1997 года FEMA обозначила территорию площадью 75 квадратных миль (19 425 га) с низинными кварталами и промышленными зонами как «особую зону опасности наводнения», где возможно затопление глубиной до 8 футов (2,44 м)¹²⁶.

Точно так же, региональные и местные нормы сейсмической безопасности полностью состоят из половинчатых решений, принятых в ответ на землетрясения средней силы, такие как Лонг-Бич в 1933 году (магнитудой 6,3) и Сан-Фернандо в 1971 году (6,7). Но Нортридж обошелся в тысячу раз дороже, чем землетрясение Лонг-Бич, и недавно было подсчитано, что Большое землетрясение на южном разломе Сан-Андреас или «прямое попадание» по слепому надвигу в центре города вызовет физические разрушения на сумму более 200 миллиардов долларов. Экономический ущерб увеличивался почти на порядок между каждым из крупнейших землетрясений XX века в Лос-Анджелесе. Та же инфляционная модель наблюдается и в других местах: после катастрофы в Кобе, которая обошлась в 200 миллиардов долларов, прогнозируемая стоимость следующего великого землетрясения в Токио была увеличена до невероятных 1,2 триллиона долларов¹²⁷.

Инфляция ущерба от землетрясения

В Южной Калифорнии классическое униформистское допущение, что настоящее является ключом к прошлому, а значит, и к будущему, скорее всего, окажется опасным заблуждением. По мере того как наука в последнее десятилетие закладывала основы для настоящей экологической истории региона Лос-Анджелеса, современная эпоха выглядела все более аномальной. Недавние исследования прошлых изменений климата и сейсмической активности превратили вопрос «Почему сейчас происходит так много катастроф?» в действительно пугающий вопрос «Почему так мало?». Урбанизация Лос-Анджелеса, по-видимому, проходила во время одного из самых необычных эпизодов климатического и сейсмического благополучия с начала голоцена; другими словами, Лос-Анджелес XX века обязан своим процветанием чистому везению.

Более того, ритм реальных катастроф странным образом совпадал с деловыми циклами. Все крупные наводнения и землетрясения XX века пришлись на годы рецессии или медленного роста. (Мнимое исключение – землетрясение в Уиттиер-Нэрроусе 1987 года – произошло за две недели до краха фондового рынка в «черный понедельник».) Удивительным образом во время великих подъемов, длившихся с 1919 по 1929 и с 1945 по 1968 год, «обычных» катастроф не случалось. Катаклизмы, таким образом, никогда не прерывали масштабного роста деловой активности, и в то же время они служили удобным оправданием для кейнсианских контрциклических расходов во время рецессий – особенно в 1934, 1938 и 1994 годах, когда президенты-демократы использовали помощь при стихийных бедствиях, чтобы получить голоса избирателей в Южной Калифорнии. На этом фоне легко представить, насколько иным был бы современный образ Южной Калифорнии, если бы тысячи туристов погибли в «наводнении в Лонг-Бич в 1921 году» или «великом землетрясении в Диснейленде в 1963 году».

Землетрясение 1933 года (средняя школа Джефферсона, Лонг-Бич)

Это не шутка. Стихийные бедствия в нескольких хорошо известных случаях решительно повлияли на дарвиновскую конкуренцию среди американских городов и регионов. Хьюстон, например, сегодня мог бы быть пригородом Галвестона, если бы не грандиозный ураган и наводнение, уничтожившие последний в 1900 году. Лос-Анджелес и Окленд, в свою очередь, умножили население и капитал за счет Сан-Франциско после великого землетрясения в 1906 году. Ураган в Майами в 1926 году и ураган на озере Окичоби в 1928 году, в результате которых погибло 2079 туристов и местных жителей, вывели Южную Флориду из конкуренции с Южной Калифорнией на целое поколение. (Проливая крокодиловы слезы, Торговая палата Лос-Анджелеса собрала жалкие крохи – «Помогите Флориде, нужно еще всего лишь 1000 долларов» – для несчастных жителей Майами.) А пыльные бури и засуха 1930‑х годов, опустошившие часть Техаса и Оклахомы, обеспечили Южную Калифорнию дешевой рабочей силой для ее военных верфей и авиазаводов.

Теперь ситуация, похоже, изменилась, поскольку Лос-Анджелес сталкивается с вероятностью будущих катастроф, которые наложат на регион реальные экономические и конкурентные издержки. Главный вопрос заключается в том, что может сделать город и как он может себе позволить смягчить последствия этих ожидаемых «обычных» катастроф? Хотя связанные с Эль-Ниньо штормы и затяжные засухи вызывают серьезную озабоченность, сейсмическая безопасность остается приоритетом при планировании действий в случае стихийных бедствий. В эпоху более частых и, вероятно, более крупных землетрясений ничто не укрепит уверенность жителей и инвесторов так, как решительное повышение устойчивости и безопасности застроенной среды.

7. Убийственные импульсы и пылающие горизонты

До прошлого года я никогда по-настоящему не боялся. Теперь – боюсь.

Сейсмолог Керри Си (1999)

Каковы же тогда уроки Нортриджа? Хотя это землетрясение средней силы обрушило большую часть своего гнева на горы Санта-Сусана, сотрясение земли в некоторых местах долины Сан-Фернандо превысило стандарты строительных норм на целых 400 процентов. Исследователи были поражены неравномерным характером ущерба: необычные очаги разрушений были обнаружены в Тарзане, Голливуде, районе Креншоу и Санта-Монике, причем все они находились далеко от эпицентра. Эта, казалось бы, хаотичная картина отчасти объяснялась геологией почв: в нескольких случаях произошло «разжижение» грунта, когда влажные пески и ил в древних руслах реки Лос-Анджелес превратились в дрожащее желе¹²⁸.

Однако более важной причиной такого распределения разрушений стало усиление энергии землетрясения за счет резонанса с подземным рельефом бассейна Лос-Анджелеса. Вогнутости в подстилающей породе – более твердой метаморфической породе, лежащей под осадочными пластами, – действовали как линзы, фокусируя энергию волн на поверхностных объектах. Таким образом, беспорядочная картина поверхностных повреждений отражала невидимые контуры интерфейса осадочных пород в тысячах футов под поверхностью¹²⁹. Подобные резонансные эффекты в древнем осадочном бассейне были частично ответственны за обрушение почти двухсот высотных зданий во время землетрясения в Мехико в 1985 году, и сейсмологи опасаются, что подобные резонансные явления могут стать причиной катастрофических разрушений в центре Лос-Анджелеса¹³⁰. Одна исследовательская группа недавно подсчитала, что амплитуды волн в бассейне Лос-Анджелеса могут быть «в десять раз больше, чем на участках за пределами бассейна» на сопоставимых расстояниях от разрыва Сан-Андреас. Другое исследование пришло к тревожному выводу, что энергия землетрясений может возрасти на 200–400 процентов непосредственно под административным центром Лос-Анджелеса¹³¹.

Небоскребы Лос-Анджелеса, независимо от коэффициента усиления, рискуют превратиться в руины или вертикальный ад в случае будущих землетрясений. Десятилетиями общественность убеждали, что высотные здания со стальным каркасом неуязвимы для землетрясений. Однако землетрясение в Нортридже разрушило деформационные швы по крайней мере в 150 зданиях со стальным каркасом: некоторые из них были совершенно новыми, некоторые находились почти в 20 милях (32,2 км) от эпицентра. Более поздние лабораторные испытания показали, что металлический сплав, используемый для сварочных швов, разрушился при нагрузках, намного ниже предусмотренных проектом¹³². Однако было легче поставить диагноз, чем прописать многомиллиардное лечение. Несмотря на грозные предупреждения о будущих смертях, астрономическая стоимость модернизации более чем девятисот высотных зданий в районе Лос-Анджелеса отбила охоту к серьезным дебатам по этой проблеме. Столкнувшись с протестами домовладельцев, городские власти даже отказалась от скромного предложения об обязательной инспекции уязвимых зданий¹³³.

Но даже при наличии надежных сварочных швов некоторые небоскребы, скорее всего, будут обречены при следующем крупном сейсмическом выбросе в Лос-Анджелесе. Землетрясение в Ландерсе 1992 года предоставило первое убедительное доказательство существования вида сейсмической волны, называемой «убийственным импульсом», которая может оказаться особенно смертоносной для высотных сооружений. Сейсмолог USGS Томас Хитон, долгое время интересовавшийся вопросом «почему так много высоких секвой [во время землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году] обломались на отметке двух третей своей высоты», предсказал существование таких импульсов на основе анализа сейсмограмм землетрясения в Мехико¹³⁴. Убийственные импульсы отличаются от обычных сейсмических толчков тем, что они буквально выдергивают землю из-под конструкций (исследователи называют это «сейсмическим броском») – до 15 футов (4,57 м) за несколько секунд. Как объяснил Хитон,

если вы резко смещаете основание здания, вы, по сути, выбиваете из-под него опоры. В высоком здании очень важно, чтобы колонны оставались вертикальными. Если они сильно наклонятся, им грозит беда¹³⁵.

После Нортриджа Хитон объединился с инженером Калтеха Джоном Холлом, чтобы проверить, насколько далеко будет «отброшен» типичный 20-этажный небоскреб под воздействием импульсов от землетрясения магнитудой 7. Их лабораторное моделирование показало, что достаточно далеко для того, чтобы злополучное здание немедленно рухнуло. Даже самое современное здание с «изолированным фундаментом», спроектированное так, чтобы выдерживать сильные землетрясения, может быть разрушено такими импульсами. Теория сейсмической инженерии 1970‑х годов, на которой основана большая часть строительных норм Южной Калифорнии, теперь выглядит «довольно плохо обоснованной», по словам Хитона и Холла. Тем не менее предложения Хитона о немедленном моратории на высотное строительство и о введении 1-процентного налога на все новое строительство, который пошел бы на сейсмические исследования, получили холодный прием от местных чиновников, отчаянно надеющихся на возрождение офисного строительства¹³⁶.

Проблему убийственного импульса необходимо рассматривать в контексте недавних исследований пожарной опасности в высотных зданиях. После землетрясения в Уиттиер-Нэрроус в 1987 году эксперт по пожарной безопасности Марк Клувер предупредил строительных чиновников, что современные небоскребы с автоматическими спринклерными системами на самом деле более пожароопасны, чем их предшественники. Чтобы стимулировать внедрение спринклерных систем, в современных строительных нормах Лос-Анджелеса и других городов отказались от традиционных противопожарных мер в виде разделения офисных помещений на отсеки. Одновременно застройщикам разрешили использовать горючий пластик в качестве строительного материала и прокладывать во внутренних коммуникациях тысячи миль проводов в пластиковой изоляции. Однако исследования показывают, что спринклерные системы быстро выходят из строя во время любого крупного землетрясения, в то время как «из‑за уменьшения количества отсеков и других послаблений в обеспечении пожарной безопасности современные высотные здания подвержены риску очень крупных пожаров [после землетрясений]», особенно с учетом «повышенной горючести содержимого сегодняшних зданий»¹³⁷.

Лос-Анджелесу также не хватает противопожарной техники, чтобы справиться с несколькими одновременными пожарами в высотных зданиях, которые могут возникнуть во время любого крупного землетрясения. В 1987 году потребовалась половина всех пожарных машин с лестницами в городе, чтобы бороться с одним только пожаром в башне Объединенного калифорнийского банка¹³⁸. Однако скайлайн, охваченный огнем, не является худшим из рассматриваемых сценариев в официальных планах действий в чрезвычайных ситуациях. Этот сомнительный статус принадлежит многочисленным пожарам, которые могут охватить огромный нефтехимический комплекс, окружающий порты Лос-Анджелеса и Лонг-Бич. В 1989 году в ходе моделирования землетрясения магнитудой 7 в час пик вдоль оси землетрясения Лонг-Бич 1933 года планировщики Калифорнийского горнодобывающего управления высказали опасения относительно возникновения «крупного пожара» в районе гавани, где

сейсмический коктейль из устаревших нефтеперерабатывающих заводов и мягкой почвы – это огненная буря, готовая разразиться в любой момент¹³⁹.

Этот адский пожар на нефтеперерабатывающем заводе в 1951 году наглядно продемонстрировал опасность возгорания в порту Лос-Анджелеса

Опыт Нортриджа также не вселил уверенности в способности недоукомплектованной и недофинансированной пожарной службы Лос-Анджелеса – Золушки на фоне ее жадной старшей сестры, полиции Лос-Анджелеса – справиться с пятьюстами с лишним крупными пожарами, которые, согласно прогнозам, могут вспыхнуть одновременно во время «прямого удара» землетрясения на разломах Ньюпорт-Инглвуд и Сан-Андреас или на надвиге¹⁴⁰. Хотя пожарные бригады с присущим им героизмом реагировали на более чем сотню пожаров в домах и трейлерах, вызванных прорывами газовых магистралей, они столкнулись с практически полным прекращением работы жизненно важных служб: 35 пожарных частей были повреждены, вся электросеть обесточена, старые газопроводы разорваны, шесть автострад вышли из строя, и было повреждено так много водопроводных магистралей, что бригадам пришлось откачивать воду из бассейнов (которых в Долине, к счастью, много)¹⁴¹. В своем отчете после землетрясения Комиссия по сейсмической безопасности штата подчеркнула, что «удача сыграла решающую роль в предотвращении распространения пожаров: не было ветра, и в этом районе не было засухи»¹⁴².

Более того, значительная часть сети экстренной связи вышла из строя, а парамедики пожарной охраны не смогли связаться с местными больницами, 14 из которых так или иначе были выведены из строя основным толчком¹⁴³. Позднее чиновники штата подсчитали, что лишь 20 процентов больниц в районе Лос-Анджелеса соответствовали стандартам Закона о сейсмической безопасности больничных учреждений 1973 года, принятого после того, как 47 человек погибли в результате обрушения больницы Управления по делам ветеранов в Сан-Фернандо во время землетрясения 1971 года. (Совет больниц Южной Калифорнии успешно лоббировал в Законодательном собрании штата освобождение старых больниц от обязательного соблюдения требований.)¹⁴⁴ Хотя два крупнейших медицинских центра округа Лос-Анджелес, Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA) и Общемедицинский центр Лос-Анджелеса и округа (County-USC), продолжали функционировать во время чрезвычайной ситуации, проверка, позже проведенная администрацией, выявила колоссальный ущерб в 2,3 миллиарда долларов¹⁴⁵.

Многие старые школьные кампусы могут представлять даже большую опасность, чем устаревшие больницы. По чистой случайности ни одно из последних десяти крупных землетрясений в Калифорнии не произошло во время школьных занятий. Но если бы землетрясение в Нортридже случилось в середине обычного школьного дня, по данным Совета по образованию Лос-Анджелеса, «тысячи детей получили бы травмы или погибли бы из‑за падающих обломков, фурнитуры и осветительных приборов»¹⁴⁶. Однако лос-анджелесскому объединенному школьному округу все же пришлось временно приостановить учебный процесс после того, как 5600 школьных зданий получили повреждения в результате землетрясения¹⁴⁷.

Аналогично, если бы это землетрясение произошло днем, сотни людей погибли бы в обрушившихся торговых центрах и на крытых парковках Долины. Разрушение универмага Bullock’s в Northridge Fashion Center официально описывалось как «тип обрушения, при котором никто не выживает», в то время как аналогичный магазин в Sherman Oaks Fashion Square выглядел так, будто в него попала крылатая ракета. Инженеры-строители, исследовавшие повреждения, пришли к выводу, что огромные сборные железобетонные универмаги, а также бетонные паркинги аналогичной конструкции особенно подвержены катастрофическим разрушениям. По сути являясь карточными домиками из 100-тонных плит, эти конструкции, по словам одного эксперта, демонстрируют «опасное сочетание недочетов в строительных нормах и растущего желания сократить расходы за счет упрощения конструкций»¹⁴⁸.

Но универмаги- и гаражи-убийцы – лишь малая часть из почти трех тысяч зданий из сборного железобетона округа Лос-Анджелес. Этот смертоносный тип строений, включающий склады, фабрики, офисы, дисконтные магазины и школы, явным образом показал свою несостоятельность во время землетрясения в Сан-Фернандо в 1971 году и был непосредственной причиной большей части смертей в Армении в 1988 году. В регионе Лос-Анджелес опасность сборных железобетонных конструкций усугубляется популярностью размещения складов и супермаркетов в поймах и бывших прибрежных водно-болотных угодьях, где разжижение грунта неизбежно во время любого крупного землетрясения¹⁴⁹.

Универмаг Bullock’s, Нортридж

Больше всего тревожит, что Нортридж выявил огромный скрытый кризис качества жилищного строительства. После осмотра тысяч домов инженеры-строители пришли к выводу, что по меньшей мере треть, а то и больше, ущерба от землетрясений были напрямую связаны с некачественным строительством. (Ситуация ухудшалась с каждым строительным бумом: «По иронии судьбы, дома в районах, построенных до 1950 года, часто получали меньшие повреждения, чем дома в районах, построенных после 1960 года».) В небольших частных домах эти строительные дефекты означали астрономически высокие затраты на ремонт, намного превышающие прогнозы специалистов по планированию действий в чрезвычайных ситуациях, но редко приводили к серьезным травмам или гибели людей. Однако в более крупных многоквартирных домах качество строительства стало вопросом жизни и смерти. Как ясно показала трагедия в Нортридж-Медоуз¹⁵⁰, бесчисленные гипсоцементные жилые комплексы Лос-Анджелеса, особенно те, что ненадежно стоят на хлипких металлических опорах над парковками и гаражами, являются просто смертельными ловушками¹⁵¹.

Если Нортридж был маломасштабным пробным испытанием предполагаемого «прямого удара», то Лос-Анджелес с треском провалил его. Инженерные изыскания после землетрясения выявили множество потенциально фатальных недостатков в хрупкой южнокалифорнийской архитектуре мечты – от дефектных сварных швов в новом небоскребе Транспортного управления города, возвышающемся над вокзалом Union Station, до недостающей стены жесткости в доме мечты среднего класса на тихой улочке. Однако когда смета расходов на жизненно важный ремонт взлетела до миллиардов, тему закрыли. Несмотря на мрачное напоминание из Кобе, общественное обсуждение реформы сейсмической безопасности сошло на нет в 1995 году, поскольку лоббисты упорствовали, а политики переключились на обсуждение более радостных тем.

В Сакраменто, где губернаторы-республиканцы в последние годы наложили вето на десятки антисейсмических мер, долгожданный отчет по Нортриджу от Комиссии по сейсмической безопасности штата оказался компендиумом трусости. После ожесточенных внутренних дебатов, из‑за которых публикация документа была отложена на шесть месяцев, большинство членов комиссии решили не принимать никаких мер в отношении рисков, связанных со стальными каркасными конструкциями (рекомендовалось провести дополнительные исследования), и установили фактически бессмысленный 25-летний срок для приведения зданий в соответствие с местными нормами сейсмоустойчивости. Если уж на то пошло, отчет фактически снял все оставшееся чувство кризиса. В Лос-Анджелесе мэр Ричард Риордан был слишком занят, изображая из себя светоч оптимизма после беспорядков и Нортриджа («Лос-Анджелес вернулся!»), чтобы беспокоиться об опасностях сборного железобетона или слепых надвигов. Более того, масштабная реконструкция убирала осязаемые доказательства катастрофы. Какое землетрясение? В Южной Калифорнии мы хороним наших мертвецов, а затем забываем.

8. Политические афтершоки

Сначала землетрясение, потом катастрофа.

Граффити на стене поврежденного дома в долине Сан-Фернандо (1994)

Амнезия катастроф – это роскошь, субсидируемая федеральным правительством. Ревнители развития Лос-Анджелеса не смогли бы столь легко позабыть землетрясение в Нортридже, если бы Долина все еще была полна разрушенными землетрясениями городами-призраками, пустырями, заброшенными предприятиями и тысячами оставшихся без крова жителей. Сегодня здесь почти наверняка был бы мрачный пейзаж, если бы координация и финансирование восстановительных работ легли бы исключительно на плечи губернатора в Сакраменто. Собрав похвалы избирателей за открытие автострады Санта-Моника в рекордные сроки (на федеральные деньги), губернатор Пит Уилсон отвернулся от Лос-Анджелеса. Напомнив жертвам Нортриджа, что «помощь – это не право», он отменил важную программу жилищной помощи и заблокировал принятие дополнительного налога с продаж в размере 0,25 процента на помощь пострадавшим от землетрясения. После того как программа облигационного финансирования штата на ликвидацию последствий землетрясения провалилась, Уилсон удивил федеральные власти, заставив город Лос-Анджелес¹⁵² одолжить штату деньги для выплаты его небольшой доли помощи¹⁵³.

Однако решение губернатора Уилсона поиграть в Скруджа позволило президенту Клинтону выступить в роли Санта-Клауса для пострадавших домовладельцев в округах Долины и северного округа Лос-Анджелес с большим количеством избирателей. Администрация Клинтона, в которой тогда было полно влиятельных воротил из Южной Калифорнии, таких как Уоррен Кристофер и Микки Кантер, побила все рекорды по скорости предоставления Лос-Анджелесу 13 миллиардов долларов на ликвидацию последствий землетрясения. Отложив в сторону поправку к Закону о ликвидации последствий стихийных бедствий 1974 года, которая требовала от региональных и местных органов власти оплачивать 25 процентов всех расходов на восстановление, Белый дом благородно взял на себя 90 процентов расходов¹⁵⁴. Это резко контрастировало не только с доброжелательным безразличием администрации Буша-старшего к Южному Лос-Анджелесу после беспорядков 1992 года, но и с ее относительно скупыми усилиями во Флориде после урагана Эндрю в августе 1992 года.

Хотя застрахованные убытки были выше в Южной Флориде, Лос-Анджелес получил почти в восемь раз больше федеральной помощи. Часть расхождения можно объяснить большей величиной ущерба автомагистралям, больницам и общественным зданиям в Лос-Анджелесе, но решающим фактором, как признавали все политические аналитики в стране, был политический¹⁵⁵. Вашингтон беспокоился, что ущерб от землетрясения может продлить рецессию в Южной Калифорнии, которая и так замедляла восстановление национальной экономики. Но что еще важнее, так называемые Новые демократы, чей взгляд почти всегда следует за звездами Голливуда, были полны решимости обеспечить президенту победу в Калифорнии в 1996 году. Джордж Буш-старший, напротив, относился к жителям Южной Флориды как к «трейлерному мусору» – как к проблеме для закона и порядка, чем потенциальному источнику голосов¹⁵⁶.

Один опытный репортер объяснил:

Для администрации Клинтона землетрясение в Лос-Анджелесе стало политически выгодным поводом для того, что она пыталась сделать большую часть своего первого года у власти: влить миллиарды долларов в ослабленную экономику Южной Калифорнии¹⁵⁷.

FEMA в конечном итоге оказало помощь большему количеству людей, чем население Денвера, в то время как Управление по делам малого бизнеса в роли ликвидатора последствий землетрясения стало крупнейшим ипотечным кредитором в округе Лос-Анджелес. В некоторых случаях, включая крупные университетские больницы, городскую канализацию, Лос-Анджелесский Колизей¹⁵⁸ и различные окружные офисные здания, «помощь при стихийных бедствиях», в широком смысле, была фактически программой общественного строительства, которая финансировала как дорогостоящую реновацию, так и обычный ремонт. Более того, невиданно щедрая федеральная помощь полилась как на богатых, так и на бедных. Например, почти 1400 домохозяйств в Беверли-Хиллз, 90210¹⁵⁹ получили гранты FEMA¹⁶⁰.

Хотя пациенту потребовалось больше года, чтобы полноценно отреагировать на лечение, сейсмическое кейнсианство сыграло важную роль в устойчивом восстановлении Лос-Анджелеса после худшей за полвека рецессии¹⁶¹. По благосклонному мнению СМИ и торговой палаты, Лос-Анджелес снова стал единым целым. Клинтон, в свою очередь, не только превратил свое преимущество 1992 года в Калифорнии в убедительную победу в 1996 году, но и приобрел благодарных новых союзников, включая мэра Лос-Анджелеса Ричарда Риордана, умеренного республиканца.

Однако, в отличие от почтальона, такая счастливая случайность звонит только один раз. Исследователи престижного Калифорнийского политического семинара¹⁶² предсказывают:

Если в ближайшем будущем произойдет еще одна катастрофа такого же масштаба, как в Нортридже, ни частные страховщики, ни федеральные или государственные агентства не захотят и не смогут отреагировать сопоставимым уровнем помощи при восстановлении¹⁶³.

После урагана Эндрю и землетрясения в Нортридже политическая экономия катастроф претерпела глубокие изменения. Страховая индустрия продемонстрировала непреклонную волю к использованию экономического террора против домовладельцев, если это необходимо для защиты своей прибыли от будущих землетрясений. Тем временем Конгресс пересмотрел правила игры по ликвидации последствий стихийных бедствий, чтобы устранить конкуренцию между «жителями глубинки» (heartlanders) и «жителями побережий» (coastlanders): теперь интересы городских бедняков и домовладельцев среднего класса в подверженных стихийным бедствиям районах напрямую противопоставлены.

В случае следующего землетрясения домовладельцы и арендодатели наверняка понесут огромные невосполнимые убытки. Во время землетрясения в Нортридже владелец относительно нового деревянного дома стоимостью 200 000 долларов, движимому и недвижимому имуществу которого был нанесен ущерб на сумму 100 000 долларов, получил бы 78 процентов от суммы убытков по старому страховому полису. Сегодня, по спорным правилам нового Калифорнийского агентства по землетрясениям (CEA), учрежденном Законодательным собранием после того, как частные страховщики пригрозили прекратить страхование домовладельцев, та же жертва землетрясения компенсировала бы только 43 процента своих потерь¹⁶⁴. Очевидно, что в случае нового бедствия дефицит страхового покрытия домовладельцев, согласно правилам CEA, в сочетании с большим числом незастрахованных жертв выльется в острую необходимость увеличения федеральной помощи. Будет ли Вашингтон готов взять на себя это бремя?

До беспорядков в Лос-Анджелесе и урагана Эндрю в 1992 году федеральная помощь при стихийных бедствиях просто добавлялась к государственному долгу, практически не влияя на другие федеральные программы. Однако стремительно растущие расходы на федеральную помощь (33 миллиарда долларов в период с 1989 по 1994 год) побудили «бюджетных ястребов» в Конгрессе объединить усилия и затормозить принятие законопроекта о ликвидации последствий наводнения на Среднем Западе 1993 года до тех пор, пока расходы на ликвидацию последствий стихийных бедствий не будут компенсированы за счет повышения налогов. Хотя их легко оттеснило двухпартийное большинство, новый блок противников помощи, состоящий в основном из представителей Среднего Запада, образовался шесть месяцев спустя, когда, столкнувшись с необходимостью огромных трат в связи с катастрофой в Нортридже, конгрессмен Дэвид Оби (демократ от Висконсина) предложил заменить FEMA добровольными схемами страхования на уровне штата.

Миллионы людей выбирают жить в прибрежных районах и в зонах землетрясений из‑за других компенсирующих достоинств этих районов. Я не понимаю, почему налогоплательщики в остальной части страны должны субсидировать этот выбор¹⁶⁵.

Новый спикер-республиканец Ньют Гингрич, проявив макиавеллевское коварство, прекратил эту потенциальную войну за помощь в ликвидации последствий стихийных бедствий между штатами, предложив профинансировать последний транш помощи Нортриджу за счет встречного сокращения социальных расходов. Белый дом одобрил сделку после того, как республиканцы в печально известном и запутанном эпизоде «законопроекта об уточнении» 1995 года «похитили» законопроект о ликвидации последствий стихийных бедствий на сумму 6,6 миллиарда долларов и «держали его в заложниках» до тех пор, пока демократы не согласились на сокращение уже заложенных в бюджет внутренних расходов на 16,3 миллиарда долларов¹⁶⁶.

В результате этого компромисса жертвы землетрясения в Лос-Анджелесе, включая несчастных из Беверли-Хиллз, 90210, продолжили получать гуманитарные выплаты и кредиты под низкие проценты. Автострады были восстановлены, а больницы вновь открылись. Но все это финансировалось за счет сокращения расходов на программы строительства жилья для малоимущих и защиты окружающей среды, за счет прекращения «ненужных расходов» на гранты здравоохранения в сельской местности, программу городских парков и зон отдыха, фонды летней занятости молодежи на 1996 год. Со своей стороны, спикер Гингрич смог похвастаться новым союзником в своем крестовом походе против льгот для городской бедноты – разгневанной и явно ориентированной на республиканцев Матерью-Природой. Конгресс, с минимальным количеством голосов против, заменил традиционное финансирование помощи при стихийных бедствиях через бюджетный дефицит новой двухпартийной политикой компенсации расходов за счет внутренних доходов. Это была искусная стратегия конвертации стихийных бедствий в классовую борьбу¹⁶⁷.

Последствия этого нового решения не смогли распространиться далеко за пределы дороги Белтвэй¹⁶⁸. Однако ликвидация последствий стихийных бедствий может потенциально поглотить значительную часть оставшихся средств на социальные расходы, не имеющих целевого назначения. Помимо исключительной уязвимости Южной (и Северной) Калифорнии к взысканию сейсмических долгов, существуют веские причины, начиная от глобального потепления и заканчивая модой на вторые дома на подверженных ураганам барьерных островах¹⁶⁹, предполагать, что текущая кластеризация климатических и геологических катастроф продолжится¹⁷⁰. Как будто у бедных и так мало поводов для беспокойства, теперь им грозит дикая перспектива: если сгорит Малибу или Хилтон-Хед снесет ураган, платить по счетам придется именно им.

Судьба внутренних районов Лос-Анджелеса после землетрясения в Нортридже наглядно показывает, как небелые несут двойной ущерб от природных и политических катастроф. Первой жертвой землетрясения стал любой остаточный официальный интерес к усилиям по восстановлению экономики и созданию рабочих мест в районах, пострадавших от беспорядков 1992 года. «Восстановление Долины» заменило «Восстановление Лос-Анджелеса». В то же время в СМИ фактически не было информации о масштабных разрушениях от землетрясения в северной части района Креншоу – торгового и культурного центра афроамериканского Лос-Анджелеса, – где жилые дома расположись на месте бывших сьенег и речных каналов.

Центр помощи пострадавшим от землетрясения в округе Креншоу, который получил 6726 заявлений на получение помощи, был самым загруженным в округе Лос-Анджелес. Но две трети заявителей на кредиты от Управления по малому бизнесу (широко используемые для покрытия вычетов по частным страховым искам) были отклонены из‑за недостаточных сбережений. Жертвы землетрясения, зачастую пожилые афроамериканцы с фиксированным доходом, вынуждены были ждать два года или дольше, прежде чем получить право на участие в городской программе помощи для домовладельцев с низким доходом. Лидеры общин с горечью сравнивали оперативность бюрократов при ремонте участка «Ла-Сьенега» на автостраде Санта-Моника, обрушение которого вынудило белых жителей пригородов ездить на работу через черные кварталы, с длительным пренебрежением к поврежденным домам и квартирам в том же районе¹⁷¹. Тем временем арендодатели в более бедных районах просто бросали поврежденные дома, усугубляя нехватку арендного жилья и пополняя и без этого длинный список заброшенных зданий и пустующих участков, оставшийся еще со времени беспорядков 1965 и 1992 годов.

9. Странные аттракторы

Большинство стихийных бедствий являются характерными, а не случайными особенностями мест и обществ, где они происходят.

Географ Кеннет Хьюитт (1983)

Осенью 1996 года китайские власти объявили о планах создания первого в мире тематического парка землетрясений в Таншане, в 100 милях (161 км) к юго-востоку от Пекина. В 1976 году землетрясение магнитудой 7,8 унесло жизни стольких же жителей этого крупного промышленного города, сколько могло бы унести прямое попадание ядерной боеголовки. Официальное число погибших составило 250 000 человек, но американские спецслужбы подозревали, что оно было ближе к 800 000. Предлагаемый «Город землетрясений», который будет частично финансироваться иностранными инвесторами, будет включать руины катастрофы 1976 года, «прежде всего сохранившийся колледж, четыре верхних этажа которого остались стоять на обломках рухнувшего первого этажа». Имитация землетрясений позволит посетителям испытать выброс адреналина, который чувствуешь, когда переживаешь настоящий катаклизм.

Говорят, что главной целью парка является образование, а не туризм, но нет никаких сомнений в том, что план направлен на привлечение посетителей и их денег в регион, который в настоящее время посещают всего 1000–2000 иностранцев в год¹⁷².

Возможно, в этом есть урок для Лос-Анджелеса. В случае, если половина мегаполиса будет разрушена следующим землетрясением (или беспорядками, если на то пошло), Disney и Dreamworks могут объединиться, чтобы превратить руины в действительно потрясающую версию той картины, которую, по утверждению Иоанна Богослова, он увидел в конце времен. Тогда шекели туристов хлынут, как река Лос-Анджелес в половодье. Меж тем, пока есть время, 17 миллионам человек в районе Лос-Анджелеса нужно внимательно прислушаться к тому, что историки окружающей среды, геологи, инженеры-строители, защитники прав потребителей и горстка избранных должностных лиц пытаются рассказать о диалектике обычной катастрофы.

Лос-Анджелесу катастрофически не хватает аварийного запаса прочности – инженеры назвали бы это «резервом», – чтобы справиться с более крупными или более частыми землетрясениями, а также большими наводнениями, огненными бурями в чапарале и затяжными засухами. Самой дешевой и разумной формой резерва, конечно, было бы зонирование по степени опасности, чтобы исключить интенсивную застройку наиболее подверженных катастрофам территорий, в сочетании с бережным отношением к одным ресурсам. В истории региона не было недостатка в пророческих голосах, призывавших лидеров региона минимизировать последствия неизбежной катастрофы и повысить качество жизни с помощью регулирования урбанизации в предгорьях и на водно-болотных угодьях; однако их почти повсеместно игнорировали, и в результате практически не осталось открытого пространства, которое могло бы служить буфером между городом и капризной средиземноморской природой.

Кроме того, уязвимость к катастрофам имеет инфляционное измерение. Неконтролируемый горизонтальный рост мегаполиса неумолимо подрывает существующую инфраструктуру и повышает стоимость защиты пригородов от стихии.

Например, чтобы справиться с последствиями недавнего жилищного бума в Пуэнте-Хиллз и западной части округов Риверсайд и Сан-Бернардино, Инженерный корпус армии вынужден тратить еще 1,5 миллиарда долларов на масштабную модернизацию систем контроля за наводнениями, в то время как уже существующая «фараоновская» инфраструктура Южной Калифорнии стремительно стареет. В некоторых случаях срок ее службы может оказаться меньше, чем средняя продолжительность человеческой жизни. В своем превосходном предостерегающем эссе «Лос-Анджелес против гор» Джон Макфи рассказывает отрезвляющую историю о плотине Дэвилз-Гейт в Пасадене, которая была построена на века, но заполнилась мусором менее чем за пятьдесят лет. Теперь это карьер по добыче песка и гравия¹⁷³.

Политические системы агломерации Лос-Анджелеса столь же одноцелевые и негибкие, как и его физическая инфраструктура, и они точно так же быстро заполняются мусором. В регионе, где быстрый экономический рост был единственной объединяющей идеей и общей целью, рецессия 1990–1995 годов оставила гораздо более глубокий политический след, чем беспорядки, землетрясение или наводнение. В Южной Калифорнии сейчас меньше, чем когда-либо, терпимости к экологическому регулированию, мешающему краткосрочному инвестиционному климату, как и нет значительных местных налоговых ресурсов для оплаты новых программ. В Сакраменто недофинансируемые университетские кампусы сражаются с переполненными тюрьмами за последние объедки со стола губернатора.

Однако землетрясение в Нортридже изменило значение сейсмической безопасности и увеличило ее стоимость на целый порядок. Теперь мы знаем, что все здания с массовым пребыванием людей, включая стальные каркасные офисные башни, подвержены риску даже от умеренного землетрясения прямо под Лос-Анджелесским бассейном. Мы также знаем, что сотни тысяч частных и многоквартирных домов срочно нуждаются в дорогостоящем сейсмостойком укреплении, а сборные железобетонные здания, вероятно, слишком опасны, чтобы их можно было строить в районах с нестабильным грунтом. Проще говоря, нам нужно потратить миллиарды на смягчение последствий, чтобы предотвратить ущерб на сотни миллиардов. Но в нынешнем политическом климате нет ничего менее реалистичного, и «страусиный» консенсус заключается в том, чтобы игнорировать проблемы, которые слишком велики, чтобы их исправить.

Все это сводится к печальному, но очевидному утверждению: продолжающаяся кластеризация катастроф «обычных» или экстраординарных масштабов неизбежно подорвет многие сравнительные преимущества экономики Южной Калифорнии. Конечно, другие городские агломерации, особенно Залив (район Сан-Франциско), Уосатч-Фронт в Юте, Пьюджет-Саунд в штате Вашингтон и Южная Флорида, столкнутся с сопоставимыми рисками стихийных бедствий в течение следующего поколения, но ни одна из них не несет такого тяжелого бремени массовой нищеты и расового насилия, как Лос-Анджелес. Что наиболее характерно для Лос-Анджелеса, так это не просто сочетание землетрясений, лесных пожаров и наводнений, а его уникальная взрывоопасная смесь природных угроз и социальных противоречий. Даже Майами, еще один падший рай, не может приблизиться к взрывоопасному потенциалу Лос-Анджелеса.

Заставят ли бедняков теперь платить за восстановление домов богачей?

Но я не призываю Армагеддон. Несмотря на мечты евангелистов, с нетерпением ожидающих Вознесения, или глубинных экологов, которые считают, что Гее было бы лучше всего с тонким слоем охотников-собирателей, мегаполисы вроде Лос-Анджелеса никогда просто так не рухнут и не исчезнут. Вместо этого они, пошатываясь, с большим числом жертв и большими страданиями пройдут через цепь все более частых и разрушительных столкновений с катастрофами всех видов; в то время как жизненно важные части высокотехнологичной и туристической экономики региона в конечном итоге эмигрируют в более безопасные места вместе с сотнями тысяч его более состоятельных жителей. Поклонники теории сложности будут восхищаться «нелинейными резонансами» неестественной катастрофы и социального распада, поскольку золотой век Южной Калифорнии навсегда сменится хаотичным новым миром странных аттракторов.

Глава 2. Как рай потерял свой сад

Амбициозному путешественнику во времени, при всем уважении к популярной научной фантастике, не нужно ничего знать о преобразованиях Лоренца или черных дырах – достаточно хорошей дорожной карты округа Лос-Анджелес. В 48 километрах к северу от Даунтауна, сразу за 41-этажным аттракционом «Супермен» в парке развлечений Six Flags Magic Mountain, но до выезда к огромному тюремному комплексу окружного шерифа в Кастаике, путешественник должен свернуть на запад на калифорнийское шоссе 126. Следуя вдоль русла реки Санта-Клара, проходящей через удивительного цвета песчаники и сланцевые формации к океану в Вентуре, это двухполосное шоссе, окаймленное эвкалиптами, возвращает время в золотой век Южной Калифорнии, когда города-сады ютились среди миллионов акров апельсиновых, лимонных и авокадовых рощ.

Спустя более чем поколение после того, как последние фруктовые деревья были снесены бульдозерами, чтобы освободить место для строительства домов в долинах Сан-Фернандо и Сан-Габриэль, долина реки Санта-Клара все еще выглядит так же, как и до 1940 года. Здесь формальная упорядоченность фруктовых садов компенсирует природную угловатость осадочных холмов. Цитрусовые городки Пиру, Филлмор и Санта-Паула поначалу покажутся закаленному гиперреальностью туристу декорациями к фильмам или ностальгическими тематическими парками с приевшимся шармом картин Нормана Рокуэлла¹⁷⁴. Здесь нет ни мини-маркетов, ни череды ресторанов фастфуда, только тихие главные улицы со старомодными магазинами, фонтанчиками с газировкой и городским кинотеатром. Потрясает осознание того, что на самом деле это настоящие города, где живут владельцы фруктовых садов и их мексиканские рабочие, а не просто искусные симуляции, созданные для удовольствия туристов.

Пожалуй, больше всего обескураживает Камулос, некогда поместье семьи Дель Валле, где Хелен Хант Джексон зимой 1882 года работала над созданием декораций и сюжета своего знаменитого романа «Рамона». Хотя семьи Дель Валле давно уже нет, это ранчо с рядами апельсиновых деревьев, склоняющихся к реке Санта-Клара, до сих пор работает и почти неотличимо от своего изображения на почтовых открытках начала века. Кроме телевизионной антенны на здании ранчо, самым ярким воплощением современности здесь служит «плоскоголовый» пикап Ford 1949 года выпуска.

Разумеется, этот живописный пейзаж скрывает долгую историю патерналистской эксплуатации, социальной сегрегации и трудовых конфликтов в цитрусовой промышленности. («Репрессивное общество и богатые живописные сельские районы, – как отмечает географ И-Фу Туан, – вполне совместимы».)¹⁷⁵ И все же некоторых посетителей поражает даже больше, чем удивительная живучесть несимулированного прошлого в долине, то, что на большинстве почтовых ящиков перед аккуратными викторианскими коттеджами и бунгало 1920‑х годов трафаретом выведены фамилии вроде Гонсалес и Эрнандес. То, что такой роскошный уголок так близко от Лос-Анджелеса до сих пор не поглощен особняками за миллионы долларов, закрытыми коттеджными поселками, антикварными пассажами и белыми беженцами из города, безусловно, примечательно.

Сама красота долины не может не натолкнуть на мысли о практически полном исчезновении подобных пейзажей в других районах урбанизированной Южной Калифорнии. Когда-то миллионы приезжих привлекало в агломерацию Лос-Анджелеса обещание домов и фруктовых садов, утопающих в солнечном свете у подножия заснеженных гор. Открытки и этикетки на ящиках апельсинов десятилетиями рекламировали этот идиллический образ всему миру, и в отличие от многого другого, связанного с этим регионом, он не был полной фальшивкой. Даже в конце Второй мировой войны Большой Лос-Анджелес все еще обладал бесценным пейзажным капиталом, а также убедительными, хотя и утопическими представлениями о том, что город все еще может использовать свои открытые пространства, чтобы стать более красивым и более эгалитарным. Что же произошло? Почему долина реки Санта-Клара стала последним пристанищем самой знаменитой южнокалифорнийской мечты?

Машина времени: долина реки Санта-Клара (1995)

1. Недопроизводство общественного пространства

Дальнейшее процветание будет зависеть от обеспечения необходимыми парками… В той мере… в какой люди не проявят понимания, мужества и организаторских способностей, необходимых в условиях кризиса, рост региона будет стремиться задушить сам себя.

Фредерик Ло Олмстед – младший. Парки, игровые площадки и пляжи в регионе Лос-Анджелес (1930)

В марте 1930 года комитет самых выдающихся граждан в истории Лос-Анджелеса представил свой заключительный отчет городским и окружным властям. В сопроводительном письме, подписанном такими звездами кино, как Мэри Пикфорд, банкирами, как Ирвинг Хейлман, и корпоративными юристами, как Джон О’Мелвени, говорилось о ситуации, которая «настолько тревожна, что делает крайне желательным донести до общественности нынешний кризис социального благополучия Лос-Анджелеса»¹⁷⁶.

Учитывая, что в тот мрачный год Депрессии почти четверть города не имела работы, можно было предположить, что в отчете, столь настоятельном по тону, речь шла о помощи безработным или о благотворительных столовых для голодных. На самом деле внимание 162 видных членов Гражданского комитета по паркам, игровым площадкам и пляжам было сосредоточено на «кризисе парков и зон отдыха». Это не так странно, как может показаться.

Авторы доклада, знаменитая фирма городского дизайна Olmsted Brothers (с планировщиком Харланом Бартоломью в качестве партнера), указывали, что доступное общественное пространство является основой экономики, построенной на климате, спорте и отдыхе на природе, но живописная красота региона разрушается со всех сторон из‑за безудержной, нерегулируемой частной застройки. Они предупреждали, что будущему процветанию Лос-Анджелеса напрямую угрожает растущее несоответствие между радужными ожиданиями туристов и их разочарованием от пребывания в Стране Солнца.

Широко разрекламированные климатические и пейзажные преимущества ежегодно привлекают тысячи людей в Большой Лос-Анджелес. Они находят климат полностью соответствующим ожиданиям, но инфраструктура, позволяющая наслаждаться природой, оказывается сюрпризом и разочарованием… Пляжи, запечатленные в журналах для привлечения гостей с востока страны, страдают от стремительного натиска частных владений; дикие каньоны быстро подвергаются разделу на участки и строительству хижин впритык друг к другу; леса ежегодно страдают от опустошительных пожаров; обочины дорог все больше и больше уродуются вывесками, лачугами, гаражами, заправочными станциями, вырубкой деревьев¹⁷⁷.

Фредерик Ло Олмстед – младший и Харлан Бартоломью также отметили, что «те вещи, которые делают [Лос-Анджелес] наиболее привлекательным, первыми же страдают от изменений и разрушаются из‑за небрежения». Хотя Лос-Анджелес тратил больше, чем другие города, на рекламу своих красот, он вкладывал меньше средств в их сохранение и приумножение. Недостаток парков был «положительно достойным осуждения», и регион «далеко не дотягивал… до минимальных возможностей для отдыха в среднем американском городе». Более того, как признавали авторы, «все это было очевидно на протяжении многих лет»¹⁷⁸.

И действительно, на рубеже веков Чарльз Флетчер Ламмис, редактор журнала Out West и импресарио местного филиала движения «Искусство и ремесла» («группа из Арройо»), критиковал викторианскую элиту Лос-Анджелеса за то, что они «обедняют будущее», бездумно отчуждая исконные земли пуэбло¹⁷⁹.

В 1856 году город владел восемьюдесятью процентами своей территории площадью около 17 000 акров [6880 га]. Он отдал это бесценное наследие – как правило, за бесценок, а в целом – почти за бесценок, не получив ни разу равноценной или выгодной сделки… У нас были бы лучшие парки в мире и лучшие общественные здания – и все это в количестве, о котором можно только мечтать. А так от города не осталось ничего, кроме Плазы и русла реки, к тому моменту, когда мы стали обращать на это внимание¹⁸⁰.

К началу 1900‑х годов даже эти остатки оказались под угрозой, поскольку некогда аркадийский ландшафт реки Лос-Анджелес стал использоваться в качестве канализационного коллектора для расширяющегося промышленного района города. Преподобный Дана Бартлетт, градостроительный активист и пионер движения поселений¹⁸¹, боролся с корпоративным «спрутом» Южной Тихоокеанской железной дороги (крупнейшим землевладельцем в пойме) в рамках безуспешного крестового похода за возвращение русла реки в качестве заповедника и игровой площадки для детей из «перенаселенных районов» к востоку от Даунтауна¹⁸². Прогрессисты из среднего класса тем временем объявили скудные и неухоженные парки Лос-Анджелеса «позором города»: «Некоторые из наших парков загажены до такой степени, что они становятся нарушением общественного порядка, и давно должны быть ликвидированы»¹⁸³.

В своем отчете для лос-анджелесской Городской комиссии по искусству в 1907 году Чарльз Малфорд Робинсон, знаменитый проповедник движения «Город прекрасный» (City Beautiful), выступил за создание комплексного плана парков, бульваров и благоустройства реки Лос-Анджелес и строительства гражданского акрополя на Бункер-Хилл в Даунтауне¹⁸⁴. Чтобы профинансировать свои грандиозные планы, он призывал город «ухватиться за большую идею» и выступить в роли застройщика.

Голливуд в 1905 году

Город только выиграет, если получит право, которое уже получили города Пенсильвании и Огайо и благодаря которому финансировались масштабные проекты городского благоустройства в Европе и Южной Америке, – право приобретать собственность на границе участка общественного благоустройства, чтобы защитить это благоустройство и возместить затраты на его создание за счет перепродажи собственности с повышением стоимости, которую дает это благоустройство¹⁸⁵.

Он предупреждал, что

туристическая столица страны… просто не может позволить себе стоять на месте или, скорее, вместе с увеличением численности населения идти от плохого к худшему по части перегруженности, городского неудобства и уродства.

Робинсон намекал, что если Лос-Анджелес откажется от своей ориентации на общественное пространство, то другие «более красивые» города присвоят его предназначение (может быть, он уже думал о Сиэтле?)¹⁸⁶.

К тому времени, когда Олмстед и Бартоломью обратились к той же проблеме 20 лет спустя, в Лос-Анджелес переехали еще почти два миллиона человек, что эквивалентно населению Филадельфии. Подготовленный ими в 1930 году отчет был прежде всего жесткой критикой безудержного строительного бума 1920‑х годов, который после обвала в результате нефтяных скандалов 1926–1928 годов оставил на окраинах города 175 квадратных миль (45 325 га) пустующих непроданных участков и всего несколько сотен акров новых парковых территорий¹⁸⁷. Застройщики упорно игнорировали официальные просьбы отвести место под парки на своих участках, а влиятельные группы домовладельцев противостояли каждой попытке установить специальные взносы для организации парков или мест активного отдыха; таким образом, по мере роста населения площадь зон отдыха на человека резко сокращалась. К 1928 году парки занимали всего 0,6 процента площади мегаполиса, а на каждого жителя округа Лос-Анджелес приходилось едва ли полдюйма (1,27 см) пляжной полосы, находящейся в государственной собственности¹⁸⁸. Ни один крупный город в США не был так скуп на общественные пространства.

В Южной Калифорнии господствовал эгоистичный, ориентированный на прибыль принцип презентизма¹⁸⁹. Олмстед и Бартоломью так перефразировали господствующую позицию:

Польза от парков, приобретенных сейчас, будет в основном получена в будущие годы и даже будущими поколениями. Как бы там ни было, мы сможем обойтись без них еще некоторое время. И если земля по таким ценам является выгодным приобретением, мы скорее потратим свои деньги на спекуляцию участками для личной выгоды, чем отдадим их в форме налогов за долю в системе парков¹⁹⁰.

Более того, спекуляция – «завышенные и фиктивные цены на свободную землю» – и была сутью ландшафтного кризиса. «Высокая капитализация будущей стоимости аренды» даже на самых малопривлекательных или опасных участках делала комплексную программу строительства парков непомерно дорогой¹⁹¹. Ирония ситуации состояла в том, что весь этот инфляционный процесс субсидировался местными властями. Олмстед и Бартоломью особенно критично относились к огромным государственным расходам на дороги, канализацию, пожарную охрану и борьбу с наводнениями, призванным стимулировать застройщиков к освоению живописных каньонов, русел ручьев и предгорий.

В долгосрочной перспективе адаптация труднодоступных земель в горных районах к обычному интенсивному частному использованию обходится так дорого, что их реальная чистая стоимость как ресурса для такого использования, как правило, намного меньше, чем их ценность для защиты водоразделов и для общественного отдыха. К сожалению, на местном спекулятивном земельном рынке этот факт часто игнорируется, а продажа участков осуществляется таким образом, что местное сообщество вынуждено брать на себя непомерные и расточительные частные и государственные расходы, чтобы превратить хорошие земли одного вида в плохие земли другого вида¹⁹².

Гордиев узел спекуляции землей, однако, можно разрубить одним безотказным клинком: зонированием по степени опасности. Поскольку «бремя неправильного развития ложится не только на покупателя и почти никогда не ложится на продавца, но в большей степени на общество в целом», муниципалитет может с полным на то основанием использовать свои полномочия для ограничения или даже запрета застройки пойм и склонов холмов (и, как следствие, известных зон сейсмических разломов и коридоров распространения хронических лесных пожаров)¹⁹³.

Наряду с радикальным расширением общественной собственности на берег океана ключом к элегантному проекту Олмстеда и Бартоломью по созданию единой региональной системы пляжей, парков, игровых площадок и горных заповедников был выкуп пойменных участков Лос-Анджелеса. На конференции 1924 года пионеры регионального планирования округа Лос-Анджелес уже отмечали важнейшую роль русел рек как «самой простой и часто самой короткой связи между горными и пляжными зонами для отдыха». Выступая за переход побережья океана в государственную собственность, участники конференции также рекомендовали, чтобы «все основные естественные дренажные каналы были переданы в собственность общества и контролировались им для наиболее эффективного использования»¹⁹⁴. Олмстед и Бартоломью настаивали на том, что зеленые пояса (или «прогулочные парки», согласно их немного неуклюжей терминологии), окаймляющие эти каналы, могут одновременно выполнять функции защиты от наводнений, отдыха и средства сообщения. Используя зонирование по степени опасности, чтобы снизить стоимость земли и «остановить неуправляемое распространение населения», они предлагали превратить основные русла и связанные с ними водно-болотные угодья в 440‑мильную сеть многоцелевых парков, напоминающих знаменитый проект Фредерика Ло Олмстеда – старшего «Изумрудное ожерелье», разработанный в 1887 году для бостонских болот в Бэк-Бей¹⁹⁵.

Голливуд в 1925 году

«Парковые аллеи должны представлять собой сильно вытянутые настоящие парки… шириной в несколько тысяч футов», располагаясь параллельно широким естественным руслам и предлагая разнообразные возможности для отдыха. Региональные автомагистрали должны быть вписаны в эти живописные, обсаженные деревьями коридоры и таким образом отгорожены от прилегающей промышленной и жилой застройки¹⁹⁶. Спроектированные по такому принципу парковые аллеи укрепили бы роль естественной гидрологии в разбивке в остальном однообразной прибрежной равнины на живописные, четко очерченные благоустроенные участки. Наконец, план Олмстеда и Бартоломью явным образом перераспределял фонды парков и общественных пространств в пользу обделенных вниманием районов рабочего класса к югу и востоку от Даунтауна.

Люди с низким уровнем дохода обычно живут в районах с небольшими участками и домами на одну семью, у них больше детей и меньше свободного времени, чтобы посещать отдаленные парки и зоны отдыха. Эти семьи составляют 65 процентов населения, и им следует уделить первоочередное внимание¹⁹⁷.

2. Убийство реки Лос-Анджелес

Основная цель борьбы с наводнениями – расходовать воду впустую.

Ричард Лиллард. Рай в опасности (1966)

Отчет 1930 года – это окно в потерянное будущее. Будучи настоящей кульминацией эпохи «Города прекрасного» в американском городском дизайне, он также стал последним плодом десятилетнего активного участия Olmsted Brothers в ландшафтном планировании Калифорнии. (Помимо этого, фирма подготовила генеральные планы автодорог округа Лос-Анджелес, системы парков штата, парка Бальбоа в Сан-Диего, системы консервации водоразделов на холмах Ист-Бей, а также спроектировала ставший знаменитым пригород Палос-Вердес.)¹⁹⁸

Фредерик Ло Олмстед – младший и Харлан Бартоломью были мягкими, консервативными реформаторами, чьей личной утопией был богатый парками Миннеаполис, а не Советская Россия. Однако если бы их предложения были реализованы, результаты были бы практически революционными. Существующая иерархия общественных и частных пространств в Лос-Анджелесе могла бы быть перевернута. Главным компонентом ландшафта Южной Калифорнии мог бы стать не частный участок земли, а кардинально расширенное общественное пространство. Охраняемые природные экосистемы (Олмстед-младший был страстным защитником местной флоры) могли бы установить четкие границы для урбанизации. Спекулятивный рынок недвижимости мог бы быть уравновешен энергичной социальной демократией пляжей и игровых площадок.

Нет нужды говорить, что такие экстравагантные представления об общественном пространстве встревожили блюстителей репутации Лос-Анджелеса как столицы антирадикализма и политики «открытого цеха»¹⁹⁹. (Одним из главных местных происшествий 1930 года стало жестокое нападение полиции на мирную толпу, праздновавшую Первое мая на Першинг-сквер.) «Лос-Анджелес таймс», в частности, с презрением отнеслась к предложениям о передаче в муниципальную собственность почти 100 000 акров (40 469 га) частной земли и об увеличении в три раза площади общественных пляжей. Газета выступила против закона о создании центрального паркового округа для реализации плана Олмстеда, осудив его как «величайший в истории союз гнета власти, налогообложения и принуждения». Под давлением «Таймс» 27 видных членов Гражданского комитета отказались от поддержки закона о парках, тем самым зарубив план Олмстеда еще до того, как финальная версия отчета отправилась в типографию²⁰⁰.

Но даже если бы существовал всеобъемлющий общественный консенсус, в те мрачные первые дни депрессии ни у города, ни у округа не было средств, чтобы осуществить масштабную программу строительства парков. Ресурсы были только у Вашингтона. По иронии судьбы, когда ведомства «Нового курса» наконец пришли на помощь Лос-Анджелесу, местные власти использовали федеральные средства, чтобы замостить болота и ручьи, которые были столь важны для замысла Олмстеда и Бартоломью. Гибель реки Лос-Анджелес, в частности, стала мрачным предвестником дальнейшей роли правительства в трансформации и деградации окружающей среды региона.

Для большинства современных туристов само понятие «река Лос-Анджелес» всегда казалось старой шуткой в духе Джека Бенни²⁰¹. Это потому, что никто из них никогда не видел ее в половодье. Как часто напоминает своим критикам Корпус инженеров армии США, Лос-Анджелес, расположенный на аллювиальной равнине у подножия изрезанного, быстро разрушающегося горного хребта, испытывает самые серьезные проблемы с наводнениями и селями среди всех крупных городов Северного полушария. До 1940 года по меньшей мере половина равнинной территории города периодически оказывалась под водой из‑за разлива реки Лос-Анджелес²⁰².

В своем отчете Олмстед и Бартоломью подчеркивали, что борьба с наводнениями может осуществляться с помощью различных комбинаций планирования землепользования и гражданской инфраструктуры. Они отдавали предпочтение строгому ограничению частного строительства в пределах 50-летней зоны паводка. Им было важно сохранить широкие естественные русла, по которым могли бы распространяться ливневые воды, орошая и удобряя прибрежные ландшафты, которые вне сезона паводков служили бы обществу в качестве заповедников, парков отдыха и живописных прогулочных зон²⁰³.

Противоположное решение заключалось в углублении и укреплении – то есть бетонировании – узкого русла реки, чтобы как можно эффективнее отводить ливневые стоки из города и тем самым создать условия для масштабного промышленного строительства в пойме. Выгодная крупным землевладельцам, эта стратегия заставила бы естественную реку затянуться в бетонную смирительную рубашку, разрушив прибрежную экологию и исключив возможность использования речного пути в качестве зеленого пояса. Неудивительно, что поддержка такого подхода была впервые организована и профинансирована в начале века Полом Шоупом из компании Southern Pacific Railroad («Южная Тихоокеанская железная дорога»)²⁰⁴. Созданный Шоупом так называемый Комитет по борьбе с наводнениями представлял реку как апокалиптическую угрозу для «скромных домостроителей» города. Одно из его агитационных объявлений гласило:

Следует помнить, что до 1824 года река Лос-Анджелес во время наводнений текла на юго-запад через нынешнее местоположение города в залив Санта-Моника. Если у нас будет еще одно наводнение, подобное тому, что случилось в 1889 году, и стальной мост упадет в реку и запрудит ее, это может повториться, вызвав бедствие, подобное тому, что произошло в Джонстауне или Галвестоне²⁰⁵.

Беспрецедентная гибель 87 человек во время сильнейшего наводнения 1938 года, превратившего 300 000 акров (121 406 га) долины Сан-Фернандо и округа Ориндж во внутренние моря, казалось, оправдывала мрачные прогнозы лобби по борьбе с паводками. Все были согласны с тем, что граница между городом и прибрежными зонами должна быть восстановлена с оглядкой на огромный демографический взрыв 1920‑х годов. Урбанизация, конечно, сама по себе неумолимо усиливала угрозу таких наводнений, поскольку уменьшала площадь проницаемой поверхности, способной поглощать стоки. Но альтернативный подход «зеленых поясов», предложенный Олмстедом и Бартоломью, в котором явно утверждался приоритет общинного самоуправления над частными интересами, никогда всерьез не обсуждался. Никто не обратил внимания и на гипотезу Олмстеда о том, что дешевле не допускать застройку в поймах рек с помощью зонирования, чем защищать застройку от наводнений с помощью масштабных инженерных сооружений.

Наводнение 1938 года (Эхо-Парк)

Решающим политическим фактором стало обещание, что строительство противопаводковых сооружений создаст тысячи временных рабочих мест для безработных. Флетчер Боурон, новый мэр-реформатор Лос-Анджелеса, находился под огромным давлением со стороны своих союзников по профсоюзам, которые требовали расширения занятости на коммунальных объектах в координации с Вашингтоном. В результате и местные сторонники «Нового курса», и традиционная республиканская элита города ратовали за принятие комплексного плана, который в итоге и был одобрен Конгрессом в качестве Закона о борьбе с наводнениями 1941 года. Корпусу инженеров армии США было разрешено перекроить естественную гидрологию округа в монолитную систему бетонных ливневых коллекторов. Река Лос-Анджелес – ландшафт, определявший облик города в XIX веке, – была принесена в жертву ради экстренного создания рабочих мест, сохранения стоимости земель промышленного назначения и временного смягчения проблемы наводнений.

Примерно в то же время город оказался в опасной близости от того, чтобы погубить залив Санта-Моника. Со времен цитрусовой революции 1880‑х годов большинство городов Южной Калифорнии повторно использовали свои сточные воды на фермерских хозяйствах как воду для полива и удобрение. Однако в 1894 году Лос-Анджелес, население которого росло быстрее, чем потребность фермеров в удобрениях, начал сбрасывать свои неочищенные сточные воды в океан через водосток на пляже Гиперион. В начале 1920‑х годов после бурных протестов против просто немыслимого загрязнения пляжа был введен примитивный процесс очистки. Но система очистки не успевала за ростом населения, а с массовым притоком рабочих оборонных предприятий и военных в начале 1940‑х годов она и вовсе вышла из строя. В результате тысячи любителей плавания и пикников заразились бациллярной дизентерией. В 1943 году, чтобы предотвратить еще более смертоносную угрозу эпидемий брюшного тифа и полиомиелита, Департамент здравоохранения штата объявил о «серьезной угрозе здоровью населения» и закрыл 10 миль (16 км) зловонных пляжей²⁰⁶.

И действительно, спустя десятилетие после отчета Олмстеда и Бартоломью «кризис парков и зон отдыха» превратился во всеобъемлющий экологический кризис. С библейской неумолимостью наводнения и сбросы сточных вод в заливе сопровождались обширной эрозией пляжей из‑за неправильного строительства береговых валов и волнорезов, проседанием грунта из‑за бурения нефтяных скважин и попаданием соленой воды в подземные источники водоснабжения. Первая волна смога в 1943 году – жуткая «тьма в полдень» над бассейном реки Лос-Анджелес – вызвала почти такое же смятение, как и Перл-Харбор²⁰⁷.

Укладка русла реки Лос-Анджелес (1940)

3. Битва за Долину

Это просто мечта! Прелестный, сверкающий белизной домик, притаившийся среди цветов. Патио, вид из окна, уютное пристанище. Расположен на Флорида-авеню, самой уединенной улице в долине Сан-Фернандо. Вам понравится. По бросовой цене – всего четыре тысячи девятьсот пятьдесят долларов.

Теодор Пратт. Мальчик из Долины (1946)

На симпозиуме ведущих архитекторов и планировщиков штата накануне Второй мировой войны Рихард Нойтра, представитель архитектурного сообщества в новом Совете штата по планированию, осудил безрассудное перекраивание холмов Лос-Анджелеса, удручающее однообразие большей части его застройки и, более всего, разъедающее влияние крайнего приватизма. «Красивые панорамные виды из окон отдельных домов, – утверждал он, – вряд ли могут компенсировать отсутствие комплексного и убедительного ландшафтного дизайна района и упущенные возможности общественной жизни». По мнению Нойтры, крупномасштабные государственные программы жилищного строительства, а не частная застройка открывали наилучшие возможности для проектирования сообщества²⁰⁸.

Сегодня пренебрежительное отношение Нойтры к частным домам на холмах кажется странным, ведь именно такими проектами он и другие лос-анджелесские модернисты первого поколения запомнились больше всего. Тем не менее в военные годы архитектура частных домов почти не появлялась на страницах журнала Arts and Architecture, выходившего в Лос-Анджелесе. Война мобилизовала беспрецедентную коалицию архитекторов, планировщиков и реформаторов, придерживавшихся «Нового курса». Все они были объединены общим видением регионального планирования, расчистки трущоб, строительства социального жилья и сохранения окружающей среды.

В ряде федеральных жилищных проектов, а также в нескольких образцовых частных застройках ведущие модернисты Южной Калифорнии попытались создать альтернативный тип городской среды: поселки из бунгало и садовых домов средней этажности, организованных вокруг эффектных общих пространств. Если проект Нойтры «Ченнел-Хайтс», построенный для работников верфи в портовой зоне Лос-Анджелеса, архитектурные историки по праву называют лучшим отдельно взятым проектом того периода, то «Болдуин-Хиллз-Виллидж» оказался наиболее успешным и долговечным сообществом. Завершенный в 1942 году после долгой борьбы за получение федерального финансирования, этот поселок состоит из 630 таунхаусов и квартир пяти типов, расположенных по непрерывной S-образной схеме вокруг садовых дворов, выходящих на три большие лужайки, соединенные тенистыми аллеями. Уникально для Лос-Анджелеса здесь то, что автомобильное движение вынесено на периферию поселка, а центр представляет собой оазис спокойствия для пешеходов. На каждом уровне организации дизайн поселка сохраняет превосходную диалектику между частным и общественным пространством. Спустя более чем полвека, интегрированный в окружающую среду и не огороженный забором, он остается одним из самых оживленных районов Лос-Анджелеса.

Болдуин-Хиллз-Виллидж (1941)

Более того, по первоначальной задумке этот поселок должен был стать прототипом «демократической общины» – элементом городской застройки и альтернативой автомобилецентричной частной застройке. Одним из самых влиятельных сторонников нового урбанизма того времени был Роберт Александер, участник архитектурной команды, создавшей этот поселок, и будущий партнер Рихарда Нойтры. Назначенный в конце войны членом городской комиссии по планированию Лос-Анджелеса, Александер предпринял смелую попытку использовать сельскохозяйственные зеленые пояса – во многом в духе Олмстеда и Бартоломью, – чтобы заставить послевоенную субурбанизацию пойти по новому пути проектирования, основанному на образцах «Болдуин-Хиллз-Виллидж» и «Ченнел-Хайтс», которые строились вокруг общественных пространств и были ориентированы на пешеходов.

Александер предвидел, что послевоенный ажиотажный спрос на жилье, если оставить его на усмотрение спекулятивного рынка, просто повторит бум 1920‑х годов в более крупных и разрушительных масштабах. Оставшиеся сельскохозяйственные районы прибрежной Южной Калифорнии, особенно долины Сан-Фернандо и Сан-Габриэль, сразу же превратятся в огромные казино недвижимости, где спекулянты и строители будут делать ставки на фермерские земли и ждать, пока рост населения их не отобьет. В долине Сан-Фернандо, в частности, сельские и городские участки уже находились в состоянии неустойчивого равновесия. Как рассказывал об этом один писатель в 1946 году:

Скромные коттеджи и особняки класса «с просторной спальней и бассейном» часто стояли бок о бок. Здесь были рощи и грецкого ореха, и персика, и абрикоса, и хурмы. Здесь были шикарные птичьи и кроличьи ранчо и еще более шикарные дома кинозвезд-ковбоев. Несколько настоящих старых фермерских домов с некрашеными фасадами, будто извиняясь, выглядывали из-под огромных белых дубов. Пустующие поля были покрыты дикой горчицей как шифоном в желто-зеленый горошек. Перед конторами по продаже недвижимости на свежем ветру оживленно развевались разноцветные рекламные транспаранты. На вывеске одной из контор красовалось такое заверение: «Лошади здесь в порядке»²⁰⁹.

Александер опасался, что такие районы в одночасье превратятся в однообразную мозаику из типовых домов и пустующих участков. Фруктовые сады и овощные фермы, которые составляли историческую матрицу уже существующих пригородных городов-садов, будут выкорчеваны, а новая застройка сольется в бесформенную амебную массу.

Александер и директор по городскому планированию Чарльз Беннетт понимали, что долина Сан-Фернандо, находящаяся под огромным давлением спекулянтов недвижимостью, станет первым и самым решающим полем битвы. Поэтому они предложили стратегию зонирования, которая открывала Долину для сотен тысяч нуждающихся в жилье бывших военных и авиационных рабочих, но сосредоточивала новую застройку средней плотности вокруг 16 существующих пригородных узлов, разделенных сплошными зелеными поясами цитрусовых садов и ферм общей площадью в 83 квадратные мили (21 500 га)²¹⁰.

Согласно имплицитному видению Александера, это создало бы добродетельный круг, в котором защита открытых пространств посредством строгого зонирования одновременно сохраняла бы целостность ландшафта, способствовала бы кластерной застройке, снижала бы расходы на школы и коммунальные услуги и обеспечивала бы достаточную плотность населения для поддержания систем скоростного общественного транспорта, включая знаменитые междугородные «красные вагоны». Он считал, что эта новая ткань городского пространства будет особенно благоприятна для формирования сильной районной идентичности и расширения демократического участия – ключевых ценностей парадигмы планирования «Нового курса»²¹¹.

В конце войны городской совет принял закон о зонировании Долины, но ему не хватило широкой политической поддержки, чтобы выстоять в условиях непрерывного противодействия со стороны застройщиков и землевладельцев. Как объясняет Александер в своих неопубликованных мемуарах, на кону было нечто более святое, чем уровень жизни:

В условиях колоссального отложенного спроса и стабильного рынка застройщикам было очень выгодно покупать незастроенные участки в любом из существующих муниципальных центров. Они могли даже приобрести прилегающие к этим участкам земли запаса… но ничто не могло удовлетворить их жадность. Вместо этого они практически за бесценок покупали самые дешевые земли, зонированные под сельскохозяйственное использование, и подавали заявки на изменение [зонирования]. Иногда, сопровождаемые ветераном в шляпе Американского легиона, они находили добровольных помощников в лице директора по планированию и четырех членов комиссии, которых не нужно было уговаривать откликнуться на истерию, вызванную нехваткой жилья. Они нажили несметные богатства, превращая «зеленые пояса» в плотно застроенные городские участки²¹².

Как с ужасом обнаружили политически наивные планировщики, другие органы власти стали активными соучастниками уничтожения сельскохозяйственной периферии Лос-Анджелеса. Так, например, налоговый инспектор округа усилил давление на фермеров, переквалифицировав их участки в коммерческую недвижимость и тем самым вынуждая их продавать землю, – «самоисполняющееся пророчество, которое распространилось как лесной пожар»²¹³. Федеральное управление жилищного строительства, и без того печально известное среди афроамериканцев своим одобрением расово ограничительных сделок и пригородных поселков только для белых, отказалось и пальцем пошевелить, чтобы сохранить природные ландшафты или воспрепятствовать ускоренной застройке.

Добродетельный круг Александера неумолимо превращался в порочный: полная утрата садово-паркового ландшафта, непомерное разрастание пустующих участков, дорогие коммунальные услуги и школы, резкий дисбаланс жилья и рабочих мест, минимальная связанность сообществ и низкая плотность населения, передвигающегося только на личных автомобилях. К началу 1960‑х годов вместо «сбалансированного самодостаточного ансамбля сообществ», окаймленных зелеными поясами, Долина превратилась в асфальтированную «недифференцированную окраину» с населением около миллиона человек²¹⁴.

4. Озеленение городской пустыни?

Традиционный взгляд на частную собственность, позволяющий временному владельцу иметь имущественный интерес, был изжит новыми знаниями о взаимоотношениях человека с природой и обществом. Эти знания требуют нового отношения к собственности на землю, заменяя концепцию эксплуатации концепцией управления.

EDAW. Исследование открытого пространства городской агломерации (1969)

В 1958 году социолог Уильям Уайт – автор «Человека организации» – увидел тревожную картину, когда покидал Южную Калифорнию. «Во время перелета из Лос-Анджелеса в Сан-Бернардино – удручающий пример бесконечной способности человека причинять вред окружающей среде²¹⁵ – путешественник может наблюдать легион бульдозеров, вгрызающихся в последний оставшийся зеленый участок между двумя городами, а из Сан-Бернардино – другой легион бульдозеров, вгрызающихся уже в западном направлении». Когда он добрался до Нью-Йорка, то написал статью для журнала Fortune²¹⁶, в которой рассказал о новой коварной форме роста, назвав ее «городским спролом»²¹⁷.

Спрол поглощает сад

После провала в долине Сан-Фернандо не осталось сколько-нибудь заметного политического или бюрократического противодействия уничтожению остальных «открыточных» ландшафтов Южной Калифорнии. Хотя в генеральном плане 1941 года округа Лос-Анджелес отмечалась «исключительная важность» защиты избранных сельскохозяйственных земель от застройки, фактическая политика землепользования продолжала поощрять спрол. Например, в отчете за 1956 год Региональная комиссия по планированию подтвердила, что все оставшиеся цитрусовые сады в восточной части долины Сан-Габриэль вскоре будут снесены бульдозерами и застроены. Единственной заботой комиссии было то, чтобы «переход к городскому землепользованию проходил организованно», сокращая до минимума «мертвый период» между расчисткой земли и строительством домов²¹⁸. Но спекулятивное домостроение 1950‑х годов привело все к тому же переизбытку участков под застройку в соотношении со спросом на них – «города-призраки наоборот», – который так шокировал Олмстеда и Бартоломью в 1920‑х годах.

Восточная долина Сан-Габриэль: изменения в землепользовании, 1940–1960 гг., % ²¹⁹

Тем временем на протяжении десяти лет каждую неделю под бульдозером и в огне уничтожалось не менее тысячи цитрусовых деревьев. С 1939 по 1970 год площадь сельскохозяйственных угодий в округе Лос-Анджелес к югу от гор Сан-Габриэль (самых богатых в стране, по мнению некоторых агрономов) сократилась с 300 000 акров (121 400 га) до менее чем 10 000 акров (4050 га). Один из самых узнаваемых пейзажей страны – визуальный магнит, притягивавший сотни тысяч иммигрантов в Южную Калифорнию, – систематически уничтожался²²⁰.

Состояние склонов и каньонов было не лучше. И Олмстед, и Нойтра осуждали приватизацию живописных склонов, а Олмстед призывал к передаче в общественную собственность ключевых участков в горах Санта-Моника. В 1945 году комитет жителей округа напомнил политикам, что качество рекреационного ландшафта – это «гусыня, несущая золотые яйца», предложив создать охраняемые природные территории на холмах Палос-Вердес, Болдуин, Монтебелло, Пуэнте, Сан-Рафаэль и Вердуго. Но послевоенный спрос на «видовые участки» был практически неутолим. В целом по округу Лос-Анджелес в 1950‑х и начале 1960‑х годов в горах и предгорьях было выделено более 60 000 участков под строительство домов²²¹.

Урбанизация гор Санта-Моника (только к западу от перевала Кауэнга) ²²²

Автомобили также поглотили непомерное количество земли. К 1970 году более трети площади Лос-Анджелеса было отдано под автомобили: автострады, улицы, парковки и подъездные пути²²³. То, что поколения туристов и переселенцев когда-то с восхищением называли райским садом, теперь было скрыто под тремя миллиардами тонн бетона (или 250 тоннами на каждого жителя)²²⁴.

Южнокалифорнийский спрол в конце концов стал скандалом национального масштаба. Благодаря усилиям Уайта ответственность федерального правительства за «взрывающийся мегаполис» стала предметом беспрецедентного критического разбора и дискуссий. Несмотря на яростное сопротивление Национальной ассоциации домостроителей, администрация Кеннеди официально признала социальные издержки спрола и в 1961 году приняла законопроект о поддержке сохранения городских открытых пространств.

В Калифорнии «Сьерра-клуб»²²⁵ и California Tomorrow (группа по продвижению регионального планирования) подтолкнули законодательное собрание штата к проведению масштабного исследования «кризиса открытых пространств» в штате. Для консультаций была привлечена известная фирма Eckbo, Dean, Austin, and Williams (известная под аббревиатурой EDAW) из Сан-Франциско, которая была ведущей в сфере экологического планирования в Калифорнии в 1960‑х и 1970‑х годах. Хотя Эдвард А. Уильямс и написал итоговый отчет для Управления планирования штата в 1965 году, определяющее влияние самого именитого партнера фирмы Гаррета Экбо на это и последующие исследования было очевидным.

Экбо по праву считается пионером модернизма в американской ландшафтной архитектуре. «Зеленый калифорниец c фронтира», он оказался в Гарварде в конце 1930‑х годов, как раз когда лидер Баухауса в изгнании Вальтер Гропиус начинал мини-революцию на архитектурном факультете. Но европейский модернизм был лишь одним из многих движений, повлиявших на эволюцию уникальной личной философии Экбо. В равной степени ему предстояло стать регионалистом, экологом и радикальным социал-демократом, который замышлял перевернуть с ног на голову аристократическое наследие ландшафтного дизайна. С первых дней работы в Администрации по защите фермерских хозяйств, где он проектировал дворы и сады для жилищ сельскохозяйственных рабочих, Экбо был озабочен

противоречием между общественными отношениями и индивидуальным землепользованием… между интересами простых граждан и интересами элементов свободного предпринимательства, которые не видят никаких ценностей за рамками своей частной прибыли²²⁶.

В «Ландшафте для жизни», своем послевоенном манифесте новой философии экологического дизайна, Экбо порицал «гнусный хаос» «всеобщих коммерческих спекуляций» и утверждал, что «это не более чем демократический американизм сказать, что такие силы могут быть проанализированы, разоблачены и поставлены под надлежащий общественный контроль». Отвергая идею резервирования самых роскошных участков для богатых, он выступал за «истинно демократическую организацию» ландшафта, которая заменит «стерильную формальность власти» «грандиозной древесной симфонией будущего». И когда подлинная демократия начнет находить «свое культурное выражение в ландшафте… нынешняя шкала ценности ландшафта начнет меняться на противоположную».

Вместо того чтобы двигаться от уродливого города к вершинам красоты дикой природы, станет возможным иное: идти от дикой природы через сельскую местность, где все более величественно и стройно преображается лицо земли, к городским районам, складывающимся из зданий, мостовых, трав, кустарников и деревьев, – к этим мощным, сверкающим, кристаллическим ядрам в сети пространственных отношений, окутывающей землю, к высшим проявлениям воссоединения человека и природы²²⁷.

Исследование городских открытых пространств мегаполиса, которое Экбо и его партнеры представили губернатору Пэту Брауну в 1965 году в качестве ключевого элемента предложенного плана развития штата, было созвучно смелым ценностям и побуждениям «Ландшафта для жизни». И в самом деле, некоторые бюрократы из Сакраменто, должно быть, не нашли особой разницы между тезисами EDAW и тезисами тогдашних радикалов со Спроул-Плаза в Беркли. Исследование предупреждало, что всем сохранившимся средиземноморским долинам и предгорьям Калифорнии, включая роскошное побережье от Санта-Барбары до Вентуры, а также знаменитые виноградники округов Сонома и Напа, грозит та же участь, что и цитрусовому поясу Лос-Анджелеса. Администрации округов в нем осуждались за «слабое, робкое и неизобретательное» использование полномочий по зонированию, а налоговая система – за поощрение земельных спекулянтов и ущемление фермеров. В нем также подчеркивалось, что разрушающий ландшафт спрол на городской окраине поглощает большую часть региональных налоговых ресурсов и ускоряет упадок в центральных районах²²⁸.

«Явная кризисная ситуация, – констатировали авторы, – сложилась в городской агломерации Южной Калифорнии». И вновь субурбанизация значительно опережала создание новых общественных пространств. Даже по самым минимальным стандартам обеспечения рекреационными зонами на душу населения округ Лос-Анджелес столкнулся с нехваткой 100 000 акров (40 469 га) региональных парков, в то время как на муниципальном уровне разрыв зачастую был гораздо больше. Действительно, проблема открытых пространств в бассейне реки Лос-Анджелес – «1500 квадратных миль [388 500 га] низкокачественной, однообразной пригородной застройки» – была настолько безнадежной, что исследование вместо этого сосредоточилось на том, чтобы остановить спрол на его периферии²²⁹.

В 1965 году обширные пояса ферм и предгорий все еще защищали Вентура-Окснард²³⁰, Сан-Бернардино, Риверсайд и Сан-Диего от поглощения Большим Лос-Анджелесом. Несмотря на то что местные защитники окружающей среды считали горы Санта-Моника наиболее важной природоохранной зоной, авторы исследования сосредоточили свое внимание на холмах Пуэнте и равнине Чино, которые отделяли долину Сан-Габриэль от застраивавшихся пригородными поселками округов Сан-Бернардино и Ориндж. Как «центр наибольшего демографического давления в регионе… они должны стать наиболее ценным и ревностно охраняемым ресурсом открытого пространства»²³¹.

Вторым региональным приоритетом был «район от Конехо до Хидден-Хиллз, между Лос-Анджелесом и Вентурой, территория красивых холмов и долин, особенно уязвимая для разрушения в ходе бездумной и беспорядочной застройки, но в то же время обладающая возможностями для реализации глубокого и изобретательного планирования». Другими аренами экологических баталий стали незастроенные части равнины Окснард, коридор Эльсинор – Темекула на юго-западе округа Риверсайд, а также прибрежные месы и долины между Сан-Диего и Вистой²³². (Прозорливость EDAW впоследствии подтвердилась, когда в конце 1970‑х и в 1980‑х годах в каждом из этих районов начался ажиотажный процесс застройки.)

В исследовании также кратко рассматривается удручающая траектория распространения городской застройки на территорию пустынь Мохаве и Колорадо.

Кажется, что вся пустыня поделена на части и покрыта сеткой грейдированных улиц; такая застройка уничтожает пустыню как ландшафт и как открытое пространство, заменяя ее не чем иным, как безлюдной пустошью экзурбанизма.

Более того, оказалось, что разработка проектов сообществ, подходящих для пустынной среды, просто «выходит за рамки возможностей [существующих] процессов планирования»²³³.

В 1966 году журнал Cry California (издаваемый California Tomorrow) попросил Экбо прокомментировать вопрос, который в исследовании намеренно обошли стороной: как пополнить фонды открытых пространств в перегруженном и чрезмерно застроенном бассейне реки Лос-Анджелес. Отметив, что «ни одна сопоставимая по размеру городская территория в стране даже отдаленно не приближается к тому дефициту [парковых территорий], который наблюдается в бассейне», Экбо выступил с характерным для него дерзким проектом по «озеленению городской пустыни». Он предложил округу превратить субурбии в парки, переселив 10 процентов населения («из разных по уровню доходов групп») в новое жилье с более высокой плотностью размещения. Предполагаемая стоимость проекта: от семи до девяти миллиардов долларов²³⁴.

Шесть лет спустя, в 1972 году, EDAW подготовила еще одно крупное исследование открытых пространств: на этот раз это было комплексное исследование побережья вблизи Санта-Моника для законодательного собрания Калифорнии. Учитывая неизмеримую рекреационную и ландшафтную ценность Санта-Моники, EDAW выразила недоумение по поводу прогнозируемой численности населения округа в 405 000 человек для экологически уязвимого района Малибу²³⁵. Они отмечали, что Малибу, помимо серьезных проблем с землетрясениями, наводнениями и оползнями, также имеет историю пожаров, «уникальных по интенсивности, разрушительных по последствиям и обостряющихся во время ветров Санта-Ана»; вторя Олмстеду и Бартоломью, авторы также осуждали легкость, с которой застройщики перекладывают расходы на защиту от пожаров и наводнений на плечи широких слоев налогоплательщиков в зонах повышенного риска. Они предложили ввести строгую систему разрешений, чтобы свести новое строительство к минимуму, пока законодательный орган будет оценивать варианты для расширения доли общественной собственности в Санта-Монике²³⁶.