Kitobni o'qish: «Держащие Солнце. II том»
КНИГА ВТОРАЯ
«СОПРИКОСНОВЕНИЕ»
… И видел я: и вот бурный ветер шел от севера,
великое облако и клубящийся огонь, и сияние
вокруг него, а из середины его как бы свет пламени из
середины огня; и из середины его видно было
подобие четырёх животных, — и таков был вид их:
облик их был как у человека…
— ИЕЗЕКИИЛЬ —
Самарканд. 613 год по Хичли, месяц Хаджижа.
Заходящее апельсиновое солнце Востока бросало огненные лучи на башни лазурного дворца Великого Тамерлана. Где на гранитных достарханах лежали восточные фрукты и сладости, а в серебряных чашах сверкая каплями нектара дворцовых садов, казалось, застыли напитки. И лишь в золотых кубках с одной стороны играли лучи уходящего солнца, а с другой мерцание дворцового огня.
Тамерлан ёжась от озноба терзающего его тело, смотрел на огонь в своём дворце. Медленно перебирая пальцами маленький камень, что дал ему "Он".
— Что—же это? Как говорят в Каире камень познания добра или зла", или как называют его Греки "Философский камень". Иль "Он" смеётся и дал булыжник мне с дороги? Тамерлан поднёс камень к глазам своим, словно пытаясь разглядеть его на просвет, сквозь твердь камня рассмотреть языки огня.
Зачем мне знать — всё то, что знают Боги!
И от чего рассвет и почему река!
В дороге жизни не слабели—б ноги
И взор как прежде видел облака!
— Жить, чего ещё желать мне, когда я Тамерлан, весь мир у моих ног! Жить долго, вечно, словно небо с его облаками. Наслаждаясь тем, что хранят стены дворца выстроенного лучшими мастерами Хорезма в мою честь! Он наклонил голову подперев её могучей ладонью.
— Злоба! Словно змея проникает в сердце моё, словно острыми зубами впиваясь в мою плоть! И имя этого гада ползающего словно кобра в песках Хорезма Тахтамышь! А мне ли думать о нём? Мне ли? О, тяжесть тела!
Он стал растирать давнюю рану на бедре, мучившую его столько лет, но сердце наполняла злоба, словно уравновешивая чашу весов.
Через три дня к нему, словно стрела выпущенная из тугого лука, влетел Али абу Бакар!
— Как смеешь ты! воскликнул в душе своей Тамерлан.
— Ты сожрал камень! вскричал Бакар.
Он не приветствовал Тамерлана, о нет! Он дико вопреки величия Тамерлана, воскричал:
— Ты словно змей проглотил его! негодовал Али абу Бакар.
Тамерлан молчал.
— Ужели "Он" гладил твой — затылок!!? взревел Бакар ещё сильнее, словно пытался разрушить своим голосом стены огромного дворца!
Но Тамерлан молчал в ответ.
— Нет знаний в этом камне, нет молодости и жизни, есть зло! А ты от ныне хранитель зла! Ты печать зла! Ты — зло Тамерлан! Я много раз говорил тебе, что зло будет запечатано на тысячу лет, затем вернётся на волю, изливая на землю потоки серы, огня стальная саранча пожрёт плоть ещё живых, и не родившихся детей, стучащими своими сердцами в чреве матерей!
— Тысячу лет! задумчиво ответил Тамерлан
— Но дням отсчёт, вести позволь уж мне! И греки исчисленьем ошибались, но смысл, о, Всевышний! Смысл остаётся! ревел Абу Бакар.
— Что мне до вечности! горько вздохнув, ответил Тамерлан
— О, Боже! Ты печать! Отныне ты и есть... Абу Бакар схватив голову двумя руками рухнул на пол дворца.
— Послушай, звездочёт! Коль так умён ты, то вопрошай у звёзд своих, во чреве камень или в голове? И жив останешься коль правдой, воздух сотрясёшь! сверкнув глазами произнёс Тамерлан.
— Правду?? Лежа на полу, вдруг произнёс Абу Бакар. Ты хочешь слышать правду??? Ну, хорошо же! Пусть уши твои насладятся ею! Звонко чеканя каждый слог произнёс Абу Бакар, всё ещё лёжа на полу. — Ты горы черепов людских, бросал себе под ноги, для устрашения вставал на страшный пьедестал, так изливал свой гнев на стены Бухары! Ты кольями украсил дол Афганистана, без жалости народ на колья насадив! Иль помнишь, убивал своих же воев, что в чрево распоров, в ещё трепещущих кишках согреть хладеющую ногу, смотря при этом на тела танцовщиц! Ты более народа погубил, чем мор чумы! Чем саранча зерна сжирает! О, если кровь, пролитую тобой, как реки пропустить через барханы государства!! Кровавым яблоки налились соком! Вот мой ответ, что сердце заполняет! Вскричал Абу Бакар.
— В желудке? Или голове? До завтрашней молитвы ты ответ мне дашь! Шепнул, сверкнув глазами Тамерлан.
— О, Боже! Он печать зла! Уходя, шептал Али Абу Бакар.
1941г, 13 мая, ПОЕЗД „Москва —— Самарканд“
Профессор Ивницкий проснулся в трясущемся вагоне купе.
— Покурить надо! сам себе сказал он, выйдя в тамбур, разглядывая через мутное стекло, унылый пейзаж жёлто—серых песков Казахстана.
— Не спится? услышал он женский голос
— Нина Петровна? Вы? ответил он поворачивая голову, и без предисловия произнёс — Печать!
— Снова Вы о том! затягиваясь дымом ответила она. Мы же с вами дорогой товарищ Ивницкий, всё—таки материалисты! после небольшой паузы добавила Нина Петровна. Ивницкий смерил её взглядом.
— Да? А что—же мы тогда ищем уважаемая Нина Петровна? спросил он.
Она в ответ промолчала, и выдержав довольно внушительную паузу произнесла — Тысячу лет! но не как не пятьсот! Это вы имеете в виду?
— Но через три дня, написано что Христос вернуться должен, а по нашему только полтора суток! шепнул он.
— Но товарищ Ивницкий! во—первых Иоан писал о времени, которое сам и исчислял, то есть он был современник собственной книги! цинично улыбаясь ответила Нина Петровна.
— Да! но не забывайте „где“ он это написал! и главное кому! вскричал повыся голос Ивницкий. Кто имеет разум пусть сочтёт! Или не помните? Нина Петровна! добавил он.
— Прекратите! в конце концов товарищ Ивницкий! что за тон? что вы боитесь стальной саранчи? или может быть видели её где—нибудь в природе? зло шептала она.
— Ох, чует моё сердце что увижу! произнёс он.
Нина Петровна повернула к нему голову, зло сверкнув глазами затушила папиросу и резко рванув дверь вышла прочь.
— Послушай Ивницкий! шепнул он сам себе. Да ты боишься ареста в случай неудачи! Вот и всё! Трус! Выдумывающий разные небылицы, от страха! Трус! шептал себе Ивницкий уже туша папиросу.
Самарканд 613г. по Хичли, дворец Тамерлана
— Всё мучают сомнения тебя? Шептал ему Старец, двумя руками массируя затылок Тамерлана.
— Звездочёт не отгадал, иль звёзды подвели, теперь смердит он повешенный наверху, под куполом своей обсерватории! Пронеслось в голове Тимура.
— О, нет, не о том скорбишь ты! снова шепнул ему старец. Всё собираешься жить вечно? усмехнулся он. Однако даже я не вечен в этом теле! потом тяжело вздохнув, добавил. Да и в ином не больше! А ты о вечности терзаешься, о повелитель! произнёс старец. Ты миссию в себе великую несёшь, и, может быть, своё ты имя ей увековечишь!
— Лишь имя? горько вздохнул Тамерлан.
— А разве мало? Моё вот, например укроет вечность! тихо, равнодушным голосом продолжая пальцами рук массировать затылок Тамерлана, ответил старец. Ты любишь наслажденье больше жизни, вот от того и грезишь раем! Не так—ли Тамерлан? прямо в самое ухо шептал ему старец. И много грешников лежащих на шелках подушек, лишь дань молитве отдают, в надежде далее плодами наслаждаться, а между тем...
— Ты лжёшь старик, я искренне молюсь! зло шипел Тамерлан.
Старец в ответ улыбнулся. — Ты то планеты вопрошаешь, то Бога высшего зовёшь! Не так ли о, воитель!?
— Довольно мне! Тамерлан встал, тем самым прекратив занятье старца. — Ступай прочь! вскрикнул он, но обернувшись старца не увидел. — О, Всемогущий! Словно лис хитёр был звездочёт! взревел Тамерлан. — Он что—то выдумал, пред смертью это точно, иль записал! Записал! Но где? На чём? И кто хранит сей свиток? невольная догадка озарила его мозг словно молния. — Эй стража! вскричал он. — Всех кто счёл звёзды, вместе с Абу Бакаром, пытать нещадно, свитки все сюда! И тайну что хранят, и что хранили тайно, до малого сюда! ревел Тамерлан.
Стражник поклонился, скользнув за спиной Тамерлана словно тень.
— Скакун горячий, в степь унёс подростка! Иные свитки здесь! О повелитель! кланяясь до самого пола, не смея поднять глаза на Тамерлана, ночью произнёс стражник.
— Покроет степь крик всадников моих, что в след пошлю я! крикнул Тамерлан. — Под каждый камень пусть они заглянут, без свитка нет дороги им назад! кричал Тамерлан, надрывая голос, едва превозмогая боль в груди, сжавшую рёбра словно стальной обруч.
Самарканд. 1941г. Мавзолей Тамерлана, 1 июня.
Утром в восемь ноль-ноль, экспедиция занялась установкой аппаратуры, осветительных приборов, протяжкой кабелей, установкой подъемников мраморной плиты гробницы Тамерлана. Обычно это занимало часа четыре, максимум шесть часов. Но сегодня случилось неожиданное, кто-то перепутал ящики, кто-то растерял инструменты, и даже вечно собранная и организованная Нина Петровна, бесконечно рылась в своих бумагах, на удивление тонюсенькой папочки! В двенадцать ноль-ноль, ничего ни малейшего, как говорится винтика, вкручено не было! Да еще мытарства неразберихи экспедиции умножили внезапно отказавшие аккумуляторы.
— Черт тебе что! — буквально ревела Нина Петровна. — Все из рук валится, и это называется работа! — неистовствовала она.
— Перепад! — произнес Ивницкий.
— Что? — переспросила Нина Петровна, искажая лицо в недоумении.
— Я говорю — «перепад», — это когда снаружи +41°С, а тут не более +18°С, вот вам и причина, Нина Петровна! — подытожил Ивницкий.
Та в ответ покачала головой: — Пять листов, и я их читаю тысячу раз, ничего понять не могу! Отупение какое-то! — зло шептала она.
Решено было продолжить через четыре часа, дабы либо подзарядить, либо сменить аккумуляторы. Однако странности со «светом» не прекратились, тяжелые аккумуляторы погрузили на старенькую арбу и повезли на местную станцию, но неожиданно ось арбы лопнула, и в довершение ко всему, и возничий, и электрик упав с арбы сильно пострадали от заваливших их тяжелых приборов.
— Нет, ну это немыслимо! Сломать ногу от удара аккумуляторов! — ревела раскрасневшаяся Нина Петровна.
— Немыслимо! Нонсенс! — шептала она. — Это анекдот!
— «Током» прибило! — иронично шептала она.
— Точнее током ногу сломало! — улыбнулся Ивницкий.
Работу прекратили до следующего утра.
— Нет кабеля! — отрапортовал завхоз экспедиции профессору Ивницкому.
— Что?? — возмутился тот. — Как это нет кабеля? Это что же, местная энергосеть саботирует задание Москвы? — неожиданно для себя вдруг выкрикнул последнюю фразу ставший неимоверно бдительный профессор. — Сейчас восемь тридцать утра, а у нас, как говорится, «воз и ныне там»!! — зло шипел профессор.
В четырнадцать ноль-ноль, после долгих переговоров и угроз с местными партийными органами, кабель был доставлен.
— Мистика какая-то! Метра не хватает! — вытирая пот, шептал завхоз, все время вытирая затылок насквозь промокшим платком.
...—Огонь, бежавший по чреву чёрной скользкой змеи, не мог коснуться стоп Тамерлана, ибо не было у посланцев Шайтана, столько змей чтобы светом ударить прах воителя!" прозвучал голос в гробнице.
— Вы что с ума сошли! взревела словно сирена Нина Петровна, уставив взгляд на Ивницкого.
— Отнюдь Нина Петровна, отнюдь, я просто озвучил последние записи Али Абу Бакара! Кстати пятисотлетней давности, дорогая моя зав кафедрой востоковедения! добавил Ивницкий.
Нина Петровна в сердцах плюнула на пол и вышла на воздух.
— "Но мерзость чрева своего они не смогут извергнуть на могилу Тамерлана, ибо язвами плевков покроют друг друга в неистовстве своём!" снова процитировал Ивницкий.
А в это самое время завхоз стоявший на коленях возле едва скрученного кабеля, поднял голову на Ивницкого, ведь слюна не упала на пол, а попала ему, конечно совершенно случайно, на кисть руки, он поднял голову хотел что-то сказать, но тут оголённый кабель вдруг - заискрил выпустив из себя дугу! А-а-а! взревел словно раненный зверь завхоз, тряся обожженной рукой в воздухе. - А, чёрт! и огромный волдырь от ожога выступил на почерневшем пятне кисти руки. Работу решили отложить на несколько дней...
— Москва торопит! Нина Петровна! шестого июня произнёс за завтраком в столовой гостиницы профессор Ивницкий.
— Понимаю! тихо ответила она, прикуривая папиросу.
— Давайте хотя бы завтра, что ли! как-то неуверенно произнёс Ивницкий.
—Никаких завтра! Сегодня! Теперь! Немедленно товарищ Ивницкий! энергично поднявшись произнесла Нина Петровна гася папиросу в чистой тарелке. Идёмте! подытожила она...
Как ни странно, но осветительная и прочая аппаратура работала идеально, картину испортил истошный визг Нины Петровны от пробежавшей возле её ног мыши.
— "Боятся твари едва зримой, а тут "печать" сорвать хотят!" снова в слух произнёс Ивницкий.
— Послушайте товарищ Ивницкий, вы уймётесь со своим Бакаром наконец! зло заговорила сконфуженная Нина Петровна.
Профессор сделал в воздухе примирительный жест руками, и тихо добавил - "Лишь гнев тирана, глас владыки, их примирить способен вновь!" и сам того, не осознавая машинально нащупал в кармане рубахи, телеграмму из Москвы, под грифом "Срочно. Секретно".
Мраморная плита "сопротивлялась" неимоверному напору "талей" подъёмников.
— Осторожно! Осторожно! Чёрт возьми! Лопнет же! шептала Нина Петровна.
Однако опасения её были не напрасны. Лопнула, издав звон цепь подъёмника.
— Вот чёрт! До чего же отшлифована плита! Словно клещами вцепилась в края мраморной могилы! — произнёс Ивницкий.
Немного посовещавшись между собой решили, сдвинуть крышку в бок, слегка приоткрыв завесу тайны, гроба. И снова удивлению группы не было предела, словно смазанная невидимым и неощущаемым жиром крышка, точнее мраморная плита, сдвинулась в бок без особых усилий. Все машинально одели ватно-марлевые повязки на лицо, опасаясь неимоверной вони.
— Себя измерив с Тамерланом, они свой смрад, ловили-бы ноздрями! Но, может ли смердеть Великий, чья длань на мир земной легла, и вперив взоры удивленья, они читают то, чего исполнить им не в силах! — шептал Ивницкий.
— Я не поняла чего исполнить нам не в силах? И почему нет смрада непонятно? И где чёрт возьми читать? — кричала она, срывая с лица маску.
Плиту сдвинули дальше, затем ещё и ещё! И! Невероятно! Под крышкой была огромная медная плита, несколько позеленевшая от времени по своей поверхности вся исписанная и испещрённая какими-то надписями на непонятном на первый взгляд языке.
— Но чёрт возьми! — воскликнул профессор, — откуда всё это знал Али Абу Бакар? Его-то казнили намного раньше, чем умер Тамерлан!
— Опять вы со своим Абу Бакаром лезете! — зло восклицала Нина Петровна, однако посмотрев на часы, сделала жест рабочим. — Стоп! На сегодня всё! — выдохнула она...
10 июня, 1941 г. Самарканд. Гостиница экспедиции.
— Ну получается? — просила заглядывая через плечо, на рукописи Ивницкого, Нина Петровна.
— Да вроде! — ответил тот.
— Вот эту строку? — указала она пальцем на точную копию надписей сделанных с медной плиты гробницы.
— О, вы, ничтожные рабы, безумного тирана, уж лучше смерть для вас, чем прикоснуться к меди сей несущую печать! — произнёс профессор Ивницкий.
— У меня тоже самое профессор, только последнее — закрывшую печать! Или точнее „притворившую печать“, в смысле как у евреев, камень притворивший могилу, помните?
— Ещё бы уважаемая Нина Петровна! — ответил Ивницкий.
— А вот эта строчка? — и снова её палец скользнул по копии надписей с плиты.
— И будет то, о чём глаголил вам пророк, чью книгу вы смеясь отвергли, презрев на кару саранчи...
— А у меня... воззрев на кару саранчи стальной!... — прошептала Нина Петровна, держа в руке лист исписанной бумаги, поправляя очки.
— И у меня „стальной“ я не успел сказать, вы меня опередили Нина Петровна.
— Танки! Профессор вздрогнул, я говорю танки! Вновь произнесла Нина Петровна.
— Но плиту поднять придется! И после небольшой паузы добавил. — Я уже телеграфировал. Ему! Профессор обернулся, встретился с Ниной Петровной взглядом, и тотчас опустил глаза.
Прогуливаясь по окрестностям Самарканда, вечером 21 июля, Ивницкий обращал внимание на трех мужчин, мирно беседующих на лавочке у ветхого, похоже глиняного строения, на окраине города. Они привлекли его внимание странной одеждой, похожей на истёртый халат местного мулы. Подойдя поближе, он обратил внимание на то, что они были в годах, хотя живо и энергично о чем-то спорили, не подобающе жестикулируя своему возрасту. Ивницкий подошел к ним.
— Здравствуйте уважаемые! — произнёс он.
— Разве мы для тебя уважаемые? — услышал он в ответ. Вы слуги Шайтана, оскверняете наши мечети, роетесь своими грязными руками там, где положено молиться, плюёте на нашу веру! и после этого твой язык произносит слово — уважаемые?
— Но я...! — начал было Ивницкий.
— Мы знаем кто ты, и что волей руки твоей, управляет Шайтан! А ты всего лишь червь у его сапог! — Читай! без всякого пояснения произнёс старец, развернув книгу лежавшую у него на коленях к Ивницкому.
Незнакомый текст вдруг обрёл смысл в голове профессора.
— И руки недостойных сожмут главу воителя, но очи их не смогут насладиться видением того, что сжали руки их, как глас змеи воскликнет — Смерть? Огонь? Война? — И крылья коршунов стальных, уронят на их головы стальные перья смерти. Ивницкий оторопел от прочитанного. И словно побитая собака пошел прочь, всю ночь мучаясь вопросом, - откуда черт возьмёт, они узнали кто я!? Не может быть! Не может! Ведь секретно же!
22 июня, 7:00 утра
Медная плита, как последняя преграда к Тамерлану, наконец-то поддалась, но тут упали осветительные лампы, кто-то попятился назад, и нечаянно задел кабель. Вспыхнул резервный свет аккумуляторов.
— Вот он! — прошептал Ивницкийи обеими руками взял череп Тамерлана, и тут двери гробницы с шумом распахнулись, на пороге держа в руке правительственную телеграмму, в блестящей от обилия пришитого на материю бисера кофточке, ворвалась в буквальном смысле Нина Петровна, и громовым голосом произнесла:
— Война товарищи! Немцы бомбят наши города!
Ивницкий тихо положил череп воителя обратно в могилу, и видя блестящую бисером кофточку Нины Петровны шепнул.
— Чешуя! Словно кожа змеи! И склонив голову над чёрной открытой могилой Тамерлана беззвучно заплакал.
1941 г. Белоруссия, 21 июня.
— Странный сон! Округляя сонные широко раскрытые от удивления глаза, тёр руками Костя Хрипой. — Приснится же такое! Шептал он, потянувшись к папиросе.
— Ты чего Хрипой? переспросил его Дёма, закадычный дружок, ещё с красноярского лагеря. — Ни как волю увидел?
— Да уж ты ляпнешь вою! мне-ж десятку, тянуть! Иль не в куре? Недовольно стряхивая пепел папиросы на пол, злился Костя.
Ему действительно приснился очень странный сон. Он, Костя бежал от страха, высоко парящего в небе орла. Тот, роняя перья разил ими всех бежавших рядом с Костей совершенно не знакомых людей, те падали, разорванные в клочья разящими перьями гигантской птицы. Кровь, пожары, крики ужаса раненных кругом людей, женщин, детей! Но вдруг птица стала кружить всё ниже и ниже над головой Кости, и о, Боже! Из её чрева посыпались маленькие катышки чёрных перьев, но Костя явно видел, что, падая всё ниже и ниже на землю, они разворачивались сами собой, увеличиваясь и увеличиваясь в размере, и у самой земли превращались в огромных чёрных воронов, с огненно-горящими жёлтыми глазами, словно у таёжных, голодных волков, что воют от голода в пургу. Они сели словно в ряд на землю и с высоты своего неимоверного высокого роста, чуть кивая головами, широко разбрасывая крылья, стали клевать бегущих от ужаса людей, точно в голову, глотая их словно живое, шевелящееся, кричащее от ужаса и боли зерно. Неимоверно, немыслимо, но они были ненасытны. Костя не мог бежать, его ноги словно приросли к дороге, тело не слушалось его. И вороны видели его беспомощность, но и Костя, взглянув на свои ноги, увидел — да это же лапы ворона! И руки! Нет, это не пальцы, а чёрные крылья, послушно развевающиеся по его желанию, словно пальцы рук. Огромный ворон обнял его своим крылом словно птенчика взрослая птица. Косте стало тепло и немного приятно — эти объятия! — Ешь! Ешь! Тебе, не в первой, тебе понравится! говорил Косте огромный ворон, указывая горящим взглядом на бегущих людей. Костя, повинуясь ворону, стал грызть словно волк зубами человеческую плоть. Кровь заливала его руки — перья, но он грыз человеческую плоть, боясь гнева гигантского ворона.
— Ты свободен Костя, свободен! Лети куда хочешь, только не тревожь мать! Слышишь Костя? кричал ему ворон. — Ты свободен! Свободен! Лети!...
— Нет, ну приснится-же такое! Костя отхлебнул из кружки протянутой ему Дёмой „чифир“
— Что лихо? морщась, шепнул ему Дёма
— Сам не пойму! Не пойму!
— Жара, мать её! Дёма кинул взгляд на зарешетчатое стальными прутьями окно камеры. — Мозги-то кипят! Костян! Братка держись! Подбодрил он Хрипого.
Весь день 21 июня Костя был сам не свой, этот тяжелый ночной кошмар, никак не выходил из его головы. Костя поймал сам себя на мысли, что он боится спать! Впечатления полученные Хрипым от ночных видений, буквально жгли его душу, вонзаясь в сердце стальной иглой - Почему это мать не тревожь? произносил он в слух несколько раз. А зачерпнув ковш воды из стоящего в камере чана с надписью "кипяток"Костя по долгу стоял в нерешительности задумчиво глядя на воду, и вдруг произносил - "Почему ворон-то?" Однако к вечеру 21 июня, Костя что говорится"отошёл", повеселел, спирт из заначки достали. Дёма конечно свою долю Хрипому подлил, а остальные прочие"Пусть воду пьют!" урезонил их Дёма, показывая увесистый кулак...
— Ну что же граждане заключённые и угнетённые, кто хочет сладко пить и есть, того прошу напротив сесть! Зычно крикнул Дёма, теребя ловкими пальцами колоду самодельных карт. - Хрипой?! Покатаем фраеров ужасных! подмигнул он Косте. Спирт слегка разведённый водой, мягким жжением разлился по телу Хрипого
— Хорошо! выдохнул он, закуривая папиросу и подмигнул Дёме, мол давай поехали!
Игра затянула Хрипого, карта, розданная ловкой рукой Дёмы словно вдувала в измученное за целый день от волнения сердце Кости, радостную эйфорию азарта. Вдруг часа через два игры, Костя услышал где-то там в дали за решетками окон гром. - Во! Может дождик охладит жару-то! подняв палец к верху, произнёс Костя, и неожиданно подбежал к окну, ожидая капли, первые капли летнего ливня.
— Да это не гром! взвизгнул кто-то.
Костя обернулся - Эй ты рожа шпионская! Цыц у меня! крикнул он на сидевшего измученного зека, бывшего ком.кора. - Не гром, не гром, а что же, по-твоему, а?..
Штауберг был человек мягкий, податливый, как глина, видимо крестьянское воспитание Северной Силезии, наложило свой отпечаток на его характер, а уж если касалось, что-нибудь Греты, о! Штауберг был готов для неё на всё, наверное это было больше её желание, выйти из круга бедности. И Штауберг вступил в ряды Н.С.Д.А.П. Форма чернорубашечника была ему к лицу.
Штауберг был невероятно силён, его могучую фигуру ладно обтягивал мундир. Гретта гордилась им. Штауберг стал приносить домой продукты, вещи, а порой и деньги, доставшиеся ему после «погромов». Друзья по партии уважали Штауберга за незлобный характер, за отсутствие всяческих интриг, и за надёжность! Однажды когда их, троих боевиков Н.С.Д.А.П., окружила толпа «красных дружин» из Тельмановской пехоты, Штауберг спас положение! Он ударами своих могучих крестьянских кулаков, крошил челюсти и головы «красных» на лево и на право, и им удалось вырваться из лап неминуемой «гибели».
— Штауберг! Дружище! У вас будет особое задание на двадцать второе июня!
— Слушаюсь господин штурмбанфюрер!
— Подойдите к карте! командовал Шнидке — Вот в этом квадрате, в тылу у русских, нас интересует вот этот объект! Вам дорогой Штауберг придётся со своими десантниками удерживать этот объект любой ценой! Слышите Штауберг — любой ценой, до подхода основных сил! Операция санкционирована главным управлением «Абвера». В этой папке детали предстоящей операции, внимательно изучите её Штауберг! И в случае...! Впрочем всё в этой папке, Штауберг!
— Хайль Гитлер! вскинув руку прокричал Штауберг.
— Хайль! произнёс в ответ Шнидке.
Моторы огромного десантного «Хенкеля» рвали тишину предрассветного неба, Штауберг внимательно рассматривал лица своих солдат, — Нет, в них нет ни паники, ни страха, ни малейшей тени неуверенности в предстоящем бою! — Победа! И только победа! носилось в душе Штауберга под рёв моторов самолёта...
Купол парашюта при приземлении, слегка поволок Штауберга, но он живо справился с ним.
— Ганс! Уве! Фриц! кричал он. Построится, рассредоточиться — живо, живо!
Ещё в воздухе, кружась в куполе парашюта Штауберг, видел всполохи боёв идущих то слева, то справа от точки десантирования. Он понимал, что войска фон Бока, ведут бои по всей линии фронта этого направления группы армий «Центр».
— Ганс! Вышки! скомандовал он.
— Есть! ответил тот.
— Фриц! Охрана! жестко прокричал Штауберг.
— Есть! ответил Фриц.
— Вперёд! грозно приказал Штауберг.
Вышки оцепления спец. объекта отмеченного на карте, как 25/11, в мгновение ока, как на полигоне учебного центра в Мюнхене окружили по одному автоматчику, чётко расположившись в соответствии с планом штурма. Ступеньки из человеческих тел расположились около огромных высоких ворот объекта.
— Штурм! и зелёная ракета взмыла в предрассветное небо.
— Ту, ту, ту! ударили автоматные очереди по всему периметру объекта, по охране стоявшей на вышках охранения зоны. А в это самое время быстрые тени подобно кошкам бежали по „ступенькам“ штурмуя ворота объекта и прыгая туда за ворота в темноту зоны, стреляя на лету. Мгновенье ока и ворота скрипя и звеня стальными цепями и механизмами распахнулись настежь, и тот час основная масса десантников лавиной, держа автоматы на изготовку рванула на территорию объекта, причём каждое отделение к своему заранее оговорённому квадрату.
— Вот щенок! пронеслось в голове Штауберга, когда молоденький боец из роты охраны зоны, спросонья дрожа от страха, пальцами дёргал затвор винтовки. — Ну и долго я буду ждать? с улыбкой думал Штауберг, видя беспомощность противника, — Ну загоняй же патрон! Молодец! Вогнал!? Теперь держи! Я давал тебе шанс! Ту, ту, ту! короткая очередь из М.П.-40 ударила свинцом точно в лицо бойца, совсем ещё юного бойца Н.К.В.Д. охраны лагерей.
Штауберг кругом слышал стрельбу, но звук выстрела знакомого М.П., коротко, чётко, как на учениях. — Слева! вдруг громкий окрик раздался в спину Штауберга, он резко обернулся. На него, слева с лопатой в руке, по пояс голый мчался часовой объекта — Ха! выкрикнул он и рубанул лопатой Штауберга. Штауберг перехватил лопату в том месте, где руки часового держали черенок лопаты. Падение на спину с упором стопы в живот противника...
— Хэ! и часовой „взмыв“ в небо ногами обутыми в тяжёлые кирзовые сапоги ударился голой спиной плашмя о землю. Штауберг не спешил, он сделав кувырок уже стоял на ногах, правой рукой делая жест часовому
— Поднимайся! Ком! Ком!
Но тот видимо оценив ту ситуацию в какой он оказался, силу и мощь противника, автомат висевший у него на груди, встав на колени стал умолять Штауберга о пощаде пытаясь поймать его ноги.
— Свинья! Дерьмо, а не солдат! Штауберг оттолкнул его десантным ботинком и нажал на спуск своего М.П.-40, короткая очередь ударила в голую грудь часового...
Бывалов спал в своём кабинете, развалясь всем телом в огромном кожаном кресле, оставшееся тут ещё от прежнего руководства.
— О! до чего же это был сладкий сон! На столе стояла пустая бутылка коньяка, рядом с ней на тарелочке кусочек тонко нарезанного лимона, шоколад. Ему снился дивный сон, что он плывёт с Зоей из сан. части, в лодке, вода прозрачная, чистая, и в ней этой воде плавают удивительной красоты красные рыбки с огромным вуалеподобным почти прозрачным хвостиком, а Зоя смеясь всё время теребит ровную гладь синеватой воды, он пристально смотрит на её круглые ровные колени, но гребёт не он, нет, кто-то там за его спиной. Где-то высоко в небе ударил гром, но он не мог нарушить этой идиллии, как вдруг сидевший за его спиной, на вёслах, как заорёт:
— Встать свинья! — с невероятным шумом и треском ломавшегося дерева.
Бывалов открыл глаза. — Ты кто? — округляя глаза, произнёс Бывалов, видя перед собой фигуру в комбинезоне с автоматом на груди. Закрытая на ключ дверь еле-еле держалась на одной петле, грозя вот-вот рухнуть на пол.
— Встал свинья, живо! — орал незнакомец на ломаном русском языке.
Бывалов вскочил, застёгивая ворот форменной гимнастёрки.
— Вот этот список, бывшие генералы, ком.дивы, ком.коры! Где они? Быстро, сволочь! — ревел незнакомец, положив на стол лист бумаги, тыча в неё пальцем, в чёрной кожаной перчатке.
— Как где? — удивился Бывалов, пробегая длинный список глазами. — В спец. отряде! На третьем этаже!
— Отлично! — произнёс незнакомец. — Уве! — крикнул он, не оборачиваясь. — Бери эту свинью и расставь своих людей на этажах!
— Есть! — отозвался голос из-за могучей спины незнакомца.
Штауберг расположился в кабинете Бывалого.
— Фриц! Радируйте в центр, объект захвачен, потерь нет! Ждём!
— Господин штурмбанфюрер! Шульц вывихнул ногу при штурме ворот!
— Пустяки! — отозвался Штауберг. — Далее! — произнёс он. — Тюк! Где чёрт возьми этот Тюк? Фриц!
— Но господин Штауберг, всё на месте!
— Отлично, Фриц! Действуйте! — скомандовал он.
Фриц шёл по этажам, заходя в камеры, отмеченные по списку.
— Так, номер сто двадцать три, великолепно! — шептал он.
Ганс! Ганс тотчас отворил дверь стальным ключом.
— Господа заключённые! — произнёс с пафосом Фриц. — Войска Великой Германии освобождают вас от коммунистического рабства! Поздравляю вас, господа!
Ошалелые после ночных событий зэки встали со своих мест, широко раскрыв от удивления глаза.
— Кто хочет служить Великой Германии, прошу вас выйти из камеры! — с улыбкой продолжил Фриц. — Не надо бояться! В знак хорошего к вам отношения, от лица немецкого военного командования, я даю вам этот подарок! Подумайте хорошо, хорошо!
— Ганс! — прокричал Фриц. — Давай!
И Ганс за шиворот втащил в камеру Бывалого.
— До вечера, господа! — развернувшись, немцы удалились, заперев дверь камеры, оставив Бывалова наедине с обитателями камеры.
— Вот это да! Костя Хрипой медленно вылез из своего угла, обвешанного простынями. — Ша сявки! Все назад! О, начальничек, ну греби сюда, базар к тебе есть! — зыкнул Хрипой, плюнув сквозь зубы на пол. — Ну, Бывалов, что ты думаешь за этот цирк? — шепнул ему Костя. — Да не трясись ты, тебя никто не тронет! Я сказал! — и, подмигнув, толкнул его локтем в бок.
— Костя! «Я ни черта не понимаю!» —прошептал в ответ тот.
— Хорошо! Будем понимать вместе, время до вечера есть. Дёма! Спирт давай!
— Момент, Хрипой! — отозвался тот...
Вечером под шум ворочающегося в замке ключа распахнулась дверь, на пороге стоял Фриц. Хрипой, медленно, не теряя достоинства, сунув руки в карманы брюк, подошёл к Фрицу.
