Kitobni o'qish: «Чистилище»

Глава 1. Ночь

Шторы в этой комнате были не просто плотными — они казались живыми. Тяжёлая, пыльная плоть, сотканная из чужого дыхания и застарелого страха. Мужчина подошёл к окну и ухватился за край этой материи. Ткань заскрипела под пальцами, когда он потянул.

За шторами оказался металл.

Ставни. Ржавые, в потёках, с заклёпками, которые набухли от времени, как суставы артритного старика. Он толкнул — ни миллиметра просвета. Мир снаружи был зашит наглухо, как труп в дешёвом гробу. Только щель внизу, тонкая, как лезвие бритвы, откуда тянуло холодом и — если напрячь слух — далёким, едва различимым гулом.

Мужчина замер. Прислушался.

Сзади, из темноты, подошла женщина.

Он почувствовал её раньше, чем услышал. Тепло — такое странное в этом склепе. Запах. Мыло «Детское», которым она мыла руки, и что-то ещё, глубже — кисловатый запах страха и адреналина. Этот запах он знал лучше всего. Он выходил из пор, когда человек смотрел в бездну и бездна смотрела в ответ.

— Что там, Сергей? — раздался шёпот.

Её голос коснулся затылка, прошёлся по позвонкам, как пальцы. Он не обернулся. Просто поднял левую руку — ладонь раскрыта, пальцы врозь. Этот жест говорил: «Стой. Замри».

Потом поднёс указательный палец к губам.

— Тсс Наташа. Молчи.

Она кивнула. Он не видел, но знал — кивнула. Прикрыла рот ладонью. Плотно. Так, что даже нос зажала на секунду, прежде чем сообразила — дышать-то надо. Он чувствовал каждое её движение. Так слепой чувствует стену.

Сергей прикрыл глаза. Наклонил голову — ухом к металлу. Ставни вибрировали. То ли ветер, то ли давление менялось снаружи. А может быть, что-то двигалось там, в той пустоте, которую они боялись называть «двором».

Он вслушивался.

Сначала — только собственное сердце. Дурацкий механический насос, качающий кровь по трубам, которые вот-вот лопнут.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Потом слух полез дальше, как червь сквозь гнилое яблоко.

Скрип флюгера. Где-то далеко, у разбитого гаражного кооператива — ржавый, тоскливый звук, будто железная птица пыталась взлететь и не могла. Капала вода — с обломанной трубы в подвале, кап кап пауза кап. На верхних этажах на верёвке висело бельё — кто-то забыл его снять, и теперь простыни хлопали на ветру, как привидения, которые пытаются рассказать что-то важное, но не могут найти слов. И воздух. Густой, спрессованный воздух, который сам по себе был звуком — низким, непрерывным гулом, похожим на дыхание огромного спящего зверя.

А поверх всего этого — сотни, тысячи сердец. Других сердец. Испуганных, загнанных в клетки квартир, обшитых листами железа. Они стояли у окон так же, как он. Вслушивались. Застыли в надежде, что это наконец закончилось. Что можно будет раздвинуть шторы и увидеть небо. Настоящее небо, а не этот бетонный потолок с люстрой, которая почти не давала свет.

А потом — раздался крик.

— А-а-а!

Женский. Близко. Метрах в двадцати, может, в пятнадцати. Сергей почувствовал, как у него в кишечнике что-то оборвалось — та самая ледяная верёвка, о которой пишут в дешёвых романах ужасов. Она дёргает тебя изнутри, и в этот момент ты понимаешь, что такое настоящий страх. Не тот, от которого хочется закричать. Тот, от которого ты даже кричать не можешь. Ты просто каменеешь. Становишься статуей из мяса и костей, и ждёшь своей участи.

Они отшатнулись от окна синхронно — как одно тело, дёрнутое за нитку. Сергей ударился левым плечом о косяк — больно, до искр в глазах. Наташа — спиной о стену, там, где обои уже отошли и висели лохмотьями. Глаза расширены. Рты открыты. Ни звука.

Он медленно протянул руку к плечу. Сжал его, повёл вверх, вниз.

Женщина замерла, вжавшись спиной в стену, распластала руки, прижав ладони к обоям.

Оба со страхом смотрели на ржавый лист в окне. У обоих в глазах поселился страх.

— Отпусти! — закричал голос снаружи. — Я очистилась! Я чиста-а-а!

И следом — плач. Не тот аккуратный, сдержанный плач, который показывают в кино. Настоящий. Надрывный, мокрый, с захлёбыванием, с хрипом в горле, с той детской беспомощностью, которая режет слух, потому что напоминает: мы все дети перед тем, что там. Женщина за окном уже не кричала. Она рыдала в голос, и в этом рыдании было что-то первобытное — так рыдают, когда понимают, что никто на помощь не придёт.

— Чиста — повторяла она уже тише, будто уговаривая кого-то. Себя. То, что было снаружи. Тени за ставнями.

Наташа задрожала. Мелко, часто, как осиновый лист, который треплет ветер перед грозой. Она зажмурилась — так сильно, что вокруг глаз собрались морщины, будто она пыталась вдавить веки внутрь черепа. Потом заткнула уши пальцами — большими, ухоженными, с покрашенными ногтями. Давила на перепонки, пока не начало ныть в костях.

И открыла рот. Начала что-то шептать. Беззвучно — только губы двигаются, обнажая белые зубы. Старая молитва. Та, которую она помнила урывками с детства, хотя уже не была уверена, кому она адресована. Богу? Стенам? Пустоте?

— А-а-а-а! — крик снаружи взлетел на полтона выше, сорвался в визг, от которого у Сергея заныли зубы. — Спасите, спа

Крик оборвался.

Не затих. Именно оборвался. Как будто кто-то взял и перерезал струну. Один щелчок — и тишина. Только эхо ещё катилось по двору, ударялось в стены домов, терялось в арках, в подворотнях, в тех местах, куда даже уличные собаки боялись заходить.

А потом — ничего.

Сергей стоял, замерев. Даже грудная клетка не двигалась. Казалось, он перестал дышать — не нарочно, а потому что лёгкие забыли, как это делается. Воздух в комнате стал тяжёлым, как вода на глубине.

Наташа перестала шептать. Открыла глаза. Посмотрела на него — её взгляд был мутный, не сфокусированный, как у человека, который только что проснулся после долгого кошмара и ещё не понял, что кошмар — это и есть реальность. Медленно убрала пальцы от ушей — будто боялась услышать тишину в полную силу.

Сергей вздрогнул. Двинулся. Медленно, на цыпочках — каждый шаг крадущийся, словно пол под ним мог заскрипеть и выдать их. Снова подошёл к окну. Повернул голову, прижался ухом к холодному металлу.

Ставни молчали.

Тишина снаружи была такой плотной, что начало закладывать уши. Её можно было бы пощупать — вязкую, липкую, как старая смола. В такой тишине обычно слышно, как растёт трава. Но здесь не было травы. Здесь вообще ничего не было.

Он стоял так минуту. Другую. Тишина молчала. Вслушивалась в то, что происходит за толщей металлических ставней.

Наташа смотрела на мужчину с ужасом. Ожидая, что он скажет.

Сергей медленно сжал правый кулак — до хруста в суставах, до белых костяшек — потом разжал.

— Твари, — прошептал он одними губами. Почти без голоса. Воздух из лёгких выходил беззвучно, только форма рта превращала выдох в слово.

Но она услышала. Вздрогнула всем телом, будто он ударил её.

— Не надо, Серёж, — голос у неё ломался, как старая пластинка, которую крутили слишком много раз. — Не надо так переживать. Она она всегда была — Наташа запнулась. Ей хотелось сказать «шалавой», но сдержалась. — Распущенной. Сколько ей говорили — веди себя прилично, не позорься. А она перед первым встречным ноги раздвигала за деньги. Вот и кара.

Сергей слушал. Не двигаясь. Медленно поднял на неё взгляд. Так смотрят на родного человека, которого только что узнали заново — и узнавание это вызывает не любовь, а тошноту.

— У неё трое детей на шее было, — сказал он ровно, почти спокойно. — Крутилась, как могла. Сашка, она умнее всех нас вместе взятых. Димка и Петя ещё маленькие, но уже ясно, что они всех детей в доме обгоняют по развитию. Теперь они — он замолк. Обернулся к окну. Уставился на ржавую задвижку. — Либо умрут от тоски. Либо уйдут за ней. В пустоту.

Наташа подалась вперёд — ловила каждое слово, будто надеялась услышать в них оправдание себе. Потом смутилась, отвела взгляд. Опустила его в пол — туда, где между досками застыла вековая грязь, смешанная с крошками, с окурками, с чем-то чёрным и липким, что лучше было не рассматривать.

Она не знала, что ответить. И внутри неё что-то стало трещать. Тихий, противный звук — это лопалась совесть. Или последняя опора, на которой держался её мир.

Сергей обернулся.

— Не ожидал от тебя, Наташа, что ты такой будешь.

Он смотрел на неё несколько секунд. Долгих. Таких долгих, что она успела пожалеть о сказанном. Потом Сергей повернулся обратно к окну. Приложил ладонь к ставне — там, где металл был холоднее всего.

Снаружи — по-прежнему тихо.

Наташа молчала. Её мысли метались, как мухи в банке, в которую заполз паук.

— О-о-о-х.

Вздох. Оглушительный, режущий слух. Так мог бы вздохнуть старый человек, если бы у него была грудь размером с этот двор. Сергей отдёрнул ладонь от обшивки. Отошёл на два шага. Металл ставней — словно притягиваемый звуком — задрожал. И как будто бы выгнулся наружу.

Наташа испугалась. Подбежала к мужчине, схватила за руку — так, что ногти впились в кожу. Зажмурилась.

— Прости, прости меня, Лена, — запричитала она. — Завидовала я тому, что у тебя есть дети, а у нас нет.

Сергей дёрнулся. Резко обернулся.

— Молчи!

Она не унималась. Слова лились из неё, как гной из вскрывшегося нарыва — грязные, горячие, неудержимые.

— Почему, почему Бог дал ей троих, и всех как на подбор? — продолжала женщина. — Ведь она же шалава, обыкновенная шалава, — со злостью выплёвывала она. — Переспала со всеми, и, сука, ещё и родить троих умудрилась.

— У-у-у.

Вздох снаружи перерос в протяжное завывание. Ставни на окне задрожали мелкой дрожью — так дрожит лист железа, если по нему ударить кувалдой.

— Молчи! Дура! — прошипел Сергей, попытался заткнуть ей рот свободной рукой.

Наташа отпустила его руку. Оттолкнула от себя. Глаза у неё горели — нехорошим, жёлтым огнём.

— И ты с ней переспал, да? — в её голосе появилось то, чего раньше не было. Какое-то звериное, торжествующее понимание. — Сколько раз? Признайся. Кто из её выводка от тебя? А? Или все трое? — она со злостью плюнула ему в лицо. Тёплая слюна попала на губу, стекла по подбородку. — Сдохни вместе с ними! Ненавижу! Ненавижу тебя и их. Я рада, что эта шалава получила по заслугам!

— У-у-у-а-а.

Завывание сместилось ближе. Теперь оно било прямо в окно — так, что стёкла зазвенели за ставнями. Лист металла выгнулся так сильно, что по периметру образовались щели, и сквозь них полился свет. Мутный, белесый, болезненный свет — как в операционной, когда тебя уже разрезали, но анестезия ещё не прошла, и ты чувствуешь, как нож входит в живот.

Сергей оглянулся на окно. Бросил попытку заткнуть Наташу. Подбежал к шторам, начал их сдвигать — зачем? Чтобы спрятаться от света? Чтобы сделать темноту ещё темнее?

— Это Димка, да? — закричала она. — У него твои глаза. Сучёныша задушила бы. — Она схватила со стола вазу — тяжёлую, керамическую, с засохшими цветами, которые рассыпались в пыль от одного прикосновения. С размаху бросила в Сергея.

Он увернулся. Ваза влетела в ткань штор, глухо ухнула, разбилась об пол. Глиняные черепки разлетелись в стороны, один поцарапал ему щеку — тонкая горячая полоска, и через секунду потекла кровь.

Он продолжал задвигать шторы.

— Заткнись, Наташа! Ты, дура фригидная и бесплодная, заткни свой поганый рот!

Завывание снаружи ударило по ставням с новой силой.

— А-ы-а-а-х.

Металл выгнулся дугой. Завибрировал. Воздух в комнате начал вибрировать вместе с ним — так, что заныли зубы, зачесалось в горле, захотелось вырвать собственные внутренности, только бы это прекратилось.

— Импотент хренов! — закричала Наташа. — Я не виновата, что у тебя не встаёт! У всех на меня встаёт, в отличие от тебя!

Она тяжело дышала. Грудь ходила ходуном. На шее вздулись жилы.

Сергей бросил шторы. Обернулся к ней. Дыхание у него стало таким же тяжёлым, как у неё.

— Я переспал с Леной сотни раз, — выкрикнул он. — Все дети — от меня.

Его глаза расширились. Он сам не ожидал, что это скажет. Слова вырвались, как содержимое желудка при рвоте — их нельзя было остановить, даже если бы он захотел.

Наташа застыла.

На секунду в комнате стало тихо. Даже вибрация ставней стихла — будто оно снаружи тоже ждало, затаив дыхание.

А потом она задрожала. Мелко, часто, как перед припадком. И завыла. Упала на пол, согнулась, обхватила колени руками — и завыла по-собачьи, протяжно, надрывно.

— Почему? — сквозь рыдания, сквозь слюну, сквозь истерику. — Почему этой шалаве всё, а мне ничего? Сдохните, сдохните все!

В этот момент железные ставни вырвало из проёма.

С грохотом — таким, что заложило уши — они упали на асфальт снаружи. Свет хлынул в комнату — мутный, белесый, безликий. Он залил каждый угол, каждую трещину, каждую пылинку. Высветил грязь на стенах, паутину в углах, тёмные пятна на полу — старые, въевшиеся, которых раньше не было видно.

И Наташу. Свет осветил её лицо — искажённое, мокрое от слёз и слюны. Зубы блестели. Глаза горели злостью. Она смотрела на Сергея с ненавистью, которая была сильнее страха.

— Чтобы ты знал, рогоносец, — сказала она, сдерживая злость. Так спокойно, что это было страшнее крика. — Я трахалась с соседом сверху, когда он помог поднять холодильник. И с твоим лучшим другом, Олегом. Пока ты был на работе, я скакала на нём и визжала от счастья.

Свет из окна подсвечивал её лицо, делая его похожим на маску — театральную, гротескную, с преувеличенными чертами. Уголки губ изогнулись в усмешку. Дьявольскую. Торжествующую.

— У него член такой сладкий — Она закрыла глаза, облизала губы длинным, медленным движением языка. — М-м-м

Она отвернулась от него, легла на пол — прямо в грязь, в пыль, в осколки вазы. И застонала. Громко, сладко, театрально.

Сергей стоял и смотрел на неё.

В груди у него что-то оборвалось. Не верёвка страха — на этот раз что-то другое. То, что держало внутри его человеческой формы. Та самая тонкая нить, которая отличает человека от животного.

Она лопнула.

Он подошёл к столу. Взял нож. Обычный кухонный нож, с деревянной ручкой и лезвием, заточенным до бритвенной остроты — он сам его точил два дня назад, стоя у раковины и глядя в окно, за которым было солнце. Вернулся к Наташе. Встал на колени рядом с ней.

— Молчи, дура, — прохрипел он.

Она не открывала глаз.

— Сдохни, импотент.

Он нагнулся к ней. Не думал. Не чувствовал. Только видел — как лезвие касается её шеи, как кожа расступается под ним, как брызжет кровь. Тёплая, густая, пахнущая медью и ещё чем-то сладким — тем же мылом «Детское», которым она мыла волосы.

Наташа дёрнулась. Ладони заметались — туда-сюда, туда-сюда, будто пытались поймать утекающую жизнь. Глаза распахнулись, но не на него — в потолок, туда, где трещина была похожа на чёрную молнию, застывшую в бетоне.

Она хрипела. Кровь пузырилась на губах. Пальцы царапали пол, вырывая куски старой краски, размазывали кровь.

Сергей сидел перед ней на коленях. Смотрел. Не мог отвести взгляд. Кровь растекалась по щелям между половицами, добиралась до его кроссовок, пропитывала шнурки. Он чувствовал, как она впитывается в ткань носков — тёплая, липкая.

Он поднял нож. Поднёс к своему горлу. Закрыл глаза.

— Н-е-е-е-т.

Шипение. Оно пришло не извне — оно родилось прямо в комнате, в каждой трещине, в каждом тёмном углу. В голосе этом не было угрозы. Только усталость. Только тоска. Такая глубокая, что Сергей заплакал — беззвучно, без всхлипов, просто слёзы потекли из закрытых глаз.

— Дети.

Свет из комнаты начал истекать обратно в окно. Словно кто-то перемотал плёнку назад. Металлические ставни с грохотом влетели на место — щёлкнули засовами, заскрежетали петлями, отсекая мутный свет. Снова стало темно. Темно, как в погребе. Как в могиле.

Сергей сидел на коленях в луже. Кровь уже не растекалась — она загустела, стала темнеть. На лезвии ножа собралась красная капля, повисела, упала на пол.

Тук.

— У-у-ф.

Выдох снаружи. Низкий, протяжный. Выдох облегчения — такой, какой издаёт человек, который наконец-то снял тяжёлый рюкзак после долгого пути. И тут же — тишина. Абсолютная. Словно кто-то ножницами обрезал звук.

Но тишина была другой. Не той, которая давит на уши. Не той, которая пахнет страхом. Она была спокойной.

Сергей продолжал сидеть. Нож у горла. Руки дрожат. Глаза смотрят в никуда — туда, где стена встречается с полом, и в углу темнеет что-то, похожее на плесень, а может, просто грязь.

Звук.

Птичий щебет.

Сергей поднял голову. Не поверил своим ушам. Но щебет не исчез — наоборот, к нему добавился лай собаки. Где-то далеко, но отчётливо.

Под потолком моргнула люстра. Обыкновенная, с тремя плафонами, один из которых треснул ещё до всего этого. Моргнула — раз, другой — и зажглась. Свет. Жёлтый, тёплый, живой.

Сергей вздрогнул. Нож выпал из пальцев, звякнул о доски. Он посмотрел на Наташу.

Она смотрела сквозь него. Застывшими глазами. Рот приоткрыт — последний крик, что не успел вырваться, застыл на губах. Усмешка? В темноте любая тень превращается в улыбку. При свете она стала просто раной — искажением плоти, которое ничего не значит.

— Прости, — прошептал Сергей.

Не ей. Себе. Или тому, что снаружи. Он не знал.

Поднялся. Колени хрустнули — затекли, заныли. Посмотрел на свои руки. Красные. Блестящие. Потрогал щеку — там, где порез от осколка вазы, уже запёкся. Потрогал лицо — кровь Наташи. Чужая кровь. Она пахла иначе, чем своя.

Он опять посмотрел на Наташу. Надо убрать. Негоже так.

Мысли приходили механическими, чужими словами. Как инструкция, написанная кем-то другим: прибери за собой, ты уже знаешь, что делать.

Он отошёл к дивану. Снял одеяло — шерстяное, колючее, с дырой от сигареты. Расстелил рядом с Наташей. Переворачивая её, старался не смотреть на лицо. Смотрел на пальцы — уже синие. На шее — рана. Влажная, но кровь почти не идёт. Только густая тёмная капля, как варенье с ложки.

Замотал тело. Скотчем — много, внахлёст, как учили. Чтобы не развернулось. Чтобы не просочилось.

Он замер на секунду.

— Учили? Кто?

В голове было пусто. Ответа не было. И в этом была своя благодать.

Он осмотрел комнату. На полу — тёмные пятна. На столе — пустая посуда. На стенах — фотографии незнакомых людей. Они смотрели на него осуждающе, но их лица расплывались, как в тумане.

Не затягивай. Нельзя с этим тянуть. Мысль пришла откуда-то из глубины — холодная, чёткая, как приказ. Он кивнул, осознавая неведомым чувством, что надо избавиться от тела. Подхватил свёрток. Потащил к выходу.

Когда он тащил свёрток к двери, то зацепился углом о косяк. Остановился. Выдохнул. Снова потянул.

Лестница. Каждый шаг — стук. Стук подошв. Стук сердца. Стук свёртка о ступеньки — глухой, тяжёлый, с влажным призвуком. На первом этаже он отпустил ношу на пол, открыл дверь подъезда.

Солнце ударило в глаза. Яркое. Тёплое. Настоящее.

Он сощурился, вышел на крыльцо.

Дома вокруг стояли серые. Окна — наглухо заварены железом. Некоторые зияли чёрными провалами — без ставней, без стёкол. Изнутри тянуло холодом, хотя день был тёплый. И ему показалось — на секунду — что там, в темноте, кто-то есть. Тени. Он зажмурился, мотнул головой, открыл глаза. Чёрная густая темнота смотрела на него из пустых проёмов.

Не смотри туда.

Он с трудом отвёл взгляд от темноты, перевёл на ближайший дом.

Из подъездов, как муравьи из потревоженного муравейника, выходили люди.

Сергей увидел старика из соседнего дома. Тот волок за собой ковёр — тяжёлый, ватный, из тех, что висели на стене в «красном углу». Ковёр был мокрый. Из-под него капало на асфальт, оставляя тёмную дорожку. Старик шёл ссутулившись. На лысине — запёкшаяся корка крови. На щеке — глубокая царапина, края розовые, ещё свежие. Он не вытирал её. Он вообще, казалось, не чувствовал. Глаза смотрели в землю.

Следом вышла женщина в заляпанном халате. Тащила детскую коляску — набитую тряпьём, из которой торчала босая детская нога. Женщина прихрамывала. Правая рука перевязана бинтом — старым, грязным, бурым от крови. Бинт размотался на конце, болтался, как язык.

Она взглянула на Сергея. Пустота. В её глазах жила пустота. Он опустил голову, уставился в асфальт. Она прошла мимо.

Сергей отвёл взгляд. Взялся за край одеяла, где скотч оттопырился, и потащил свою ношу к детской площадке. Там, за качелями, был бассейн. Неглубокий, бетонный, с трещиной на дне. Раньше в нём дети плескались летом. Теперь

По пути встретил парня лет двадцати. Тот нёс на плече тело, завёрнутое в полиэтиленовую плёнку. Плёнка была прозрачной, и сквозь неё просвечивало лицо — мужское, с открытым ртом и стеклянными глазами. У парня на лбу зияла рана — глубокая, до кости, края разошлись, как у раскрытой книги. Но он шёл ровно, даже не морщась. Только дышал часто, будто бежал.

— Помочь? — спросил он, поравнявшись.

Сергей покачал головой.

Парень кивнул и пошёл дальше. Кроссовки были заляпаны красным. Сергей посмотрел на свои — кровь уже почернела.

У бассейна он остановился. Опустил свёрток на землю, выпрямился. Внутри уже лежали другие — в одеялах, в коврах, в простынях. Одно тело было завёрнуто только в мешок для мусора — чёрный, блестящий на солнце, из-под него выбивался пучок седых волос.

Рядом с бассейном стояла девочка лет двенадцати. В руках — кукла. Большая, в пыльном платье, с оторванной рукой. Лицо у девочки чистое, только под носом — засохшая бурая корочка. Она не плакала. Смотрела, как взрослые сгружают свою боль в бетонную чашу.

Она посмотрела на Сергея. Голубые глаза. Взгляд серьёзный. Слишком серьёзный для ребёнка.

Сергей отвернулся. Нагнулся к свёртку.

— И раз, — прошептал он.

Перебросил одеяло через бортик. Оно упало на другие тела — глухо, мягко, как мешок с мокрой глиной.

А потом он увидел мальчика. Лет семи. С пакетом. Мальчик замер, увидев Сергея, и начал медленно развязывать пакет. Под ноги ему выпала мёртвая птица — голубь с белой грудкой, с вывернутой шеей и открытым клювом. Мальчик обернулся, увидел девочку, показал ей язык — длинный, розовый, детский — и побежал к подъезду.

Девочка вздохнула. Отложила куклу на бортик, подошла, подняла птицу двумя руками — осторожно, как что-то хрупкое — и положила в бассейн.

Сергей смотрел на голубя. Птица лежала среди одеял и ковров — маленький, серый остров с белой грудкой в море чужой боли. Девочка выпрямилась, отряхнула руки и встретилась с ним взглядом. В её глазах не было ничего — ни укора, ни жалости, ни страха. Только то, что Сергей не мог понять. То, что не укладывалось в слова. И что-то знакомое. Он не мог понять что.

Она отвернулась. Взяла куклу. Уставилась на старика с ковром, который уже дополз до бассейна и теперь сгружал свою ношу — пыхтя, матерясь себе под нос.

— Дети, — прошептал Сергей.

Старик посмотрел в его сторону.

— Что, дети?

— Дети рядом. Нельзя сквернословить. — Ответил Сергей и осознал, насколько наивны были его слова рядом с бассейном, наполненным трупами.

Он сел на бортик. Обтёр ладонью лицо — ладонь стала влажной. Взглянул на неё. Кровь уже начала темнеть, превращаться в бурую корку.

— Дети, — повторил он чужим голосом.

И тут его пронзило.

Он вскочил. Оглянулся на соседний дом. Глаза сами нашли окно на третьем этаже. Сердце облилось кровью. Окно было выбито. Бесконечная, чёрная пустота зияла там, где раньше были глухие металлические ставни.

Он побежал.

Через двор, мимо женщины, которая сидела на скамейке с пустыми глазами и перебирала буддийские чётки в правой руке. К дому напротив. Дверь в подъезд закрыта. Он дёрнул — не поддалась. Нажал кнопки домофона — 1, 2. Далее — «Вызов». Тишина. Потом нажал цифры наугад. Молчание. Ударил кулаком по железной двери. Звон разнёсся по подъезду, но никто не открыл.

— Чёрт! — упёрся головой в холодный металл.

За дверью послышался шорох. Он отошёл. Через три секунды дверь распахнулась. Показалась голова старушки — сморщенная, с седыми клочьями волос, с бельмом на левом глазу. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сергей уже рванул дверь на себя, чуть не опрокинув её. За дверью, в темноте тамбура, лежало тело, завёрнутое в белую простыню. Старческая рука торчала из-под ткани — синяя, с длинными ногтями, похожими на когти.

Он перепрыгнул через свёрток.

— Извините, — бросил на ходу и кинулся вверх по лестнице.

На третьем этаже, перед дверью 12, остановился. Дышал тяжело. В груди кололо. Поправил волосы, расправил одежду. Постучал три раза.

Тишина. Затем шорох.

— Кто там? — раздался детский голос. Дрожащий. Тонкий, как нитка.

Сергей закрыл глаза. Прижался лбом к холодной филёнке. Вдохнул — запах краски, пыли, и под всем этим — сладковатый запах, который он знал слишком хорошо.

— Это я, — сказал громко. — Дядя Серёжа. Откройте.

За дверью зашуршало. Топот босых ног. Потом шёпот — не громкий:

— Мама сказала никому не открывать.

— Но это дядя Серёжа! Тот, что нам постоянно подарки дарил. Мама, когда выходила, говорила, что ему можно доверять!

— Ладно, открывай.

Зазвенела цепочка.

Сергей открыл глаза. Солнце светило в окно лестничной клетки — яркое, живое, как в первый день творения. Пыль плясала в его лучах, как золотые искры. За спиной, с улицы, доносилось мерное шарканье — люди всё тащили и тащили свои грехи к бассейну.

Дверь открылась.

Он сглотнул. Улыбнулся.

И шагнул через порог.

Глава 2. Пробуждение

«Это дядя Серёжа» — прошептал он во сне, и губы его растянулись в улыбку. Такую беззащитную, что если бы кто был рядом, он бы заплакал от умиления. Или от страха. Потому что взрослым мужчинам не положено улыбаться во сне — разве что когда видят то, о чём неприлично рассказывать вслух.

Свет залил его лицо — жёлтый, утренний, безжалостный. Он зажмурился.

Сергей открыл глаза.

Потолок. Увидел знакомую трещину, похожую на чёрную молнию, застывшую в бетоне. Серая утренняя полутьма, пробивалась сквозь щели в шторах — там, где ткань штор не сходилась полностью.

Рядом, свернувшись калачиком, лежала Наташа. Спала.

Он смотрел на неё несколько секунд, не дыша. Она была живая. Её плечо мерно поднималось и опускалось. Из приоткрытого рта вылетал едва слышный свистящий выдох — тот самый, который бесил его в первые годы брака, а потом стал таким родным, что без него он не мог заснуть.

Живая. Ночной ужас был сном. Всё было просто кошмаром.

И тут пришло воспоминание. Не как картинка — как удар под дых. Так бьёт копытом лошадь, когда её испугать. Сначала темнеет в глазах, потом воздух вышибает, а потом уже боль растекается по животу, по груди, по горлу.

Она лежит на полу. Свет из выбитого окна льётся на её лицо. Её губы блестят, слюна летит при каждом слове. И она говорит. Говорит то, чего не вытравить из памяти уже ничем.

— Чтобы ты знал, рогоносец. Я трахалась с соседом сверху. И с твоим лучшим другом, Олегом.

Сосед сверху. Тот самый, который всегда здоровался на лестничной площадке, который давал попользоваться перфоратором, который однажды помог перетащить шкаф. В принципе — чужой человек, просто сосед. Но Олег

Олег. Друг. Лучший друг. Тот, с кем они пили пиво на рыбалке под дождём, когда клёва не было и они проклинали всё на свете. Тот, кто держал его за плечо на похоронах его матери, когда ноги подкашивались и казалось, что земля сейчас разверзнется. Тот, кто занял ему деньги на первый взнос по ипотеке, даже не спросив «когда отдашь».

— Пока ты был на работе, я скакала на нём и визжала от счастья.

Сергея затрясло. Мелко, противно, как в ознобе перед гриппом. Он сжал кулаки под одеялом, впился ногтями в ладони. Кожа лопнула под ногтями — маленькая, острая боль, которая помогла не провалиться обратно в тот сон.

Успокойся. Это был сон. Просто сон. Кошмар.

Но тело не слушалось. Потому что следом пришло другое — ещё более живое, ещё более осязаемое.

Нож в руке. Деревянная ручка, которую он выточил сам — хобби, дурацкое хобби, «ты же у меня мужчина с руками». Тёплый всплеск на лицо — такой тёплый, что на секунду ему показалось, будто его окатили горячей водой. Наташины глаза, распахнутые в потолок, туда, где трещина рассекала побелку. Кровь, растекающаяся по щелям между половицами — густая, тёмная, почти чёрная при тусклом свете.

Он убил её. Он перерезал ей горло. Он помнил, как лезвие вошло в плоть — слишком легко. Как нож в масло. Как в летний песок.

— Сергей?

Голос. Сонный, хрипловатый, с той утренней ноткой, которая появляется после восьми часов сна. Но живой. Совершенно определённо живой.

Он поднял глаза.

Наташа смотрела на него. Она приподнялась на локте, и одеяло сползло с её плеча, обнажая грудь — ту самую, которую он целовал тысячу раз, которую помнил на ощупь с закрытыми глазами.

— Ты чего трясёшься? — её брови сошлись к переносице, оставляя между ними вертикальную морщинку — ту, что появлялась, когда она сердилась или переживала. — С тобой всё в порядке?

— Кошмар — выдавил он. Голос сел, будто он не пил воду несколько дней. Будто по горлу прошёлся наждак. — Приснился кошмар. До сих пор отойти не могу.

Наташа помолчала секунду. Потом её лицо смягчилось. Она протянула руку, коснулась его щеки — пальцы были тёплыми, сухими, с запахом её крема, роза и что-то сладкое, от чего у него всегда кружилась голова. Живыми пальцами.

— Дорогой, всё нормально. Это просто дурной сон.

— Да, — выдохнул он, и выдох получился длинным, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. — Просто дурной сон.

Она улыбнулась. Он попытался улыбнуться в ответ. Получилось криво — так улыбаются мертвецы на фотографиях из морга.

Зазвенел будильник. Резко, противно, как оса, попавшая в банку. Наташа вздрогнула — всем телом, один раз — и выключила.

— Пойду, завтрак тебе приготовлю, — сказала она, потянулась к халату, висящему на спинке стула.

Он успел заметить на её спине несколько точек — слегка темноватых, с расплывчатыми краями. Похожие на следы от пальцев. Или на засосы. Он открыл рот, чтобы спросить, но она уже накинула халат — цветастый, с дырочкой на поясе, которую она хотела зашить уже месяц, да всё руки не доходили.

Он смотрел, как она идёт к двери, поправляя волосы одной рукой. Как зевает, прикрывая рот ладонью. Самая обычная сцена. Самая уютная. Разве не к этому он стремился? Разве не ради этого вкалывал на двух работах, пока у неё была депрессия и она не могла вылезти из постели?

Но следы на её спине — те самые, что похожи на следы, оставленные чужими губами в пылу страсти, — не дали этому чувству сложиться в счастье. И признания во сне всё ещё стояли перед глазами, выжженные на сетчатке, как отпечатки пальцев на раскалённом железе. Признания в измене.

И тут его пронзило.

Но ты-то ей изменял.

Не во сне. Здесь, в настоящей, вонючей, серой реальности. На протяжении многих лет. С Ленкой из третьего подъезда. С Иркой из бухгалтерии. С той рыжей, которую подцепил в командировке в Рязани и даже имени не запомнил — так, рыжая, и всё.

Он замер. Словно споткнулся на ровном месте.

Почему она не могла делать того же? Почему ты имеешь право, а она — нет?

Вопрос висел в воздухе, как нож в сценах из дешёвых триллеров — вот-вот сорвётся.

Сергей сел на постели. Голова гудела — там, в затылке, где позвоночник встречается с черепом, пульсировала глухая, противная боль.

Он поднял голову. Уставился на зашторенное окно. Во сне, окно было наглухо зашито листом ржавого металла со стороны улицы.

Сергей встал, подошёл к шторам и с силой раздвинул их.

Утреннее солнце ослепило его. Он прищурился. За окном был виден двор, дорога возле дома, и высокие тополя, перегораживающие обзор дальше.

— Приснилось. — прошептал он.

Он сел на кровать, посидел так минуту, потом встал и пошёл в ванную.

Пол был холодным. Таким холодным, что пальцы ног свело судорогой.

Включил воду. Горячую. Сильный напор. Смотрел, как пар поднимается к потолку, как запотевает зеркало — сначала по краям, потом и вовсе превращаясь в матовый прямоугольник, в котором не разглядеть даже собственного силуэта.

Разделся. Влез под душ. Вода обжигала кожу — на животе сразу выступили красные пятна, — но он не убавлял. Стоял, закрыв глаза, и слушал, как капли барабанят по кафелю. Тук-тук-тук-тук-тук. Как пулемётная очередь. Как его сердце.

Сосед сверху. И Олег.

Чушь! Наташа не из таких женщин. Она бы не смогла предать! Она даже рыбу живую чистить не умеет, потому что ей жалко.

Но ты-то смог.

Он открыл глаза. Провёл ладонью по лицу, стёр воду. Вылез, насухо вытерся жёстким полотенцем, от которого кожа покраснела ещё больше. Подошёл к зеркалу, протёр запотевшее пятно кулаком.

Из мутного стекла на него смотрел мужчина с опухшими глазами и бледной, как у покойника, кожей. Под глазами — тени. Такие глубокие, будто он не спал неделю. Как после болезни. Или после убийства.

«Они трахались на нашей кровати?»

— Господи, — сказал он вслух. Голос в маленькой ванной прозвучал глухо, как в погребе — там, внизу, где хранятся банки с соленьями и старые лыжи, которыми никто не пользуется. — Угомонись уже!

Он потряс головой. Резко, несколько раз, так что шея хрустнула.

«Да это всё сон. Кошмар был. У самого рот в пушку — сколько баб перетрахал, — а на неё поклёп возводишь. Успокойся, Сергей. Так и точно с ума сойдёшь от ревности. И за нож схватишься.»

Он замер при последней мысли. Посмотрел на свои руки. Руки были чистыми. Ни капли крови. Только вода, мыло и мелкие царапины от вчерашней работы в гараже.

«За нож схватишься.»

Выдохнул. Провёл ладонями по лицу — вверх, вниз, вверх, вниз, будто снимая паутину, которая облепила голову со всех сторон.

— Дорогой! Завтрак готов! — голос Наташи пришёл из кухни, обычный, будничный, ничем не примечательный. Если бы он не знал, что она только что проснулась, мог бы подумать, что она уже час на ногах — такая уверенная интонация.

Он надел джинсы, футболку и вышел.

На столе стояла бутылка коньяка. Рядом — две маленьких рюмки. Одна пустая, вторая полная. Наташа уже сидела, наливая себе сок из пакета — томатный, её любимый, с густой красной мякотью, похожей на то, что он видел во сне.

— Чего это ты с утра? — спросил он, садясь напротив. Голос получился ровнее, чем он ожидал. — Мне нельзя, мне на работу.

— Голова раскалывается, — сказала она, не глядя на него — взгляд ушёл в сторону, к окну, за которым серое утро только начинало обретать цвета. — Надо расслабиться, иначе с ума сойду.

Она отпила глоток, поморщилась — коньяк обжёг горло, — закусила кусочком хлеба с маслом.

— Кошмар не только тебе снился, но и мне. Такая билебирда представляешь?

Он не спросил, что значит «билебирда». Он знал это слово — она употребляла его, когда хотела сказать «мешанина», «неразбериха», «чёрт знает что». Он ждал. Знал, что она расскажет. Хочет он того или нет.

— Во сне ты мне горло перерезал, — сказала она и усмехнулась.

Он замер. Вилка с куском омлета застыла у рта.

Её усмешка вышла нервной, с прикусыванием нижней губы — её фирменный жест, когда она не уверена в своих словах.

— Вот просто взял и перерезал. — Она сделала ещё глоток, запила соком. Томатный сок смешался с коньяком, и получилась бурая, противная жижа, похожая на он заставил себя не думать.

— Да! — продолжила она, не заметив — или сделав вид, что не заметила — его остолбенения. — Стоим у окна, ссоримся, а потом ты хватаешь нож и — она провела пальцем по горлу, медленно, почти ласково. — Чпок.

Сергей опустил вилку. Омлет упал обратно в тарелку — шлёпнулся, брызнув желтком. Он не знал, как реагировать.

— За что? — спросил он то, что первым пришло в голову. Голос был ровным, чужим. Словно говорил кто-то другой, кто жил внутри него и наконец решил вылезти наружу.

— За — Наташа замерла. Её щёки залились румянцем — не постепенным, а мгновенным, как будто кто-то включил под кожей лампочку. Она отставила рюмку, поправила ворот халата — жест, который он знал. Жест, когда она не знает, что ответить и начинает искать хоть что нибудь. Когда правда слишком тяжелая, чтобы её вытаскивать на свет.

— Я не помню, — сказала она слишком быстро. Слова наезжали друг на друга, как вагоны товарняка на крутом спуске. — Да. Я не помню. Кошмар — он и есть кошмар, всё перепутано.

Она с размаху опрокинула остатки коньяка, закашлялась — громко, надрывно, с красными глазами.

Сергей смотрел на неё. Десять лет брака. Десять лет он учился читать её лицо, её интонации, её паузы. Он знал, когда она флиртует — чуть прикусывает нижнюю губу. Когда говорит уклончиво — отводит взгляд вправо, к окну, за которым тополя качают ветками. Когда не хочет говорить правду — начинает нервно смеяться, маленькими, сухими смешками, похожими на лай больной собаки.

И когда лжёт.

Она лгала сейчас.

Перед глазами встала комната. Та самая. Мутный свет из выбитого окна. Она лежит на полу, отвернувшись от него, и стонет. Стон переходит в слова, горячие, липкие, как патока:

— У него член такой сладкий

Она оборачивается к нему, закрывает глаза. Облизывает губы — медленно, со вкусом. И улыбается. Улыбается той улыбкой, которую он никогда не видел наяву.

Сергей закрыл глаза тоже. Сжал край стола так, что побелели кончики пальцев. Древесина жалобно скрипнула.

— Серёж? — её голос. Беспокойный. Такой беспокойный, что если бы он не знал правды, то поверил бы. — Ты чего?

Он открыл глаза.

— Ничего, — сказал он. Голос не дрогнул. Он сам удивился. — Завтрак вкусный.

Она улыбнулась, но улыбка получилась напряжённой — уголки губ поползли вверх, но застыли на полпути, как у человека, который не знает, радоваться ему или плакать. Он улыбнулся в ответ — и тоже криво.

Они оба лгали.

За окном чирикнула птица. Сергей подпрыгнул — будто кто-то щёлкнул его по затылку резинкой. Сердце ухнуло и забилось где-то в горле — так колотится сердце у кролика, когда над ним нависает тень ястреба.

Наташа вздрогнула — синхронно, как они когда-то, в первые годы, когда ещё чувствовали друг друга на расстоянии.

— Серёж, может, тебе тоже, — она кивнула на бутылку, — нервы успокоить?

Он смотрел на неё. Но видел не её. Видел соседа сверху. Тот срывает с Наташи халат, который он, Сергей, покупал ей на день рождения. Его рука — волосатая, с толстыми пальцами, с желтоватыми ногтями — сжимает её грудь. Она запрокидывает голову — так же, как только что, когда пила коньяк. Только сейчас она не морщится, а стонет. И стон этот

Сергей моргнул. Видение исчезло, оставив после себя липкий, тошнотворный осадок.

— Нет, спасибо. Сегодня встреча с заказчиком. Меня не поймут.

Он встал. Ноги были ватными, как после долгой болезни, но он заставил себя идти ровно — пятка-носок, пятка-носок, как учили на курсах, когда он ещё думал, что осанка — это главное, что может спасти мужчину в этом мире. Подошёл к Наташе. Наклонился, поцеловал её в щёку. Кожа была тёплая, пахла кремом — тем самым, с розой и чем-то сладким. Такой привычный, успокаивающий, домашний запах, который он вдыхал каждое утро и каждый вечер.

— Спасибо за завтрак. Вкусный. — Голос не дрожал. Он сам удивился. — Я побежал. До вечера.

— До вечера, дорогой.

Она улыбнулась. Он не смог проверить, настоящая улыбка или нет. Отвернулся слишком быстро.

Коридор. Плечи налились тяжестью, будто он нёс на горбу мешок с песком — или тело. Дыхание сбилось. Он открыл дверь, шагнул на лестничную клетку. Дверь за спиной щёлкнула — негромко, но в тишине подъезда этот звук прозвучал как выстрел.

И тут его прорвало.

Он схватился за лицо обеими руками, прижался лбом к холодной стене подъезда — там, где краска облупилась и под ней проглядывал голый бетон. Дышал часто, поверхностно, почти всхлипывая. С каждой выдохом из горла вырывался тонкий, жалобный звук — такой, какой издают щенки, когда их бросают на морозе.

— Успокойся, — прошептал он в ладони. Губы щекотали кожу. — Это был сон. Просто сон. Не накручивай себя.

Слова не помогали. Перед глазами стояло: мёртвая Наташа, бассейн, полный свёртков в одеялах, девочка с куклой, мальчик с мёртвой птицей в пакете. И окно. Чёрное окно на третьем этаже — пустота, которая смотрит на тебя, и ты знаешь, что когда-нибудь она посмотрит достаточно долго, и ты шагнёшь в неё.

Он опустил руки. Отдышался. Выпрямился. Провёл ладонями по лицу — сверху вниз, будто снимая маску, которая приросла к коже. Спустился по лестнице — ступеньки скрипели под ногами, каждая на свой лад: одна высоко, другая низко, третья и вовсе молчала, как будто её вырезали из звуковой дорожки. Толкнул дверь подъезда — железо было холодным, с мелкими каплями утренней росы.

Солнце ударило в глаза. Свежий воздух — прохладный, с запахом мокрой листвы и бензина — обволок его, залез в лёгкие, вытесняя оттуда спёртый воздух квартиры. Город жил обычной утренней жизнью: где-то сигналила машина — коротко, нервно; лаяла собака — лениво, без надрыва, просто так, для порядка; гремели мусорные баки — дворник, дядя Витя, выгружал очередной пакет.

Он не останавливаясь пошёл в сторону гаражей. Ноги несли сами. Хотелось уйти подальше от этого дома, от этой квартиры, от Наташиного голоса, который сказал: «Ты мне горло перерезал».

Он прошёл несколько десятков метров и увидел детский бассейн.

Сердце пропустило удар — один, два, три — потом заколотилось бешено, как загнанный зверь в клетке, когда чует запах крови. Руки затряслись. Он сбавил шаг, почти остановился, но ноги продолжали двигаться по инерции.

— Это был кошмар, — зашептал он, подходя ближе. Слова падали в тишину, как галька в колодец. — Кошмар. Не было этого.

Бассейн стоял в центре двора — бетонные борта, выкрашенные когда-то голубой краской, теперь облупившейся, с трещинами от самой земли, в которых проросла трава. Рядом — ржавые качели, песочница с мокрым песком, оставшимся после утренней росы. Обычный двор. Обычное утро. Ветки тополей качались на ветру, роняя на асфальт жёлтые листья — уже осень, хотя календарь упрямо показывал середину августа.

Сергей отвернулся от бассейна, не в силах смотреть. Прошёл мимо, считая шаги. Один, два, три, четыре На пятом остановился.

Набрал полную грудь воздуха — так, что рёбра затрещали. Медленно повернул голову — как солдат в строю, который боится смотреть в глаза командира, который выбирает, кого бы послать на заведомо гиблую атаку.

Бассейн был пуст.

Никаких свёртков в одеялах. Никаких ковров, простыней, мешков для мусора с телами внутри. Только несколько мелких камешков лежало на дне — там, где когда-то вода вымыла ямку, а потом высохла и оставила их сушиться на солнце. И обрывок целлофана, прилипший к бортику — синий, с белыми буквами, «Пятёрочка».

Сергей выдохнул. Выдох получился таким долгим, что он почти потерял сознание. Дрожь в руках начала утихать, сменяясь ватной слабостью. Он попытался улыбнуться — уголки губ дрогнули, поползли вверх, но застыли где-то на полпути. Не выходило.

Потому что тревога не уходила.

Она сидела где-то под ложечкой — тёплая, липкая, вонючая, как тот самый металлический привкус крови прошлой ночью. Не из-за Наташиного сна. Не из-за бассейна. Что-то другое. Что-то, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом.

Чувство чужого взгляда.

Он оглянулся. Двор был пуст. Ни души. Только деревья, шелестящие на ветру, и кошка, перебежавшая дорогу — рыжая, худая, с облезлым хвостом. Она метнулась к подвалу и исчезла в темноте.

Но взгляд не исчезал. Наоборот, становился плотнее, тяжелее, почти осязаемым — как рука, которая легла на плечо, но руки нет. Сергей медленно поднял голову к окнам.

И оторопел.

Из большинства окон на него смотрели люди.

Много людей.

Глава 3. Молоток

Сергей стоял посреди двора, и каждый волосок на его затылке кричал: «Беги». Но он не побежал.

Он медленно, очень медленно повёл головой. От окна к окну.

Не к одному окну, не к двум — ко многим. Окна на первом, на втором, на пятом этажах — везде, где было стекло, чьи шторы, тюли, занавески были приоткрыты, там стояли силуэты. Серые, размытые, как фотографии, сделанные в плохом освещении. Кто-то стоял в полный рост, подперев подбородок рукой. Кто-то выглядывал из-за штор, оставляя видимой только половину лица. Кто-то прижался лбом к стеклу, расплющив нос и губы в бледные пятна.

Все они смотрели. Просто смотрели.

Сергей замер. По спине побежали мурашки — сначала на коже, а потом и под кожей, будто там, внутри, кто-то маленький и противный зашевелился. Он хотел крикнуть: «Что вы смотрите?», но язык прилип к нёбу, как кусок сырой печёнки.

А потом его пронзило.

Они смотрят не на него. Они смотрят на бассейн.

Шестое чувство — то самое, которое не обманывало никогда, даже когда он убеждал себя, что это просто паранойя, — подсказало это с холодной, железной уверенностью, от которой сводит зубы. Люди стояли у окон и смотрели на пустую бетонную чашу. И ждали.

Чего? Он не знал.

Сергей опустил голову. Сжал кулаки в карманах куртки — там, где ткань истончилась от трения ключей. Заставил себя идти — медленно, ровно, не оглядываясь, как человек, который идёт по минному полю и знает, что если посмотреть в сторону, то наступит на мину. Он шёл в сторону гаражей. Подальше от этого двора, от этих окон, от этого бассейна, который помнил то, чего уже не было. Или то, что ещё не произошло.

Сзади чирикнула птица. Ещё одна. Целая стая защёлкала в ветвях тополей, как будто смеялась.

Он не обернулся. Быстрым шагом начал удаляться от бассейна — почти побежал, переходя на рысь.

Прошёл мимо гаражей — серых, с облупившейся краской, с номерами, нарисованными белой краской поверх ржавчины. Свернул в боковой проезд, где пахло мочой и прелыми листьями. Ключи гремели в руке, пальцы не слушались — он трижды уронил связку, прежде чем подобрать нужный. С третьей попытки открыл замок — тот щёлкнул, как створки капкана. Дёрнул за ручку — гаражная дверь со скрипом поддалась, и этот скрип был похож на голос человека, которого пытали долгие годы, но он так и не сломался.

Машина стояла на месте. Холодная, железная, привычная. С царапиной на левой двери — в прошлом году он задел столб, выезжая с парковки у магазина. Наташа тогда полдня охала-ахала, а потом сказала: «Ничего, главное, что ты живой».

Сергей сел за руль. Положил ладони на руль, сжал — кожа обивки была прохладной, почти липкой, как после дождя. На приборной панели лежал забытый чек из автомойки. Дата была вчерашняя.

— Надо выехать. Ехать на работу, — сказал он вслух. Голос в пустом гараже прозвучал глухо, неубедительно. Как голос актёра, который читает текст, написанный не для него.

Он не завёл двигатель.

Перед глазами встало окно на пятом этаже. Там, за стеклом, силуэт — широкие плечи, рука, поднесённая к лицу. Он сразу узнал его. Сосед сверху. Тот, кто по признанию Наташи — признанию, которое было, возможно, всего лишь сном, всего лишь словами в бреду, — трахал её, пока он, Сергей, вкалывал на работе, приносил деньги, делал ремонт, покупал эту чёртову машину, которую теперь даже не мог завести.

Сергей сжал руль так, что заныли ладони. Костяшки побелели.

Сегодня утром Наташа выпила. Скорее всего, начала пить, пока готовила завтрак. Сказала, что я убил её. Солгала о причине.

Он закрыл глаза. В темноте под веками закрутились образы — как в калейдоскопе, который крутит злой ребёнок: она на полу, свет из окна, её язык, облизывающий губы.

А если если и правда она спит с соседом?

Мысль жгла мозг, как кислота. Он открыл глаза, уставился в стену гаража — туда, где трещина в бетоне была похожа на контурную карту неведомой страны, в которую он никогда не поедет.

Ей сейчас одиноко. Страшно. Она выпила. Наверняка захочет утешения.

Он представил: Наташа выходит из ванной в халате — том самом, старом, с дырочкой на поясе, — мокрая, пахнущая шампунем с экстрактом ромашки. Берёт телефон. Набирает номер — дрожащими пальцами, сбиваясь на кнопках.

— Приходи. Мой на работе.

Руль заскрипел под пальцами Сергея — противно, как нож по тарелке.

Можно убедиться. Сейчас.

Он посмотрел на часы. 08:30. Она после завтрака всегда идёт в ванну. Минимум на час. Она любит горячую воду, любит лежать и читать что-то в телефоне — соцсети, сплетни про знаменитостей, на которых ей на самом деле плевать.

Потом, если она действительно с ним она позовёт его. Или пойдёт к нему сама? По лестнице, на цыпочках, чтобы не потревожить соседей? Или он спустится — тяжёлый, грузный, с волосатой грудью и запахом пота, который она так любит.

Сергей выдохнул. Вышел из машины, хлопнул дверью — звук разнёсся по гаражу, как выстрел в соборе. Назад ноги несли почти бегом — он не помнил, как закрывал гараж, не помнил, как совал ключи в карман. Помнил только, что двор, бассейн и окна с силуэтами пронеслись мимо, как декорации в дешёвом театре.

Обратная дорога заняла меньше десяти минут. Он почти бежал, петляя между гаражами, обходя лужи, перепрыгивая через ветки, которые натаскали вороны. Сердце колотилось где-то в горле — там, где голос, там, где воздух, там, где жизнь.

У подъезда остановился. Перевёл дыхание. Сделал три медленных вдоха, как учили когда-то на курсах выживания для менеджеров — смешно вспомнить, что он вообще туда пошёл.

Вошёл. Поднялся на свой этаж — ступеньки скрипели так же, как полчаса назад, но теперь ему казалось, что этот скрип слышно во всей вселенной. Ключ вставлял осторожно, чтобы не звякнуть — придержал его пальцами, как вор, который боится щелчка замка. Дверь открылась бесшумно — он смазывал петли месяц назад, после того как она жаловалась, что скрип мешает ей спать.

Шагнул внутрь. Прислушался.

Из ванной доносился шум воды — ровный, убаюкивающий, как колыбельная, которую поёт глухонемая няня. Наташа напевала что-то негромкое, неразборчивое — мотивчик из рекламы, которая крутилась по телевизору вчера вечером.

Он кивнул сам себе — машинально, как кивают, когда соглашаются с невидимым собеседником. Прошёл на цыпочках по коридору — пол не скрипел, потому что он знал, куда наступать: первая доска перед спальней, третья от угла у ванной, та, что возле двери в кладовку. Карта этого дома была у него в ногах, в подошвах, в той памяти, которую не вытравить даже инсультом.

В конце — кладовка. Тесная, пыльная, забитая старыми лыжами — на них катались лет пять назад, в последний раз, когда ездили в горы, — зонтами, которые сломались и их забыли выбросить, банками с закрутками — огурцы, помидоры, компот из вишни, которую она собирала у мамы в деревне.

Он открыл дверь — она скрипнула, но он знал, что этот скрип не слышно из ванной, если вода включена. Вжался внутрь, задвинул за собой. Темнота обняла его — влажная, пахнущая нафталином и вещами, которые годами лежат, никому не нужные, и ждут, когда их сожгут или выбросят на помойку.

Шум воды стих.

Сергей замер. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире — глухие, мощные удары, как таран в ворота.

Рано. Она выходит слишком рано.

Он услышал, как открылась дверь ванной — мягкий щелчок магнитного замка, который он сам ставил и гордился этим. Как Наташа шлёпает босыми ногами по кафелю — влажный, чавкающий звук, который он всегда ненавидел. Потом шаги затихают на коврике. Потом — голос.

— Алло! Привет! Мой ушёл на работу. Я только из ванны. Вся горю. Спустишься ко мне?

Пауза. Кто-то отвечал на том конце — голоса было не разобрать, только глухое мычание из телефонной трубки, похожее на жужжание мухи в банке.

Сергей зажал рот рукой. Пот заливал глаза — солёный, едкий, он щипал и заставлял моргать. Пальцы дрожали так, что он боялся, что не удержит ладонь на лице.

— Давай, я жду, — промурлыкала Наташа — да, именно промурлыкала, кошачьим, тягучим голосом, которого он не слышал от неё уже года три. И судя по звуку — по лёгкому стуку пластика о диван — бросила телефон.

Её шаги удалились в спальню.

Сергей стоял в кладовке, не дыша. Мысль, холодная и острая, как лезвие, которое он держал во сне, пронзила сознание: Она звонила не соседу. Она звонила подружке. Маникюрше. Маме!

Раздался звонок в дверь. Короткий, вежливый — два звонка, как это делают люди, которые не хотят никого разбудить, но очень хотят, чтобы им открыли поскорее.

Он услышал, как Наташа прошла мимо кладовки — её шаги были лёгкими, почти танцующими. Как хлопнула входная дверь — она всегда хлопала, потому что не могла рассчитать силу.

Потом — щелчок замка. Кто-то вошёл. Какая возня.

— Не спеши, давай сделаем это на кровати, — голос Наташи, томный, тягучий, с придыханием, разнёсся по коридору, просочился под дверь кладовки, заполнил каждую щель, обжёг Сергея.

Мужской голос ответил — Сергей узнал его сразу, хотя слышал всего несколько раз в лифте и на лестничной площадке. Сосед сверху. Тот самый. Голос был хрипловатым, с нажимом, как у человека, который привык, чтобы его слушались.

— Я хочу тебя прямо здесь. У стены. Чтобы видеть наши отражения в зеркале.

Раздался шлепок — глухой, влажный. Ладонь по голой плоти.

Наташа рассмеялась — негромко, с придыханием, тем смехом, который Сергей слышал только в первые месяцы их отношений, когда они запирались в туалете на корпоративах и целовались, пока кто-нибудь не начинал стучать в дверь.

— Ого, какой он у тебя огромный! Распалился-то как.

— При мысли о тебе он всегда такой, — прохрипел сосед.

— А мой только про работу думает. Импотент. — Наташа говорила быстро, с каким-то злым весельем, как будто выплёвывала занозы, которые сидели в языке годами. — Сегодня во сне он взял и глотку мне перерезал.

Сергей зажмурился. Ладонь, зажатая на рту, стала мокрой от дыхания — горячей, липкой, противной.

— Это твой-то Сергей? — сосед усмехнулся. Усмешка была гулкой, самодовольной. — Этот решился глотку перерезать? Видать, ты его сильно достала.

— Ага. Импотентом и рогоносцем назвала, призналась ему, что ты меня трахал.

Сосед рассмеялся — громко, довольно, так смеются люди, которые только что выиграли в лотерею или узнали, что их сосед по парте провалил экзамен.

— Да это любого мужика из себя выведет. Даже твоего мужа-ботаника.

— Да не такой уж он и ботаник оказался во сне, — ответила Наташа. Голос её стал задумчивым, даже чуть удивлённым, как у человека, который нашёл в старом шкафу вещь, которую давно потерял и уже не надеялся найти. — Представляешь, он сознался, что он отец трёх детей от Ленки-шалавы, из соседнего дома, с третьего этажа.

— Да? — сосед удивился. — Ну у тебя и больной сон был.

— А ты с ней переспал хоть раз? — Голос Наташи стал игривым, почти девичьим.

— Чур меня, чур! Ещё чего не хватало, заразу какую подцепить, — рассмеялся сосед. Но Сергей почувствовал в этом смехе фальшь. Самую маленькую, едва уловимую — задержку на доли секунды перед тем, как начать смеяться. Паузу, которая выдаёт ложь.

«Лжёт, — подумал Сергей. — Он лжёт».

Раздались шаги.

— Я на кухню. В горле пересохло.

Пауза. Какое-то движение. Сергей услышал, как звякнула посуда — кто-то что-то наливал. Жидкость булькнула — один раз, другой.

— Будешь коньяк? Я не хочу пить одна, — голос Наташи был нежным, Сергей стиснул зубы, вспомнив, как отказался утром пить с ней.

— С удовольствием, — согласился он, — за тебя, твою красоту и твою душевность!

Раздался звон рюмок.

— О! Хороший коньяк, Наташа. Можно ещё?

— Конечно! — послышался стук горлышка бутылки о рюмку.

— Мне тоже ночью снился кошмар, — сказал сосед уже тише, серьёзнее. Голос потерял свою хрипловатую игривость и стал глухим, почти испуганным. — Будто в квартире все окна наглухо металлом зашиты. И кто-то кричит на улице. Женщина. Что она чиста Жуть.

— Подожди — голос Наташи дрогнул. В нём появилось то, чего Сергей не слышал ни разу за десять лет. Не страх даже — что-то более древнее. Ужас. — В моём кошмаре тоже такое было

Сосед продолжил, будто не слышал её — или не хотел слышать:

— А потом вышло солнце, птицы запели. Я выглянул во двор, а там соседи стаскивали трупы в бассейн. — Он запнулся. Сглотнул — звук был отчётлив, как падение камня в воду. — И твой — тоже волочил кровавое одеяло.

Наступила тишина. Такая плотная, что Сергей слышал, как в ушах шумит кровь — далёкий, ровный шум, похожий на прибой.

— Жутко было, до коликов в животе, — сказал сосед после долгой паузы. — Я так и не решился выйти на улицу дальше, вернулся домой.

Скрип стула — кто-то сдвинул его с места.

— Меня это в тоску вгоняет, — сказала наконец Наташа. Голос её стал другим — низким, хриплым, с той ноткой, которая появляется, когда женщина решает, что сейчас не время для разговоров, сейчас время для другого. — Я жива. И я хочу трахнуть тебя. Прямо сейчас. Забудем этот бред.

Сосед что-то прохрипел в ответ — не слова, а звук, низкий, животный, от которого у Сергея зашевелились волосы на руках. Послышался шелест одежды — ткань о ткань, ткань о кожу. Влажный звук поцелуя — губы, язык, слюна. Тихий стон — Наташин, он узнал бы его из тысячи. Шаги — они перемещались в спальню, туда, где стоит их кровать, их подушки, их фотография в рамке на тумбочке.

Сергей сидел в кладовке, вжавшись спиной в полки, словно в утробе — только утроба эта была тёмной, вонючей и полной старых вещей. Дышать стало нечем. Рука уперлась во что-то твёрдое, деревянное. Он нащупал, поднёс к щели, откуда пробивался скупой свет из коридора.

Молоток. Простой, надёжный. Обыкновенный молоток, которым он забивал гвозди, когда вешал полку для её косметики. С одной стороны — квадратный боёк, с другой — острый, загнутый «коготок», чтобы выдёргивать гвозди. Или, как подумал Сергей, чтобы проломить череп.

Он даже представил, как заносит боёк над голым соседом — тот лежит на Наташе, к нему спиной, и его жирные складки на спине трясутся при каждом движении. Замах. Удар. Хруст. Тёплые брызги. Горячий, металлический запах. Визг жены. Сосед падает на неё. Заливает кровью постель. Мою постель. Наташа семенит руками, дрыгает раздвинутыми ногами, пытаясь скинуть агонизирующую тушу. Затем замирает, увидев молоток, несущийся ей в лоб.

Он даже улыбнулся в темноте. Улыбка вышла кривой, неуклюжей — как у человека, который забыл, как это делается, и теперь учится заново по учебнику «Счастье для чайников».

И тут же молоток обжёг ладонь. Деревянная ручка нагрелась, будто внутри неё спала угольная искра, и укусила его за кожу.

«Сделай это», — прошептал молоток голосом, которого Сергей никогда раньше не слышал, но сразу узнал. Это был его собственный голос. Только из какой-то другой жизни. Или смерти.

Сергей притронулся к двери. Пальцы дрожали. Не от страха — от нетерпения. Глупое, горячее, щенячье нетерпение, которое требовало: сейчас, сейчас, сейчас. Там, за дверью, скрипела кровать. Там, за дверью, она стонала. Там, за дверью, была его месть. Плоть, которую можно проломить, как гнилой арбуз.

Но сознание — этот старый, нудный, зануда — включило красный свет.

«Нет».

Сергей замер. Убрал руку от двери. Заставил себя разжать пальцы, по одному, как выковыривают занозы. Вернул молоток на полку — к банкам с консервами, которые уже несколько лет ждали своего часа. Огурцы. Помидоры. Лечо. Всё то, что они с Наташей крутили вместе, когда ещё разговаривали друг с другом. Когда ещё смеялись над собой

Он открыл рот. Упёрся лбом в холодное полотно двери. Стал дышать — глубоко, ритмично, как учили на тех дурацких курсах выживания, куда его затащила Наташа. «Вдох — раз, выдох — два. Задержи — три-четыре. Повтори».

— Один раз я уже убил жену за то же самое, — прошептал он в щель между дверью и косяком. — И это не принесло облегчения.

Он говорил не себе. Он говорил тому, кто требовал крови. Тому, кто ворочался в глубине, подкидывая дрова в костёр ревности.

— Да! — рявкнуло подсознание голосом, от которого заныли зубы. — Но ты ещё не убивал соседа! Убей соседа, и трахни жену!

Вот так. Просто. Понятно. Две цели. Один молоток. Счастье — на расстоянии вытянутой руки.

Сергей затряс головой. Затряс так, что хрустнули позвонки. Затряс так, что перед глазами поплыли пятна. Затряс так, что язык прикусил до крови. Медный привкус заполнил рот.

«Я не буду, — попробовал он сказать, но получилось не «не могу». А это, как ни крути, разные вещи. Совершенно разные.

Он остался стоять в кладовке, прижавшись лбом к двери. Кровать за стеной скрипела всё так же ритмично. Наташа стонала всё так же сладко.

А молоток на полке смотрел ему в затылок и ждал.

Сергей заставил себя ждать — минуту, две, три, считая удары сердца. Сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать. Пока за стеной не раздались ритмичные скрипы кровати и приглушённые вскрики — её, его, их смешанные голоса, превращающиеся в один сплошной, мерзкий звук.

Тогда он бесшумно открыл дверь кладовки — петли не скрипнули. Выбрался в коридор. Босиком, в одних носках — обувь осталась в прихожей, возле порога, где они валялись вперемешку: его кроссовки, её балетки, какие-то тапки, которые она подобрала на распродаже, шлёпанцы, сланцы.

Он надел кроссовки медленно, каждое движение — как в замедленной съёмке. Зашнуровал. Потом так же медленно подошёл к выходной двери.

Вышел. Закрыл без щелчка — придержал язычок замка пальцем, так чтобы он вошёл в паз без звука. Но в последний момент, когда он отпустил дверь, замок предательски щёлкнул — громко, отчётливо, как выстрел из стартового пистолета на соревнованиях, которые он проиграл.

Сергей замер. Закрыл глаза. Прислушался.

Из-за двери доносились ритмичные поскрипывания кровати. Не стихли. Не остановились.

Не услышали.

Он спустился по лестнице — ступеньки скрипели, но теперь ему было всё равно. Во дворе остановился. Осмотрелся.

Всё было как во сне. Тот же серый дом, только с обыкновенными окнами — стёкла, рамы, подоконники с цветочными горшками, где у одних герань, у других кактусы, у третьих просто земля без цветов, потому что забыли полить. Тот же бассейн в центре двора.

Но сейчас — пустой. Чистый. Ни тел, ни свёртков, ни пятен. Только сухие листья на дне и ржавая вода в трещинах — жёлтая, противная, как моча больного человека.

Сергей медленно пошёл к бассейну.

Шаг. Второй. Третий. Ноги не слушались, как у человека, который только что пережил инсульт — или убийство. Бетонная чаша раскрылась перед ним, как пасть, из которой убрали все зубы. Пустая. Чистая. Только сухие листья на дне да ржавая вода в трещинах — там, где бетон разошёлся швами, и в эти швы теперь можно было запихнуть человеческую жизнь, если как следует завернуть её в одеяло.

Он остановился у края. Смотрел.

И тут, в тишине этого утра, его мозг начал шевелиться. Там, внутри черепной коробки, заворочалось что-то жирное и липкое. Не мысль даже — навозная куча из обрывков, которую надо было разгрести, чтобы понять, где он оказался.

Сергей закрыл глаза. Прикоснулся пальцами к вискам.

— Надо собрать всё в кучу, — прошептал он. Губы шевелились, как у бездомного, который разговаривает с фонарным столбом. — Давай. Собирай.

Во сне жена созналась, что её потрахивает сосед и мой друг.

Так. Это — первая карта. Выкладываем на стол рубашкой вверх.

Я убил её.

Вторая карта. Она кровоточит. Пальцы помнят рукоять ножа. Лицо помнит тёплые брызги.

Утром она сделала мне завтрак. Сказала, что во сне я ей горло перерезал. Солгала о причине.

Третья. Четвёртая. Они не складываются в колоду. Они рассыпаются, как проклятые карты таро, которые предсказывают только одно — ты уже мёртв, просто ещё не упал.

Я начал ревновать, устроил слежку.

Пятая карта. Самая позорная. Стоять в собственной кладовке, зажав рот ладонью, и слушать, как твою жену трахает мужик с волосатой грудью. Потому что ты ревнуешь. Потому что ты сам трахал Ленку и Ирку и ту рыжую из Рязани, но когда очередь доходит до тебя — ты не вывозишь. Ты сжимаешь кулаки и хочешь взять молоток.

И сосед сказал ей, что видел сон, в котором он видел, как я выношу свёрток в бассейн.

Шестая карта. Вот она — где связь. Сосед видел сон. Жена видела сон. Он сам видел сон. И все сны — про одно. Про бассейн. Про свёртки. Про женщин, которые кричат: «Я чиста!» А потом замолкают навсегда.

И потом несколько минут я слушал, как он трахает мою жену.

Седьмая карта. Она не ложится на стол. Она втыкается в горло.

Сергей открыл глаза.

— Что за сон нам снился? — спросил он у пустого бассейна. У пустого неба. У пустых окон, из которых на него смотрели серые силуэты — или не смотрели. Может быть, ему просто казалось.

Он медленно поднял голову. Запрокинул её так, что шея хрустнула — позвонки щёлкнули, как щёлкал замок в его двери. Уставился в небо.

А неба-то и не было.

Сверху — серая пелена, как потолок в подвале, который никогда не белили. Ни облаков. Ни просвета. Ни солнца, которое ещё час назад пекло ему в макушку. Просто бетонный купол. Или глаз, который закрыл веко. Или то, что остаётся от неба, когда его протыкают, и оно истекает в неизвестность.

И стоял он так — мужик в кроссовках, заляпанных чужой кровью, мужик, который не знал, убил он жену или только собирается, а вместе с ней и соседа — стоял и смотрел в эту серую пустоту. И в пустоте ему никто не ответил.

Тишина. Только птицы чирикают где-то в ветвях тополей — и в этом чириканье ему почудилось что-то насмешливое, почти человеческое.

Он опустил голову. Посмотрел на кроссовки. Чистые, незапятнанные. Перевёл взгляд на соседний дом, на третий этаж.

Окно квартиры 12 было выбито. Бесконечная, чёрная пустота зияла там, где ещё вчера — или во сне? или наяву? — были глухие металлические ставни, за которыми прятались от того, что разлилось снаружи.

Сергей смотрел в это окно, и ему казалось, что из темноты на него смотрит кто-то. Или что-то. Нутром, спрятанным под налётом цивилизации, он почувствовал:

Оттуда смотрела сама темнота. Та самая, которая живёт на дне колодцев и за дверями, которые нельзя открывать. Он смотрел на неё и не мог отвести от неё взгляд.

— Дети, — прошептал Сергей.

Он продолжал смотреть в разбитое окно и осознал, что ему надо их увидеть.

Сзади раздался сдавленный женский крик: «А-а-а» — и сразу же оборвался, будто придавленный подушкой.

Он подскочил и вырвал взгляд из темноты выбитого проёма.

Он узнал голос и манеру крика.

Так кричала его жена, когда кончала.

Глава 4. Семёрка Душей

Комната, в которой ждала Валентина Ильинична, была устроена так, чтобы высасывать из тебя деньги. Или душу. Или и то и другое — по акции.

Она сидела в кресле с высокой спинкой, обтянутой бархатом цвета свернувшейся крови, и листала журнал. Не читала — листала. Потому что читать в этом свете было невозможно. Только шелестеть страницами и делать вид, что ты здесь по своей воле, а не потому, что кто-то сказал тебе: «Валентина Ильинична, у вас сглаз третьего порядка. Информационный. Срочно чистить каналы».

Шторы на окнах были не просто плотными — они были утробными. Ткань толщиной в палец, чёрная, с золотыми нитями, которые при тусклом свете настенных светильников казались змеями. Светильники были сделаны под старину. Под свечи. Лампочки внутри горели жёлтым, но дрожали так, будто вот-вот перегорят. Или погаснут по команде.

Валентина подняла голову. Оглядела комнату. И почувствовала себя мышью в лабиринте, который построил шизофреник с хорошим вкусом.

Тёмные шёлковые обои. Каминная полка без камина — просто полка, на которой стояли хрустальные шары и статуэтки голых женщин с третьими глазами. Картины. Абстракция. Пятна. Круги. Линии, которые, если смотреть слишком долго, начинали двигаться.

И стена. Стена, которая заслуживает отдельного абзаца.

На ней висели дипломы. В рамочках. С золотыми буквами. И чем дольше Валентина на них смотрела, тем сильнее ей хотелось рассмеяться. Или заплакать. Или выйти вон и забыть эту дверь с надписью про ожидание света.

Диплом Магистра Высших Космических Коммуникаций. Выдан «Международным Институтом Ноосферной Психоэкологии и Квантового Синтеза». Валентина никогда не слышала о таком институте. Но она была уверена, что у них есть сайт, корпоративная почта и рассылка со скидками на второй диплом.

Диплом Доктора Ментальной Нумерологии и Сакральной Геометрии Судеб. От «Евразийской Академии Трансцендентных Наук и Инноваций». Адрес этой академии, Валентина готова была поставить деньги, находился в подвале какого-нибудь торгового центра в Воронеже.

Диплом Квантового Мета-Терапевта Родовых Пространств. Всемирный Центр Энерго-Информационного Моделирования Реальности. Это звучало так, будто кто-то бросил в блендер слова из «Матрицы», «Звёздных войн» и инструкции к стиральной машине.

А дальше — сертификаты. Лицензии. Бумажки, которые доказывали, что Вера СветоЯсная — не просто тётка с картами, помешанная на эзотерике. Она — Ченнелер 7-го Уровня Допуска к Хроникам Акаши. Она — Эксперт-Мантик Голографических Систем. Она — Бережиня Цифровых Кодов Богатства.

Валентина перевела взгляд на журнальный столик. Там — камешки. Семена. Грубая нить, завязанная узлами. Гадальные карты, потрёпанные по краям. И хрустальный бокал, в котором медленно коптила палочка ладана. Дым поднимался вверх, как душа, которая не знает, куда ей лететь — в рай или в вытяжку.

Она взяла с подноса визитку. Чёрная. Золотые буквы:

Вера СветоЯсная.

Магистр Квантового Проявления и Родовых Сценариев.

Хранительница Ключей Бессознательного и Световых Порталов.

Под этим — ещё семь строчек титулов. И в самом низу, мелким шрифтом — номер телефона и пометка: «Сеансы строго по предварительной записи. Наличный расчёт. Чай, кофе, минеральная вода и прочее — за дополнительную плату».

Валентина усмехнулась. Но усмешка вышла кривой. Потому что она знала: она заплатит. Она уже заплатила. Двойной прайс. Сверху — наличными. Потому что у неё — особый случай. А сделала так она, потому что Вера СветоЯсная реально помогла её подруге.

— Валентина Ильинична, — раздался голос.

Молодой. Женский. Спокойный, как вода в болоте.

Валентина подняла голову. В приоткрытую дверь заглянула девушка. Лет двадцати пяти. Волосы собраны в пучок. На лице — усталость человека, который сто раз слышал одно и то же и научился не моргать.

— Будете чай, кофе?

— Нет, милочка, спасибо.

— Может, чего покрепче? — девушка улыбнулась. В улыбке не было насмешки — только профессиональное «я знаю, что вы все здесь алкаши, но спрашивать надо».

Валентина задумалась. На секунду. На две. Потом подняла палец, открыла рот — и закрыла. Опустила палец.

— Нет. Ирочка, а у вас есть минералка? Холодная?

— Нет. Но если надо, я сбегаю в магазин. Принести?

— Да. Будьте добры.

Ира кивнула и уже взялась за ручку двери, когда Валентина выпалила — слишком быстро, слишком громко, слишком отчаянно:

— Я понимаю, что пришла к Вере СветоЯсной раньше назначенного времени. Но я щедро плачу. Наличными. Сверх прейскуранта. Не могла бы она принять меня вне очереди? У меня особый случай.

Ира остановилась. Повернулась. Посмотрела Валентине прямо в глаза. В её взгляде не было злобы. Только усталость и что-то ещё — что-то, похожее на жалость. Или на предупреждение.

— Сожалею, Валентина Ильинична, — сказала она, и голос её стал на тон ниже. — Пути Света Ясного пишутся не по нашему желанию, а как того пожелают высшие силы. Таков порядок сфер мироустоя.

Слова звучали как заученная мантра. Но в них не было пустоты. Была плоть. Был опыт. Было то, что она говорила сто, тысячу раз, пока не перестала чувствовать вкус.

Валентина опустила взгляд в пол.

— Да... да. Спасибо, что напомнили. Я... подожду.

Ира вышла. Закрыла дверь. На двери была табличка. Чёрная. Белые буквы.

«Вся наша жизнь — ожидание света»

Ира прошла по коридору, к другой двери. На этой табличка была больше. Золотые буквы на чёрном. Титулы. Много титулов.

Магистр Квантового Проявления и Родовых Сценариев.

Хранительница Ключей Бессознательного и Световых Порталов.

Хранительница Высшего Аркана Квантового Поля Таро.

Бережиня Цифровых Кодов Богатства и Семейного Эгрегора.

Дипломированный Ченнелер Высших Сфер.

Вера СветоЯсная.

Ира вошла без стука. Закрыла дверь за собой.

Комната за дверью была другой.

Не той, где ждут клиенты. Не той, где всё пропитано театром и запахом ладана. Эта комната была настоящей. Обычный офис. Компьютер на столе. Принтер в углу. Календарь на стене с фотографией котят. Пластиковые стаканчики для воды. И запах — не сандал и не пачули, а обычный женский запах: крем для рук, растворимый кофе, сигареты.

У окна стояла женщина за пятьдесят. На плечах — шёлковое кимоно-кардиган, расшитое драконами, которые при тусклом свете казались живыми. Она курила. Выпускала дым в открытую форточку. Смотрела куда-то вдаль — туда, где между домами был клочок серого неба.

Она была так задумчива, что не заметила, как вошла дочь.

— Мам, — сказала Ира. — Не забудь. Через тридцать минут приём. Валентина Ильинична уже в ожидальне. Уже почти созрела.

Женщина вздрогнула. Обернулась. Глаза — светлые, почти прозрачные — на секунду стали пустыми, как у птицы.

— Что?

Ира вздохнула. Подошла к офисному столу. Взяла папку с надписью «Валентина Ильинична Ярмолова. VIP.» Поднесла к матери.

— Через тридцать минут у тебя приём. Валентина Ильинична. Вот её досье. Перечитай, пожалуйста. Освежи память.

Вера взглянула на папку. Не взяла.

— Я и так прекрасно всё про неё знаю, — сказала она. Голос — грудной, с хрипотцой. Голос женщины, которая курит с шестнадцати лет и рассказывает будущее за деньги. — У неё информационный сглаз третьего порядка. На её мужа положила глаз молодая вертихвостка. Делов на три сеанса.

— Мам. — Ира положила папку на стол. — Она готова платить двойной прайс. Растяни сеансов на пять. Хотя бы. А лучше — на постоянку.

Вера отошла к столу. Сев за него, она превратилась в другого человека. Плечи расправились. Пальцы легли на карты. Глаза сузились.

— Ты предлагаешь мне ей лгать? — спросила она. Голос стал холоднее.

Ира закатила глаза. Закатила так, что было слышно.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Но не отпускай её. Вот что я прошу.

Вера взяла карты. Одним движением разложила их веером — шёлковым, плавным, отработанным до автоматизма. Вытащила одну. Перевернула.

И её лицо переменилось.

Кровь ушла с щёк. Губы побелели. Пальцы, унизанные кольцами с камнями, сжались так, что костяшки хрустнули.

— Мам? — Ира нахмурилась.

Вера взяла себя в руки. Быстро — как женщина, которая привыкла не показывать слабость. Подняла карту, показала дочери.

Ира махнула рукой.

— Ты же знаешь, я в этом не разбираюсь.

Вера скорбно поджала губы. Кольца глухо звякнули о лакированный стол, когда она положила карту лицевой стороной вверх.

На карте была нарисована комната. Не та, где они сидели — другая. Тёмная, с низким потолком. И человек на цыпочках, крадущийся к двери. В руках у него была люлька. Детская люлька. И из-под одеяла свисала маленькая ручка.

— Это Семёрка Душей, — сказала Вера. Голос упал до шёпота. Сакрального. Театрального. Но в нём дрожала настоящая нотка — та, которую не подделаешь. — В квантовом поле она манифестирует точку невозврата. Карта тотальной фальши. Ложь запускает программу самоликвидации родового канала. Пространство аннигилирует лгуна. — Она подняла глаза на дочь. — Проще говоря, доиграешься — и умрёшь. Физически. И твой род следом.

Ира даже не вздрогнула.

Она лениво кивнула, глядя на зловещую картинку с таким видом, будто мать показала ей ценник на просроченный творог.

— Мам, хорош ченнелить, мы не на вебинаре, — вздохнула она. Сев на подоконник, она скрестила руки на груди. — Я не твоя клиентка. Эту пластинку про «физическую смерть от вибраций» ты крутишь каждой второй замужней дуре, которая подозревает мужа в интрижке. Давай без спецэффектов на мне.

Вера нахмурилась. Поправила сползшее с плеча кимоно. Посмотрела на дочь. Взгляд стал пронзительным. Цепким. Такими глазами смотрят, когда хотят увидеть не лицо — душу.

— Ты не веришь в мои провиденья? — спросила она тихо.

Ира тут же собралась. Слезла с подоконника. Встала ровно.

— Верю, мам, верю! — сказала она слишком быстро. — Только не надо на мне это всё делать. Мы же договорились. Я тебе помогаю. Веду твои соцсети. Рекламой занимаюсь. В приёмной сижу. С клиентами созваниваюсь. Бухгалтерию веду. Избавляю тебя от всех земных дел, в общем. Но... — она запнулась. Сглотнула. — Не надо меня втягивать в своё ведуньство. Пожалуйста.

Вера смотрела на неё. Слушала. Не перебивала.

И постепенно её лицо смягчилось. Глаза, которые только что сканировали пространство на предмет скрытых угроз, стали тёплыми. Живыми.

Она протянула руки к дочери.

— Иди сюда, — сказала она. — Я хочу тебя обнять. Это-то можно?

Она улыбнулась. Искренне. Впервые за этот разговор.

Ира подошла. Мать обняла её, прижала к себе, начала гладить по голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда Ире снились кошмары про монстров под кроватью.

— Я рада, что ты мне помогаешь, — прошептала Вера. — После того как меня бросили все. Муж. Знакомые. Крутили пальцем у виска. За глаза называли ведьмой. Ты одна меня поддержала. Создатели девяти сфер, когда явились ко мне, сразу сказали, что ты

— Мам. — Ира напряглась в объятиях. — Не надо про сферы.

— Хорошо, хорошо. — Вера продолжала гладить. — Когда в тебе откроются чакры

— Ма-а-а-м. — Ира отстранилась. — Ну не надо про это.

— Всё, молчу, молчу. — Вера подняла руки ладонями вперёд, как капитулирующий генерал. — Ты права. На родственниках нельзя проявлять свои способности.

— Спасибо за понимание, мам. — Ира поправила сбившуюся футболку. — Я сейчас в магазин, за минералкой для Валентины Ильиничны сбегаю. Подготовся, пожалуйста.

— Да. Спасибо. А я пока досье почитаю.

Ира вышла. Дверь за ней закрылась мягко — почти беззвучно. Но Вере показалось, что этот щелчок прозвучал как выстрел.

Она подождала три секунды. Пять. Десять.

Потом метнулась к столу.

Карта лежала на месте — Семёрка Душей, вор с люлькой. Вера уставилась на неё. Взяла колоду. Перетасовала — быстро, нервно, карты выскальзывали из пальцев, падали на пол, она поднимала их дрожащими руками. Снова сложила колоду. Снова разложила веером.

Отвернулась. Закрыла глаза. Вытянула наугад одну карту.

Перевернула.

Вор на цыпочках уносил краденую люльку.

— Нет, — прошептала Вера. Голос треснул, как лёд под ногой.

Она снова перетасовала. Перемешала так, что карты летели по столу, как испуганные птицы. Собрала. Разложила веером. Не глядя, провела ладонью над картами — там, где, по её словам, проходили квантовые токи и каналы силы.

Пальцы остановились. Сами. Без её воли.

Она перевернула.

Вор нёс люльку. И маленькая ручка всё так же свисала из-под одеяла.

Вера отшатнулась. Стул с грохотом упал на пол. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на карту так, будто та могла укусить.

— Ира, — прошептала она. Позвала дочь, которая уже спустилась на первый этаж, вышла из подъезда и сейчас шла к магазину через двор, где стоял пустой детский бассейн. — Ирочка...

Карта молчала. Ладан коптил в хрустальном бокале. На стене дипломы и сертификаты сверкали золотыми буквами, обещая спасение, защиту и квантовое исцеление всех родовых каналов.

Но Семёрка Душей не уходила.

Она лежала на столе, и маленькая ручка всё качалась в такт невидимому ветру.

Вера медленно опустилась на колени. Подняла стул. Села. И заплакала — тихо, без звука, так, как плачут женщины, которые знают, что никто не придёт их утешать. Даже Создатели Девяти Сфер.

Особенно они.

Телефон зазвонил в глубине кармана — там, где ткань прикасалась и к коже и к содержимому, а тепло тела сплеталось с вибрацией в один противный, назойливый зуммер.

Вера вздрогнула. Пальцы, всё ещё пахнущие ладаном и страхом, нашарили трубку. Она поднесла её к лицу. На экране — улыбающаяся Ира. Фото, где она в прошлом году на море, ветер треплет волосы, и на заднем плане кто-то машет рукой. Такой простой. Такой живой снимок.

Женщина сделала три глубоких вздоха. Грудью. Животом. Тем местом, где, по словам Создателей Девяти Сфер, прячется душа. Нажала «Ответить».

— Да, Ира.

Голос получился ровным. Как доска, которую строгали рубанком, пока она не стала гладкой. Ни одной зацепки.

— Мам, чтобы два раза не ходить. — Ира говорила быстро, деловито, как всегда. — На ужин брать что-нибудь?

Вера хотела сказать «нет». Хотела сказать «я сама». Хотела сказать «ничего не надо, только вернись скорее». Но сказала то, что просилось наружу само, как гной из старого нарыва:

— Да. Возьми водки.

На том конце провода — пауза. Та самая пауза, которую Вера научилась ненавидеть больше, чем любую карту в колоде.

— Мам, ты же обещала не пить — Голос Иры стал тише. Не строже — тише. Так говорят с человеком, который уже падал и обещал больше не падать.

— Ира, — сказала Вера, и в её голосе вдруг прорезалась та самая сакральная нотка, которую она включала для клиентов. Только сейчас она была настоящей. — Я уже месяц не притрагивалась. Сегодня мне надо.

Она не врала. Ровно двадцать восемь дней. Она считала. Каждое утро, открывая холодильник, она видела бутылку «Пять озёр», которую оставила на всякий случай. В ней осталось на самом донышке. Для компрессов, прижиганий. И каждый день закрывала дверцу, не беря её. Двадцать восемь раз.

— Ну ладно, — Ира выдохнула. — Тогда, значит, и на закуску взять надо. — И уже деловито, возвращаясь в привычную колею: — Не забудь, через двадцать минут у тебя встреча.

— Всё, всё. — Вера посмотрела на часы. — Уже перехожу в приёмную комнату.

— Люблю тебя!

— И я!

Трубка пикнула. Связь оборвалась.

Вера опустила телефон. Долго смотрела на дисплей, где фото Иры постепенно тускнело, уступая место заставке — абстрактному кругу, который вращался и вращался, никуда не приводя.

Затем перевела взгляд на стол.

Вор с люлькой всё так же крался по комнате. Маленькая ручка свисала. Нарисованная. Беспомощная. И от этой картинки веяло таким холодом, будто сама смерть сидела на стуле напротив и ждала, когда Вера поднимет глаза.

Она потянулась к карте. Перевернула её — резко, как сдирают пластырь. Рубашкой вверх. Теперь на столе лежала просто карта. Крапчатая, потёртая по краям. Без обвинений. Без пророчеств.

Но Вера знала. Знание это сидело под ложечкой, тёплое и липкое, как кола, которую она пила вчера? Позавчера? Она уже не помнила. Карта вернётся. Они всегда возвращаются.

— Дура! — неожиданно вырвалось у неё. — Нельзя гадать на себя!

Она встала. Подошла к зеркалу, висящему на стене между дипломом Магистра Космических Коммуникаций и сертификатом Ченнелера 7-го Уровня.

Поправила одежду. Ворот платья, который съехал набок. Рукав кимоно, который сполз с плеча и теперь висел тряпкой. Причёску — седые пряди, выбившиеся из пучка.

Достала пудру. Квадратную, в золотистой коробочке, купленную во время отпуска у моря. Смахнула влажной губкой кожу вокруг глаз — туда, где слёзы оставили тёмные разводы, похожие на грозовые тучи на карте погоды.

Посмотрела на себя. Светлые глаза. Морщины. Женщина, которая когда-то верила, что спасёт мир. А теперь просто пытается дожить до вечера и не нажраться до беспамятства в одиночестве.

Вера подмигнула своему отражению. Получилось криво. Как у человека, который никогда не умел подмигивать, но очень старался.

— Ну, вперёд! — сказала она. Громко. С вызовом. И добавила, уже тише, почти шёпотом: — И с песней!

С песней, про карты. Или про жизнь. Или про то, что даже когда всё идёт под откос, лучше делать это с музыкой. Чёрт знает, что она имела в виду. В такие моменты она часто несла чушь. Главное — не останавливаться.

Она напустила на лицо серьёзное выражение. То самое, которое заставляло клиентов верить: эта женщина знает то, чего не знают они. Это выражение стоило ей трёх разводов, двух выкидышей и бессонницы, которая стала такой родной, что без неё она не засыпала.

И пошла к выходу.

Спина прямая. Плечи развёрнуты. Каблуки цокают по паркету, как метроном, отсчитывающий последние минуты перед бурей.

За её спиной на столе осталась перевёрнутая карта. Вор под ней всё ещё крадётся с люлькой. Но теперь он крадётся в темноте. А темнота, как известно, не видит лиц. Только слышит шорохи, стук шагов, шёпот слов.

Дверь с надписью «Вся наша жизнь — ожидание света» открылась и закрылась.

Вера СветоЯсная шагнула в приёмную, где в кресле сидела Валентина Ильинична с минералкой, которую принесла Ира, и с надеждой, которую никто не мог принести, кроме неё самой.

Вера раздвинула руки, словно пыталась обнять весь мир.

— Света в вашу жизнь! И ясности! — произнесла она, и направилась к женщине.

Глава 5. Граница

Ужин в квартире Веры начался как обычно. Стук вилок о тарелки. Звяканье рюмок. Бульканье водки, разливающейся по стеклу — такой прозрачной, что казалось, будто в ней растворяются все секреты, которые нельзя произносить вслух.

Ира ела быстро, как человек, который привык поглощать пищу между делами. Вера — медленно, как человек, который уже давно не чувствует вкуса, но продолжает жевать по привычке.

— Как клиентка? — спросила Ира, не поднимая глаз.

— Высосала всю энергию, — ответила Вера. — Скрытый энерговампир. Ты знаешь, я таких за версту чую, но эта... эта замаскировалась.

Ира промолчала. Только челюсть напряглась — чуть-чуть, на секунду. И снова расслабилась.

Разговор катился по накатанной колее: погода, цены в магазине, новая кофейня на углу, старая кофейня, которая закрылась, потому что хозяин, говорят, попал в аварию. Вера иногда пыталась свернуть на свою территорию — на эзотерику, на карты, на создателей девяти сфер, которые, по её словам, только и ждали, когда она выпьет достаточно, чтобы с ними поговорить.

— Знаешь, мне сегодня пришло знамение, — начала Вера, подливая себе ещё. — Карта выпала...

— Мам, — Ира подняла голову. В её глазах была усталость. — Договор.

— Какой договор?

— Не втягивать меня. — Ира откусила кусок хлеба. — Помнишь?

Вера замерла. Рюмка зависла в сантиметре от губ.

— Помню, — сказала она тихо и выпила. Закусила огурцом. Хруст разнёсся по кухне, словно трескающееся стекло.

За окном темнело. Не постепенно, как бывает осенью — а рывками, будто кто-то за занавеской крутил регулятор яркости и никак не мог попасть в нужное положение.

Ира встала, включила свет. Задёрнула шторы — плотные, цветастые, купленные на рынке год назад. Они пахли пылью и старыми, несбывшимися мечтами.

— Ну что, — сказала она, садясь обратно, — будешь ещё? Или убрать в холодильник?

Вера посмотрела на свою рюмку. Посмотрела на бутылку. Ещё осталось много. Ещё далеко до лимита. Ещё можно расслабиться.

— Наливай.

Ира налила. Молча.

Водка пошла легче. Горячая, скользкая — как дружба, которая давно перестала быть дружбой, но никто не решается её закончить.

Вера сидела и смотрела на обои.

Светло-бежевые, с мелким цветочком. Их клеили всего три месяца назад — мастер из объявления, с кривыми руками и вечным запахом перегара. И сейчас Вере показалось, что обои дышат. Не двигаются — дышат. Вздуваются пузырями там, где ещё вчера были гладкими. Цветочки расплывались, превращаясь в лица. В пятна. В то, что лучше не разглядывать.

— Мне кажется, или обои вздулись? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Недавно же их клеили. Неужели клей бракованный? Или мастер схалтурил?

Ира подняла глаза. Посмотрела на стену. Посмотрела на мать.

— Всё нормально, мам. Показалось.

Вера кивнула. Сделала вид, что поверила.

Но обои продолжали дышать.

И тогда — как будто кто-то повернул ручку настройки старого радиоприёмника — Вера услышала мысли дочери.

Не голос. Не шёпот. А так — вибрация, которая складывалась в слова, не касаясь барабанных перепонок.

«Опять нажралась. Господи, за что мне это. Сейчас у неё галюники пойдут. Про сферы свои начнёт мозг мне выносить.»

Вера замерла. Вилка с картошкой застыла у рта.

Она посмотрела на Иру. Та ела. Хлебала борщ. Лицо — спокойное, безмятежное, как у человека, который не подозревает, что его мысли стали прозрачными, как водка в рюмке.

— Мам, всё в порядке? — Ира подняла голову.

— Да! — Вера улыбнулась. Слишком широко. — Усталость никак не отпускает. Валентина Ильинична почти всю энергию выпила из меня.

Ира встала. Взяла салатницу. Наложила матери полную тарелку.

— Вот. Печёночный салат. Восстановит энергию, — произнесла она вслух.

Но Вера слышала другое. Слышала то, что пряталось под словами, как вода под тонким льдом:

«Начинается... Сейчас лекцию будет читать о защите от энерговампиров. А потом, как нажрётся, будет вспоминать тех, кто по её мнению её предал. Начиная с первой любви, всех мужей и любовников. Господи, дай мне сил пережить эту ночь!»

— Что... что ты сказала, Ира?

Ира в это время молчала. Она накладывала мясную нарезку — аккуратно кружочками колбасы, ломтиками ветчины. Перевела взгляд на мать.

— Я говорю, поешь мяса, печёночный салат. Энергию восстанови. — Она села. И, даже не открывая рта, продолжила мысль — там, внутри, где Вера теперь слышала всё:

«А потом будет плакать, вспоминая неродившихся детей. И если не свалится в пьяный сон, начнёт вызывать создателей девяти сфер, вести с ними беседы и будет заставлять меня выслушивать её пьяный бред.»

Вера слушала. Каждое слово впивалось под кожу, как заноза. Она хотела закричать: «Я не такая. Я такого ни разу не делала. Я не буду! Я не буду плакать! Я не буду вспоминать выкидыши!»

Но сдержалась.

Потому что если она это скажет, то признает, что слышит мысли. А если признает — Ира либо не поверит, либо поверит и испугается. А испуганная дочь — это потерянная дочь. Вера это знала лучше, чем любые карты. На секунду перед ней всплыло перекошенное от злобы лицо её собственной матери.

Она резко встала. Стул скрипнул по линолеуму.

— Душно мне, — сказала она. Голос не дрожал. Она сама удивилась. — Открою форточку.

Подошла к окну. Схватилась за штору. Дёрнула. Раздвинула.

И замерла.

За стеклом — не было улицы. Не было двора. Не было тополей, бассейна, серого неба.

Там был металл.

Ржавое, в потёках, с заклёпками железное полотно. Такое же, как во сне. Такое же, как в кошмаре, который снился ей каждую ночь, на протяжении последней недели, но она убеждала себя, что это просто усталость.

— А-а-х, — вырвалось у неё. Тихий, сдавленный звук, как у слабого порыва ветра в пещере.

Она отшатнулась. Рука машинально зажала рот. Пальцы отдавали запахом печёночного салата, никотином и страхом.

«Нельзя, — застучало в голове. — Нельзя показывать эмоции. Нельзя пугать Иру. Нельзя давать ей повод думать обо мне плохо.»

Она смотрела на металл. На ставни, которые перекрывали мир. И повторяла про себя:

«Это галлюцинация. Это водка. Это усталость. Этого нет.»

— Мам, что это? — голос Иры раздался сзади.

Стул сдвинулся. Осторожные шаги дочери — пятка-носок, пятка-носок — приблизились к окну.

Вера почувствовала, как дочь встала рядом. Как её дыхание стало чаще.

— Что это за хрень? — спросила Ира.

И потянула руку к металлу.

— НЕТ! — выкрикнула Вера. Голос сорвался на визг — тот самый, который она запретила себе много лет назад. Который так пугал дочку. — Не трогай!

Ира испугалась. Рука отдёрнулась, будто металл обжёг её, даже не коснувшись.

— Не трогай, — повторила Вера уже тише. Почти шёпотом. — Пожалуйста... — Она смотрела на ставни. На ржавые заклёпки. На щели, из которых тянуло холодом. — Я чувствую. — Она подняла руку, указала на окно. Палец дрожал. — Это не металл. Это граница. За ней — то, что мы не должны видеть.

Ира молчала. Смотрела на мать. Потом снова на ставни.

— Мам, — сказала она. Голос стал очень тихим. — Двадцать минут назад, когда я проветривала кухню, тут не было этого. Откуда ЭТО?

Вера закрыла глаза.

Тьма за веками была густой, как старая патока. В ней копошилось что-то.

Она открыла третий глаз.

Они стояли перед ней полукругом. Создатели Девяти Сфер. Их лица, как всегда, были стёрты — не размыты, не скрыты, а именно стёрты, будто кто-то взял ластик и прошёлся по тем местам, где должны быть глаза, нос, рот. Вместо глаз колыхалось что-то — может быть, свет, может быть, пустота, может быть, то, что она всю жизнь пыталась разглядеть в картах и не могла.

И они смотрели на неё.

С грустью.

Вера почувствовала это раньше, чем увидела. Грусть разлилась в груди, как холодный чай, который пили вчера и забыли вылить. Это было неправильно. Потому что всегда — всегда — при встрече с ними она ощущала подъём, радость, чувство полёта в место, где её любят. Где её ждут.

А теперь они грустили.

Вера опустила взгляд. Склонила голову так низко, что подбородок коснулся груди.

Её ступни стояли на земле. Чёрной, рыхлой, пахнущей дождём и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным. Она посмотрела вниз. Земля шевелилась.

Черви. Тысячи червей. Они копошились между пальцами её ног, выползали из-под ногтей, обвивали лодыжки. Не больно — почти ласково. Как будто она была их домом. Или едой.

Она подняла голову. Посмотрела вправо, влево. Оглянулась назад.

Везде, насколько хватало зрения — чёрная земля. Ни горизонта. Ни неба. Только земля, черви и тишина, от которой закладывает уши.

И Создатели. Они ждали.

Вера перевела взгляд на того, кто стоял в центре. Сложила руки перед грудью — не в молитве, нет. В жесте, который когда-то, в прошлой жизни, означал «я слушаю». Или «я боюсь».

— Что за этой границей на окне? — прошептала она.

И перед глазами снова встал металл. Ржавый, в потёках, с заклёпками. Ставни, которые перекрывали мир. Она не хотела их видеть — они пришли сами.

Создатель в центре начал вибрировать. Не двигаться — именно вибрировать, как струна, по которой ударили пальцем. Волны энергии потекли от них к ней — тёплые, знакомые, те самые, ради которых она когда-то бросила мужей, знакомых, нормальную жизнь.

Вера настроилась. Приняла вибрацию. Черви под ногами зашевелились быстрее.

И тут — как удар — пришло откровение. Не словами. Не картинкой. А чистым знанием, которое пронзило череп, как гвоздь, вбитый в лоб:

«То, что неизбежно?»

Вера застыла.

— То, что неизбежно? — прошептала себе.

Она хотела конкретики. Всегда хотела. Но ни разу, за все годы встреч с Создателями, она её не получала. Только намёки. Только туман. Только «вибрации», которые можно растолковать как угодно — и никогда не ошибиться, потому что не с чем сравнивать.

Но сейчас — сейчас она почувствовала. Под кожей. В костях. В тех червях, которые уже добрались до колен.

«Что это значит?» — послала она мысленный запрос. Губы не разжались. Она не могла даже шептать. Только кричать внутри.

И создатели засияли.

Не постепенно. Не ласково. А взрывом. Такой яркостью, какой не бывает в природе — только в черепе, когда умирают нейроны, и мир идёт в разнос.

Вера зажмурилась. Прижала ладони к лицу — поздно, бесполезно. Свет проникал сквозь веки, сквозь пальцы, сквозь кости. Он выжигал череп изнутри, плавил мысли, превращал память в пепел.

Стало нестерпимо больно. Не той болью, от которой кричат. А той, от которой немеют.

И на самой границе — там, где сознание трескается, как лёд под трактором, — пришла тишина.

Не та тишина, когда выключили звук. А та, когда звук никогда и не существовал. Когда мир — просто пустота, в которой копошатся черви.

А потом — темнота.

Вера открыла глаза.

Ржавый металл перегораживал взгляд на улицу. Ставни. Те самые. С заклёпками. С щелями, из которых тянуло холодом.

Она стояла в своей кухне. В тапках, которые купила в переходе. Рядом пахло печёночным салатом и водкой.

— Мам? — голос Иры. Осторожный. Испуганный. — Ты чего застыла? И Что это за хрень на окне?

Вера повернулась к дочери. Улыбнулась. Улыбка вышла кривой — как трещина на потолке, которую некому заделать.

— Всё в порядке, милая, — сказала она. — Просто кто-то пошутил.

И отвернулась обратно к окну.

Потому что если бы она посмотрела Ире в глаза, то увидела бы в них отражение Создателей. С грустью. И с ответом, который хуже любого приговора: «То, что неизбежно» — это не про ставни. Это про неё.

Очередные мысли Ирины втекли в Веру не как звук — как холодная вода под воротник. Тонкая, ледяная струйка, от которой перехватывает дыхание и хочется выругаться.

«Это она. Опять она. Залезла в мою голову и манипулирует мной. Как тогда, когда она решила, что я должна порвать с Ромой.»

Вера сжала скулы. Челюсть свело судорогой — той самой, которая приходила перед тем, как она срывалась на крик. Но сейчас она смолчала. Только пальцы вцепились в подол платья, комкая ткань.

«Заставляла меня порвать с ним, — продолжалось в голове. Голос был не Ирин — он был беззвучным, но от этого ещё более убийственным. — Плакала. Молила. Угрожала. Копалась в моей голове. Сажала в неё зёрна сомнений в Роме. А когда поняла, что я сильнее...»

Вера замерла. Сердце пропустило удар.

Она знала, что будет дальше. Знала каждое слово, потому что прожила этот кошмар уже много раз. В пьяных снах. В трезвых воспоминаниях. В те редкие минуты, когда карты раскладывались неправильно, и она видела не будущее клиентов — своё прошлое.

«Она сглазила Рому. Подослала к нему заразную проститутку, одурманила его и заставила переспать с ней. А потом скинула мне фото. Испортила жизнь и мне, и ему.»

— Я спасла тебя от гнили, — прошептала Вера вслух.

Не удержалась. Слова вырвались сами. Без спроса. Как рвота после лишней рюмки.

Ира вздрогнула. Бровь поползла вверх.

— Мам, ты с кем говоришь?

Вера обернулась. Посмотрела в глаза дочери — ясные, светлые, с той настороженностью, которая появляется, когда человек боится услышать ответ.

Она не знает, — поняла Вера. — Она не знает, что я слышу её мысли. Она думает, что я просто спятила. Или нажралась. Или и то и другое.

Женщина прикусила язык. Взяла себя в руки — те самые руки, которые когда-то сжимали фотографию Ромы с той девушкой, а теперь сжимали пустоту.

— Так, — сказала она. Голос стал ровнее, чем она ожидала. — Вспомнила кое-что.

Ира не поверила. Вера это видела. Но дочь промолчала — как всегда, когда не хотела скандала.

А в голове у Иры тем временем продолжалось:

«Вот именно. Вспомнила. Всегда ты вспоминаешь, когда выпьешь. Когда трезвая — молчишь, как партизан. А как коньяк или водка — понеслась. Рома, выкидыши, создатели сфер, предательство... Господи, когда это кончится?»

Вера отвернулась к окну. К ржавым железным ставням, которые перекрывали мир. Теперь они казались ей спасительными — на них можно было смотреть, не глядя в глаза дочери. Она почувствовала, как мысли дочери текут дальше, становятся вязкими, как старая смола, которую нагрели на солнце.

«После того случая с Ромой, — продолжались мысли. — Я ушла от тебя. Ты год не видела меня. А потом я вернулась к тебе. Как побитая сучка к будке, из которой мечтала сбежать. Когда меня в очередной раз отлупила судьба — не Рома, уже другой, из Уфы, с руками, которые обещали нежность, а дарили синяки под рёбрами, — пришла сюда, потому что больше некуда было идти. Ты встретила меня, как будто ничего не случилось. Накормила. Напоила. И сказала: "Давай забудем всё плохое между нами, доченька. Я тебе добра желаю".»

Вера зажмурилась.

Да, она желала добра. Ира тогда была слепа — не видела, какой гнилой этот Рома. А Вера видела. Карты показали. Создатели шепнули. Она просто... помогла судьбе чуть-чуть ускориться.

От ставней тянуло холодом, но правда, которая лилась в голову Веры, обжигала.

«Я тогда подумала: "Кто я такая, чтобы судить? У неё — Создатели Сфер. У меня — мужики, которые бьют и бросают". И согласилась. Вытащила маму из пьянства и распутства, — голос в голове стал горьким, как тёплая водка. — Согласилась вести её дела. Сделала из пьяной тётки с картами — Веру СветоЯсную. И что в итоге? Она до сих пор считает, что я должна пойти по её стопам. Что я предательница. Что я...»

— Ира, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Ты меня ненавидишь за Рому? Или за то, что я не спросила тебя про Уфу?

Молчание. Такое долгое, что можно было успеть выкурить сигарету до фильтра и закурить следующую.

— За то, мам, — ответила Ира тихо, — что ты думаешь, будто спасла меня. А я просто выживала. И выживаю до сих пор.

Вера открыла глаза. Ставни стояли на месте. Ржавые, нездешние. За ними — черви, или бассейн, или очередная ошибка, которую невозможно исправить.

— Спасибо, что выживаешь рядом, — сказала она, протянула руку, положила на руку дочери, сомкнула веки.

Ира молчала. Целую вечность. Потом ответила — тихо, очень тихо:

— Мам. Я устала.

Вера открыла глаза.

Перед ней были ржавые ставни. За ними — червивая земля из видения. Или двор с бассейном. Или ничего.

— Я тоже устала, — сказала она. — Давай посидим молча. Хорошо?

— Хорошо, мам.

Ира взяла вилку. Потыкала в салат. Не поела.

Вера встала, подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Стекло было настоящим. Ставни за ним — тоже. И мысли дочери, которые она слышала так отчётливо, будто те были её собственными — они тоже были настоящими.

«Я тебя простила, мам. Но не забыла. И никогда не забуду. Просто жить с тобой легче, чем с мужиками, которые лупят от души. Даже если ты пьёшь и видишь то, чего нет.»

Вера улыбнулась.

— Спасибо, что рядом, — прошептала она так тихо, что Ира не услышала.

А ставни молчали. И создатели девяти сфер — те, что стояли полукругом за гранью, с лицами, стёртыми в пыль, — тоже молчали.

Только черви в чёрной земле копошились. И ждали. Вера это чувствовала.

А потом — с улицы донёсся крик.

— А-а-а!

Глава 6. Носочки

Женский крик разносился за полотном металла. Снаружи.

— А-а-а!

Близко. Метрах в тридцати, может, в двадцати. Такой крик не спутаешь ни с чем — в нём нет ни боли, ни страха. В нём есть понимание. То самое, которое приходит, когда понимаешь: назад дороги нет. Никогда не было. И помощи тоже не будет.

В голове Веры, как на старом телевизоре, который поймал чужой сигнал, нарисовался двор. Остановившаяся карусель, где краска облупилась и ржавые прутья торчат в небо, как пальцы утопленника. Скамейки у подъезда, с которых кто-то содрал обшивку. Забытое бельё на верёвке — чья-то простыня, чьи-то трусы, которые болтаются на ветру, как флаги сдавшихся крепостей.

И люди. Сотни людей за наглухо зашитыми металлом окнами. Вера не видела их — она чувствовала. Их сердца колотились в унисон, как барабаны перед казнью. Их души, чёрные от гноя и боли, прорастали сквозь бетон, сквозь штукатурку, сквозь клейкие обои с цветочками.

Вера отпрянула от окна. Дыхание сбилось. Ладони упёрлись в грудь, туда, где сердце пыталось выпрыгнуть из груди.

— Кто кто это кричал? — голос Иры дрожал. Тонкий, испуганный — совсем как в детстве, когда ей казалось, что под кроватью живёт кто-то с когтями.

Вера обернулась.

Ира стояла у стола, вцепившись в спинку стула. Лицо белое, глаза по пять копеек. Она дрожала мелкой дрожью — той самой, от которой зуб на зуб не попадает.

«Ребёнок мой», — подумала Вера. И это слово — «ребёнок» — вдруг стало самым важным на свете.

Она подошла к дочери. Обняла. Прижала к сердцу — так сильно, что рёбра хрустнули.

— Родная, — прошептала Вера ей в макушку. — Чтобы между нами ни было, мы обречены быть вместе.

Ира всхлипнула. Уткнулась носом в материнское плечо.

Вера гладила её по голове — медленно, успокаивающе, как когда-то давно, когда верила, что любовью можно всё исправить.

«Ты думаешь, — продолжала она уже про себя, чувствуя, как тепло разливается по груди, — это ты нуждаешься во мне? Я нуждаюсь в тебе не меньше. А если быть честной до конца — больше, чем в воздухе. И я пойду на всё, чтобы мы были вместе.»

Она гладила дочь и забыла о металлических ставнях. О крике, который пришёл из темноты. О червях в чёрной земле. Обо всём, что было до этого момента — о картах, о создателях, о том, как вчера, или сто лет назад, она смотрела в пустоту и чувствовала, как та смотрит в ответ.

— Отпусти! — закричал женский голос с улицы.

Такой крик не спутаешь ни с чем — в нём нет ни надежды, ни мольбы. В нём только знание. Знание того, что сейчас произойдёт то, после чего ничего уже не будет.

— Я очистилась! Я чиста-а-а!

Вера и Ира вздрогнули одновременно. Как одно тело, по которому прошёлся ток. Дочка сильнее прижалась к маме, вцепилась в её платье так, что побелели пальцы.

Голос за окном начал рыдать. Не плакать — рыдать. Тем надрывным, мокрым, захлёбывающимся плачем, который бывает только у женщин, которые поняли умом, что обречены, но сердце, оно не слушается ума. Оно бьётся в груди, как птица о клетку, даже когда на клетку уже наезжает каток.

— Чиста — сквозь рыдания донеслось снаружи, уже тише, почти шёпотом. Будто женщина уговаривала кого-то.

Ира задрожала мелкой дрожью. Зубы застучали — тот звук, от которого страх переходит другим, не спрашивая разрешения.

— Мама, — прошептала она. Голос был тонким, как нить, которая вот-вот порвётся. — Мама, я не хочу это. Мама.

Вера заставила себя забыть про страх.

«Потом, — скомандовала она себе, — когда останешься одна, в своей комнате, хоть умри от страха. Хоть вызывай Создателей Девяти Сфер, хоть пей водку, хоть режь вены. Но сейчас — спасай дочку.»

Она гладила Иру по голове, по спине, по плечам. Водила ладонью по волосам, по спине, по розовому халату с выцветшим единорогом — тому самому, который носила девочка, когда боялась монстров под кроватью.

— А-а-а-а! — крик снаружи взлетел на полтона выше, сорвался в визг, от которого у Веры застыла кровь. Она почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, как холод пробегает по позвоночнику, как сердце пропускает удар и бьётся потом где-то в горле, как у зайца, над которым нависли когти ястреба. — Спасите, спа

Крик оборвался.

Как будто кто-то взял секатор и перерезал то, что его держало. Последний звук — короткий, влажный хрип — и только эхо гуляло по двору, отражаясь от стен домов.

А потом — тишина. Та самая, которую Вера избегала всю жизнь. Та самая, которую она так и не научилась слушать за годы жизни в этом доме, в этом городе, в этом мире. Тишина, когда тебя оставляют одну и не возвращаются.

Она заставила себя держать глаза открытыми. Приказала рукам не останавливаться — гладить, гладить, гладить дочку по голове, по спине, по напряжённым плечам. Зарылась лицом в её волосы — пахло шампунем, цветами, жизнью — и начала шептать. Шёпот был тихим, но твёрдым, как приговор, который она выносила сама себе каждую ночь.

— Не обращай внимания на крики, — шептала Вера. — Это не наша судьба. Мы вместе — и в этом сила. Твоя. Моя. Наша. У меня есть ты — и это меня поддерживает. У тебя есть я — и ты можешь на меня опереться. Мы — наша судьба.

Она шептала, гладила, успокаивала. И это сработало.

Девочка Ира — та, которая жила в этой взрослой женщине с розовым лаком на ногтях и с двумя неудачными любовными романами, — в тёмной комнате перестала дрожать. Потому что пришла мама. Потому что мама включила свет. Потому что мама прогнала бабайку из-под кровати далеко-далеко — туда, где кричат незнакомые женщины и замолкают навсегда.

Девушка Ира вздохнула глубоко, так глубоко, что стало легко. Открыла глаза. Потёрлась щекой о платье матери — шёлк, приятный, холодный — и прошептала:

— Спасибо, мама.

И прижалась плотнее к груди. Туда, где сердце Веры колотилось как бешеное. Но Ира не слышала — она слышала только ритм, который успокаивал её с момента её зарождения.

Вера улыбнулась. Слегка кивнула. Продолжала гладить.

И тогда в её сознание втекла чужая мысль.

«Сейчас самый подходящий момент. Мне надо ей сказать. Из уважения к ней. Чтобы больше не прятаться. Пока не случилось ещё что-нибудь. Пока она не напилась до чёртиков.»

Вера напряглась. Рука замерла на затылке Иры.

«Надо сказать ей сейчас.»

Она не любила сюрпризы. Все сюрпризы в её жизни в конечном итоге приводили к боли. К потере. К тому, что она запиралась в ванной и плакала, пока вода не остывала и не становилась ледяной, как сама смерть.

Ира подняла голову. Посмотрела матери в глаза. В этих глазах была решимость — та, которую Вера видела только раз, когда Ира уходила от неё на целый год, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. И этот год стал для Веры адом.

— Мама, — сказала она. — Я снова встречаюсь с Ромой. Я беременна от него.

Ржавые ставни за окном задрожали.

Не показалось — железный лист мелко-мелко завибрировал, как бочка, по которой бьют кувалдой. Лампочка под потолком моргнула один раз, другой — и почти погасла. Тусклый, красноватый свет залил кухню.

Ира вздрогнула. Вера — нет. Она стояла, не двигаясь, и смотрела в одну точку — туда, где за спиной дочери, на стене, где висели дипломы и сертификаты, проступила тень. Тень человека, который крался с люлькой. И он прошептал: «То, что неизбежно».

— Молчи, — прошептала Вера. — Молчи.

— Я перееду к нему. А потом мы уедем в Италию. На ПМЖ.

— Молчи.

Вера смотрела на тень. И тень улыбалась.

«То, что неизбежно».

Что было дальше, она не помнила.

Очнулась она тогда, когда закончила обматывать скотчем окровавленную простыню.

Она стояла посреди кухни — босиком, в чулке, второй куда-то пропал. Руки были красными, липкими, и в них — рулон широкого скотча, серого, строительного. На полу — свёрток. Белая ткань с бурыми пятнами, которые расползались, как капли кетчупа по одежде, с неудачно откушенного хот-дога.

Вера отпрыгнула.

Спиной вжалась в газовую плиту, рукой задела ручку кастрюли — посуда с грохотом полетела на пол, разбрызгивая остатки вчерашнего супа. Сковородка звякнула, как колокол на похоронах.

Она зажмурилась.

— Нет, — прошептала она, и голос её был чужим, тонким, как у девчонки, которая впервые увидела мёртвую кошку на дороге. — Это сон. Галлюцинация. Это водка. Это...

Она потрясла головой так, что шея хрустнула. Открыла глаза.

Свёрток лежал на том же месте. Простыня пропиталась кровью насквозь — теперь она была не белой, а бурой, почти чёрной, как та земля из видения, где копошились черви.

Вера упала на колени. Пол был холодным и липким. Она протянула руку, коснулась ткани — мокрой, отвратительной на ощупь. Пальцы нащупали что-то твёрдое — локоть. Кость, обтянутую кожей.

Она знала, кто там.

Она знала, даже не разворачивая.

Вера уткнулась лицом в простыню и заревела. Громко, по-бабьи, с захлёбом, с причитаниями, которых никто не слышал. Рыдания вырывались из груди вместе с воздухом, вместе с жизнью, вместе с последней надеждой, что это всё же сон.

Но ставни за окном молчали. Лампочка моргнула, засветила в полную силу. И во всём доме, во всём дворе, во всём чистилище не было ни одной живой души, которая могла бы услышать этот крик.

Кроме неё самой.

Сколько прошло времени, Вера не знала.

Время тут текло не так, как на той земле, где люди ещё ходят на работу, покупают минералку в магазине и делают вид, что завтра наступит. Здесь время сворачивалось — в кольца, как змея, которая жрёт собственный хвост. Здесь оно капало, как кровь из простыни на линолеум.

А может, прошло всего пять минут. Или час. Или год. Какая, собственно говоря, разница, когда ты только что убила единственного человека, который тебя любил?

Слёзы кончились.

Вера сидела на коленях в луже, которая уже начала подсыхать и становиться липкой. Глаза опухли, веки налились свинцом, в горле саднило — так бывает, когда орёшь без остановки, пока голос не срывается в шёпот, а потом и шёпот затихает.

И тогда она услышала звуки с улицы.

Птичье пение. Лай собак — не злой, не испуганный, а какой-то будничный, утренний. И поверх всего этого — шарканье ног по асфальту. Приглушённые голоса. Проклятия, которые цедят сквозь зубы, чтобы не разбудить тех, кто ещё не проснулся. Или тех, кто уже никогда не проснётся.

Голоса доносились из открытой форточки — той самой, которую она приоткрыла, когда ей показалось, что стало душно. Вера подняла голову. Окно всё так же было зашито ржавым металлом. Прислушалась.

— Да закинь ты уже её в бассейн, не мучай

— Господи, спаси и сохрани нас. Господи, спаси и помилуй

— Он хотел отправить меня, представляешь? Хорошо, у меня ножницы в руках были

— Это всё из-за ведьмы нашей. Как пить дать, её рук дело

Вера замерла. Слова вползали в уши, как черви — медленно, противно, оставляя после себя слизь.

«Бассейн, — подумала она. — Нужно отнести Иру в бассейн.»

Почему? Зачем? Она не задумывалась. Она знала, что это нужно сделать. Именно это. Это нельзя откладывать.

И тут же, без всякого перехода, в голове всплыло видение: бетонная чаша посреди двора. Ржавые качели рядом. И свёртки. Свёртки в простынях, в коврах, в чёрных мешках. Десятки свёртков. Сотни. Тысячи, миллиарды. Целая гора мёртвой плоти, завернутой в то, что было дома.

Она оторвала лицо от простыни.

Ткань прилипла к щеке — там, где слёзы смешались с кровью и высохли, превратившись в корку. Она отодрала её — больно, вырвала несколько ресниц. Посмотрела на свои руки. Красные. В красных разводах, похожих на карту кровеносной системы. Потёрла щёку — под пальцами хрустнуло.

Кровь дочери смешалась со слезами. Эта смесь расползалась по лицу, как маска, которую уже не снять. Вера поднялась — колени затекли, хрустнули. Встала, пошатываясь, как старая лошадь, которую ведут на бойню.

И только тогда — только тогда она заметила.

Из-под простыни торчали ступни.

Голые. Бледные. С пальцами, которые когда-то бегали по спортивному залу, когда Ире было семь и она мечтала стать великой балериной. С ногтями, покрытыми розовым лаком — тем самым, который Вера подарила ей на Новый год. «Мама, он блестит, как маленькие звёзды», — сказала тогда Ира.

— Это неправильно, — сказала Вера вслух.

Голос был чужим. Сухим. Словно говорил кто-то другой, кто жил внутри неё и управлял ей, когда сознание отключалось — не чтобы помочь, а чтобы добить.

Она пошла в спальню дочери.

Шла, как во сне — ноги сами несли, обходя лужи, разбитые кастрюли, осколки тарелок. Прошла мимо стены, где висели дипломы и сертификаты. «Магистр Высших Космических Коммуникаций». «Доктор Ментальной Нумерологии». Создатели Девяти Сфер смотрели на неё с бумаги, и в их стёртых глазах не было ни укора, ни жалости. Только пустота. Такая же, как в её груди.

В спальне пахло Ирой. Духами, которые она покупала в дьюти-фри, когда летала в Турцию с тем самым, из Уфы. Пудрой. Чистыми простынями. Жизнью.

Вера открыла ящик комода. Достала носки — шерстяные, тёплые, с помпонами, которые она подарила дочери на Новый год. Ира надевала их, когда мёрзла. А она всегда мёрзла, даже летом. «У тебя кровь холодная, как у русалки», — шутила Вера.

Потом взяла тапочки. Любимые. Зайчики. Ира носила их уже три года — протёрла подошву, оторвала левого зайца, но выбросить не могла.

Вера вернулась на кухню.

Села на корточки перед свёртком. Откинула край простыни — там, где торчали ступни. Ноги Иры были холодными. Мёртвыми. Пальцы побелели, как у куклы, которую оставили на морозе.

Она надела носки. Аккуратно. С любовью. Расправила каждый пальчик, натянула шерсть до конца. Потом тапочки. Левого зайчика пришлось придерживать, чтобы не оторвался совсем.

— Вот так, — сказала Вера. — Теперь не замёрзнешь.

Она посмотрела на окно.

Ржавый металл смотрел на неё в ответ. Молча. Тяжело. В щелях между ставнями и рамой не было света — только чёрная, густая тьма. Та самая, которая живёт на дне души и прячется за занавесками, которые нельзя открывать.

Вера кивнула.

Одному из Создателей. Или себе. Или той пустоте, которая теперь стала её единственной собеседницей.

— Надо, — прошептала она. — Надо отнести. Пока не поздно.

Нагнулась к свёртку. Схватила за край простыни — там, где узел был завязан особенно туго. Потянула.

Тело было тяжёлым. Гораздо тяжелее, чем казалось. В детстве Ира весила как пушинка — Вера носила её на руках до пяти лет, пока не заболела спина. Теперь эта же спина ныла, выла, молила о пощаде.

Но Вера тащила.

Через кухню, мимо разбитых тарелок, мимо кастрюли, которая всё ещё валялась на боку, облепленная остывшим супом. В коридор. К входной двери.

Она открыла дверь. В подъезде пахло кошками и старостью. Где-то наверху хлопнула дверь — кто-то вышел. Где-то внизу ругались — у кого-то тело вывалилось из простыни и пришлось заматывать заново.

Она посмотрела на свой свёрток. Обмотано скотчем надёжно.

Вера вытащила его на лестничную клетку. Закрыла дверь за собой. Прислушалась.

Из квартиры доносилась тишина. Ничего. Ни всхлипа, ни шагов. Только холодильник гудел, перемалывая воздух, который больше никому не нужен.

Она потащила дальше.

Ступенька. Вторая. Третья. Простыня шуршала по бетону — звук, похожий на шёпот. Или на молитву.

На первом этаже Вера остановилась. Отдышалась. Открыла дверь подъезда.

Солнце ударило в глаза.

Она сощурилась. На дворе было утро. Или уже нет, какая разница. Небо — серое, как бетонный потолок.

А в центре двора был бассейн.

И люди.

Люди сходились к нему со всех сторон. Кто-то тащил тело в ковре. Кто-то — в чёрном мешке. Кто-то — просто на плече, как мешок с картошкой. Все они шли молча, не глядя друг на друга, и сбрасывали свою ношу в бетонную чашу.

Вера перевела взгляд на бассейн. Он был полон.

Свёртки лежали вперемешку — белые, серые, чёрные. Простыни, ковры, одеяла, полиэтиленовые мешки. Под одним угадывалось тело женщины — из-под ткани торчала кисть руки с обручальным кольцом, впившимся в распухший палец. Под другим — детская нога в сандалии. Сандалия была розовой, с блёстками, и эта маленькая, беспомощная деталь ударила Веру сильнее, чем всё, что она видела за эту ночь.

Она посмотрела на свои руки. На простыню, которую сжимали побелевшие пальцы. Там, под тканью, лежала Ира. Её дочь. Которую она убила. Или не убила. Или убила, но не до конца.

Вера разжала пальцы. Простыня чуть сползла, открывая край плеча дочери — бледное, с родинкой, которую она целовала, когда Ира была маленькой.

— Твоя очередь, — сказал кто-то за спиной.

Голос был детским, но в нём не было ни страха, ни удивления. Только спокойная, будничная уверенность — как у человека, который видит это каждую ночь.

Она обернулась.

Девочка стояла в двух шагах. Лет одиннадцати — двенадцати, не больше. Рваные джинсы, футболка с выцветшим принтом, волосы собраны в хвост, из которого выбились пряди. В руках она держала куклу — большую, в пыльном, когда-то нарядном платье, с оторванной рукой. На платье засохла грязь, а может, и не грязь. Лицо куклы было поцарапано — кто-то водил по нему гвоздём или камнем, оставляя белые, мёртвые полосы.

Лицо самой девочки было серьёзным. Не испуганным. Не заплаканным. Просто внимательным — как у врача, который ставит диагноз, но не торопится его объявлять.

— Твоя очередь, — повторила она и кивнула на свёрток у ног Веры. — Надо положить в бассейн. Самой.

Не «тело», не «грех», не «груз». Просто — «это». Будто речь шла о мешке с мусором. Или о сумке с продуктами.

Она обошла Веру и медленно пошла к бассейну, туда, где бетонная чаша была заполнена другими свёртками. Кукла в её руке болталась, хлопая оторванным рукавом по бедру.

Вера смотрела ей в спину. Хотела спросить: «Кто ты? Откуда ты? Почему ты здесь?» Но слова застряли в горле. Комок был твёрдым, как скотч, которым она обматывала простыню.

Она нагнулась. Взяла свёрток двумя руками. Ткань была мокрой — от воды? От крови? От слёз, которые она выплакала час назад? Какая разница.

Девочка уже стояла у края бассейна, повернувшись к Вере спиной. Кукла смотрела через её плечо — пустыми, поцарапанными глазами. И Вере показалось, что кукла кивнула.

Она шагнула вперёд.

Ноги не слушались. Но она шла. Потому что кто-то — не голос, не совесть, не Создатели Девяти Сфер — а эта молчаливая девочка с оторванной куклой сказала: «Самой».

И Вера знала — это единственный закон, который работает здесь.

Шаг. Второй. Третий. Простыня волочилась за ней, оставляя на асфальте тёмный след — не кровавый, нет. Влажный. Тяжёлый.

Люди расступались. Не глядя на неё. Не помогая. Просто давая дорогу.

Вера подошла к бассейну. Остановилась у края. Посмотрела вниз.

Закачала головой из стороны в сторону. Нагнулась. Подхватила свёрток поудобнее. Перебросила через бортик.

Он упал глухо, мягко — как мешок с мокрой глиной. Придавил собой кого-то.

Вера выпрямилась. Провела рукой по лицу — стёрла пот. Или кровь. Или слёзы. Она уже не понимала.

— Так надо, — прошептала она. — Так надо.

Птицы запели громче. Она подошла к ближайшему подъезду, села на скамейку. Засунула руки в карман халата. Правая рука что-то нащупала.

Тибетские чётки.

Она достала их, уставилась в одну точку, начала их перебирать.

Глава 7. Песок сквозь пальцы

Свет пробивался сквозь щели в шторах — жёлтый, утренний, безжалостный. Он полоснул по лицу Веры, как нож, который она не помнила, когда брала в руки.

Она открыла глаза.

Потолок. Знакомый рисунок, похожий на карту реки, по которой плывут лодки. Натяжной потолок, который она заказывала у «быстрых мастеров» — и теперь он висел пузырями, как кожа старой женщины, пережившей липосакцию.

Вера лежала в постели. В своей спальне.

Простыня под ней была чистой. Белой. Ни пятен, ни складок, ни запаха железа, от которого тошнило всю ночь. Только запах её духов — «Red Door», купленные в переходе у метро, подделка, но она делала вид, что не знает.

Она села. Голова закружилась — не с похмелья, нет. С того чувства, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты, кто ты и почему твои руки всё ещё пристёгнуты к телу.

Ванная комната была через стену.

И оттуда доносилось пение.

— Ла-ла-ла, ла-ла-ла-а-а

Мелодия была дурацкой, из тех, что крутят по радио по утрам. Её пел голос, который Вера знала лучше своего собственного. Голос, который срывался на высоких нотах и вечно фальшивил, отчего у любой учительницы пения случился бы удар.

Голос Иры.

Вера замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле — так колотится сердечко у кролика, когда над ним нависает тень ястреба.

«Она жива, — пронеслось в голове. — Она жива. Это был сон. Всё это было»

Она не договорила. Потому что не верила. Ни в сны, ни в чудеса, ни в создателей девяти сфер, которые иногда показывали ей правду, а иногда — то, что сами не могли переварить.

Пение стихло.

Вера натянула одеяло до подбородка. Как в детстве, когда боялась, что из шкафа вылезет баба-ёжка. Только сейчас шкаф был пуст. А когти — у неё внутри, они царапали рёбра изнутри, требуя, чтобы она закричала.

Дверь ванной открылась. Мягкий щелчок магнитного замка — тот самый, который она слышала сотни раз. Шлёпанье босых ног по кафелю, потом по ковру. Ира вошла в её спальню.

Влажная. В махровом халате, который она носила ещё с университета — розовом, с потёртыми манжетами и выцветшим единорогом на спине. Волосы мокрыми прядями прилипли к щекам. Лицо — свежее, без макияжа, с капельками воды на ресницах.

— Мам, ты не видела мои носочки? — спросила она. — Те, что с помпонами. Я вчера их вроде в прихожую бросила, а там нет.

Она говорила так буднично, так обычно, что у Веры перехватило дыхание.

Вера смотрела на ноги дочери.

Голые. Бледные. Пальцы с розовым лаком. Ни носков, ни тапочек.

— Мам? — Ира нахмурилась. — Ты чего?

— Какие — голос Веры сел. — Какие носочки?

— Ну, шерстяные. С помпонами. Ты мне подарила на прошлый Новый год. Я их обожаю. — Ира вздохнула, потянулась, зевнула — так по-домашнему, так беззащитно, что Вера едва не закричала. — Ладно, найдутся. Ты кофе будешь? Мне срочно надо взбодриться, кошмар мучил всю ночь, будто я в бассейне, завёрнутая в простыню, лежала, придавленная другими телами. Б-р-р. — Она затрясла головой, стряхивая с себя то, что налипло в ужасном сне.

Она развернулась и вышла, напевая ту же дурацкую мелодию.

Вера осталась сидеть в кровати, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки.

Она вспомнила. Всё. Простыню. Скотч. Ноги, торчащие из-под ткани. Как она надевала носки — аккуратно, с любовью, расправляя каждый пальчик. Как натягивала тапочки. Как тащила тело по лестнице. Как сбросила его в бассейн — глухой, мокрый звук, как мешок с цементом падает в воду.

«Она жива, — подумала Вера. — Она жива. У неё нет носков. Потому что я их»

Она не договорила.

Потому что в этот момент зазвонил телефон. Не её — Ирин. Он остался на тумбочке, перед ванной. Вера соскочила. Резво, сама не ожидала, что ещё может так вскакивать. Выскочила в коридор. Дисплей засветился — входящий вызов. Имя: Рома.

Вера смотрела на экран. Смотрела, как буквы складываются в имя, которое она проклинала каждый день в год, когда Ира ушла от неё. Имя, из-за которого она

Поверх имени проступила тень. Тень, которая кралась с люлькой. И тень прошептала:

— То, что неизбежно.

Она взяла трубку. Нажала «Ответить».

— Алло? — сказал мужской голос. Слишком знакомый. Слишком живой. — Ира? Ты где? Я жду у подъезда. Планы поменялись, надо раньше выезжать.

Вера молчала. Губы не слушались. Язык прилип к нёбу.

— Алло? — повторил голос. — Ир, ну чего ты молчишь? Давай, спускайся. У нас билеты на поезд через два часа.

Вера положила трубку.

Встала. Подошла к окну спальни. Раздвинула шторы.

Во дворе стояла машина. Дешёвая, грязная, с царапиной на боку. Рядом с машиной — мужчина. Красивый. Ухоженный. Тот самый. Рома. Он курил, глядя на подъезд, и улыбался. Улыбался так, будто знал, что сейчас ему откроют дверь, выйдет Ира с чемоданом — и они уедут. В Италию. На ПМЖ.

Вера смотрела на него. Он смотрел на подъезд. Он не видел её — только своё отражение в стёклах, за которыми стояла женщина, убившая его любовь.

Или не убившая.

Или убившая, но не ту.

Или всё это было сном.

Или нет.

— Мам! — раздалось из кухни. — Кофе готов. Будешь с молоком?

Вера обернулась. Посмотрела в сторону кухни, откуда пахло свежезаваренным кофе и тостами. Откуда доносился голос дочери — живой, настоящий, с той лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам.

— Да, — сказала она. Голос не дрогнул. — С молоком.

Она вернулась в спальню. Оглянулась. Уставилась на шкаф. Кивнула, подошла к нему, открыла дверцу.

Показались одеяла, подушки, постельное бельё. Всё то, во что можно замотать тело. Всё то, что уже было в ходу. Она взглянула на Ирин телефон. На дисплее высветились последние звонки. Большинство из них были от Ромы или к нему.

Вера засунула телефон между одеял. Продвинула поглубже — под стеганое одеяло с розами, которое шила её бабушка. Чтобы не было слышно звонков. Чтобы не нашла сразу. Чтобы поискала. Закрыла шкаф.

Она прошла в спальню дочери, к комоду. Открыла ящик, где лежали носки. Шерстяные, с помпонами — те самые, которые она купила на прошлый Новый год. Они лежали на месте. Никто их не надевал. Никто не выносил в бассейн.

Вера взяла пару. Сжала в кулаке. Шерсть была мягкой и тёплой — как та рука, которую она держала, когда Ире было три года и они переходили дорогу у светофора.

«Я спятила, — подумала Вера. — Всё. Окончательно. Доигралась с картами и Создателями. Теперь у меня галлюцинации с тактильными ощущениями и запахами. Простыня. Кровь. Бассейн. Скотч. Носки»

— Мам! Кофе стынет!

— Иду! — крикнула она.

Она надела носки — на себя. Взяла тапочки — те самые, с зайчиками, протёртые, старые, которые Ира носила годами. Надела их поверх носков.

И пошла на кухню.

Ира сидела за столом, наливала кофе из турки. Свежая, чистая, живая. На ней был всё тот же самый розовый халат с единорогом. Волосы ещё не высохли.

— Вот, — сказала она, пододвигая чашку. — Держи.

Вера села напротив. Взяла чашку. Обожгла пальцы — не отдернула. Боль была настоящей. Значит, она — настоящая. Эта боль. Этот кофе. Эта дочь, у которой на ногах нет ни носков, ни тапочек — только голые бледные ступни с розовым лаком на ногтях.

— Ты вчера где пропадала? — спросила Ира, жуя тост. — Я тебя звала ужинать, а тебя нет. Думала, может опять в своих сайтах сидишь. Зашла в спальню, а ты уже спишь. Я не стала тебя будить, сходила к подружке.

Вера подняла глаза. Посмотрела на дочь. На её руки, которые мазали масло на хлеб. На её шею — без следов. На её улыбку — беззаботную, летнюю, такую невинную, что захотелось её убить.

Или обнять.

Она уже не понимала разницы.

«Светишься вся. Бегала к Ромке. Трахались.»

— Устала, — сказала Вера. — Забылась. Спасибо, что дала отдохнуть.

За окном чирикнула птица. Или не птица. Вера не обернулась. Она боялась увидеть там ставни. Или бассейн. Или свою дочь, которая лежит на дне, замотанная в простыню, с носками и тапочками на бледных ногах.

— Мам, ты что, плакала? — Ира наклонила голову. — Глаза красные.

— Кофе горячий, — ответила Вера. — Попарила глаза.

Ира засмеялась. Тот самый смех, который Вера слышала от неё, когда дочь ещё встречалась с Ромой. Или когда смеялась от его шуток по телефону. Или когда умирала. Она уже путала.

Всё путала.

— Ты странная сегодня, — сказала Ира, доедая тост. — Мам, а носки с помпонами ты так и не нашла?

Вера посмотрела на свои ноги. На носки, которые надела сама. На тапочки с зайчиками, которые сняла с мёртвой дочери.

— Найдутся, — сказала Вера. — Всё найдётся.

Ира отпила глоток. Поморщилась — горячо. Поднесла чашку к губам, подула, пар белым облачком взметнулся к потолку, коснулся натяжной плёнки с пузырями, похожими на лица.

— Горячий ещё, — констатировала она. Поставила чашку на блюдце, покрутила её — тонкий звон фарфора, как дальний колокол на церкви, в которую никто не ходит. — Я вчера хотела за ужином с тобой поговорить

— Извини, я была уставшая, — перебила её Вера. Слишком быстро. — Как зашла в спальню, свалилась и заснула тут же.

Она солгала. Или не солгала. Она уже не была уверена. Может, и правда заснула. Может, ей всё приснилось — ставни, простыня, бассейн, чётки в крови. А может, она так и не просыпалась. И сейчас сидит на кухне в длинном, тягучем сне, из которого нет выхода.

— Да ничего, — Ира махнула рукой. Жест был лёгким, почти беззаботным. — Зато ты выспалась. А меня кошмары мучали.

Она отложила чашку. Обхватила себя руками — как в детстве, когда боялась грозы. Глаза стали чуть шире, дыхание — чаще.

— Будто мы с тобой поссорились. Из-за — она запнулась. Сглотнула. — Из-за новости. Ты вспылила. Сферы стала вызывать.

Вера слушала.

Слушала, затаив дыхание, сжав под столом пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. Она ждала тех самых слов. В которых прозвучит: «Ты убила меня. Ты замотала меня в простыню. Ты отнесла меня в бассейн».

Всё замерло у неё внутри. Сердце, кровь, воздух — всё встало, как в ледяной реке, которая перестала течь. Она знала: сейчас правда выплывет наружу, тяжёлая, мёртвая, как рыба, что всплывает брюхом вверх. И она будет смотреть на эту правду. И делать вид, что это не она — это сон, это кошмар, это просто усталость.

Но Ира замолчала. Потянулась к кофе. Отпила глоток. Другой.

— А потом я очнулась, — сказала она медленно, глядя в чашку, — в бассейне. Наполненном трупами. Завёрнутой в простыню. Стала выбираться, кричать, звать на помощь

Она зажмурилась. Потрясла головой — так, что мокрые пряди волос ударили по щекам.

— И проснулась в своей спальне. Бред такой.

Вера замерла. Бред. Не «ты убила». Не «я чувствовала, как скотч сжимает мои ноги». Не «у меня на шее был порез». А — бред.

Ира открыла глаза. Посмотрела на мать. В этих глазах не было обвинения. Только усталость. Только то, что остаётся, когда переживаешь ночь в бассейне и называешь это просто плохим сном, потому что иначе жить нельзя.

— А как у тебя ночь прошла? — спросила она.

Вера улыбнулась.

Улыбка вышла ровной. Тёплой. Почти материнской, если бы не то, что под ней пряталось.

— Хорошо прошла, — ответила она. Солгала. — Спала как младенец.

Она протянула правую руку. Положила ладонь поверх руки дочери. Кожа была тёплой. Живой.

— Дочка, тебе надо отдохнуть. Кошмары просто так не снятся. Отмени все встречи на сегодня. Отдохнём вместе. Как тебе?

Ира оживилась. Глаза засветились — тем слабым, но настоящим светом, который бывает, когда мать предлагает не просто внимание, а спасение.

— Правда? — спросила она. — А как же клиенты?

— Клиенты подождут, — отрезала Вера. — Создатели Девяти Сфер не обидятся на один пропущенный сеанс. А если обидятся — пошлю их к чёрту.

Ира засмеялась. Смех был хриплым, утренним, с ноткой того счастья, которое не замечаешь, пока оно есть.

Она потянулась к полке. Туда, где на кухне всегда лежал её телефон — между солонкой и старой заварной кружкой. Провела рукой по столешнице.

— Мам, ты мой телефон не видела? — спросила она, заглядывая на холодильник, под салфетки, за чайник. — Куда-то задевала.

Вера посмотрела ей в глаза.

Спокойно. Чисто. Как смотрят в зеркало, когда проверяют, не выросло ли что-то новое на лице — бородавка, морщина, ложь.

— Нет, дочка, не видела.

Солгала. Опять.

Спокойно. Чисто. Как профессионал.

В кармане чётки жгли бедро — шестьдесят четыре бусины, шестьдесят четыре молитвы, шестьдесят четыре капли крови, которые могли быть покрыты кровью дочери, а могли быть чисты. Телефон лежал в шкафу между одеялами — там, куда Вера засунула его.

Ира вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Найдётся. Всё найдётся. Может, в коридоре оставила?

Ира вышла из кухни. Вслед за ней двинулась тень с люлькой. Нет. Показалось.

Вера сидела за столом одна. Кофе стыл в чашке. За окном чирикали птицы. И где-то вдалеке — очень далеко, очень тихо — капала вода в бассейн.

Или кровь.

Какая разница.

А внизу засигналила машина.

Та, в которой сидел Рома.

Та, которая должна была увезти её дочь.

Навсегда.

Вера встала. Осторожно, как кошка, которая ступает по битому стеклу, глянула в окно.

Дешёвая машина с царапанным боком. Стоит. Ждёт.

«Скоро у него кончится терпение, и он поднимется. Будет звонить в дверь. В домофон. Звонить, звонить, пока Ира не услышит. А она услышит. И откроет. И уйдёт. Или не откроет — если я успею сделать так, чтобы она не услышала никогда. Что делать?»

Вера села за стол. Положила ладони на столешницу. Ладони дрожали — мелкой, противной дрожью, как у алкоголика, который не пил три дня. Она прокручивала в голове сценарии. Один страшнее другого. Один безумнее другого.

А потом подняла глаза к полке.

Там, между хрустальным шаром и статуэткой женщины с третьим глазом, лежала старая колода карт. Не та, которую она использовала для клиентов — та была новая, лакированная, пахнущая типографской краской. Эта была другой. Потёртой. Жирной от пальцев. С закруглёнными краями, как у старой, больной души.

— Карты не врут, — прошептала Вера.

Она взяла колоду. В её руках карты зашевелились, как живые — задышали, забились, как пойманные птицы. Нервно перетасовала, сбиваясь, роняя на пол, поднимая, снова тасуя. Приложила козырьком ко лбу — туда, где, по словам создателей, прятался третий глаз. Закрыла свой, первый, второй.

Одним движением разложила веером на столе — вверх рубашкой.

Затаив дыхание, потянула наугад одну из них. Перевернула.

На неё смотрела Шестёрка Душей.

На потемневшей от времени бумаге человек в плаще уводил лодку от родного берега. Увозил пассажиров в туманную даль — такую густую, что за ней не было ничего. Ни неба, ни воды, ни будущего. Только белая, слепая пустота.

Но Вера знала эту карту. Она выпадала ей трижды за жизнь — когда уходил муж, когда умерла мать, когда Ира впервые сбежала из дома. И каждый раз эта карта не означала вечную смерть или сожжённые мосты. Она шептала о другом — о вынужденной разлуке. О дороге, на которую нужно ступить, потому что берег под ногами уже горит. О прощании, которое острой иглой прошивает сердце, но... лишь на время.

Лодка уплывала, но берег оставался на месте. Это было расставание с обещанием вернуться. С туманным, хрупким, почти издевательским обещанием. Но всё же.

Пальцы Веры замерли над веером рубашек. Подсознание требовало точки. Финального аккорда. Недосказанность убивала — она это знала лучше, чем любой дипломированный ченнелер.

Она потянула вторую карту. Из самой глубины колоды, туда, где карты лежали плотно, как трупы в общей могиле. Перевернула.

Это был редкий Аркан. Тот, которого не встретишь в обычных лавках, где продают карты для домохозяек и студентов, желающих узнать, любит их Петя или не очень. Назывался он — «Песок сквозь пальцы».

На рисунке две изящные женские ладони пытались удержать горсть золотого песка. Но песчинки упрямо струились вниз, возвращаясь в бескрайнюю пустыню, где таких же ладоней были тысячи. Все они сжимали воздух. Все они надеялись удержать ветер.

Смысл карты был прост. Беспощаден. И — Вера это чувствовала нутром — абсолютно точен.

Отпусти то, что всё равно ускользнёт. Бессмысленно сжимать кулак, пытаясь удержать ветер. Ветер не держат. Ветер — это то, что гонит лодку. Что шевелит песок. Что сушит горло, когда хочешь закричать, но не можешь.

Вера перевела взгляд с лодки на Шестёрке Душей на ускользающий песок. Карты сложились в её голове в идеальную, ясную картину. Такую ясную, что захотелось зажмуриться.

Она улыбнулась.

Лодка уплывает, потому что её время пришло. Песок учит не цепляться за корму. Лодка вернётся. Нужно просто разжать пальцы. И ждать.

Она медленно кивнула. Губы тронула слабая, но впервые за долгое время искренняя улыбка. Не та, кривая, которую она натягивала на себя как колготки на варикозных ногах. А настоящая — тонкая, хрупкая, как та самая лодка в тумане.

С плеч словно спал пудовый груз. Вера вздохнула — глубоко, полной грудью. Напряжение, мучившее её, растаяло. Не ушло — растаяло, превратилось в ту же липкую, тяжёлую воду, которая капала в бассейне. Но хотя бы перестало душить.

Она высунулась из окна. Не распахнула — приоткрыла створку, просунула голову в щель, как узница, которая увидела первый луч надежды.

— Рома! — крикнула она. Громко, будто звала заблудившегося в лесу. Махнула рукой.

Из машины вышел парень. Замялся. Поправил воротник. Посмотрел на подъезд, потом на неё — на женщину в окне, которая улыбалась ему так, будто он не враг, а долгожданный гость. Он явно был смущён.

— Здравствуйте, Вера Светлановна, — сказал он. Голос сел. Он кашлянул. — Извините, что так рано...

— Здравствуй, здравствуй. — Вера махнула рукой, приглашая. — Чего людей пугаешь, поднимайся. Ира сейчас соберётся.

Парень кивнул. Шагнул к подъезду. Оглянулся на машину — будто боялся, что её угонят. Или что она сама уедет без него.

Вера прошла к входной двери. Нажала кнопку открытия — там, внизу, щёлкнул замок. Через полминуты за дверью послышались шаги. Тяжёлые, мужские, с поскрипыванием — ботинки не новые, но начищены до блеска. Кто-то явно старался произвести впечатление.

Раздался звонок. Короткий. Вежливый. И сразу второй — нетерпеливый.

— Это кого так рано принесло? — Ира выглянула из спальни, кутаясь в халат. Волосы ещё мокрые, лицо в крему, но глаза — живые. Слишком живые.

Вера посмотрела на неё. Посмотрела так, как смотрят в последний раз. Или в первый. Она уже не понимала.

— Иди, открывай, — сказала она. Голос не дрогнул. — Это за тобой. Роман. В Италию тебя увезёт. Хоть бы предупредила мать. Спасибо Создателям Девяти Сфер — предупредили меня.

Ира изменилась в лице. Кровь отхлынула, потом вернулась румянцем — густым, виноватым. Пылающим сквозь маску крема.

— И ещё, — Вера опустила взгляд на живот дочери. Туда, где под розовым халатом с единорогом пряталось то, что будет её продолжением во времени, но уже никогда не будет её. — Завязывай со спиртным и курением. Я хочу нянчить здорового внука.

— Мам — Ира открыла рот. Закрыла. — Откуда ты знаешь? Я только вчера сама узнала.

Вера усмехнулась. Криво. Но на этот раз — почти ласково.

— Ой, дочка. Ну, как будто ты не знаешь, чем я занимаюсь. Я что, зря все эти дипломы оплачивала?

Она кивнула на коридор, увешанный пафосными рамками. «Магистр Высших Космических Коммуникаций». «Доктор Ментальной Нумерологии». Бумажки, которые ничего не стоили и не несли никакой ценности — но обязаны были быть, пускать пыль в глаза.

В дверь опять позвонили. На этот раз — длинно, требовательно.

Ира стрелой метнулась к двери. Босиком, по холодному полу — не чувствуя ничего, кроме того, что он пришёл.

— Пойду, чай поставлю, — проворчала Вера себе под нос. — Будущего зятя хоть чаем напою.

Она пошла на кухню. Пол липнул к подошвам тапочек с зайчиками — там, где вчера была кровь, которую она вытирала до утра. Или не кровь. Или вытирала не она.

На столе всё ещё лежали карты. Шестёрка Душей. «Песок сквозь пальцы». Лодка, уплывающая в туман. Ладони, которые не могут удержать ветер.

Входная дверь открылась.

Ира кинулась в объятия Ромы. Вскрикнула — тихо, счастливо, так, как никогда не кричала при матери. Запах его одеколона смешался с запахом её шампуня и кремов, и эта смесь поплыла по коридору, заполняя каждую щель и вытравливая запах ночи с наглухо зашитыми ржавым металлом окнами.

Вера стояла у стола. Смотрела на карты.

Шестёрка Душей и «Песок сквозь пальцы» всё так же были вскрыты. И Вера смотрела на них и понимала.

Ира вернётся.

Так же, как вернулась после того мужика из Уфы, который обещал золотые горы, а дал синяки под рёбрами и месяц молчания у телефона. Вернётся — побитая, скулящая, с подбитым глазом и пустыми карманами. Вернётся, потому что больше некуда. Потому что мать — это единственный берег, который не уплывает.

Хоть какая, — подумала Вера, складывая карты в колоду. Карты были тёплыми — как живое тело. Как рука дочери, которую она держала в три года у светофора.

Хоть какая. Главное — рядом со мной.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка получилась ровной. Почти счастливой.

— Чайник-то поставь, мам! — крикнула Ира из коридора, отрываясь от Ромы. — А то он замёрз, пока ждал.

— Уже, уже, — ответила Вера.

Она повернула ручку конфорки. Газ чихнул, чиркнул, и выстрелил жёлтым, неровным пламенем — языком, который лизнул дно старого чайника, покрытое копотью и ожогами от тысяч закипаний. Чайник звякнул, принимая тепло, и на его боку, там, где облупилась эмаль, проступила ржавая капля. Похожая на кровь. Или на слезу.

Вера сунула руки в карманы. Левая — пусто, только вытертая ткань и крошки от вчерашнего печенья. Правая — нашла что-то.

Буддийские чётки.

Их вид всплыл в памяти. Деревянные бусины, отполированные пальцами до маслянистого блеска, нанизанные на суровую нить. Между ними — крошечные узелки, которые когда-то завязывал монах в далёком Непале, где Вера никогда не была. Купила в интернет-магазине, как и дипломы. Но верила, что они настоящие. Потому что без веры — даже в подделку — жить было нельзя.

Она замерла.

Пальцы в кармане сжали бусины. Тёплые. Чистые. Никакой липкости, никакого запаха железа. Но память включила своё кино. Не спросила разрешения. Не предупредила.

Вера вспомнила: бассейн. Бетонная чаша, полная свёртков. Силуэты людей, которые так же, как она, сбрасывали свою ношу в бассейн. Она сидела на корточках у края, и её руки — красные, блестящие, с запёкшейся кровью под ногтями — перебирали чётки. Одна бусина. Другая. Третья. Каждая — как молитва. Каждая — как заклинание: «Этого не было. Этого не было. Этого не было».

И бусины были скользкими. Потому что кровь дочери пропитала дерево, затекла между нитью и узлами, засохла в трещинках, где скапливается грязь, которую уже не отчистить.

Сердце забилось бешено — так, что заныло в груди, в горле, в висках. Вера сжала чётки в кулаке, так что бусины впились в кожу.

«Достать, — подумала она. — Вытащить, посмотреть. Если они чистые — значит, ничего не было. Если грязные»

Она не договорила. Потому что боялась, что даже мысль об этом вызовет то, что нельзя вызвать.