Kitobni o'qish: «Анюта»

Глава 1. Иллюзия присутствия

Анна.

Туалет их офиса в башне «Федерация», где-то между сороковым и пятидесятым этажами, видел немало девичьих слез. Юля, эта молоденькая сотрудница двадцати четырех лет, три месяца назад закончившая магистратуру, не будет ни первой, ни далеко не последней.

Еще полчаса назад она стояла посреди небольшой переговорной, и плакала тихо, с достоинством, стирая слезы костяшками дрожащих пальцев. В этом кабинете, с видом не самым привлекательным (окна его смотрели прямо на соседнюю башню), их было трое: Олег Евгеньевич, начальник департамента управления рисками, Анна Алексеевна Большакова, старший менеджер их подразделения и непосредственный начальник Юлии, и сама провинившаяся, неуверенно пытающаяся объяснить досадную ошибку.

Она не знала, кого ей бояться больше: Олега Евгеньевича, что тихо постукивал карандашом по стеклянному столу, или Анну Алексеевну, которая сидела в своём графитовом костюме, закинув ногу на ногу, и смотрела на неё с хищным выражением лица. Юле стало ясно, что перед тем как вызвать её, Анна Алексеевна и сама выслушала все претензии к работе её отдела.

– Юлия, вы понимаете, что из-за вашей ошибки, удачно выявленной Анной Алексеевной, – он посмотрел в сторону коллеги, – работа, которая велась ни один месяц, могла…

– Пойти коту под хвост, – закончила за него Анна. Она не стала подбирать более подходящих слов.

– Юлия, Анна Алексеевна не обязана была видеть эти документы, вы это понимаете? Она же ваш наставник, куратор, а не нянька, чтобы перепроверять ваши «домашние задания».

– Олег… – Анна мягко дотронулась до локтя начальника. Они проработали вместе уже много лет, и она знала, что этот жест не вызовет у него возражений. Она также понимала, что Олег Евгеньевич любил проводить такие показательные разборы, когда новичок впервые допускал ошибку. Когда-то она сама была на месте Юлии, но тогда не проронила ни слезинки. Годы, проведенные в ее семье, научили стойко принимать любую критику.

Олег Евгеньевич еще пару минут просто смотрел на Юлию, прежде чем снова заговорил:

– Идите. Исправляйтесь. Но если будет ещё одна ошибка – я подумаю над тем, что бы перевести вас для работы в отдел аутсорсинга учетных функций. Там и работа попроще, но и рост ваш заметно замедлится.

– Понятно, – прошептала Юля. – Извините.

– Идите.

Юлия медленно повернулась на каблуках и поторопилась покинуть это светлое, но такое давящее пространство.

– Олег, – Анна поставила ноги вместе и сосредоточила взгляд на стыке двух плиток керамогранита, – ты зря так ополчился на бедную девочку.

– Знаю, – он отшвырнул карандаш в сторону и посмотрел на Анну, – но ты понимаешь, что будет, если дать слабину.

– Да, я это отлично знаю. Если бы я не училась на своих, признаться честно, многочисленных ошибках, я бы не сидела сейчас здесь.

Анна подтянулась на руках, поднимаясь с кресла. Ей не требовалось разрешения Олега, чтобы уйти. Колени предательски заныли – она давно не ходила на тренировки, а носить высокие каблуки становилось все труднее. Олег Евгеньевич окликнул ее почти у самой двери.

– Ань, по поводу повышения…

Анна обернулась и посмотрела на него долгим, но немного усталым взглядом.

– Я думаю, месяца через три меня повысят, и… Ань, не ошибись с теми, кто переедет с тобой на этаж выше.

– Кофе-машину заберёшь? – она улыбнулась легкой и очаровательной улыбкой, на которую была, как ни странно, еще способна.

Анна вышла из кабинета и, свернув за угол, зашла в просторный женский туалет. Остановилась у одной из раковин и посмотрела на своё отражение в узком зеркале. На нее смотрела женщина, которая, несмотря на молодость, уже была опытна и не так наивна. Дорогой костюм, шелковая блузка фисташкового цвета, идеально выпрямленные длинные русые волосы, безупречная осанка. Несколько морщин на лбу и у носа, которые она уже давно хотела исправить с помощью инъекций. Осенью обязательно…

За дверцей одной из кабинок послышались всхлипывания. Анна застыла, чтобы ничем не выдать свое присутствие. Она знала, что там находится Юля и мысленно проклинает и Олега, и ее саму. Что ж, она, наверное, это заслужила. Ведь все знали, кто был «королевой этого стеклянного муравейника». Анна Алексеевна Большакова. Дочь «стального гиганта» Сергея Большакова, что уже три года скрывался от всех на Кипре со своей молодой женой. Жена финалиста очередного песенного шоу на центральном канале Петра Славина. «Мисс «Самый престижный университет Москвы» 2010». Женщина умная, в меру красивая, удачливая, а главное – богатая. И плевать, что все вокруг ее боятся, прячут взгляд, когда она проходит рядом, шепчутся о ней в кафетерии и боятся обращаться напрямую. Плевать, ведь даже если завтра все это здание упадет в Москву-реку, единственным чувством, которое она испытает, будет облегчение. Что это – тотальная усталость, дефицит железа или скука, которая накрыла ее пару месяцев назад, после празднования Нового года? И на вопрос «Что делать с этим?», у Анны пока не было ответа.

Она решила больше не смущать бедную девочку, затаившуюся в кабинке, вышла из туалета и уверенным шагом пошла по длинному коридору в сторону кабинета. Приложила пропуск к магнитному замку, тяжелая дверь из матового стекла бесшумно закрылась, отрезая ее от корпоративного гула. Она сделала пару шагов и, скинув свои дорогие туфли-лодочки, плюхнулась в кожаное кресло. Анна закрыла глаза, но все еще чувствовала на веках солнечный свет, что падал в большое окно. Где-то там внизу раскинулась Москва – огромная, суетливая, чужая.

Открыла глаза. Взяла в руки мышку. Черный экран ожил, и на мониторе появилась очередная белая таблица. Она запустила пальцы в волосы и немного потёрла виски, пытаясь взбодриться. Там, за дверью, шла обычная офисная жизнь. Марина жевала салат из контейнера, и хихикала, глазея в телефон; в дальнем углу опенспейса Дима, один из младших менеджеров их подразделения, громко разговаривал с клиентом, уверяя, что отчет по его вопросу будет выполнен в срок; у прохода Света выщипывала брови, прикрываясь папкой, когда кто-то проходил мимо.

Обычный вторник. Обычная жизнь.

Но почему Анне так хочется забраться на высокий мост и сигануть в холодную воду, чтобы снова почувствовать себя живой?

Домой она добралась только к девяти вечера. На бесшумном лифте поднялась на самый верхний этаж дома, что выходил фасадом на Нагатинский затон. Анна повернула в замке ключ и потянула на себя тяжелую входную дверь.

«Умный дом», уловив ее шаги, включил тусклый контурный свет в коридоре и на кухне.

– Петя? – позвала она мужа, небрежно сбрасывая туфли на пол.

Дома тихо. Гостиная пуста. Не было Петра и в кабинете. Кухонный остров сиял чистотой. Ее никто не ждал.

Желудок резко свело от голода – за весь день она выпила всего лишь три чашки кофе, а на обед проглотила несколько ложек поке. Желания готовить и даже заказывать еду, не было. Все это казалось таким же бессмысленным, как и очередные отчеты или редкие звонки отца.

Анна набрала в стакан воды, выдвинула верхний ящик одной из тумб и достала начатый блистер с лекарством. Без этой «химии» в последнее время ей не удавалось заснуть. До того как снотворное начнет действовать, остался час.

Быстро приняв душ, надела на прохладное тело шёлковую пижаму, легла на свою половину большой кровати и закрыла глаза, ожидая, что таблетка наконец-то подействует. Но в ту же секунду по пустой квартире разнесся щелчок дверного замка, и в щель между дверью и полом проникла тонкая полоска света. В коридоре послышались шаги.

Петр постарался как можно тише войти в комнату, но Анне всегда казалось, что он приносит с собой шум чужих праздников. Сегодня от него сильно пахло сигарами, хотя он никогда в жизни не курил и не пил – берёг драгоценные связки.

– Анюта, ты спишь? – он расстегнул браслет часов, положил их на тумбочку и начал снимать рубашку.

– Нет. Пока нет, – Анна подтянулась на локтях. Голова у нее уже немного потяжелела, движения стали неторопливыми, но внутри вдруг проснулась острая, почти отчаянная потребность в его тепле.

Анна переползла на его половину кровати и скользнула руками по его спине, когда он сел на край кровати. Ей захотелось, чтобы он просто обнял ее, сжал в крепких руках и своим низким и обворожительным голосом спросил у нее о чем-то простом, например, как у нее прошел сегодняшний день. Чтобы он просто лег на нее, придавил своим крепким телом и побыл ее мужем Петей, а не Петром Славиным, звездой очередного корпоративного вечера, откуда он только что вернулся.

– Ань, давай не сегодня. Я устал. Завтра сложный день, много дел.

Он встал с кровати, ускользнул из ее объятий.

«Как всегда», – подумала Анна. Но вслух лишь добавила:

– Что-то определенное?

– Да. Надо будет собраться. У одних ребят заказ слетел, надо подхватить, – громко проговорил он уже из ванной. – Послезавтра надо лететь в Омск. Вернусь в понедельник.

– В Омск? – переспросила Анна, опустившись лицом на холодную простынь.

Но Петр не ответил. Зашумела вода. Анна вернулась на свою половину кровати, взбила пуховую подушку и удобно уложила ее под шею.

Через пятнадцать минут вернулся муж, лег в кровать, повернулся спиной и быстро уснул. Его легкое дыхание с тихим присвистыванием заполнило тишину.

Снотворное почти парализовало тело. Ноги стали ватными, руки расслабились, но мозг все еще продолжал работать. Анна слушала дыхание мужчины, с которым она жила уже десять лет. И задавалась лишь одним вопросом:

– И что дальше?

Павел

Он надвинул на нос очки для чтения с тонкой оправой, и водрузил перед собой большую стопку тетрадей, перетянутую канцелярской резинкой. В кабинете, куда заглянуло послеобеденное солнце, становилось жарко. Но Павел знал: как только он распахнет окно, стайка его коллег опять начнет жаловаться, что им холодно и закутается в свои вязаные шали.

Здесь, на втором этаже старого здания, в этом светлом небольшом кабинете с пожелтевшими от времени и света обоями, с десятками комнатных цветов на шкафах, на которых слой пыли образовывался так быстро, что их не успевали протирать, стоял тихий покой, настоянный на чае с чабрецом. Иногда этот покой нарушался, как сейчас, громким заливистым смехом то Надежды Валерьевны, то Екатерины Евтроповны. Сейчас они сидели за одним столом с единственной молодой учительницей в их общеобразовательной школе – Ольгой Леонидовной, разбирали тетради и документы, пили чай с терпким привкусом местной воды и бросали редкие жалостливо-оценивающие взгляды на Павла. Это теперь он знал – так замужние женщины смотрят на закоренелых холостяков.

Павел демонстративно кашлянул, чтобы дать понять присутствующим дамам, что он замечает все их знаки внимания. Потянул пиджак за рукава, снял его и положил поперёк спинки стула. Поправив упавшую на глаза прядь темных волос, он закатал рукава рубашки и вновь погрузился в чтение сочинений.

– Паша, – тихо позвала его Надежда.

Он не отреагировал. Не потому что не расслышал, как она вкрадчивым голосом произнесла его имя, а потому что знал, что последует за этим обращением.

– Пашенька, – Надежда наклонилась перед ним так, чтобы их лица были на одном уровне.

– Давно не виделись, Надежда Валерьевна, – Павел так и не поднял взгляд от тетрадей.

– Тебе разве не говорили, Павел, что вешать пиджак нужно за плечики, а то заломы будут.

– Я так понимаю, – он почувствовал, как она положила руку ему на спину и стащила со спинки стула свернутый пиджак, – обсуждение моего гардероба – это лишь предлог начать очередной пустой разговор. – Он, наконец, поднял на всех трех женщин взгляд. – Хотите, я угадаю, к вам приезжает ваша племянница?

Оля невольно хихикнула. Павел позволил себе улыбнуться, и вокруг его серых ярких глаз собрались редкие, но уже заметные лучики морщинок.

– Смейся-смейся, Паша, – покачала головой Екатерина Евтроповна. – Тридцать восемь лет мужику, а он все с отцом живет. Умный, видный, непьющий – редкость, во все времена. А живешь все бирюком. Школа да дом, дом да школа. Столько лет танцы ведешь в клубе, а девчушку себе так и не нашел.

– А может им нужно то, чего у меня нет?

– Это чего же? – Надежда Валерьевна пристально посмотрела на него.

– Желания.

Все замолчали, но минуту спустя Екатерина Евтроповна наконец-то ответила.

– На, дак, возьми откуда-нибудь это желание.

– Сейчас, дамы, я желаю лишь тишины, – он попытался отшутиться, – и чтобы Фадеев из седьмого, наконец, выучил, чем метафора отличается от эпитета.

В этот раз у него получилось перевести тему. Но уже через час, выйдя из учительской, Павел ощутил неловкий укол совести. Они были правы, во всем. Его жизнь давно стала предсказуемой, в том и было ее главное преимущество – никаких сюрпризов. А для спонтанности совсем скоро найдется повод, и для этого уже пора было предпринимать первые шаги.

Он спустился на первый этаж, его шаги эхом отражались от пустых стен, завернул у кабинета директора налево, и толкнул тяжелую деревянную. обитую дерматином дверь школьной библиотеки.

Он подошел к столу, где Вера Ивановна, что-то активно заполняла в компьютерной таблице.

– Опять мониторинг, очередной, как же они…

– Добрый день, я пройду?

–- Да, Пашенька, проходи. Будешь брать?

– Да, и если быть честным, – Павел оперся на высокий стеллаж. – Хочу забрать на лето? Дадите?

– Тебе ли спрашивать, Павел Николаевич.

– Спасибо, – он резво хлопнул в ладоши и опустился на корточки, ему нужны были книги на букву «Ч». – Я всегда знал, что с вами можно договориться.

– «Три сестры»?

– Нет, – коротко ответил Павел, губ коснулась легкая улыбка.

– «Дядя Ваня»?

– Снова нет, – он знал, что за игру ведет Вера Ивановна. Они играли в нее каждый раз перед летними каникулами.

– Ну, тогда я не знаю, – Вера Ивановна повернулась к нему лицом. – «Вишневый сад» был четыре года назад.

– На этот раз мне придется поработать самому, а не полагаться полностью на Антона Палыча. – Павел поднялся, держа в руках тонкий томик с рассказами Чехова.

До дома минут пятнадцать-двадцать пешком. Проскользнуть между домами, обогнуть старый пожарный пруд, спуститься по старой тропе, а затем немного подняться, пройти мимо дома Морозовых, чтобы за углом…

– Пап, – его голос прозвучал резче, чем он того хотел, – Ты опять?

Павел тяжело вздохнул, бросил свой портфель на лавочку у немного покосившейся калитки и положил локти на забор.

Его отец Николай Звонарев, стоя на коленях, прибивал свежую доску к прогнившей ступеньке крыльца.

– Снега было много, доску повело. Если не укрепить, крыльцо со временем завалится.

Павел скользнул взглядом по соседскому участку. Одноэтажный дом с занавешенными окнами и выцветшими наличниками стоял пустым уже несколько лет. После смерти прежней владелицы, которую Павел знал под именем «тетя Нюра», наследники сгинули где-то в столице, оставив после себя лишь зарастающий бурьяном огород. Павла совершенно не волновала бы судьба этой развалюхи, если бы не одно «но».

– Да пусть оно хоть под землю провалится! – Павел распахнул калитку, подходя ближе. Внутри него кипела бессильная ярость. – Мы сколько раз уже говорили об этом, а ты опять горбатишься на чужом участке.

– Дом живет, пока за ним приглядывают, – упрямо буркнул Николай, пытаясь подняться. Павел тут же подхватил его под локоть, помогая встать.

– У этого дома есть законные наследники! – отрезал Павел. – Которым абсолютно плевать и на эти стены, и на это чертово крыльцо, и на то, что их пожилой сосед, по доброте душевной, нанялся к ним бесплатным разнорабочим. Бросай инструмент, пойдем домой.

– Не горячись, Паш, – Николай отвел глаза, пряча инструмент в ящик. – Мало ли дел у людей. Жизнь штука сложная.

– А мне кажется, пап, что жизнь предельно проста. Если хочешь, то приезжаешь и делаешь. Нет – берешь и бросаешь. Всё. Хватит жить прошлым.

Он почти силой увел отца с участка. Внутри у него все кипело. Ему было невыносимо больно смотреть, как отец, раз за разом возвращается в дом Морозовых, возвращается в свое прошлое, у которого было женское имя – Лариса.

Зайдя к себе, Павел никак не мог успокоиться. Нет, он злился не на отца, а на ту неизвестную ему столичную престарелую фифу, которая, даже не появившись здесь за последние три года, заставляла отца бередить старые раны.

Он прошел в комнату отца, выдвинул ящик комода, где хранились квитанции, и, быстро перебрав бумаги, нашел нужную ему записку. На обычной белой бумаге ручкой было выведено три адреса, по которым можно было найти Ларису Морозову.

Павел сел за свой письменный стол, достал три листка бумаги и ручку. Если отец никак не хочет отпускать эту историю, он попробует ему в этом помочь.

Почерк у него был твердый, убористый, с сильным нажимом.

«Уважаемая Лариса Ивановна!

Считаю своим долгом сообщить вам, что дом вашей покойной матери, расположенный по адресу: Калужская область, Боровский район, д. Зуевка,… находится в аварийном состоянии. Участок зарос, постройки пожароопасны. Ваш сосед по собственной инициативе старается поддерживать порядок на вашем участке, однако это не может продолжаться вечно.

Настоятельно рекомендую вам в ближайшее время приехать и решить судьбу вашей собственности. В противном случае, во избежание штрафов, я буду вынужден обратиться в местную администрацию с заявлением о признании участка бесхозным, со всеми вытекающими юридическими последствиями.

П.Н. Звонарев».

Он перечитал письмо, получилось сухо и предельно по-деловому. Если она не приедет, Павлу придется запустить это дело в разработку администрацией. Он был уверен, что поступает правильно.

Павел переписал письмо еще дважды, сложил листы в простые конверты и аккуратно вывел на них три московских адреса, один из которых принадлежал дочери Ларисы, Анне Большаковой.

Глава 2. Короткое замыкание

Анна

Сплит-система в ее кабинете сломалась. Последние дни она, как последняя трудяга, работала на обогрев — в Москву пришли последние в году заморозки. Но всем уже хотелось почувствовать дыхание долгожданного лета.

Чтобы немного согреться, Анна спустилась в лобби, выпить настоящего кофе, а не этого «пойла» из автомата на этаже. Ожидая свой американо без сахара, она невольно прислушалась к разговору двух подружек. Обеим было не больше двадцати пяти.

– …и я ему говорю: все, финита! — достаточно громко сказала одна. — Я потом выставила его, а сама с девчонками в клуб. Там пошло-поехало, и на утро я с проколотой бровью оказалась.

– Постой, и это все из-за того, что он с тобой в переписке перестал заигрывать? — осторожно спросила вторая.

– А как же, сегодня он от флирта отказывается, а завтра… Но я ведь не об этом. Ты слышишь меня?! Теперь я поняла, почему девчонок на всякие безрассудства тянет после расставания. Знаешь, а ведь и вправду отпускает. Стресс только так и выходит. Может, еще татуху набить?

– Боже, ты сумасшедшая, — подытожила подруга, поправляя бесформенный пиджак, и обе разразились громким смехом.

Анна стояла, застыв на месте и держа в руках остывающий кофе. Застегнутая на все пуговицы, в брюках с высокой талией, она никак не могла перестать разглядывать их. Свободных, молодых девчонок, которые так легко могли изменить свою жизнь: закончить отношения, перекрасить волосы, сменить страну проживания. Они жонглировали десятками разных жизней, примеряя на себя образы и профессии, как новомодные аксессуары. Анне казалось, что в ее возрасте, а ей было всего тридцать пять, такое уже невозможно.

Однако… Её отец, Алексей Большаков, доказал обратное. Пять лет назад он без колебаний оставил женщину, которая отдала ему свою молодость, женственность, радость и тепло, подарила дочь и прошла долгий путь от жены молодого предпринимателя времен лихих 90-х до спутницы мужчины, входящего в тридцатку Forbes. Когда у Алексея Большакова начались проблемы, он быстро расправился со всеми делами, в том числе с разводом, и уехал на Кипр, захватив с собой Анину сокурсницу, с которой последние десять лет он делил крышу, стол и «кэш».

Это стало первым ударом для Ларисы. Она надеялась, что дочь, которая к тому времени уже пять лет как была замужем, сможет осчастливить ее внуками. Но после двух лет самостоятельных попыток и трех протоколов ЭКО, Анна решила больше не ступать на этот непростой путь. Петя не возражал. В какой-то момент Анне показалось, что ему ребенок вовсе не нужен. После долгих лет, что он пел на бэк-вокале звезды русской попсы, его наконец заметили. Три года назад Петр с тремя друзьями организовали бизнес — ивент-агентство, где главной звездой стал сам Петр. А год назад он вышел в финал самого популярного в стране песенного шоу, и теперь его узнавали на улице, звали на федеральные каналы, он стал завсегдатаем московских концертных площадок.

Потом умерла бабушка. Анна её плохо помнила, знала только то, что ее тоже звали Анна. Когда-то в детстве они приезжали к ней в дом, что был лишь в двух часах езды от Москвы. Но мама наведывалась туда редко, чаще бабушка приезжала в гости сама. Со временем отец вообще запретил ей появляться в их доме.

Лариса еще несколько раз посещала родную деревню, но всегда возвращалась оттуда грустной и подавленной. После таких поездок, как замечала Анна, интерес мамы к отцу возрастал. Лариса могла ходить за ним по пятам несколько дней, постоянно целуя его то в щеки, то в губы. Звонила ему по телефону и признавалась ему в любви по десять раз на дню.

Анна была с Петей в Дубае, когда мама позвонила ей сообщить новость. Она сказала дочери, что со всем справится сама, и когда Анна вернулась домой, бабушку уже похоронили. В родной деревне, рядом с мужем, под старой березой, что росла на самом краю небольшого кладбища. Мама после похорон окончательно пала духом. Оставшись в своей трёхкомнатной квартире в Басманном районе совсем одна, она могла по нескольку дней не выходить из дома, не открывать шторы, курить, слушать старый джаз — предаваться унынию, как богемная барышня, коей она всегда хотела стать. Спустя два года после смерти матери Лариса Морозова умерла от сердечного приступа в одиночестве, закрывшись от родной дочери не столько за закрытой дверью, сколько за закрытым сердцем.

Анна сделала большой глоток кофе, еще раз окинула взглядом оживленный лобби и направилась в сторону лифта, чтобы подняться к себе в кабинет.

Несмотря на прохладу дня, ей вдруг стало невыносимо душно. Она быстро расстегнула две пуговицы рубашки, достала из кармана телефон и нашла в справочнике один номер. Она часто вносила изменения в Петино расписание, так что ее звонок не будет неожиданным.

– Аня… Я, конечно, рад вас видеть, но мы не делаем женские укладки, — барбер Денис, низкорослый татуированный парень с идеально уложенной бородой, застыл с ножницами в руках. — У меня записан Петр, — осторожно добавил он.

– Денис, мне не нужна укладка, — Анна посмотрела на себя в огромное зеркало, откидывая за спину тяжелую волну темно-русых волос, спускающихся ниже лопаток. — Я хочу, чтобы вы их отрезали.

Пора вылезать из затяжной скуки, разъедающей ее уже несколько месяцев. И начать можно с простого — сломать привычный образ.

– Сколько отрезаем? — Денис неуверенно перебрал пальцами ее длинные пряди.

– Все, — кротко ответила Анна. — Оставьте каре, чуть ниже уровня скул.

Он не стал с ней спорить, просто накинул ей на плечи черную покрывало. Когда лезвия сомкнулись с хрустящим звуком, отсекая первую прядь, Анна закрыла глаза. Волосы стали тяжело падать на пол, прядь за прядью. Вместе с ними падали десятки дней, что она провела в молчаливой пустоте.

Ветер непривычно холодил открытую шею. Анна шла по тротуару, ловя свое отражение в витринах, и не могла сдержать улыбку. Впервые за долгое время она чувствовала себя легко, почти невесомо. В наушниках играла незамысловатая песня, от переполнявших эмоций ей хотелось подпевать.

Анна не вернулась в офис. Вместо этого она свернула к ближайшей «Кофемании». Вместо излюбленного горького американо заказала самый дорогой, бессовестно калорийный и приторно сладкий авторский раф с двойной порцией карамели. Сидя у окна, она наблюдала за спешащими людьми и чувствовала себя счастливой от того, что решила «остановиться». И секунду спустя, словно почувствовав ее настроение, из-за плотных облаков впервые за несколько дней показалось солнце.

Лежащий на столике телефон моргнул, на экране высветилось: «Петя». Анна не стала отвечать, просто смотрела, как гаснет экран.

Десять лет назад, когда они только поженились, Петя казался ей шумным фейерверком. Он был ярким, амбициозным, невообразимо смешным. С ним было легко, особенно после долгой жизни в «холодной» семье. Ей, тогда только закончившей финансовый, хотелось вечно смотреть на него так, немного снизу, с восхищённым придыханием. Он обещал ей мир, полный праздника. И он сдержал обещание. Но только праздник со временем превратился в бесконечные поминки их былых чувств.

Она вышла из кофейни и решила прогуляться. Перебросив плащ через руку, Анна отправилась в сторону набережной. Ей хотелось продлить этот «отрыв от земли», остаться в этом нарастающем тепле весеннего московского дня, зарыться лицом в букет расцветающей сирени и вернуть в сердце ощущение влюбленности в Петра, в Москву, в жизнь.

Эйфория закончилась в тот момент, когда она открыла дверь своей квартиры.

На нее обрушилась волна звука — модный дип-хаус сотрясал поверхности. В прихожей валялись туфли и сумочки, а из гостиной доносился взрывной смех Петра и звон бокалов. Очередная спонтанная вечеринка?

Она вошла в гостиную, где уже толпилось человек пятнадцать — в основном незнакомых. Петр с банкой «Гиннеса» в руке (она знала, что он будет «пить» ее весь вечер) стоял посреди комнаты и о чем-то болтал с милой блондинкой, что была на полторы головы ниже его. Он вдруг отвлекся, чувствуя, что на него смотрят. Встретившись с Анной взглядом, он сначала улыбнулся, но вскоре его внимание привлекли её волосы. На секунду в его глазах мелькнуло раздражение, но он быстро превратился в настоящего «профессионала» — расплылся в широкой улыбке, отсалютовал пивной банкой и шагнул ей навстречу.

– Дамы и господа, — он любил работать на публику, — похоже, нам всем не хватало парижского шика, так что Анна решила нам показать мастер-класс.

Петр крепко обнял жену и показательно положил свою свободную руку ей на ягодицу. Анна хотела его осадить, но поняла, что и так своим видом вывела его из равновесия. Петр неуклюже клюнул ее в щеку, тихо шепнув на ухо: «Аня, что за фокусы?».

Гости одобрительно присвистнули. Анна выдавила из себя вежливую светскую улыбку. У нее не было настроения, чтобы устраивать Пете разнос, тем более что ей удалось шокировать его больше, чем ему.

– Петя, я безумно устала…

– Что, стрижка отняла много сил? — саркастично парировал Петр.

– Ха-ха, — в глазах Анны промелькнуло раздражение, — в отличие от тебя, кто-то сегодня успел нормально поработать. Так что я пойду, а ты… — она стряхнула с его плеча невидимые пылинки, — можешь продолжать трудиться в поте лица.

Она вернулась в коридор, чтобы пройти в кабинет (дверь туда была первой на пути из холла), прихватив за собой стопку сегодняшней почты. Тяжелая дверь укрыла ее от развесистых басов и голосов.

Анна опустилась в кожаное компьютерное кресло за массивным столом. Включила маленькую настольную лампу, оставив большую часть комнаты в полумраке.

Она бездумно перебирала почту: рекламные буклеты, причем не самого лучшего качества, глянцевый журнал, белый конверт формата а5, с маркой и тонко выведенным черной ручкой…

Анна поднесла конверт к свету лампы. «Кто-то еще пишет настоящие письма?» — задалась она вопросом. Но когда увидела имя получателя письма, ее удивление помножилось стократ.

Ее взгляд зацепился за почерк отправителя. Крупный, угловатый, без лишних завитушек. Но главное — это нажим. Отправитель писал черной гелевой ручкой и нажимал так, что на обратной стороне бумага стала рельефной.

Она поддела уголок. И достала из конверта сложенный вдвое небольшой лист.

«Уважаемая Лариса Иванова…»

Имя матери резануло глаз. Анна и подумать не могла, что мать когда-то состояла в переписке с кем-то… «Откуда пришло письмо?» Анна еще раз взяла в руки конверт и прочитала на лицевой части следующее:

Отправитель : «Звонарев П.Н.»

Откуда: «Калужская область, Боровский район, д. Зуевка, 8-ая линия, д.1»

Зуевка? Деревня, откуда ее мать была родом?

Анна снова взялась читать письмо, надеясь прочитать в нем что-то важное, что касалось бы матери, ее прошлого. Но по мере того, как ее глаза перебегали от слова к слову, внутри нее поднималась волна раздражения.

«…находится в аварийном состоянии. Участок зарос, постройки пожароопасны», «…настоятельно рекомендую вам…», «…буду вынужден обратиться в местную администрацию с заявлением о признании участка бесхозным, со всеми вытекающими юридическими последствиями…».

Она дочитала письмо и решительно бросила его на стол.

– Ну каков наглец, — она снова схватила письмо, чтобы прочитать подпись, — этот П.Н. Рекомендует он, еще бы потребовал!

Анна схватила письмо, еще раз перечитала, откинувшись на спинку кресла. Сначала она почувствовала легкий укол вины — она действительно забыла про этот дом, хотя ключи от него были у нее в столе, вместе со связкой от маминой квартиры. Но затем вина утонула в волне возрастающей ярости.

Она попыталась представить себе отправителя: наверняка он пузатый, вечно недовольный, в растянутых трениках и с блестящей лысиной, которую он натирает в минуты одиночества.

За дверью кто-то громко засмеялся. Жизнь, безликая и пластиковая, ждала ее за этими дверьми. А здесь, на столе, лежало письмо, в котором человек выразил все, что в нем копилось не один год. Искра тихого бунта, что зажглась сегодня в барбершопе, была готова разгореться не на шутку.

«Настоятельно рекомендую вам в ближайшее время приехать и решить судьбу вашей собственности».

– Ну что, господин Звонарев, ждите меня!

Анна придвинула к себе ноутбук и открыла сайт с расписанием поездов.

Глава 3. Правильное решение?

Анна

Утром вся решимость, что кипела в ней накануне, волшебным образом исчезла. Первым делом ее рука потянулась к волосам. В груди в очередной раз екнуло. Анна протерла глаза и села на кровати, голова была тяжелой и невероятно гудела. Петр спокойно спал, плотно укутавшись в одеяло.

Анна не помнила ни во сколько, ни чем закончилась вчерашняя вечеринка. Она, после недолгих раздумий вышла к гостям и под всеобщее ликование выпила несколько шотов. Сегодня она об этом жалела, и в очередной раз клялась, что больше так делать не будет. Гости разошлись в тот момент, когда на горизонте уже появилась тонкая голубая полоска наступающего нового дня.

Она не стала будить мужа, тихо поплелась на кухню, чтобы попить воды и наконец-то привести себя в порядок. Воспоминания постепенно проявлялись, но вчерашний порыв поехать в какую-то глухомань и попытаться что-то доказать деревенскому нахалу, теперь казался ей чистым безумием. А еще Анна могла дословно обрисовать то, что скажет Петр в ответ на ее затею.

«Господи, Анна, тебе тридцать пять. Ты большой человек, найми кого-нибудь и реши уже эту проблему. Ведь для этого нужны юристы и риелторы, в конце-то концов».

Анна зашла в кабинет, убрала письмо и конверт подальше в стол, так, чтобы оно не бросилось Петру на глаза. Умылась, накрасилась, поцеловала Петра в щеку и вызвала такси до Сити.

Так прошло три дня. Жизнь вошла в свою колею. И если в первый день в офисе все задавали много вопросов о ее новом спонтанном стиле, то к четвергу все разговоры затихли и все вернулось к привычному: утром литры кофе и планерки, днем – бесконечные сводки и таблицы, цифры и звонки, вечером – пустая квартира и отсутствие дома нормальной еды.

Петр уехал на следующий после вечеринки день. Анне было не впервой проводить время одной, она даже получала некоторое удовольствие от того, что можно было посвятить свое время телевизору, книгам или просто вдоволь выспаться. Но впереди маячили выходные – два пустых дня, на которые в этот раз она не успела построить планов.

Был вечер пятницы. Анна налила себе немного сухого красного вина, включила телевизор, перебирая кнопки, выбирала, что посмотреть, когда телефон на маленьком стеклянном столике завибрировал. Нет, это было не сообщение от Петра, а лишь короткое уведомление от приложения: во вторник вечером она купила билет на субботу, электропоезд-экспресс, отправление в 8:30 с Киевского вокзала.

У них была машина,- черная ауди трехлетней давности, которую Петр очень берег. Но Анна так и не получила права. Страх перед ездой и плохая координация не оставили шансов на то, что в их семье будет два водителя. Поэтому она и купила билет на электричку, хотя вполне могла заплатить и за такси. Но, как она понимала, начинать приезд в деревню с показной роскоши, будет неправильно.

Кнопка «Оформить возврат» выделялась прямо под штрихкодом билета. Одно нажатие и проблема разрешится. Завтра с утра Анна пойдет в бассейн или на пилатес, пока дома будет прибирать клининг, сходит на ужин в ресторан на Большой Никитской, а домом в Зуевке можно заняться позднее, нанять риелтора, который его продаст. И дело с концом.

Но палец предательски задержался над кнопкой. А может, стоит…

Ей казалось, что там, в этой маленькой деревне на границе областей, она найдет ответы на вопросы. О ее семье, о матери, сердце которой разбилось еще до того, как ушел отец, о бабушке, которую она так и не узнала. А возможно, и о ней самой, той, что так устала от «однообразного падения в пропасть».

Анна отложила телефон, так и не нажав кнопку отмены.

Она никогда не ездила на электричках; ее место было на заднем сидении автомобиля (с Петром, разумеется, место менялось на переднее), на борту самолета, она летала в основном бизнес-классом, но вполне могла полететь и экономом, и в метро, даже когда Москву наводнили десятки транспортных аббревиатур. Шум непонятных объявлений по громкой связи, запах пыли и дешевого кофе, толпы людей с рюкзаками, куртками, тележками с рассадой – все это слилось для нее в один бесконечный хаос, от которого сжималась грудь.

Анна приехала на вокзал за час до отправления. Села в зале с высокими персиково – голубыми потолками, на металлической лавке было не совсем удобно сидеть, но это лучше, чем стоять у табло с отправлением в ожидании своего поезда.

С собой она взяла немного. В сумку-тоут от Марка Джейкобса уместились внешний аккумулятор, пара батончиков на перекус, салфетки, смена белья, расческа и прочее. Так, по мелочи. Она не планировала оставаться надолго, но предпочла быть хоть немного готовой. По ее расчетам, она приедет в деревню где-то часов в одиннадцать, проверит дом, осмотрится, сходит на могилу к бабушке (если найдет ее) и уедет домой.

Взгляд ее скользил по проходящим мимо людям, по потолку и десяткам кабинок, где женщины в фирменных жилетах продавали билеты, по табло, где желтые буквы то пропадали, то появлялись вновь, сообщая об очередном прибытии. Через пятнадцать минут напротив ее поезда появился номер пути.

Анна спустилась по лестнице, прошла мимо входа в метро, прошла по длинному проходу и нашла нужный путь. Выйдя на перрон, она немного поежилась. Весенний ветер пробирался даже сквозь кожаную куртку под её лёгкий свитер. Она присела на край лавки, поставив сумку на колени. Где-то вдалеке показался прибывающий поезд. И тут Анну накрыла паника. Куда она едет? Зачем? Как на неё посмотрят местные? Она знала, что Зуевку, как и другие деревни в радиусе двухсот километров от Москвы, уже давно оккупировали москвичи, скупающие участки и старые дома, превращая их в современные дачи. Коренным жителям это, конечно, не нравилось, но «хождение москвичей в народ» неплохо помогало местной экономике, и с этим никто не мог поспорить. Но что там будет делать она? У нее ведь нет даже резиновых сапог! И выглядит она нелепо, в этой бордовой куртке из ЦУМа и стаканчиком американо.

Подошла электричка, двери с шипением раскрылись и из них повалили прибывшие пассажиры. В отличие от будней, когда восьмичасовая электричка привозила в столицу сотни людей, что ехали сюда каждый день на работу, сегодня, в субботу, из вагонов вышли восторженные дети, которых родители впервые привезли в Москву, уставшие матери, которые встали спозаранку, одетые в лучшие одежды девушки-подростки, что приехали пройтись по магазинам и покрасоваться в самых популярных местах.

Когда все вышли, толпа стоявших на перроне людей ринулась внутрь, занимая свободные места. Но Анна сидела, вцепившись пальцами в ручки сумки, и не могла заставить себя встать. Прошло пять минут, десять, двадцать. Двери закрыли. Поезд тронулся.

Анна осталась сидеть на месте, через тридцать минут подошла вторая электричка.

История повторилась. Десятки людей отправлялись за город, ехали в гости, на работу, на дачу, к новым впечатлениям и родным людям. Анна смотрела на серые вагоны, которые, как она надеялась, увезут ее из ее «серой» жизни, но никак не могла найти в себе силы встать и сделать несколько шагов. Люди заходили внутрь, поезд снова уезжал, а Анна оставалась сидеть, чувствуя себя жалкой и глупой.

– Извините, у вас свободно?

Анна подняла голову. Рядом с ней стояла девочка лет четырнадцати, с большим рюкзаком за спиной и собранными в длинную косу волосами. В руках она держала толстую книгу в зелёном переплете. Анна молча кивнула и чуть отодвинулась. Девчушка сняла рюкзак, поставила его на асфальт и плюхнулась на скамейку. Она начала судорожно что-то искать в рюкзаке, когда ее телефон зазвонил.

– Да, мам, я на десятом. Куда перенесли? Все, уже бегу!

Девочка быстро сунула телефон в карман и, подхватив рюкзак, понеслась сквозь толпу к переходу на другой путь. Анна проводила взглядом убегающую девочку, а потом опустила глаза. На металлической лавке осталась лежать забытая книга. Она схватила в руки книгу и вскочила с места, но ее хозяйка уже скрылась.

Анна взяла книгу в руки. Золотистое тиснение на зеленой обложке уже совсем стерлось. Она открыла книгу на титульной странице, черными буквами на пожелтевших страницах было выбито: «А.П. Чехов. Рассказы и повести». На семнадцатой странице синел штамп Детской библиотеки № 48.

Из динамиков раздался ровный голос диспетчера: «Электропоезд до станции Малоярославец отправится с девятого пути через десять минут».

Рациональный голос внутри нее утих, уступая место чему-то нелогичному и почти фаталистичному.

Анна быстро засунула книгу в сумку, встала со скамейки и, не успев толком одуматься, развернулась и направилась в тамбур вагона. Толкнув тяжелые двери, она оказалась в переполненном вагоне. Свободных мест почти не осталось. Она протиснулась между стоящими в проходе подростками и наконец нашла единственное свободное место у окна. Невнятный голос что-то проговорил в динамик, двери вагона с шипением и громким стуком закрылись. Электропоезд дернулся и медленно покатился вперед.

Глава 4. Эти глаза напротив

Анна

Она сидела у заляпанного окна, держа на коленях дорогую кожаную сумку. Всю дорогу она была зажата. С левой стороны стенкой вагона, с другой стороны женщиной с широкими бедрами и с не менее широкой тряпичной сумкой. По вагону разносились десятки голосов и запахов, от приятных кондитерских до легкого перегара, исходящего от мужчины, что сидел у Анны за спиной.

Она физически ощущала, как выделяется на общем фоне. Не только своей укладкой и белыми кроссовками. Все в ней будто кричало, что здесь ей не место.

Напротив, чуть в стороне от нее, сидела пожилая женщина. У нее были тяжелые, узловатые руки. Руки женщины, привыкшей к постоянному физическому труду. Загар на них не прошел с прошлого сезона, а под ногтями наверняка осталась земля после пересадки рассады, что теперь заботливо стояла у нее на коленях в обрезанной коробке.

Женщина не сводила с Анны глаз. Они скользили по электронным часам на запястье, по ее идеальному маникюру, по напряженной линии плеч. В этом взгляде, выцветшем, но поразительно цепком, не было враждебности. Лишь безмолвный вопрос: «Что ты здесь забыла?». Под этим взглядом, Анне стало неуютно. Вся ее уверенность, что она оттачивала годами на корпоративных курсах, здесь, в этом душном вагоне электропоезда, не стоила ровным счетом ничего. Анна поняла, что любопытный взгляд незнакомки в поезде будет лишь началом.

Анна отвернулась к окну, но продолжала чувствовать этот тяжелый оценивающий взгляд.

Легкий стук колос начал убаюкивать, а пейзаж за окном, сменившийся на широкие зеленые лесополосы, вводил в какой-то транс. Анна сама не заметила, как ее голова опустилась на прохладное стекло вагона. От волнения, под пристальным взглядом пассажиров, ее щеки покраснели. И теперь, это ощущение холода было даже приятным, пусть после приезда и придется протирать лицо пятиступенчатым уходом.

Она пришла в себя после того как хриплый голос в динамике произнёс что-то неразборчивое. Анна повернула голову и взглянула на облупленную серую табличку: «Балабаново».

– Боже, – она пробираясь через людей, бросилась к дверям, едва успев выскочить из вагона, до того как они с шипением закрылись у нее за спиной.

Ветер здесь был сильнее, чем в Москве. Перрон быстро опустел. Люди (а их по прикидкам Анны было около сотни) быстро шли в сторону привокзальной площади, пестрящей вывесками на безликих фасадах торговых центров. Отсюда они разъезжались на многочисленных автобусах и такси.

Анна поежилась, застегнула куртку под самое горло и поплелась в конце толпы, стараясь не угодить белоснежными кроссовками в лужи, оставшиеся после вчерашнего сильного дождя.

Вдоль большого медицинского центра подряд стояли три типичные коричневые автобусные остановки. По навигатору до райцентра ехать еще пятнадцать километров. «И почему электрички не идут прямо до города?». Анна быстро огляделась по сторонам и нашла маршрутку до Боровска.

Пригнувшись, чтобы пройти в дверь, она не сразу поняла, где здесь можно расплатиться. На перекладине при входе не было валидатора. Но потом сообразила, что плату собирает водитель. И что «Тройка» здесь вряд ли работает.

– По карте, – сухо сказала она, протягивая руку с карточкой.

– Тока налишка, – на ломаном русском произнёс темноволосый молодой водитель.

– Да боже мой! – Анна закатила глаза и стала рыться в своей объёмной сумке в поисках кошелька.

Кто – то на переднем сиденье подавил смех. Анна сдержала желание ехидно ответить, передала водителю сторублёвую купюру и, не дождавшись сдачи, поплелась в конец маршрутки.

Она, как и в электричке, села у окошка, сжалась на сиденье, крепко ухватив ручки сумки, – боялась, что её могут отнять.

Дорога до райцентра заняла почти сорок минут. Началась она с остова старой пятиэтажки и фундаментов новостроек спрятанных где‑то в поле, сменилась несколькими воинскими частями, скрывавшимися за высокими вечнозелёными деревьями, и окончательно растворилась в оврагах и лугах, то и дело открывая взору десятки частных домов и купола церквей. Если верить поисковику, в районе их должно быть около двадцати, считая мужской монастырь, который был виден с дороги.

Маршрутка поднялась на очередную возвышенность, оставив по левую руку красивый собор с высокой колокольней, и остановилась возле памятника воинам Великой Отечественной войны. Пассажиры бодро выгрузились и быстро разбрелись кто куда. Маршрутка отъехала, и Анна осталась стоять в одиночестве, озираясь по сторонам и изредка выхватывая взглядом яркие цвета венков, оставшихся у Вечного огня после празднования Дня Победы.

Анна достала телефон и открыла приложение такси. На экране долго крутилась загрузка, а потом на экране высветилось предательское: «В данном районе нет свободных машин». Она подошла к кучке таксистов-бомбил, куривших немного в стороне от припаркованных потрепанных иномарок. Но никто даже не обратил на нее внимания.

– До Зуевки довезете? – сказала она немного неуверенно. Мужчины засмеялись, отреагировали на какую-то шутку, но даже не посмотрели в ее сторону. Поэтому Анна громко позвала их, – Эй, я с вами говорю!

Один из них, пожилой, в выцветшей бейсболке, посмотрел на нее, сплюнув на асфальт:

– Неа, не поедем. Там после дождя дорогу небось развезло, я там подвеску оставлю.

– Сколько хотите?

– Нет, ты не поняла, сколько ни дашь, не поедем. До Коростелёво довезем, а дальше увольте, – он кивнул головой в сторону, – Жди рейсовый. Федорыч скоро приехать должен.

Анна посмотрел в сторону. На бетонном безликом здании висела табличка «автовокзал».

Анна села на жесткое сидение лавки и стала наблюдать за собирающимся народом. И к своему удивлению она поняла, что деревня была местом контрастов. Вот на скамейку напротив опустила пожилая женщина, у которой в большой корзине лежали продукты, купленные на местном рынке. Рядом с ней пристроился мужичок в камуфляже, от которого даже с такого расстояния разило перегаром. А чуть поодаль стояли две школьницы в оверсайз-худи черного цвета, уткнувшиеся в смартфоны.

Но больше всего Анну поразили несколько женщин лет пятидесяти, что стояли стайкой в самом дальнем углу. Она была готова поспорить, что сегодня они надели свои лучшие наряды, броские яркие куртки, шелковые платки с русскими узорами. Они разговаривали так громко, что заглушали прочие разговоры, а смеялись так заливисто, что Анна и сама ненароком улыбнулась.

Наконец на площадь, тяжело кряхтя тормозами, завернул оранжевый ПАЗик. Толпа лениво потянулась к его дверям.

Анна зашла одной из последних, протянула купюру водителю, не глядя на него, забрала сдачу и заняла место у прохода в середине салона.

Мотор взревел, ПАЗик тронулся, развернулся и покатился вниз по улице Урицкого. Анна чувствовала, как пассажиры откровенно разглядывают её: кто-то бросал любопытные взгляды, кто-то – насторожённые. Но, как ей казалось, ни в одном из них не было отвращения. Набравшись смелости, Анна улыбнулась школьницам, но те тут же отвели глаза.

Ей вдруг стало не по себе. Анна подняла голову и наткнулась еще на один взгляд. Но в отличие от пытливого взгляда женщины в электричке или насмешливого прищура таксиста, этот взгляд был… страшным.

Прямо над кабиной водителя висело широкое прямоугольное зеркало заднего вида. И в нём отражались тёмные карие глаза. За рулем сидел крепкий седой мужчина с небольшой бородкой и с глубокими морщинами на лице. Он смотрел прямо на Анну. В его взгляде было что-то странное, не простое любопытство, а какое-то странное узнавание. На секунду их взгляды встретились в отражении. Мужчина судорожно сглотнул, его губы дрогнули, и он резко, почти испуганно отвернулся к лобовому стеклу, крепче сжав руль.

Анна откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как бешено колотится сердце. ПАЗик подпрыгнул на очередной кочке, сворачивая с хорошей асфальтовой дороги на грунтовую. Москва окончательно осталась где-то далеко.

Глава 5. Территория тишины

Анна

Она достала из кармана телефон, но интернет в верхнем правом углу ожидаемо выдал букву «Е». Все пассажиры автобуса, следующего по маршруту «Боровск – Абрамовское – Зуевка», рассыпались в стороны от остановки, что находилась около неприметного сельпо. Анне пришлось вспоминать, как перед поездкой она изучала карту местных улиц, старалась заранее набросать маршрут, как раз на случай отсутствия связи. В деревне было несколько улиц с названиями: Заречная, Парковая, Боровская, – и ещё десять улиц, обозначенных как линии.

Здесь было теплее, чем в Москве, после вчерашнего дождя от земли поднимался легкий белый пар, воздух пах сырой землей и скошенной травой. Анна пошла вдоль дороги, петлявшей, подобно реке, через всю деревню. Гравий, по обочине обычной грунтовой дороги, звонко хрустел под ее ногами. По правую руку остался полузаросший пожарный пруд. Анна остановилась, чтобы разглядеть симпатичную композицию с аистами, которая стояла на крыше беседки на одном из участков. Но тут же поспешила продолжить свою прогулку, как только хозяин участка показался на крыльце. Несмотря на выходной день, в деревне было тихо. На участках неспешно работали люди: кто-то, спокойно присев на старый табурет, белил молодые деревья, кто-то ковырялся в машине, насвистывая песни Николая Расторгуева. Со стороны 3-й линии тянулся приторный запах жарящегося мяса.

Дом номер 2, по седьмой линии, она нашла только со второго раза. Анна остановилась у калитки и, дрожащими руками, стала перебирать связку ключей. Год назад она получила эту связку от нотариуса. Здесь, помимо блестящих, начищенных от постоянного использования ключей от маминой квартиры и этого дома, висел тяжёлый ключ от кладовки в бывшем мамином доме и от гаража в каком‑то далёком кооперативе – его снесли полгода назад, а Анна так и не заглянула туда ни разу.

Калитка закрывалась на щеколду со стороны участка. Анна тонкими пальцами поддела деревянный уступ – он поддался. Калитка протяжно скрипнула, но открылась на удивление легко, не провисая, не задевая землю и высокую траву. Анна шагнула во двор и замерла.

Она ожидала увидеть здесь разруху: обвалившуюся крышу, разбитые окна, заросли и растащенный по кирпичику мародерами двор. Но это место, хоть и выглядело одиноким, не было заброшено. Сухие ветки старых плодовых деревьев были аккуратно подпилены и замазаны садовым варом. Крыльцо, хоть и старое, с посеревшим от времени деревом, щеголяло недавно прибитой доской на средней ступеньке. Кто-то с необъяснимым вниманием и заботой приглядывал за этим местом.

Анна достала из кармана сумки смятое письмо – она положила его туда утром. Уж очень сильно хотелось вернуть его отправителю и посмотреть тому в глаза. Она еще раз перечитала его: «…Ваш сосед по собственной инициативе старается поддерживать порядок на вашем участке…». Теперь Анна смогла увидеть это своими глазами, и она оглянулась по сторонам.

Слева от ее участка соседей не было, дом стоял в начале улицы. Напротив был кирпичный крепкий, но невысокий дом – по всей видимости, принадлежащий многодетной семье, уж больно много было вокруг разбросанных велосипедов, игрушек и садовых ботинок. Слева – деревянный, типичный пятистенок, с шиферной крышей и желтыми ставнями. На участке, согнувшись с тяпкой в руке, работала пожилая женщина. За домом виднелся ещё один участок – он находился на соседней Восьмой линии.

Анна быстро пробежала глазами по конверту:

Отправитель: «Звонарев П.Н.»

Откуда: «Калужская область, Боровский район, д. Зуевка, 8-ая линия, д.1»

Порыв минутного возбуждения и ярости всколыхнулся в ней, но она усилием воли постаралась успокоиться. С назойливым соседом, который «суёт нос не в своё дело», она ещё успеет поговорить. Сейчас нужно было осмотреть дом.

Анна осторожно поднялась на крыльцо, вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Замок поддался с тихим щелчком.

Вопреки её ожиданиям, ничего не произошло. Дом спокойно был готов впустить ее. Он не сопротивлялся задержавшемуся на три года гостю. Анна вошла в сени. Здесь почти не было мебели, помещение было небольшим. В углу темнел проём, ведущий в погреб, на стене висели крючки для верхней одежды, а рядом – аппликации из пазлов, наклеенных на картонки. Перед железной дверью, отделанной под дерево, белел чёткий след от коврика, который долгие годы лежал на полу.

Внутри сильно пахло пылью и старой тканью. Анна несколько раз подавляла позыв чихнуть, но на третий раз сдалась. Громкий звук эхом отразился от одиноких стен, нарушив тишину.

Дом делился на две жилые комнаты, кухню и маленькую кладовку. На месте прежней русской печи теперь стоял кухонный гарнитур – его собрали из трёх разных модулей, случайных деталей. На стене висел белый ящик; Анна предположила, что это котёл для отопления. Старый массивный дубовый буфет, диван и кинескопный серый телевизор – все было погребено под этими светлыми саванами. Анна стянула ткань со стоящего в углу кресла. В воздух поднялись сотни пылинок, затанцевавших на свету. А вот на кухне пыли почти не было – казалось, будто кто‑то не так давно здесь прибирался.

Анна прошла в маленькую спальню. Достаточно широкая железная кровать, с реечным дном, была пуста. На стене висел тонкий ковер с оленями.

Здесь все было чужим для нее, но вместе с тем это место излучало такое живучее тепло, здесь не было страшно. Дом, будто затаив дыхание, ждал, когда в него снова вернется жизнь.

Задний двор был небольшим. То, что когда‑то было огородом, теперь заросло бурьяном, но очертания грядок ещё угадывались. В конце участка виднелись небольшая душевая и сарайчик. Вдоль забора, отделявшего участок от соседского, густо разросся малинник.

«И где тут аварийное состояние?» – подумала Анна, вспоминая то письмо. – «Зачем было разводить панику?»

Желудок предательски заурчал. Анна поняла, что с утра выпила только кофе, а теперь, когда время перевалило далеко за полдень, ей отчаянно захотелось поесть.

Она вернулась в дом и отыскала в тумбочке скромную кухонную утварь: пару кастрюль, новую, ещё в упаковке сковородку, небольшой белый эмалированный чайник – с чёрным пятном на дне и выцветшими ягодками по ободу. В прозрачном пакетике лежали ложки, вилки и пара тупых ножей.

Но вся её решимость тут же разбилась о суровую деревенскую реальность: водопровода в доме не было. Плита и всё остальное, разумеется, работали от электричества. Анна поискала щиток и счётчики, но ни в доме, ни в сенях их не оказалось.

Пузатое эмалированное ведро с отбитым краем словно призывно смотрело на неё из угла кухни.

«Ну что же… Сыграем по вашим правилам», – усмехнулась Анна.

Она повесила куртку на крючок, оставшись в кофте с длинными рукавами, схватила ведро и вышла на улицу. Подойдя к сетчатому забору, за которым на грядках работала соседка из дома номер 4, Анна негромко окликнула её:

– Простите…

Соседка разогнулась и с удивлённым выражением лица молча уставилась на Анну.

– Где можно воды набрать? Где колонка?

Пожилая женщина, не меняя выражения лица, указала рукой куда-то вдаль и тихо добавила:

– Через три дома колонка.

– Спасибо, – Анна поблагодарила ее, мягко ступая белыми кроссовками по сухой земле и раскачивая в руке пустое ведро, направилась к калитке.

Краем глаза она заметила, как соседка бросила тяпку на крыльцо и поспешила в дом. Теперь о «гостях» в доме Морозовых будет знать вся деревня.

Ярко-голубой чугунный монстр, выглядевший ровесником революции, притаился на обочине между двумя малоприметными деревенскими домами, скрытыми за широкими палисадниками и деревьями.

Анна поставила ведро на бетонный уступ, тяжело выдохнула, ухватилась обеими руками за длинный металлический рычаг и надавила на него как можно сильнее. Рычаг немного опустился. Из носика с утробным урчанием вырвался воздух и… больше ничего. Она надавила ещё раз, навалившись всем весом.

– Вы её сломаете сейчас, – раздался позади насмешливый мужской голос.

Анна вздрогнула, резко отпустила рычаг и обернулась. В паре метров от неё стоял мужчина: невысокий, но широкоплечий, в выцветшей штормовке и резиновых сапогах. Его лицо, слегка обветренное и тронутое легкой, небрежной щетиной, было хмурым с довольно резкими чертами; на лоб падала непослушная прядь тёмных волос.

– Она не работает, – тихо констатировала Анна.

Он смерил её долгим, изучающим взглядом – от белых (уже не слишком чистых) брендовых кроссовок до аккуратного французского маникюра. Светлые, пронзительно‑ясные глаза смотрели из‑под нахмуренных бровей спокойно, но цепко. Его тонкие губы вдруг изогнулись в раздражённой усмешке.

– Она работает. Не надо истерично дёргать её. Просто признайте, что не умеете пользоваться.

– Я… Я не истерю, – Анна чувствовала, как внутри поднимается злость. – Я просто пытаюсь набрать воды.

Мужчина подошел к колонке и встал так близко к Анне, что она почувствовала терпкий болотный запах. Он достал из глубокого кармана пластиковую бутылку, плеснул немного воды в щель у самого рычага.

– Прокладка засохла, а может, и совсем раскрошилась. Колонкой тыщу лет никто не пользовался, — сухо бросил он.

– Ну, так воды же нет, — пробубнила себе под нос Анна.

– Что‑что? — мужчина, не расслышав, резко посмотрел прямо на неё.

– Ничего, – тихо ответила Анна, опустив голову.

Он положил широкую ладонь на рычаг, плотно сомкнул пальцы и плавно нажал. Колонка булькнула, в ведро ударила струя ледяной, мутной воды и смешалась с пылью, покрывавшей стенки ведра.

– Забирайте, – мужчина отошёл от колонки.

Анна ухватилась тонкими пальцами за дужку и потянула вверх. Ведро оказалось дьявольски тяжёлым. С непривычки ее повело в сторону, а вода, выплеснувшись через край, едва не окатила ноги. Анна тихо выругалась сквозь зубы.

Мужчина тяжело вздохнул, но Анна была готова поклясться, что прежде он всё‑таки усмехнулся.

– Оставьте, давайте отнесу,– он потянулся к ней рукой.

– Я сама! – Анна резко дёрнула ведро на себя, снова расплескав воду, на этот раз брызги попали на его сапоги.

– Простите,– тихо сказала она и, стараясь сохранить и достоинство, и равновесие, медленно пошла в сторону дома.

– Что? – громко крикнул он вслед.

Анна остановилась, по-прежнему сжимая в руках тяжёлое ведро.

– Я хотела сказать, что вы сами напросились, но вместо этого извинилась, – она смотрела на него строго и холодно.

– Купите себе резиновые сапоги. А то ваши модные тапочки до конца вечера не доживут, – ледяным тоном бросил он, снова убирая со лба прядь волос.

– Держите свои советы при себе! – крикнула ему вслед Анна, слегка сгибаясь под тяжестью ведра.

Мужчина сделал несколько шагов в её направлении.

– Только не говорите, что вы собираетесь пить эту бурду.

– О нет, что вы. Это было бы слишком даже для вас.

– Для меня?

– Да, для такого неотёсанного деревенщины, раздающего всем подряд советы.

Она не обернулась, но услышала, как он остановился, а потом пошёл в совсем другую сторону.

«Хам!» – кипела внутри Анна, таща ведро к дому. Она даже не догадывалась, что встреча с отправителем того самого письма только что состоялась.

Несмотря на свои планы, Анна решила остаться в Зуевке на ночь. После того как она вернулась от колонки, немного посидела, отдышалась, накинула куртку и пошла в местный магазин. Там, под всё тем же удивлённым взглядом продавщицы, Анна купила бутылку воды, пару бананов и – что было совсем на неё не похоже – пирожок с капустой.

Вернувшись в дом, она перекусила и решила, что нужно осмотреть кладовую. Среди множества мешков с одеждой, обувью и постельным бельём она нашла коробку с фотографиями и старыми журналами, несколько кружевных салфеток, ржавые портновские ножницы, мотки проволоки, старые настенные часы и футляр с маминой гитарой. В детстве Лариса училась в музыкальной школе в райцентре, об этом Анна знала только понаслышке, при ней мама никогда не играла.

Она раздвинула руками плотные шторы, отклеила с окон старый картон, и в дом сквозь грязное стекло проник тусклый дневной свет.

Анна стянула с дивана в гостиной покрывало. Обивка протёрлась в нескольких местах, но в целом была чистой. В том месте, где бабушка сидела чаще всего, смотря телевизор, образовался заметный провал.

Анна опустилась на диван и положила на колени коробку с фотографиями.

Вот чья‑то свадьба – чёрно‑белое фото, наверное, шестидесятых годов. Бабушка и дедушка? Красивая пара… О дедушке Анна почти ни чего не знала, он погиб через год после того как родилась Лариса, его ударило током на производстве. Дальше – детские снимки, тоже чёрно‑белые, совсем старые. На обороте одного значилось: «Анна. Ереван. 1942г.». А вот фотографии более поздние: молодая девушка с той самой гитарой на крыльце этого дома. Мама.

Анна всматривалась в лица, пытаясь узнать мать. Но выходило плохо: она помнила её уже взрослой женщиной – уставшей, но всё ещё пытающейся что‑то доказать, отстоять, не сдаваться. А здесь, на фото, была совсем другая Лариса: живая, смеющаяся, лёгкая.

Например, вот этот снимок: семнадцатилетняя девчонка стоит в обнимку с высоким темноволосым парнем. На обороте аккуратная надпись: «Выпускной. Лара и Коля». Анна задержала взгляд на парне – на том, как он смотрит на Лару. С такой теплотой, с таким вниманием… Неужели и отец когда‑то смотрел на маму точно так же?

Вечер подкрался очень быстро. Анна досматривала фотографии уже в тусклом свете фонарика на телефоне. Но вскоре почувствовала, что силы ее иссякли – день выдался слишком длинным и нервным.

Она вытащила из-за шкафа свёрнутый в рулон матрас и бросила его на кровать. Стелить старое бельё не стала. Вместо этого кинула на матрас подушку и накрыла всё покрывалом, которое нашла тут же в шкафу. Осталась в брюках и кофте, накинула сверху свою куртку – в доме холодало. От усталости, холода и накопившегося напряжения её начало потряхивать мелкой дрожью.

Анна дотянулась до сумки, достала блистер с таблетками и, не раздумывая, приняла двойную дозу снотворного. Ей просто хотелось уснуть: перестать слышать лай собак, скрипы дома, не думать о ледяной воде из колонки, о хамоватом мужчине, и о муже, который за весь день даже не написал.

Таблетки подействовали быстро. Деревенская ночь, просочившись сквозь окна, утащила ее в тяжелый искусственный сон.

Глава 6. Первобытный ритм

Анна

Пробуждение было мучительным. Снотворное оставило после себя тяжесть в голове и желание поскорее подкрепиться. За окном светало. Раннее майское утро было сырым, туманным, но солнечным.

Анна открыла глаза и тут же съёжилась. Она не сразу вспомнила, где находится. Но память тут же восстановилась, когда она повернула голову и встретилась взглядом с оленем – он был частью композиции ковра на стене.

В доме было холодно. Окна немного запотели, и Анне очень хотелось укрыться. Она села на кровати и потянула на себя покрывало, на котором спала. Тело ломило – болело всё: спина, шея, плечи. Она чувствовала себя так плохо, словно проспала всю ночь на голых досках. Ноги коснулись ледяного пола. Анна дотянулась до телефона, лежавшего на тумбочке. Семь утра и жалкие пятнадцать процентов заряда. Как удачно, что она взяла с собой накопитель с зарядкой.

«Идеально, Анна, – обратилась она сама к себе, дрожа от холода. – Ты же так хотела устроить детокс‑тур».

Оставаться в стылой комнате она больше не могла. Анна надела куртку, сунула ноги в кроссовки и быстрым шагом вышла из дома. Оказавшись на улице, она первым делом выдохнула небольшое облачко пара. На улице, по её ощущениям, было градусов восемь, не больше. Трава была мокрой от росы, земля немного потемнела от влаги. Анна глубоко вдохнула чистый сладкий воздух и улыбнулась. Несмотря на все бытовые невзгоды, в эту минуту она была счастлива.

Вдруг хрупкую тишину этого прекрасного утра разорвал звук. Вжик… Хрясь! Сначала – металлический звук, потом – удар дерева о дерево.

Вжик… Хрясь!

Анна сразу поняла: соседи рубят дрова. Звук был почти гипнотическим, ритмичным, естественным. В нём чувствовались сила и характер. Анна, сама того не осознавая, сделала шаг, потом второй. Ноги понесли её по мокрой траве вглубь заросшего сада – прямо к деревянному покосившемуся забору. Она нашла прореху в малиннике и прислонилась к шершавым серым доскам.

Забор был старый: гвозди в нём совсем заржавели, доски со временем рассохлись, образовав несколько щелей. Любопытство, смешанное с лёгким трепетом в сердце и руках, заставило Анну приникнуть к одной из них.

Посреди соседского двора, в тени дома, стоял мужчина. Он действительно рубил дрова. На нём не было рубашки – только старые джинсы, выцветшие между ног и подранные на лодыжках, низко сидящие на бёдрах. Утренний холод, казалось, его совершенно не беспокоил. Его тело, бледное, но крепкое, покрылось испариной.

Анна затаила дыхание.

Мужчина точно знал, что делает, и делал это искусно. С пугающей, звериной грацией он заносил тяжёлый топор над головой. На мгновение его спина напрягалась – и на ней был виден каждый мускул. Руки поднимались вверх, лопатки сходились клином, а затем следовал точный удар. Полено с сухим треском раскалывалось надвое.

Этот мужчина не был похож на столичных завсегдатаев фитнес-клубов. В нем все было настоящим – немного странным, но безумно притягательным. Капля пота медленно скатилась по его шее, прочертила влажную дорожку по позвоночнику и скрылась за поясом джинсов.

Анна почувствовала, как во рту пересохло. Внизу живота на мгновение зажегся огонек, волной прокатившийся по всему телу. Она сглотнула, не в силах отвести от мужчины взгляда. Ей вдруг очень захотелось прикоснуться к его горячей влажной коже, зарыться лицом в изгиб шеи и вдохнуть этот пьянящий мужской аромат.

За десять лет, прожитых в браке с Петром – несомненно красивым и достаточно сексуальным, чтобы сводить с ума сотни поклонниц, – Анна ни разу не испытывала подобного, почти животного желания, которое сейчас накрыло её полностью.

Мужчина опустил топор, провёл тыльной стороной ладони по лбу, откидывая назад тёмную непослушную прядь. Повернулся в профиль – и сердце Анны в тот же миг упало.

Первое озарение было сильным: это был он – тот самый хам, что учил её пользоваться колонкой. Второе – ещё сильнее: ведь это был дом Звонаревых, хозяин которого отправил письмо: «Ваш сосед по собственной инициативе старается поддерживать порядок…».

Как же ей хотелось всё высказать ему – и прямо сейчас! Анна, полная решимости, отшатнулась от забора, но нога предательски скользнула по мокрой траве. Схватившись за забор и стараясь сохранить равновесие, она с громким треском наступила на какую‑то сухую ветку. Звук оглушил её. Она вся сжалась, стараясь слиться с забором.

По другую сторону движение мгновенно прекратилось.

– Кто там?! – раздался громкий, но при этом мягкий голос.

Анна не дышала. Ещё мгновение назад она отчаянно хотела поговорить с ним, накричать на него, выразить всё своё недовольство, прикоснуться к нему… Она слышала, как во дворе Звонаревых хрустнул гравий: мужчина подошёл ближе к забору.

– Эй, кто там шастает? Фадеев, если это ты с компанией… – голос его прозвучал совсем рядом, буквально в полуметре. Анна притворилась мёртвой, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам.

Дождавшись, когда снова раздадутся шаги, он отойдет от забора, а затем вновь послышится звук топора, она на цыпочках бросилась в сторону дома.

Влетев в сени, она быстро захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, тяжело дыша. Краска залила всё её лицо.

Как же стыдно! Как она могла стоять и пускать слюни на этого… на того, кто вчера окатил её ледяным презрением, а до этого прислал это хамское письмо? Злость на саму себя мгновенно переродилась в злость на него и на это проклятое место.

«Хватит, с меня точно хватит!» – вслух произнесла Анна, решительно направляясь в комнату.

Она схватила свою сумку и быстро стала запихивать в неё вещи. Никаких выходных. Никаких разборок и разговоров с соседями. Она тотчас же пойдёт на остановку, найдёт любого, кто довезёт её – на автобусе, на попутке, хоть на телеге, – доберётся до Балабаново и уедет домой, в Москву. Там есть тепло, есть свет и вода, там нет полуголых дровосеков, от которых у неё плавится мозг. Из всех вещей она решила взять с собой только коробку с фотографиями. Со всем остальным она разберётся позже: наймёт юриста и продаст эту землю с домом к чёртовой матери.

Застегнув куртку и перекинув ремень сумки через плечо, Анна распахнула входную дверь, зазвенела ключами, судорожно подбирая нужный, – готовая навсегда покинуть Зуевку.

И едва не врезалась в человека, стоявшего на пороге. На крыльце стоял высокий седой мужчина в тёмно‑синей ветровке. Его лицо с глубокими морщинами вокруг глаз и на лбу показалось Анне знакомым.

– Здравствуй, хозяйка, – лёгким, спокойным голосом произнёс он, ступая на вторую ступеньку. – Уже уезжаешь?

Глава 7. Слышу звон

Анна

Предложить ей было нечего. В такой ситуации была бы уместна чашечка чая. Анна недавно допила остатки воды из бутылки и съела оставшиеся протеиновые батончики. Но она понимала, что разговор не клеится не из‑за того, что на столе было пусто.

Гость вошёл в дом, присел напротив Анны за столом на кухне, представился.

Николай Фёдорович Звонарев передал сыну лучшие черты своего лица: яркий взгляд, ямочку на подбородке, линию скул. Волосы его были абсолютно седыми, но Анна подозревала, что он, как и Павел, в молодости был обладателем тёмной густой шевелюры.

Теперь Анна понимала, почему он так смотрел на неё в автобусе: он узнал в ней внучку Анны Морозовой. Она и вправду была очень похожа на бабушку.

– Так это вы мне письмо написали? – Анна знала, что это был не он, но должна была начать этот трудный разговор.

Николай удивлённо поднял брови и тяжело вздохнул.

– А, это Пашка, сын мой. Горячая голова. Ты уж не сердись на него. Он, наверно, как лучше хотел. Паша давно мне говорил, чтобы я написал, позвонил, а я всё… – он махнул рукой, отводя от Анны взгляд. – Мы ведь… Я три года за домом приглядывал, как бабка твоя преставилась.

Николай мял кепку в своих руках. Анна чувствовала, что он хочет спросить о чём-то важном, но боится: не может набраться смелости или страшится услышать то, что ему не понравится. Но в глазах его всё равно угадывалась робкая надежда.

– Я всё ждал, что Лара приедет. Мать твоя. Три года прошло после её приезда. Как Анну Ивановну похоронили – не видно её было. У неё всё хорошо в Москве? Здорова ли?

Анна замерла. Воздух вокруг словно похолодел на несколько градусов. Вот оно что… Вот кто его интересовал с самого начала.

Она потянулась к своей сумке и под вопросительным взглядом Николая достала коробку с фотографиями, а из неё – одну карточку. «Выпускной. Лара и Коля». У парня тот же прищур тёмных глаз, широкая улыбка, рост сантиметров на двадцать выше, чем у Ларисы. Анна заранее знала ответ на свой вопрос, но всё же задала его, оттягивая неизбежное объяснение.

– Николай, – Анна протянула ему по столу чёрно‑белое фото, – это ведь вы с мамой?

Звонарев‑старший прищурился: ему, вероятно, нужны были очки, чтобы рассмотреть детали. Но, видимо, он очень хорошо знал это фото – когда карточка попала к нему в руки, он тут же утвердительно замотал головой.

– Она никогда не рассказывала о вас.

– А что рассказывать? – Николай грустно, но светло улыбнулся. – Это дело прошлого. Мы с Ларой в школе познакомились. Я хотел восьмилетку закончить, но Лара убедила вместе с ней в другую школу перевестись – в соседнюю деревню. Упёртая была, ой… – он испуганно посмотрел на Анну, – то есть упорная.

– Нет, она и правда упёртая была, – Анна с теплотой посмотрела на Николая. – И этим отличалась от других. Я не в неё… Николай…

Анна попыталась сглотнуть, но в горле встал ком.

– Николай Фёдорович, мамы больше нет.

Он не шевелился. Но Анне показалось, что в этот момент, прямо на её глазах, этот большой, крепкий мужчина стал меньше ростом. Его плечи опустились, он сжался, а пальцы с силой впились в край стола. Внешне он оставался спокоен, вот только взгляд, устремлённый на Анну, стал стеклянным – словно он смотрел очень далеко, сквозь неё.

– Вот оно как, значит… – прошептал он чуть слышно.

– Да. Год назад. Сердце.

Анне захотелось как‑то утешить этого чужого, но так искренне горюющего человека. Но соболезновать она не умела. Вместо этого она зачем‑то заговорила о документах на дом, соврала, что Лариса хотела приехать, да всё не могла.

Николай закрыл глаза. Одна‑единственная скупая слеза скатилась по глубокой морщине на щеке и затерялась среди густой седой бороды.

– Ты прости меня, дочка, – Николай с трудом собрался, выпрямился, взял со стола свою кепку. – Нахлынуло что‑то. А я ведь рад, что ты приехала. Дом теперь твой. Теперь оживёт, под твоим крылом.

Анна сидела, но чувствовала, как ноги наливаются тяжестью, а сумка, что висела на спинке стула, словно прожигает ей лопатки. Ещё несколько минут назад она собиралась сбежать отсюда. Но, глядя в глаза этого поверженного горем человека, она просто не могла признаться ему, что ей плевать на этот дом.

– Да, – тихо соврала она, отводя взгляд. – Оживёт.

– Ну, пойду я, – Николай тяжело поднялся. – Если помощь какая-то нужна – зови. Мы с Пашкой всегда поможем.

– Николай Федорович, прежде чем вы уйдете, – Анна встала со стула и посмотрела на него долгим внимательным взглядом. – Я хотела сказать вам спасибо. Вы так много сделали для этого места. Для меня и для нее тоже. За ваши старания вам воздастся.

Входная дверь хлопнула, Николай ушел. А Анна еще долго смотрела на дом со слезами на глазах. Здесь, в этом доме, в этой деревне, за старыми заборами, скрывались чувства такой силы и глубины, которых она в своей идеальной жизни никогда не встречала.

Анна решительно подхватила сумку, закинула её на плечо, заперла дверь и быстрым шагом направилась к выходу со двора. Бросив мимолётный взгляд на задний двор и соседский забор, она распахнула калитку – и едва не врезалась в широкую мужскую грудь.

Он был в той же выцветшей штормовке, что и у колонки. А серые глаза метали молнии. Запах свежего дерева и костра ударил ей в нос, мгновенно воскресив волнующую сцену. Щёки предательски вспыхнули.

– Вы всё-таки соизволили выйти из своих покоев, Анна?

Павел окинул взглядом её смущённое лицо, а затем перевёл взгляд на сумку. Его губы искривились в широкой презрительной усмешке.

–Экзотика закончилась? Поиграли в простую жизнь – и теперь обратно в Москву?

– Пропустите меня, – Анна попыталась обойти его. Но Павел преградил ей путь, упершись рукой в столб калитки.

– Катитесь, – процедил он, наклоняясь к ней так близко, что она могла разглядеть его расширившиеся зрачки. – Скатертью дорога. Только прежде имейте совесть узнать, что мой отец три года из своей крошечной зарплаты платил за электричество в этом доме…

– Электричество, которого нет! – парировала Анна.

– То, что вы не нашли щиток, лишний раз показывает, кто вы такая.

– И кто я такая? – Анна вызывающе посмотрела на него.

– Вы, Анна Алексеевна, избалованная столичная дамочка, которая думает, что весь мир крутится вокруг вас. Никогда не думаете о других и…

Анна задохнулась от возмущения.

– Я не просила вашего отца об этом! – прикрикнула она, стаскивая сумку с плеча. Она достала кошелёк и дрожащими от гнева и обиды руками открыла замок. – Сколько? – она вытащила несколько пятитысячных купюр. – Сколько я вам должна?! Назовите сумму, Павел. За свет, за доски на крыльце, за конверт и бумагу, которую вы потратили, чтобы достать меня. Я отдам вам все, только чтобы не видеть вас больше и не слышать вашего голоса.

Она протянула ему деньги.

Павел посмотрел на купюры с презрением, будто она подавала ему милостыню. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, от чего Анне стало не по себе. Павел медленно поднял руку и брезгливо, двумя пальцами, отодвинул её руку с деньгами в сторону.

– Засуньте свои деньги обратно в сумочку, – тихо и спокойно произнёс он. – Нам от вас ничего не нужно. Ни ваших подачек, ни вашего присутствия. Уезжайте и сделайте одолжение – не возвращайтесь.

Он отошёл в сторону, давая Анне дорогу. Она гордо вскинула подбородок и прошла мимо него. Но он вдруг остановил её, снова заговорив:

– И ещё, – он сделал маленькую паузу, – приличные московские девушки, Анна Алексеевна, не ползают по земле, чтобы подглядывать в щёлочку за полуголыми соседями.

«Ненавижу, – пульсировало у неё в висках. – Как же я его ненавижу!»

Но, сворачивая за угол, она почему‑то не могла выбросить из головы то, как близко он стоял к ней всего минуту назад.

Павел

Павел вошёл во двор и с силой захлопнул калитку. Звук удара дерева о дерево эхом разнёсся по улице. Внутри всё кипело.

Он подошёл к колоде, где ещё час назад рубил дрова, поднял топор и с размаху вогнал его в толстое берёзовое полено – лезвие глубоко увязло.

– Истеричка столичная, – процедил он сквозь зубы.

Он злился на нее. За то, что она приехала и сбежала при первых трудностях. За эти её презренные пятитысячные купюры, которыми она пыталась откупиться от отцовской заботы, словно они были для нее наемными батраками.

Но больше всего он злился на себя. Он не должен был так срываться на нее. Он взрослый мужик, учитель, человек, который всегда держит себя в руках. Но при одном взгляде на нее у него сорвало тормоза.

Он увидел лежащую на деревянном столе пачку отцовских сигарет, но, покосившись в сторону, постарался отогнать вредный порыв.

Анна оказалась совсем не такой, какой он себе представлял, когда писал письмо. Он ожидал увидеть столичную стерву: надменную, в золоте, с накачанными губами и презрительным взглядом.

Но вчера у колонки он встретил красивую, молодую и растерянную женщину. Да, в дорогой обуви. Да, с прожигающим взглядом. Но она не была искусственной. На ней не было вызывающей косметики. Её короткая стрижка совершенно не вязалась с образом благополучной буржуазки. А то, с какой смелостью она осталась на ночь в пустом доме, без воды и света…

Сегодня утром…

Павел крепко зажмурился, чувствуя горячий поток, идущий по венам. Он знал, что она за ним подглядывала. Он услышал шум, подошел к забору и увидел сквозь щель ее светлую кофту. Он окликнул ее, притворившись, что гоняет деревенских пацанов, чтобы дать ей возможность сбежать, не оправдываться.

Но тот момент перевернул в нём давно забытое чувство. Первобытное удовольствие от того, что эта высокомерная москвичка стоит в сырой траве и тайно смотрит на него.

А сейчас, у калитки, когда они ругались… Павел вспомнил, как близко он к ней подошел. Как она выглядела после тяжелой ночи в остывшем, холодном доме. Она не была напугана или зла. Она была аккуратной и светлой. А как дрожали её губы, когда она держала в протянутой руке эти проклятые деньги. И как, несмотря на всю свою злость, он поймал себя на диком, неконтролируемом желании схватить её за плечи и прижать к себе.

Он понимал природу этого желания. И от этого становилось тошно. Анна Большакова была воплощением того, от чего он отказался тринадцать лет назад, когда вернулся из Москвы в Зуевку. В ней был тот самый столичный лоск. Та самая независимость и хрупкость, которые когда‑то свели его с ума в другой.

«Ну, уехала и слава богу, – жёстко сказал себе Павел, всё же взяв со стола пачку. – Отец поплачет и забудет. А мне такие горки не нужны. Мне нужна тишина».

Он развернулся и пошёл к дому. Но, подходя к крыльцу, остановился. В груди, там, где он так старательно выстраивал бетонные стены, что‑то тревожно треснуло.