Kitobni o'qish: «Анатомия тени»

Глава 1. Фотография

Часть первая. Чужое лицо

Буэнос-Айрес, поздняя весна, ноябрь. В воздухе стоит влажная духота, какая бывает перед рождением большой грозы. Город пахнет жасмином, разогретым асфальтом и — если прислушаться к ветру с Ла-Платы — едва уловимой гнилью, словно река выдыхает сны утопленников.

Литературный вечер закончился, но гул ещё стоял в ушах Даниэля Кортеса — тот особенный, липкий гул рукоплесканий, который не столько возносит, сколько отделяет тебя от самого себя. Он стоял у высокого окна в баре отеля «Маджестик», рассеянно глядя, как огни проспекта Коррьентес расплываются в мороси, и чувствовал знакомую пустоту. Ту самую пустоту, которая неизменно приходила после публичных выступлений: словно из него вынули все внутренности, оставив только звонкую, безупречно отполированную оболочку.

— Мэтр Кортес, вы сегодня были, как всегда, великолепны, — пропела за спиной журналистка, имени которой он не запомнил. — Ваше эссе о святости в современном мире… Это так смело. Вы говорили о благодати, а казалось, что вы исповедуетесь перед всем залом.

Даниэль обернулся. Он знал этот тип поклонниц: глаза горят тем восторгом, который ищет не столько истины, сколько интимной сопричастности. Лет тридцать назад он бы поддался искушению очаровать её в ответ, но теперь, в свои шестьдесят восемь, он только вежливо улыбнулся. Улыбка вышла сухой, как старая бумага.

— Я лишь прочитал то, что написал. Там нет моей личной исповеди.

Женщина на миг смешалась. Ей хотелось другого — чтобы седовласый мэтр, живая легенда аргентинской католической литературы, чьи книги переводились на двадцать языков, оказался таким же трепетным и ранимым, как герои его романов. Ей нужен был святой, заглянувший в бездну. Вместо этого перед ней стоял сухопарый человек в безупречном сером костюме, с лицом, похожим на старинную гравюру, — тонкие черты, высокие скулы, печальные глаза цвета мокрого табака. В нём было достоинство, но не было тепла.

Когда она ушла, Даниэль подозвал официанта и заказал рюмку «Фернет Бранка». Крепкий травяной ликёр, горький до спазма, должен был хоть немного вернуть ощущение реальности. Он носил маску так долго, что уже не всегда помнил, существует ли под ней лицо.

Портье принёс ему запечатанный конверт.— Для вас, дон Кортес. Передали четверть часа назад. Молодой человек, не назвался.

Даниэль машинально вскрыл конверт. Внутри была фотография, без единого сопроводительного слова. Он поднёс её к свету настольной лампы, и в висках глухо застучала кровь.

Снимок был дурного качества — сделан, судя по зернистости, на дешёвый телефон в полутьме. Комната, задрапированная малиновым шёлком. Обнажённая женщина на кровати, тело — напряжённая дуга, рот приоткрыт не то в стоне, не то в молитве. Мужчина над ней, спиной к камере, но вполоборота — ровно настолько, чтобы стало видно лицо. Его лицо. Профиль Даниэля Кортеса: те же впалые щёки, та же седая прядь, спадающая на лоб, та же родинка у левого виска.

У него пересохло во рту. Он судорожно перевернул фотографию. На обороте — шариковой ручкой, коряво и пьяно: «Ты написал, что грех — это путь к свету. Теперь ты видишь, как далеко ты зашёл?»

Первая мысль, почти спасительная: монтаж. Злобный розыгрыш. У него были враги — все, кто отваживается публично говорить о целомудрии и вере в эпоху торжествующей иронии, непременно их наживает. Но внутренний холод говорил о другом. О том, что родинка у виска — именно та, крошечная, похожая на кляксу, — была на правильном месте. И форма ушной раковины, и то, как человек на фото чуть сутулит плечи, — всё это было слишком телесно, слишком неоспоримо.

Он скомкал фотографию, но тут же расправил и сунул в карман пиджака.

В ту ночь он не сомкнул глаз. В гостиничном номере, пропахшем чужим одеколоном и пылью бархатных портьер, Даниэль стоял перед большим зеркалом в ванной. Беспощадный люминесцентный свет выбеливал лицо, делал его похожим на гипсовую маску. Он разглядывал своё отражение с ужасом, какого не испытывал с детства. Ему вдруг пришло в голову слово, которое он сам вложил в уста одного из персонажей: «Дьявол не придумывает для нас новых лиц. Он просто надевает то, что мы прячем от самих себя.»

В зеркале шевельнулась тень. Или это просто мигнула лампа.

Глава 2. Лабиринт без чудовищ

Утром он вернулся в свой дом в районе Сан-Тельмо — старый колониальный особняк с внутренним двориком-патио, где рос разросшийся лимон, а по стенам карабкался плющ. Здесь он жил один, после смерти жены, вот уже двенадцать лет. Прислуга, седая парагвайка Лусия, приносила еду и молча убирала комнаты. Тишина в доме стояла такая, что, когда под половицами скреблась мышь, казалось, что это кто-то произносит шёпотом забытую молитву.

Даниэль прошёл в кабинет. Со стен смотрели иконы — не только католические, но и несколько греческих, привезённых с Афона во времена его былой страсти к путешествиям. Распятие из тёмного дерева, суровое, испанское, с каплями запёкшейся крови на терновом венце. Фотографии жены, Карины, на книжных полках: вот она смеётся, запрокинув голову, в кафе на Авенида-де-Майо; вот сидит у камина в Патагонии, закутанная в индейский плед. Он сел за стол и снова достал снимок.

Теперь, при дневном свете, он показался ему ещё отвратительнее. Изнанка плотской тайны, грубая, без тени эстетики. Женщина на кровати была очень молода, почти девочка. Мужчина — он сам — выглядел хищно, по-звериному напряжённо. Даниэль знал своё тело: стариковские складки у поясницы, шрам от аппендицита, родинка у виска. Но на этом снимке было что-то чужеродное в том, как тело держалось. Слишком резкая, молодая стать. Он, Даниэль, в свои годы давно утратил эту животную грацию. Нет, спина на фото принадлежала человеку моложе.

Двойник. Самозванец. Или… он сам, но в иной, отколовшейся реальности?

Он заставил себя думать рационально. Кто-то, очень похожий на него, замешан в грязной истории. Кто-то хочет его уничтожить — либо шантажировать. Надо идти в полицию? Но что он скажет? «Нашли моего двойника, который развлекается с проститутками»? Скандал будет страшнее, чем если промолчать. Вся его репутация строилась на образе морального авторитета, нации, пережившей диктатуру, коррупцию, цинизм, — и вот он, старый писатель, призывающий к чистоте души, сам оказывается замешанным в смраде.

Он вспомнил строчку из собственной книги, которую так часто цитировали критики: «Человек — это прозрачный сосуд, наполненный светом. Но если в свете появляется трещина, он начинает сочиться тьмой, сам того не замечая.» Трещина. В нём самом? Нет. Он никогда… Он не мог. Но память — коварная вещь. Иногда она прячет от нас именно то, что мы не в силах принять.

Даниэль подошёл к секретеру, где хранились дневники. Он вёл их всю жизнь: десятки тетрадей в коленкоровых переплётах, исписанных мелким, бисерным почерком. В них были мысли, планы романов, обрывки снов. Последние годы записей стало меньше: старик устал от самоанализа. Но он принялся лихорадочно перелистывать страницы в поисках хоть какого-то намёка. Провалы в памяти? Ночи, которых он не мог вспомнить?

Вот запись трёхмесячной давности, сделанная нетвёрдой рукой, под утро, судя по дате: