Kitobni o'qish: «Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил»

Глава 1. Перчатки

Николай привёл её через минуту.

Анна Дмитриевна Нечаева вошла первой, служанка осталась у двери, всё так же держа сумку обеими руками, будто внутри было стекло. Андрей вспомнил эту сумку по чужому пересказу — финал прошлого дела, женщина в тёмном платье в приёмной. Тогда он видел её только через щель. Теперь она сидела напротив, и щели не было.

Тёмное платье, не траурное — просто тёмное. Перчатки серые, тонкой кожи. Она их не сняла, когда садилась, не сняла и потом, когда взяла у Громова листок с расписанием визитов, чтобы прочитать адрес конторы: держала бумагу двумя пальцами, как чужую вещь, которую вернёт через минуту.

— Александр Петрович сказал, что дело поведёте вы.

— Да. Сергей Николаевич Корсаков.

— Мне называли имя. — Она чуть наклонила голову, разглядывая его так же, как накануне Лавров: сравнивала с кем-то, кого не видела. — Простите, вы моложе, чем я представляла присяжного поверенного.

— Помощник присяжного поверенного, — поправил Андрей. — Пока.

— Пока?

— Формальность. Не относится к делу.

Она кивнула — приняла ответ, хотя явно не поверила ему до конца.

Громов сидел в углу, у окна, с бумагами Крестовского, которые не читал уже второй день, — держал их для вида. Он обещал не мешать и слово держал, но в комнате был.

— Расскажите, что случилось, — сказал Андрей.

— Вам ведь уже рассказали. Полиция была у меня вчера.

— Я хочу услышать от вас, не из протокола.

Нечаева помолчала.

— Мой муж, Пётр Ильич, умер в феврале. Врач написал — от болезни печени, осложнённой чем-то ещё, я не запомнила латинское слово. Похоронили как положено. Через несколько месяцев следствие решило, что смерть подозрительна, и пришло снова. Вчера при повторном осмотре дома нашли яд. В шкафу, в кабинете мужа.

— В его кабинете, не в вашем?

— В его. Но кабинет теперь считается общим домом, а не отдельной комнатой мужчины. Так мне объяснили.

Она произнесла это ровно, без возмущения, как читают чужой протокол.

— Вы знали, что яд там?

— Нет.

— Совсем нет? Не подозревали, не видели пузырёк, не спрашивали у мужа, что это?

— Нет.

Три «нет» подряд, и все — одним тоном, без нажима и без дрожи. Так отвечают либо люди, которым нечего скрывать, либо люди, которые давно решили не позволять себе интонацию.

— Анна Дмитриевна, я должен спросить прямо. Вы отравили мужа?

Она посмотрела на него без удивления, только чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Нет.

— Тогда откуда яд в его кабинете?

— Не знаю.

— Это неудобный ответ для защиты.

— Мне жаль, что он вам неудобен. Правдивее у меня нет.

Андрей выдержал паузу, глядя на неё. Она не отвела взгляд и не задержала его нарочно — просто смотрела туда же, куда смотрел он, спокойно, как смотрят в окно на знакомую улицу.

— Расскажите про мужа. Чем болел, сколько.

— Года полтора. Сначала жаловался на усталость, потом на боль справа, под рёбрами. Худел. Доктор Величко наблюдал его последний год, приходил не реже раза в две недели.

— Пётр Ильич знал, что умирает?

— Доктор говорил ему правду. Величко не из тех, кто скрывает.

— А вам?

— Мне тоже говорил правду. Мы оба знали за несколько месяцев.

— Значит, ни для вас, ни для него смерть не была неожиданностью.

— Нет.

— Тогда зачем травить умирающего?

Нечаева впервые ответила не сразу.

— Не знаю. Об этом я думаю с той минуты, как мне сказали про яд.

— И к какому ответу пришли?

— Ни к какому. — Она сложила руки на коленях, всё ещё в перчатках. — Господин Корсаков, я понимаю, как это выглядит. Муж болен, жена рядом, наследство, яд в доме. Складная история. Я не могу предложить взамен другую такую же складную. У меня её нет.

— Значит, вы просите поверить вам без объяснения.

— Я не прошу верить. Прошу защищать.

Громов у окна не поднял головы, но перевернул лист чуть громче, чем требовалось.

Андрей отметил это и продолжил.

— Кто ещё бывал в доме в последний месяц перед смертью?

— Доктор Величко. Прислуга — экономка Дарья Кузьминична, горничная, кучер. Изредка деловые люди мужа, по конторским вопросам. Я не всегда была в комнате при их разговорах.

— Кто-то приходил чаще обычного?

— В последние недели — человек от расчётной конторы, с которой муж вёл дела. Дважды или трижды. Я не запомнила фамилию, муж представлял его коротко.

— «Рейнгольд и сыновья»?

Она посмотрела на него внимательнее.

— Кажется, да. Откуда вы знаете название?

— Пока не знаю, просто уже слышал его в другом деле. Совпадение возможно.

— У вас лицо человека, который не верит в совпадения.

— У меня лицо человека, который проверяет их отдельно от веры.

Она едва заметно опустила уголок рта — не улыбка, скорее признание точности фразы.

— Хорошо сказано для человека, который представляется помощником.

— Александр Петрович учит.

— Плохо учит, — сказал Громов из угла, не поднимая головы. — Слишком хорошо запоминает.

Нечаева взглянула на него, потом снова на Андрея, и что-то в её лице стало чуть мягче — первый раз за разговор.

— Он всегда так вмешивается?

— Только когда я говорю глупости достаточно тихо, чтобы он успел исправить.

— Или достаточно громко, чтобы промолчать было нельзя, — уточнил Громов.

Она снова стала серьёзной.

— Господин Корсаков, я должна сказать сразу: часть бумаг мужа у меня больше нет. Я сожгла их вскоре после похорон. Личную переписку, старые счета — то, что казалось не нужным никому, кроме нас двоих.

Андрей насторожился, но постарался не показать этого голосом.

— Когда именно?

— В марте. За два месяца до того, как следствие вернулось к делу.

— Что было в этих бумагах?

— Личное. К его смерти отношения не имеет.

— Это вы решаете или я?

— Пока решаю я. — Она произнесла это без вызова, просто как факт. — Если понадобится иначе, скажу.

Андрей посмотрел на неё дольше, чем позволял разговор.

— Анна Дмитриевна, я плохой защитник для человека, который держит от меня карты. Хороший ещё хуже.

— Я не прошу быть хорошим защитником в том смысле, который вы имеете в виду. Прошу делать то, что можно сделать честно, зная не всё.

— Это необычная просьба.

— У меня необычное дело.

Служанка у двери переступила с ноги на ногу, и сумка в её руках качнулась. Нечаева обернулась, коротко, и снова повернулась к Андрею.

— Дарья Кузьминична проводит меня везде эти дни. Следствие ходит по дому, соседи ходят взглядами. Мне спокойнее, когда рядом кто-то есть.

— Понимаю.

— Правда понимаете?

Вопрос прозвучал иначе, чем предыдущие, — не проверка вежливости, а что-то ближе к настоящему интересу.

— Отчасти, — сказал Андрей. — У меня тоже последние недели ходят соседи взглядами.

— Из-за дела Рогова?

— Из-за многого.

Она не стала уточнять, хотя явно могла.

— Что от меня требуется теперь?

— Письменное поручение на ведение дела, — сказал Громов, поднимаясь и подходя к столу. — Формально клиентка моя, Анна Дмитриевна, вы уже это слышали. Сергей Николаевич будет вести дело под моей ответственностью, я подпишу вместе с ним каждую существенную бумагу. Это не недоверие к нему. Это порядок в конторе.

— Хорошо.

— И ещё одно условие, — сказал Андрей. — Я не смогу защищать вслепую до конца. Рано или поздно вопрос про сожжённые бумаги встанет снова, и в суде я не смогу ответить «пока не скажу».

— Тогда отвечайте, что ответите к тому дню.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть сегодня.

Андрей взял перо, придвинул чистый лист.

— Хорошо. Начнём с того, что есть. Мне нужны протоколы осмотра дома — оба, первый и повторный. Список всех, кто входил в дом за последний месяц жизни Петра Ильича. И письмо доктору Величко — он должен сам подтвердить диагноз, а не пересказанный вами.

— Величко подтвердит без письма. Он говорил со следствием ещё позавчера.

— Мне нужно, чтобы он сказал это мне, не следствию.

Нечаева кивнула — этой методичности она, кажется, и ждала, и была ей рада.

— Что-нибудь ещё?

— Список прислуги с адресами, если кто-то из них уже не служит у вас. И фамилия человека из «Рейнгольда», если вспомните.

— Постараюсь вспомнить.

— Постарайтесь вспомнить точно, не постараться.

Она посмотрела на него прямо.

— Хорошо. Точно.

Андрей подвинул к ней лист поручения. Она взяла перо левой рукой, не снимая перчатки, и Андрей на секунду задержал взгляд — не на подписи, а на том, как аккуратно она обвела углы букв. Почерк был единственной вещью в этой комнате, которую она, судя по всему, контролировала полностью.

Подписала.

Отдала перо.

— Господин Корсаков, у меня будет один вопрос — не про дело, простите.

— Слушаю.

— Вы верите, что я его убила?

Андрей ответил не сразу, взвешивая, что скажет.

— Я не решил.

— Честно.

— Да. Но нерешённость лучше готового приговора. Я работаю с ней, не против неё.

Нечаева поднялась, поправила складку платья.

— Тогда мы понимаем друг друга ровно настолько, насколько это сейчас возможно.

— Пока достаточно.

Она направилась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь.

— Ещё одно. Про яд в шкафу. Полиция говорит, что пузырёк лежал не в глубине, а почти на виду, за книгами. Если бы я хотела спрятать, спрятала бы лучше. Если бы хотела, чтобы нашли, положила бы ещё виднее.

— Странное место, — согласился Андрей.

— Я спрашивала следователя, зачем прятать плохо. Он ответил, что это не его забота, а моя. Пусть, сказал он, защита думает за меня.

— Оболенцев так и сказал?

— Не назвался Оболенцевым. Молодой, худой, с усами. Держался вежливо, но смотрел так, как смотрят на дело, где приговор уже написан и ждёт только подписи.

— Это не Оболенцев, — сказал Андрей. — Оболенцев смотрит иначе.

— Утешительно знать, что бывает хуже.

— Бывает по-разному. Не всегда хуже.

Она едва заметно наклонила голову — не согласие, скорее пометка, что услышала.

— Да, — сказала она и вышла.

Служанка последовала за ней, всё так же держа сумку обеими руками.

Дверь закрылась.

Андрей остался стоять у стола с подписанным поручением в руках.

Громов подошёл, взял лист, прочитал подпись.

— Ну?

— Она не защищается, — сказал Андрей. — Не спорит, не убеждает, не плачет. Отвечает то, что считает нужным, и молчит там, где решила молчать.

— Это подозрительно или это характер?

— Не знаю. Пока не могу отличить одно от другого.

— Хороший ответ для первого дня.

— Она скрывает что-то в тех бумагах. Не убийство — что-то другое. Слишком спокойно объясняла, почему сожгла именно их, и слишком твёрдо отказалась говорить, что там было.

— Может быть, личное. Люди сжигают письма любовников и от менее серьёзных поводов.

— Может быть. — Андрей положил поручение на стол. — Но она не похожа на женщину, которая боится, что найдут любовную переписку. Она похожа на женщину, которая боится, что найдут что-то, за что отвечать будет не она.

Громов взглянул на него внимательно.

— Вы решили, что беретесь.

— Уже взялся. — Андрей кивнул на подпись. — Вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, что она не просит меня доказать её невиновность. Просит защитить, зная, что я не уверен. Это не то же самое.

— Совсем не то же самое, — согласился Громов. — Добро пожаловать во второе дело.

За окном темнело. Николай принёс лампу, не спрашивая, поставил на край стола и вышел, не сказав ни слова — он умел чувствовать, когда разговор ещё не закончен, даже если в комнате никто не говорил.

Андрей смотрел на подпись Нечаевой и думал о пузырьке, который лежал не в глубине шкафа и не на самом виду, а ровно посередине — как будто кто-то тщательно выбирал место, чтобы его нашли не сразу, но и не искали слишком долго.

Дело начиналось не с обвинения.

Оно начиналось с вопроса, который сама подзащитная задавать не собиралась: кому было нужно, чтобы яд нашли именно тогда, когда его нашли.

Глава 2. Условия

Утром Громов положил перед ним три листа, исписанные убористым почерком.

— Что это?

— Правила. Раз уж вы взялись за дело Нечаевой, будете вести его так, как веду я, а не так, как вели бы у себя, где бы это ни было.

Андрей не ответил на последнюю фразу. Громов иногда бросал такие обороты — «где бы это ни было», «в вашей прежней практике» — и смотрел, не дрогнет ли лицо. Лицо давно научилось не дрожать.

— Читайте вслух, — сказал Громов. — Мне нравится слушать собственные правила от чужого голоса. Проверяю, не звучат ли глупо.

Андрей взял верхний лист.

— Первое. Ничего не подписывать без вашей подписи рядом, пока дело жалобы Молчанова не закрыто.

— Верно.

— Второе. Ничего не обещать клиентке — ни исходов, ни сроков, ни того, что я лично в неё верю.

— Особенно последнее.

— Почему особенно?

— Потому что вы вчера едва не сказали ей, что не решили, виновна она или нет, с таким лицом, будто это утешение. — Громов сел напротив. — Для клиента это не утешение. Это откровенность, которую он не просил.

— Она сама спросила прямо.

— Прямой вопрос не отменяет того, что ответ бьёт. Отвечать нужно честно, но не обязательно немедленно и не обязательно всем весом сразу.

Андрей отложил лист.

— Вы сейчас учите меня быть менее честным.

— Я учу вас быть точным в дозировке. Это не одно и то же.

— Разница тонкая.

— Разница ровно в том, доживёт ли клиент до суда, не разувериваясь в защитнике на второй неделе.

За стеной хлопнула входная дверь — контора просыпалась. Кто-то из младших писцов уже скрипел пером в соседней комнате, кто-то жаловался на дождь, испортивший рукав сюртука.

Андрей слушал эти звуки третий месяц и до сих пор не мог решить, стали они привычными или он просто перестал их замечать так же остро, как в первую неделю. Разница была важна лично для него, хотя объяснить её никому здесь он не мог: привычка означала, что чужая контора становится своей, а невнимание — что он просто устал бояться.

Николай Сомов вошёл без стука — в их комнате это давно перестало быть нарушением — и положил на стол пачку писем.

— Утренняя почта. И это. — Он протянул отдельный конверт, плотный, с печатью Совета присяжных поверенных.

Громов взял, вскрыл, прочитал быстро.

— Совет назначил предварительное заседание по жалобе Молчанова через две недели. Не решение — только слушание, на котором изложат позиции.

— Уже быстро.

— Молчанов торопит. У него, видимо, свои причины спешить.

— Какие?

— Спросите у него сами, если получится разговор без свидетелей. Я бы на его месте не спешил — чем дольше тянется дело, тем больше шансов, что о нём забудут. А он хочет решения.

Андрей взял письмо, перечитал сухую формулировку: явиться, дать объяснения, представить документы о расходовании суммы.

— Что если меня отстранят?

— Тогда Нечаеву поведу я один, а вы будете полезны как человек, который приносит бумаги и подаёт советы, за которые я не отвечаю публично.

— Утешительно.

— Я не обещал утешать. Обещал говорить точно.

Николай, раскладывая письма по стопкам, сказал негромко, не поднимая головы:

— Молчанов вчера был у нотариуса на Гороховой. Тот же, у которого вы получали пакет Лаврова.

Андрей поднял взгляд.

— Откуда знаешь?

— Служит там знакомый писец. Обмолвился, когда я заходил по своим делам.

— Каким своим делам?

— Личным, Сергей Николаевич. — Николай улыбнулся уголком рта, коротко, без продолжения, и снова взялся за письма.

Громов перевёл взгляд на него, потом на Андрея.

— У вашего помощника завёлся собственный круг осведомителей.

— У меня их два года не было, а тут за месяц завёлся.

— Значит, вы стали интереснее. Не всегда комплимент.

Николай не стал спорить, только пожал плечами и вышел с письмами в приёмную.

Громов вернулся к правилам.

— Третье. О деле Нечаевой вы не разговариваете ни с кем за пределами конторы без моего ведома. Ни с Оболенцевым напрямую, ни с прессой, ни, разумеется, с Ковалёвым, если решите его нанять для розыска.

— Уже решил.

— Уже успели?

— Ещё нет, но решу сегодня. Мне нужен человек, который узнает про «Рейнгольд и сыновья» и про их служащего, приходившего к Нечаевым.

— Тогда нанимайте через меня. Счёт на контору, не на вас лично, — сколько бы у вас ни осталось от гонорара Рогова.

— Осталось немного.

— Именно поэтому.

Андрей кивнул, отметив про себя, что за месяц перестал спорить с этим доводом сразу, — привык.

— Четвёртое.

— Четвёртое самое простое, — сказал Громов. — Если Совет спросит, о чём вы говорите с клиентами до заседания, ответ один: обстоятельства уточняются, выводов пока нет. Никогда — «я уверен», никогда — «она невиновна». Это не адвокатская формула для суда. Это правило для собственной головы, чтобы не начать врать себе раньше, чем присяжным.

— Вы это по опыту знаете?

— По чужому. У меня был помощник, который однажды убедил себя в невиновности клиента настолько, что перестал слышать неудобные факты. Дело он проиграл некрасиво.

— Что с ним стало?

— Ушёл в нотариусы. Спокойнее.

— Утешительная история для первого дня второго дела.

— Я рассказываю её на второй неделе каждого крупного дела. У вас просто плотный график.

— И отдельно про само заседание, — сказал Громов. — Оно будет коротким: заслушают ваше объяснение, зададут вопросы, назначат срок решения. Само решение — позже, отдельным присутствием. На заседании не спорьте с формулировками жалобы. Молчанов написал её невнимательно, там есть слабые места, но ловить его на них рано. Пусть сначала прозвучит ваша версия целиком.

— Какая у нас версия?

— Правдивая, слегка причёсанная. Вы получили триста рублей как задаток по устной договорённости о розыске обстоятельств вокруг фабричного дела Крестовского. Договорённость не была оформлена письменно — упущение, за которое вы готовы нести дисциплинарную ответственность. Часть суммы потратили на розыск через Ковалёва, что подтверждается его распиской. Остальное собираетесь вернуть, как только определится, кому.

— Кому — я тоже пока не знаю.

— Именно поэтому в объяснении так и напишем: сумма зарезервирована до выяснения принципала.

— Звучит как отговорка.

— Это отговорка, — согласился Громов. — Хорошая отговорка отличается от плохой тем, что она правдива. Совет умеет отличать одно от другого, хотя не всегда хочет.

Андрей полистал письмо ещё раз.

— А если спросят про саму ночь? Про то, куда я ходил и с кем встречался?

— Отвечайте, что ведёте розыск в интересах клиента и связаны обязательством не разглашать имена, пока не завершите проверку. Это законное основание для молчания. Пользуйтесь им, а не выдумками про провалы в памяти — на официальном присутствии эта версия звучит не убедительнее, чем на суде.

— Я думал, вы её терпите ради удобства.

— Терплю, потому что альтернатива хуже. Но терпеть в разговоре с Николаем — не то же самое, что терпеть перед Советом присяжных поверенных. Там сидят люди, которые полжизни ловят чужую ложь профессионально. Не пробуйте их этой картой.

За окном хлопнула дверь парадной — пришёл кто-то из посетителей приёмной. Голос Николая, спокойный, объясняющий, что господин поверенный примет через четверть часа.

Андрей отложил листы правил.

— Александр Петрович, вчера она сказала одну вещь, которую я не понял до конца. Про пузырёк — что он лежал не в глубине шкафа и не на виду, а посередине. Слишком удобно найденный, но недостаточно, чтобы выглядеть подброшенным очевидно.

— И что вы из этого делаете?

— Пока ничего. Записываю как факт, требующий проверки.

— Уже прогресс. Месяц назад вы бы сразу построили теорию.

— Теория у меня уже есть. Просто я её не проговариваю вслух, пока не проверю хотя бы половину.

Громов взглянул на него с интересом, не насмешливым.

— Какая теория?

— Что яд подбросили не для того, чтобы её отравить памятью о преступлении, а чтобы дать следствию повод перестать искать что-то другое. Обвинить проще, чем разбираться в бумагах покойного.

— Смелое предположение для второго дня.

— Оно объясняет, почему пузырёк нашли не сразу и не случайно. Кто-то рассчитал время.

— Или у следствия просто было плохое первое расследование, и повторный осмотр нашёл то, что упустили в первый раз без всякого умысла.

— Тоже возможно.

— Вот именно поэтому не проговаривайте теорию вслух раньше времени, — сказал Громов. — Она красивая. Красивые версии опаснее уродливых — уродливую легче бросить, когда факты не сходятся.

Николай снова заглянул в дверь.

— Александр Петрович, к вам чиновник из торгового суда, по фабричному делу.

— Иду. — Громов поднялся, забрал листы правил, оставил Андрею только последний. — Пятое правило прочитаете сами. Оно короткое.

Он вышел.

Андрей взял лист.

Пятое правило было написано отдельно от остальных, другим почерком — торопливее.

«Если однажды поймёте, что дело важнее клиентки — остановитесь и вспомните, зачем вообще беретесь за такие дела. Не за истину. За человека, который сидит напротив и просит защиты, а не приговора от вас лично».

Андрей перечитал дважды.

За стеной Громов уже говорил с чиновником — ровным, деловым голосом, без следа того, что написал минуту назад.

Андрей сложил лист и убрал в стол, туда же, где лежал запертый ящик с единственной бумагой о себе самом.

Дверь снова открылась — Николай, с чернильницей и списком дел на день.

— Сергей Николаевич, Ковалёва вызвать сегодня или подождать протоколов?

— Сегодня. Чем раньше начнём искать Мезенцева и «Рейнгольда», тем меньше времени у кого-то будет спрятать концы.

— Хорошо. — Николай записал, потом добавил, не поднимая головы: — Сергей Николаевич, можно вопрос не по делу?

— Можно.

— Вы стали внимательнее с бумагами. Раньше вы иногда путали числа в счетах, теперь нет.

Андрей замер на секунду.

— Последствия удара по-разному сказываются.

— Странные последствия. Обычно после удара путают больше, а не меньше.

— Значит, мне повезло со стороной, по которой ударили.

Николай посмотрел на него — не подозрительно, скорее задумчиво — и ничего не сказал. Записал вопрос про Ковалёва в список, но у двери остановился.

— Сергей Николаевич, ещё одно. Дело трёхлетней давности, купца Гаврилина, — вы его сами вели, до меня ещё было начато. Помните?

— Смутно, — сказал Андрей и тут же понял, что ответ ничего не значит: он не помнил вообще, но «смутно» звучало безопаснее, чем честное «нет».

— Оболенцев спрашивал о нём вчера, между делом, когда заходил по фабричному вопросу. Сказал, что бумаги Гаврилина где-то у нас пересекаются с делом Северцева. Я обещал найти папку.

— Нашёл?

— Нет. В архиве её тоже нет. Странно — три года хранения обязательны, а папки нет.

— Может, забрал сам Гаврилин.

— Может быть. — Николай сказал это ровно, не настаивая, но задержался ещё на секунду, будто ждал, что Андрей сам предложит поискать вместе. Андрей не предложил.

— Найдёшь — покажи мне сразу, до Оболенцева.

— Хорошо.

Николай кивнул и вышел уже окончательно.

Андрей остался один в комнате, глядя на дверь.

Николай третий год работал с прежним Корсаковым в одной комнате. Он не задавал вопросов просто так.

Дело начиналось на два фронта сразу: одно — про женщину, которая не защищается, и второе, тише, про человека, который слишком хорошо помнит, как выглядел Корсаков раньше, чтобы не заметить, что теперь выглядит он иначе.

Глава 3. Дом на Фурштатской

Дом Нечаевых стоял в глубине двора, за невысокой оградой, — не парадный особняк, но добротный, каменный, с медной табличкой у ворот, где значилась прежняя фамилия: «Нечаев П. И.». Табличку ещё не сняли.

Дарья Кузьминична открыла сама, прежде чем Андрей успел постучать вторично.

— Барыня предупредила. Проходите.

Экономка оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, с прямой спиной и взглядом, который сразу оценивал гостя целиком — от сапог до того, как он держит шляпу. Андрей выдержал этот взгляд спокойно; за месяц он научился не первым отводить глаза.

— Николай Сомов, помощник, — представил он спутника. — Будет записывать.

— Записывайте, — сказала Дарья Кузьминична без выражения и повела их внутрь.

Дом был прибран, но прибран так, как прибирают перед смотром, а не для повседневной жизни: ни лишней вещи на виду, ни следа хозяйского беспорядка. Андрей подумал, что либо Нечаева всегда так жила, либо после смерти мужа и визитов следствия дом привели в порядок нарочно, чтобы ничего не выглядело подозрительным ни на взгляд, ни на ощупь.

— Кабинет Петра Ильича, — сказала экономка, останавливаясь у двери в конце коридора. — Тут всё как было при осмотре, полиция велела не трогать.

Комната оказалась небольшой, с двумя окнами во двор, тяжёлым письменным столом и стеной книжных полок от пола до потолка. Пахло бумагой и слегка — лекарством, тем горьковатым запахом, который остаётся в комнатах, где долго болел человек.

— Здесь нашли пузырёк? — спросил Андрей.

— За книгами, на третьей полке снизу. — Дарья Кузьминична подошла и указала не глядя, не задумываясь ни на секунду. — Я сама эти книги протирала месяц назад, никакого пузырька не было.

— Вы уверены?

— Я протираю пыль в этом доме двадцать лет, сударь. Если бы там что-то стояло не на месте, я бы заметила.

— Кто ещё имел доступ в кабинет после смерти Петра Ильича?

Экономка задумалась, впервые не сразу ответив.

— Барыня. Я. Горничная Фрося, но она убирает только пол и окна, до книг не касается. Доктор Величко заходил дважды — за своими записями, которые оставлял здесь. И полиция, разумеется, дважды: в первый раз коротко, во второй — уже с обыском по-настоящему.

— Дверь запиралась?

— Ключ у барыни и у меня. Больше ни у кого.

— Никогда не терялся, не давали кому-то на время?

Дарья Кузьминична посмотрела на него внимательнее.

— К чему вы клоните?

— К тому, что если ключ был только у двух человек, пузырёк либо принесли эти двое, либо кто-то вошёл без ключа.

— Окно, — сказала она после паузы. — Первый этаж, во двор. Не заперто было ни разу за все эти годы, я проверяла позавчера сама, когда узнала про находку. Щеколда старая, гнётся легко.

Николай, записывавший разговор, поднял голову.

— Кто знал про щеколду?

— Кто угодно, кто хоть раз бывал во дворе и присматривался. Дворник знает, кучер знает, мальчишки, что бегают мимо, могли заметить.

Андрей подошёл к окну, осмотрел щеколду — действительно старую, с люфтом, который позволял открыть створку снаружи, не разбивая стекла.

— Во дворе есть сторож?

— Дворник Фома. Живёт при доме, но по ночам обходит редко — годы уже не те.

— В ночь перед вторым осмотром кто-нибудь замечал чужих во дворе?

— Не спрашивала. Могу спросить у Фомы, если угодно.

— Угодно. И сегодня же.

Экономка кивнула, коротко, деловито — как человек, привыкший исполнять поручения, а не обсуждать их.

Фому нашли во дворе, у поленницы. Старик оказался мельче, чем можно было представить по описанию «дворник», — сутулый, с реденькой бородкой, в тулупе не по сезону.

— Чужих ночью? — переспросил он, отставляя топор. — Так ведь дом — не крепость, барин. Кто ж их всех упомнит.

— Хоть кого-нибудь заметили за последние недели? Особенно ближе к тому дню, когда пришла полиция во второй раз.

Фома почесал бороду, глядя куда-то мимо Андрея.

— Один вечер точно был. Собака у соседей лаяла долго, я вышел глянуть — думал, чужой лезет. Никого не нашёл, только калитка со двора приоткрыта была, хотя я сам её вечером запирал.

— Когда это было?

— Дня за три до полиции, если правильно считаю. Я не по календарю живу, барин, по солнцу да по собаке.

— Собака чья?

— Соседская, у Прохоровых. Она чужих чует, своих — нет.

Николай записал ответ, отметив на полях: «уточнить дату у Прохоровых».

— Ещё что-нибудь необычное замечали в доме за последний месяц?

Фома подумал дольше, чем на предыдущий вопрос.

— Барыня стала выходить редко. Раньше почти каждый день куда-то ехала — то к докторам, то по гостям, пока барин болел. Теперь всё больше дома сидит, только два раза за месяц выезжала, и оба раза ненадолго.

— Куда?

— Не докладывалась мне, барин. Не моё дело.

— Разумно, — сказал Андрей и поблагодарил старика за разговор.

Андрей обвёл кабинет взглядом ещё раз. Полки, стол, узкий диван у стены — видимо, там Нечаев в последние месяцы отдыхал, не поднимаясь на второй этаж. На столе аккуратной стопкой лежали чистые листы, перо в подставке — всё убрано так тщательно, что казалось, хозяин вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Бумаги мужа Анна Дмитриевна забрала отсюда?

— Часть. Личные письма, старые счета — то, что она позже сожгла, как я понимаю. Деловые бумаги оставались здесь, потом их забрал поверенный из «Рейнгольда», когда приходил разбирать счета фирмы после похорон.

Андрей насторожился.

— Кто именно приходил?

— Молодой человек, назвался порученным от конторы. Приходил дважды, с барыниного разрешения, забрал папку с расчётами.

— Как его звали?

— Не запомнила фамилию. Барыня, наверное, помнит лучше — она с ним разговаривала дольше, я только впускала.

— Опишите его.

— Среднего роста, худощавый, лет тридцати. Держался вежливо, но нервно — то и дело поглядывал на дверь, будто ждал, что его окликнут.

Андрей переглянулся с Николаем. Описание не противоречило представлению о Мезенцеве, но и не подтверждало его — таких молодых людей в Петербурге были сотни.

— Когда именно он приходил?

— Первый раз через неделю после похорон, второй — где-то в конце марта. Точнее скажу, если посмотреть в книгу приходов, я записываю всех посетителей.

— У вас есть такая книга?

— Экономка обязана вести хозяйство, сударь, а не полагаться на память в старости. — В голосе впервые прозвучал оттенок сухой гордости. — Принесу.

Она вышла. Николай тихо сказал:

— Если книга подтвердит даты, у нас появится точка отсчёта для Мезенцева — раньше платежа Молчанову или позже.

— Именно. — Андрей снова обвёл кабинет взглядом. — И ещё одно: если полки протирали месяц назад и пузырька не было, кто-то принёс его между уборкой и вторым осмотром. Это узкое окно.

— Недели три.

— Достаточно, чтобы проверить, кто вообще заходил в дом за эти три недели.

Дарья Кузьминична вернулась с толстой тетрадью в тканевом переплёте и раскрыла на нужной странице.

— Вот. — Она провела пальцем по строчке. — Двадцать восьмого февраля, служащий от «Рейнгольда», фамилию не назвал, я записала «поверенный от Рейнгольда». Второй раз — двадцать второго марта.

— Кто-нибудь ещё за март, кого не бывало раньше?

Экономка перелистнула страницу назад, вглядываясь.

— Доктор Величко, как обычно. Одна дама, знакомая барыни, дважды. И... — она остановилась, — вот это странно. Пятнадцатого марта заходил человек, представившийся от Совета присяжных поверенных, спрашивал какие-то бумаги покойного хозяина по старому делу. Барыни не было дома, я его не впустила дальше передней.

Андрей замер.

— От Совета присяжных поверенных? Как выглядел?

— Немолодой, лет пятидесяти, с бородой, в приличном пальто. Фамилию не назвал вовсе, только звание — от Совета.

— Что именно спрашивал?

— Про какие-то старые бумаги хозяина, я толком не поняла, о чём речь, и передала барыне после её возвращения.

— И что она ответила?

— Сказала, что разберётся сама, и велела больше без неё таких посетителей в дом не пускать.

Николай записал имя без фамилии, пометив дату на полях.

— Мало ли кто представляется от Совета, — сказал он тихо, когда экономка отвернулась к шкафу. — Проверить стоит, но не строить пока ничего.

— Согласен. — Андрей повернулся к Дарье Кузьминичне.

— Эту тетрадь мне нужно будет одолжить, хотя бы на день, снять записи.

— Барыня разрешит, я думаю. Спрошу.

— Спросите сейчас, если можно.

Экономка ушла с тетрадью, оставив их в кабинете одних.

Николай подошёл к полке, где стоял пузырёк, присел на корточки, разглядывая нижние ряды книг.

— Сергей Николаевич, посмотрите. Пыль здесь снята пятном, не по всей полке. Кто-то брал книги и ставил обратно не совсем на те же места — вот тут корешок выступает на полпальца дальше соседних.

Андрей присел рядом. Действительно, три книги стояли чуть неровно — их недавно вынимали и ставили обратно второпях, не выравнивая корешки.

— Полиция при обыске?

— Возможно. Или тот, кто ставил пузырёк за них, — сказал Николай. — Обеими руками не полезешь искать нужное место в перчатках, не потревожив соседние корешки.

— Запишите точно, какие книги и в каком порядке. Пригодится, если Оболенцев захочет сравнить с протоколом обыска.

Николай кивнул, начал переписывать заглавия.

Андрей ещё раз обвёл взглядом кабинет — стол, диван, полки — и остановился на мысли, которую пока не стал произносить вслух: тот, кто клал пузырёк, явно не спешил и явно знал, куда прийти. Случайный вор так аккуратно книги не ставит.

Дарья Кузьминична вернулась.

— Барыня разрешила. Просила только вернуть тетрадь к вечеру, она ведёт по ней хозяйственные счета.

— Верну лично.

Экономка проводила их до передней. У самой двери Андрей остановился.

— Последний вопрос. Анна Дмитриевна в тот вечер, когда сжигала бумаги, — вы были в доме?

— Была. На кухне, барыня меня не звала.

— Долго горело?

— Не заметила по времени. Видела дым из трубы в её комнате дольше обычного, вот и всё, что могу сказать.

— Она была одна?

Дарья Кузьминична впервые замялась.

— Насколько мне известно.

— Это не ответ на вопрос, который я задал.

Экономка посмотрела на него прямо, и в этом взгляде читалось нечто вроде уважения — не к вопросу, а к тому, что его не отпустили без ответа.

— Кажется, к ней заходила знакомая дама в тот вечер. Ненадолго. Я не разглядела лица, темно уже было.

— Как давно это было относительно того, что вы говорили про март?

— За несколько дней до визита человека от Совета.

Андрей и Николай переглянулись снова.

На улице, когда дверь за ними закрылась, Николай сказал:

— Незапертое окно, книги не на месте, безымянный человек от Совета, дама, которую экономка не разглядела. По отдельности каждая мелочь ничего не значит.

— А вместе слишком много мелочей для одного тихого дома, — ответил Андрей. — Едем к Оболенцеву, покажем протоколы и спросим про обыск подробнее. Тетрадь с записями посетителей сверим в конторе — если понадобится, дадим переписать Николаю к вечеру.

Экипаж тронулся. Андрей смотрел в окно на медленно уходящий двор с медной табличкой у ворот и думал не о пузырьке — о том, с каким ровным спокойствием Дарья Кузьминична называла хозяйку «барыней», хотя дом уже не первый месяц выглядел так, будто в нём никто по-настоящему не жил, а только доигрывал привычные роли перед случайными зрителями.

Глава 4. Крепкая улика

Оболенцев принял их не на Гороховой, а в собственном кабинете при следственной части — комнате тесной, заставленной шкафами с делами, где даже стол казался лишним предметом мебели.

— Дело Нечаевой веду я, — сказал он вместо приветствия, прежде чем Андрей успел сесть. — Узнал вчера, что вы уже были у неё в конторе. Быстро.

— Она сама пришла.

— Охотно верю. Присаживайтесь.

Андрей сел, Николай остался у двери с папкой протоколов наготове.

— Вы позвали нас или мы вас? — спросил Андрей.

— Формально вы записались на приём. По существу — мне нужно было увидеть вас раньше, чем вы построите защиту на чём-то, что развалится через неделю.

— Приятное начало.

— Я не за приятностями сюда хожу. — Оболенцев достал из шкафа тонкую папку, положил на стол, не открывая. — Слушайте внимательно, Сергей Николаевич. Я скажу один раз, потом это будет звучать иначе — из уст прокурора на суде.

— Слушаю.

— У меня два протокола осмотра дома. Первый составлен через два дня после смерти Нечаева, когда причиной считали болезнь и обыска толком не было — только формальный осмотр по факту смерти. Второй — три недели назад, уже прицельный обыск после того, как доктор, проводивший вскрытие по новому распоряжению, нашёл в тканях следы, для болезни печени нехарактерные.

— Какого рода следы?

— Это вопрос к медицинской экспертизе, не ко мне. Спросите Величко или назначенного эксперта — я вам оба протокола дам, читайте сами. Меня сейчас интересует не яд в теле, а яд в доме.

— Пузырёк за книгами.

— Именно. — Оболенцев наконец открыл папку, вынул лист. — В протоколе второго осмотра записано: обнаружен на полке в кабинете покойного, за рядом книг, стеклянный флакон с остатками вещества. Экспертиза определила состав — препарат на основе мышьяка, применяемый в аптечном деле, но в концентрации выше лечебной.

— Кто-нибудь установил, откуда флакон взялся в доме?

— Аптечная маркировка стёрта, но по форме и стеклу — из аптеки на Литейном, я уже проверяю их книги продаж. Пока безрезультатно: за последний год слишком много похожих флаконов продано слишком многим людям.

Андрей кивнул, не перебивая.

— Теперь про крепость улики, о которой вы просили сказать прямо. — Оболенцев сложил руки на столе. — Отпечаток пальца на стекле смазан, идентифицировать нельзя. Свидетелей, видевших, кто клал флакон, нет. Сам по себе пузырёк доказывает только то, что яд в доме находился. Не то, кто его туда принёс и когда.

— Тогда в чём крепость?

— В другом. — Оболенцев достал второй лист. — Экономка на первом допросе показала, что протирала полки за месяц до второго осмотра и флакона не видела. Это подтверждает, что вещь появилась недавно, а не лежала годами незамеченной. Хорошо для защиты — сужает время появления. Но дальше хуже: горничная на том же допросе показала, что видела, как хозяйка около двух недель назад долго находилась одна в кабинете покойного мужа с закрытой дверью, хотя обычно туда не заходила.

Что-то внутри у Андрея напряглось, но он постарался не показать этого лицом.

— Одно посещение кабинета не доказывает, что она принесла яд.

— Не доказывает. Но обвинение построит на этом простую историю: одна из немногих, у кого был ключ, находилась в комнате незадолго до находки, наедине, за закрытой дверью. Присяжные любят простые истории, Сергей Николаевич. Вы это уже видели на деле Рогова.

— Видел с другой стороны стола.

— Теперь узнаете с этой же стороны, только по другому делу.

Оболенцев подвинул папку к нему.

— Здесь копии обоих протоколов и показания горничной. Читайте внимательно и не тяните времени — обвинительное заключение готовится, я не могу придерживать процесс ради вашего удобства.

— Сколько у меня есть?

— Официально — до предъявления обвинения решает прокурор, не я. Но по моей практике — недели три, может, месяц.

Андрей взял папку, взвесил в руке, будто вес мог что-то сказать о содержимом.

— Вы верите, что она отравила мужа?

Оболенцев посмотрел на него ровно, без раздражения на прямоту вопроса — он и сам умел задавать такие.

— Я верю в то, что складывается из фактов. Пока факты складываются в направлении, неудобное для вашей клиентки. Не в приговор — в направление.

— Разница, которую вы всегда мне напоминаете.

— Разница, которую вы, кажется, начали усваивать. — В голосе следователя мелькнула нотка одобрения, тут же убранная деловым тоном. — Есть ещё одна вещь, о которой я обязан сказать, хотя не должен.

— Слушаю.

— Ваша клиентка отказалась дать развёрнутые показания на первом допросе. Отвечала коротко, часто «не знаю» или «не помню». Для следствия это выглядит как несотрудничество. Для присяжных будет выглядеть хуже.

— Она отвечала так же и мне.

— Тогда у вас с ней завидное единодушие, только оно вам обоим повредит на суде.

Андрей помолчал, обдумывая.

— Что с показаниями доктора Величко?

— Подтвердил диагноз и то, что говорил обоим супругам правду о неизлечимости за несколько месяцев до смерти. Это, кстати, вам на пользу — по крайней мере частично снимает вопрос мотива в его наивной форме: зачем травить того, кто и так умирает.

— Прокурор найдёт, чем ответить на это возражение.

— Найдёт. Скажет, что человек мог умирать медленнее, чем хотелось наследнице, или что дело не в деньгах, а в чём-то личном, о чём вы с ней ещё не договорились.

Андрей поднял взгляд.

— Вы намекаете, что я чего-то не знаю.

— Я утверждаю это, а не намекаю. У вашей клиентки есть обстоятельство, которое она скрывает, — это видно даже мне, а я вижу её реже вас. Не могу сказать, какое. Но советую выяснить раньше прокурора, потому что если он выяснит первым, вопрос прозвучит на суде без вашей подготовки.

— Кто допрашивал горничную? — спросил Андрей. — Вы лично?

— Помощник, но я читал протокол и потом переспрашивал сам, коротко. Девушка держится уверенно, не путается в датах, хотя определить точный день ей было трудно — считала по тому, что в тот вечер к ужину подавали рыбу, а рыбу в доме подают по средам.

— То есть дата приблизительная.

— Приблизительная в пределах недели, не месяца. Для суда этого обычно достаточно, чтобы построить обвинение, и недостаточно, чтобы вы могли просто отмахнуться «свидетель ошибся».

— Она видела саму дверь закрытой или знает со слов кого-то ещё?

— Видела сама, проходя по коридору дважды за вечер. Оба раза дверь оставалась закрытой дольше обычного. Это её собственное наблюдение, не пересказ.

— У неё есть причины не любить хозяйку?

Оболенцев чуть улыбнулся, впервые за разговор — сухо, одними уголками.

— Вы уже спрашиваете как защитник, ищущий, кого дискредитировать. Отвечу честно: не заметил ни особой неприязни, ни особой преданности. Девушка отвечала ровно, без выгоды себе.

— Жаль.

— Для вас — жаль. Для дела — хорошо: значит, показание не выглядит сведением счётов, и вам будет труднее его снять со стола простым «она врёт из мести».

Николай у двери шевельнулся, но промолчал.

— Что скажете о сожжённых бумагах? — спросил Андрей. — Она признаёт, что сожгла часть переписки мужа.

— Знаю, сама сказала на допросе. Отказалась объяснить содержание. Формально это не преступление — сжигать собственные бумаги в собственном доме не запрещено. Но выглядит как уничтожение возможных доказательств, и прокурор так и представит.

— Вы можете принудить её объяснить?

— Не могу и не буду пытаться без достаточных оснований — это не в моих полномочиях без решения суда. Но обвинение спросит на суде публично, и там молчание будет выглядеть иначе, чем на допросе у меня в кабинете.

Андрей кивнул, отмечая это в памяти как ещё один срок, который придётся объяснить Нечаевой без обмана.

— У меня встречный вопрос, Михаил Васильевич. Кто занимался повторным вскрытием и почему решили его сделать через несколько месяцев после смерти, а не сразу?

Оболенцев чуть помедлил.

— Хороший вопрос, и я задавал его сам. Официально — поступило анонимное сообщение с указанием проверить обстоятельства смерти Нечаева внимательнее. Такое случается: соседи, недоброжелатели, иногда родственники с претензиями на наследство.

— У Нечаева есть родственники с претензиями?

— Дальний племянник, живёт в Москве, интереса к петербургскому дому раньше не проявлял. Проверял — приезжал единожды на похороны, больше не появлялся.

— А анонимное сообщение сохранилось?

— Уничтожается по правилам делопроизводства сразу после проверки, если не содержит прямых улик само по себе. Это было письмо без подписи, доставленное обычной почтой. Автора не установили и не будем — задача была не в этом.

— Удобно.

— Жизнь вообще редко даёт неудобные совпадения тому, кто ищет закономерность, Сергей Николаевич. Иногда письмо — просто письмо от бдительного соседа.

— А иногда нет.

— А иногда нет, — согласился следователь. — Вот почему я вам это рассказываю, а не молчу до суда. Хочу, чтобы вы искали закономерность так же внимательно, как я.

Андрей закрыл папку, поднялся.

— Спасибо за откровенность.

Оболенцев кивнул на прощание, но у самой двери добавил ещё одну деталь, вспомнив о ней только сейчас.

— Ещё, Сергей Николаевич. Аптека на Литейном упомянула, что примерно в тот же период похожий флакон приобретал человек, назвавшийся служащим страховой конторы — для истребления грызунов в конторском подвале, так он объяснил покупку. Имени не спросили, продажа была без рецепта.

— Совпадает по времени с визитами служащего «Рейнгольда» в дом Нечаевых?

— Примерно. Не могу утверждать точно без сверки дат, но достаточно близко, чтобы отметить это для вас особо.

— Запишу.

— Запишите и не делайте поспешных выводов, — сказал Оболенцев с прежней сухой интонацией. — Совпадение по времени — не то же самое, что доказанная связь, сколько бы раз мне ни приходилось напоминать вам об этом различии.

— Не благодарите раньше времени. Через месяц, когда я предъявлю дополнительные факты против вашей клиентки, вспомните этот разговор иначе.

— Как?

— Как разговор человека, который честно предупредил и от этого не стал вашим союзником.

Николай открыл дверь. У порога Андрей обернулся.

— Михаил Васильевич, ещё одно. Про «Рейнгольд и сыновья» — служащий их приходил в дом Нечаевых дважды после смерти мужа, забирал деловые бумаги. Проверяли?

Оболенцев посмотрел на него внимательнее, чем на предыдущие вопросы.

— Откуда вы это знаете?

— Из книги посетителей экономки.

— Не проверял. Запишу, спасибо за подсказку. — Пауза. — Вы быстро находите ниточки, Сергей Николаевич. Иногда быстрее, чем я успеваю за вами.

— Профессиональная привычка.

— У прежнего вас такой привычки не было. Он находил ниточки медленнее и часто не те.

Андрей не ответил на это, только кивнул на прощание и вышел, чувствуя спиной, что Оболенцев смотрит ему вслед дольше, чем требовало обычное прощание.

На улице Николай сказал:

— Он вас проверяет через каждое дело.

— Знаю.

— Вы очень спокойно это выслушиваете для человека, которому есть что скрывать.

Андрей взглянул на него быстро, но Николай уже отвернулся, подзывая извозчика, и лицо его снова стало обычным — лицом внимательного помощника, который просто исполняет свою работу.

В контору вернулись к вечеру. Громов выслушал пересказ разговора молча, не перебивая, и только в конце спросил:

— Значит, горничная и закрытая дверь.

— Да.

— Это плохо. Присяжные из простых сословий такие детали понимают быстрее, чем экспертизу о концентрации яда. Закрытая дверь — образ, который легко представить, легко пересказать соседу.

— Я знаю.

— Что собираетесь делать?

— Спросить у Нечаевой напрямую про этот день. Может быть, у закрытой двери есть простое объяснение, которое она просто не сочла нужным упомянуть.

— А если объяснение неудобное?

— Тогда буду знать заранее, а не на суде из уст обвинителя.

Громов не отводил от него взгляда дольше обычного.

— Вы всё увереннее говорите как человек, который собирается вести дело, а не просто присутствовать при нём.

— Кто-то должен.

— Осторожнее с этим тоном, Сергей Николаевич. Он вам идёт, но легко переходит в тон человека, уверенного больше, чем позволяют факты.

Андрей кивнул, признавая правоту, и отложил папку Оболенцева на край стола — рядом с той, что осталась от разговора с Нечаевой в первый день, будто две истории уже начали срастаться в одну.

Глава 5. Записи врача

Доктор Величко принял их в собственном кабинете на Знаменской — тесном, заставленном шкафами с инструментами, пропахшем карболкой сильнее, чем это бывает даже в больничных палатах.

— Насколько я понимаю, вы по делу Анны Дмитриевны, — сказал он сразу, не дожидаясь представления. — Она предупредила запиской, что вы придёте.

— Сергей Николаевич Корсаков. Мой помощник, Николай Сомов.

Величко оказался человеком лет шестидесяти, сухим, с усталыми глазами и той особой аккуратностью в движениях, которая появляется у врачей после десятилетий работы с чужими телами. Он усадил гостей, сам остался стоять у шкафа, будто в любой момент мог понадобиться его содержимое.

— Что вас интересует?

— Всё, что вы записывали о болезни Петра Ильича. С самого начала.

Величко достал толстую тетрадь в кожаном переплёте, полистал.

— Я наблюдал Петра Ильича около полутора лет. Первые жалобы — усталость, снижение аппетита, тяжесть под рёбрами справа. Обычная картина для многих болезней, я не сразу поставил точный диагноз.

— Когда поставили?

— Через три месяца после первого визита, после повторных осмотров и анализов. Заболевание печени, прогрессирующее, с плохим прогнозом. К тому времени процесс зашёл достаточно далеко, чтобы говорить о нём как о неизлечимом.

— Вы сказали ему правду сразу?

Величко посмотрел на Андрея внимательно.

— Не сразу. Сначала полгода щадил — говорил осторожно, оставлял место для надежды, хотя сам её не питал. Ближе к осени, когда стало ясно, что времени остаётся немного, сказал прямо. Пётр Ильич был человеком, который предпочитал знать правду, чтобы успеть распорядиться делами.

— Как он принял это известие?

— Спокойнее, чем я ожидал. Спросил только, сколько примерно осталось, и попросил не говорить жене раньше, чем сам решится.

— Когда он ей сказал?

— Через месяц, кажется. Точнее спросите у неё. Я присутствовал только при первом разговоре о диагнозе с ним самим.

Андрей отметил это в памяти — ещё один месяц, в течение которого Нечаева могла не знать или знать больше, чем показывала.

— Как протекала болезнь дальше?

— Обычно для такого диагноза. Ухудшение постепенное, с периодами относительного облегчения и обострениями. Последние два месяца жизни — почти постоянная слабость, боли, которые снимались только опием в возрастающих дозах.

— Кто назначал опий?

— Я, разумеется. Выписывал рецепты, следил за дозировкой.

— Дома было достаточное количество, чтобы...

Андрей не договорил, но Величко понял вопрос.

— Чтобы причинить вред нарочно? Опий в тех дозах, что я назначал, скорее убил бы медленно и с мучениями, чем быстро и незаметно. Не тот препарат, если целью было отравление.

— А мышьяк вы ему назначали когда-либо?

— Никогда. Мышьяковистые препараты применяются в дерматологии, изредка в других случаях, но у Петра Ильича показаний к этому не было ни разу за всё время наблюдения.

— Значит, флакон, найденный в кабинете, не имеет отношения к вашему лечению.

— Не имеет. Я узнал о находке от следствия, как и вы, вероятно, узнали от Оболенцева.

— У вас сохранились записи о точных дозах опия за последние недели? — спросил Андрей.

— Разумеется. — Величко перелистнул тетрадь дальше, к последним страницам. — Записываю каждое назначение, дату, количество. Иначе нельзя — препарат сильный, ошибка в дозировке убивает не хуже яда.

— Можно взглянуть?

Врач развернул тетрадь так, чтобы Андрей видел строки. Аккуратный, убористый почерк, даты через два-три дня, количество капель, растущее к концу списка.

— Последняя запись — за два дня до смерти. Доза увеличена ещё раз, по его собственной просьбе — боли усилились настолько, что прежнее количество не помогало.

— Кто присутствовал, когда вы делали последнее назначение?

— Анна Дмитриевна. Она обычно оставалась в комнате, когда я осматривал мужа, — не мешала, но и не выходила. Он сам, кажется, хотел, чтобы она слышала всё, что говорит врач, без пересказа через третьи руки.

— Она когда-нибудь сама давала ему лекарство, без вашего присутствия?

— Разумеется, между визитами кто-то должен был отмерять капли по расписанию. Обычно это делала она или экономка, я оставлял письменную инструкцию.

— Инструкция сохранилась?

— У меня — копия, оригинал оставался в доме. Могу приложить копию к тем бумагам, что дам вам сегодня.

— Буду благодарен.

Величко сделал пометку в блокноте — не забыть подготовить копию — и вернулся к прежней теме.

Николай, записывавший разговор, поднял голову.

— Доктор, вы делали вскрытие?

— Первое, сразу после смерти, — нет, не было необходимости при очевидном диагнозе и постепенном течении болезни. Повторное, три недели назад, по распоряжению следствия проводил уже другой врач, назначенный со стороны, для объективности. Я присутствовал как консультант, знакомый с историей болезни, но заключение подписывал не я.

— Что показало повторное вскрытие?

— Следы мышьяка в тканях, хотя и в концентрации, не позволяющей однозначно утверждать, было ли это единственной причиной смерти или сопутствующим обстоятельством при уже смертельной болезни. Формулировка эксперта была осторожной, я бы сказал — намеренно осторожной.

— Что это значит?

Величко на секунду замялся, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше.

— Это значит, что при желании заключение можно прочитать в любую сторону. Как подтверждение отравления, ускорившего смерть. Или как случайное присутствие вещества, не оказавшее решающего влияния на уже неизбежный исход.

— Вы сами какого мнения?

— Я врач, а не судья. Могу сказать одно: Пётр Ильич умер бы в течение ближайших месяцев в любом случае, с мышьяком или без него. Если яд и был, он скорее приблизил конец на недели, чем стал единственной причиной.

Андрей записал это дословно, попросив Николая пометить особо.

— Доктор, ещё вопрос. В последние недели жизни, когда вы приходили, замечали ли вы что-то необычное в доме? В поведении Анны Дмитриевны, в атмосфере?

Величко задумался дольше обычного.

— Она была измучена, как бывают измучены люди, ухаживающие за неизлечимо больным месяцами. Не скрывала этого. Один раз, помню, вышла из комнаты мужа с таким лицом, что я предложил ей самой прилечь и отдохнуть, а не провожать меня до дверей.

— Когда это было?

— Недели за три до смерти, может быть, чуть раньше. Не могу назвать точный день, простите.

— Она когда-нибудь спрашивала вас о дозировках лекарств? О том, сколько нужно, чтобы...

— Нет, — твёрдо сказал Величко, не дожидаясь конца вопроса. — Никогда. И, Сергей Николаевич, позвольте сказать прямо: я тридцать лет наблюдаю за тем, как ведут себя люди рядом с умирающими близкими. Есть характерное поведение у тех, кто ждёт смерти с облегчением, и есть у тех, кто её боится, даже понимая неизбежность. Анна Дмитриевна принадлежала ко вторым.

— Это профессиональное наблюдение или личное впечатление?

— И то, и другое. Врач без личных впечатлений в таких вопросах — плохой свидетель для суда, но и плохой врач для живых людей.

Андрей кивнул, ценя откровенность.

— Вы готовы подтвердить это на суде, если понадобится?

— Диагноз, лечение, отсутствие назначений мышьяка — да, без колебаний, это факты. Впечатление о её горе — тоже готов сказать, но предупреждаю: прокурор представит это как актёрство скорбящей вдовы, и опровергнуть такое представление труднее, чем факт из истории болезни.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете. Многие защитники этого не понимают до самого суда.

— Доктор, последнее про сами похороны. Кто настаивал на быстром погребении, если настаивал вообще? Иногда это тоже читают как знак.

Величко посмотрел на него с лёгким удивлением — вопрос явно был неожиданным.

— Никто не настаивал на быстроте. Похороны прошли на третий день, как обычно у православных, ни раньше, ни позже. Если ищете в этом знак, не найдёте — время самое рядовое.

— Приходится проверять и рядовые вещи, доктор. Иногда именно они оказываются единственным, что действительно рядовое во всём деле.

— Разумный подход, — сказал Величко и, кажется, впервые за разговор посмотрел на Андрея не как на постороннего, а как на человека, чью работу стоит уважать.

Николай закрыл тетрадь с записями.

— Ещё один вопрос, доктор, — сказал Андрей. — Приходил ли кто-нибудь ещё консультироваться о состоянии Петра Ильича, кроме вас? Другие врачи, аптекари, кто-то, интересовавшийся именно медицинской стороной?

Величко покачал головой, потом остановился.

— Был один случай. За месяц или два до смерти ко мне обращался человек, представившийся служащим страховой конторы, спрашивал о состоянии здоровья Петра Ильича — обычная практика при больших полисах, я решил тогда. Ответил в общих чертах, без деталей, как полагается.

— Помните имя?

— Нет, простите. Обычный разговор, я не придал ему значения тогда.

— От какой страховой конторы?

— Не назвал прямо, кажется, упомянул, что представляет интересы кредиторов покойного через одну из торговых контор. Точнее не вспомню.

Андрей переглянулся с Николаем. «Рейнгольд и сыновья» вели расчётное посредничество и, среди прочего, страхование — упоминание могло быть тем же самым следом или новым, отдельным.

— Спасибо, доктор. Если вспомните ещё что-то, пришлите записку в контору Громова.

— Непременно. — Величко проводил их до двери, у порога добавил тише: — Сергей Николаевич, одна вещь без протокола. Я знал Анну Дмитриевну и Петра Ильича шесть лет, задолго до болезни. Не могу представить её способной на убийство. Но шесть лет наблюдений не делают меня уверенным свидетелем — только человеком с мнением. Различайте эти вещи, работая с делом.

— Уже различаю, — сказал Андрей. — Спасибо за откровенность.

На улице Николай спросил:

— Что думаете про страхового служащего?

— Думаю, что список людей, интересовавшихся здоровьем и деньгами Нечаева при его жизни, длиннее, чем показывает первое чтение дела. И что почти никто из тех, кого мы находим, не называет своего полного имени охотно.

— Мезенцев тоже не называл?

— Мезенцева мы ещё не нашли.

Они пошли пешком вдоль Знаменской, не сразу подзывая извозчика, — вечер выдался сухим, редким для этого месяца, и оба, кажется, были рады отсрочке.

— Сергей Николаевич, можно личный вопрос?

— Можно.

— Вы верите доктору, что она боялась смерти мужа, а не ждала её?

Андрей подумал, прежде чем ответить.

— Верю, что доктор искренне так думает. Не уверен, что искренность наблюдения делает наблюдение точным. Люди хорошо горюют и хорошо лгут одним и тем же лицом — иногда одновременно.

— Это вы по прежнему опыту знаете?

Вопрос прозвучал невинно, но Андрей уловил в нём что-то большее — не первый раз за последние дни Николай задавал вопросы, которые звучали как вопросы о деле, а метили в другое.

— По опыту защитника, — ответил он ровно. — Видел достаточно вдов, чтобы не строить теорию на одном докторском впечатлении.

Николай кивнул, принимая ответ без спора, но что-то записал в собственном блокноте — не для дела Нечаевой, судя по тому, как быстро он его закрыл, заметив взгляд Андрея.

— Едем в контору, — сказал Андрей. — Нужно поговорить с Громовым насчёт Ковалёва и розыска Мезенцева, пока список неназванных людей вокруг этого дела не стал длиннее списка названных.

Глава 6. Другой человек

Лиза пришла в контору сама, без записки заранее, — редкость последних недель. Николай доложил тихо, почти виновато, за то, что не смог предупредить заранее.

Андрей вышел в приёмную. Она сидела на краю стула, в дорожном, судя по всему, платье, хотя никуда, насколько он знал, не собиралась.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Мне нужно было увидеть тебя не на бегу.

Он провёл её в свой кабинет, закрыл дверь. Громов в тот час был на заседании по фабричному делу — комната оставалась свободной.

Лиза села, огляделась внимательно, хотя бывала здесь и раньше — так осматривают комнату, ища перемены.

— Ты изменил расположение бумаг на столе.

— Удобнее так работать.

— Прежний Сергей держал всё в одной стопке и находил нужное по памяти, не глядя. Говорил, порядок для тех, кто не помнит, что где лежит.

Андрей промолчал, не зная, куда именно ведёт это наблюдение.

— Я не для того пришла, чтобы считать твои стопки, — сказала она, заметив его молчание. — Просто в последнее время замечаю такие вещи чаще, чем хотела бы.

— Зачем ты пришла?

Лиза сняла перчатки, аккуратно положила на колени — жест, неожиданно напомнивший Андрею Нечаеву, хотя сходства между женщинами почти не было.

— Мама Рогова была у меня вчера.

— Зачем?

— Благодарила. Тебя, Громова, весь процесс. Принесла пирог, представляешь. Испечённый, ещё тёплый.

— Ты его съела?

— Половину. Остальное отдала соседям — не могла есть пирог от женщины, чей сын всё равно сядет в тюрьму, даже за меньшее.

Андрей сел напротив неё.

— Она понимает, что мы сделали всё возможное.

— Понимает. Это не отменяет пирога от отчаяния. — Лиза посмотрела на него прямо. — Она сказала одну вещь, из-за которой я, собственно, пришла. Спросила, всегда ли ты был таким внимательным к деталям, или это после... болезни.

Андрей почувствовал знакомое напряжение в плечах.

— Что ты ответила?

— Что не знаю. Что раньше ты был внимателен к другому — к людям, к тому, что они хотят услышать. Теперь — к фактам, к датам, к тому, что можно проверить.

— Это плохо?

— Не плохо. Просто другое. — Она помолчала. — Сергей, я много думала после суда над Роговым. О том разговоре у экипажей, когда ты сказал, что многого не помнишь, и попросил не притворяться, будто скоро вспомнишь.

— Помню тот разговор.

— Я старалась держать слово. Не спрашивать больше, чем ты готов сказать. Но теперь у тебя новое дело, снова тёмное, снова с людьми, которые приходят к нашему дому и спрашивают бумаги. Я больше не могу просто ждать в стороне.

— Крамской не приходил после того случая?

— Не приходил. Но появился другой человек, на прошлой неделе, у лавки, где я обычно покупаю нитки. Не подошёл, просто стоял через улицу и смотрел, пока я не ушла.

Андрей выпрямился.

— Опишешь его?

— Обычного роста, в тёмном пальто, лицо не запомнила — далеко было. Может, я себе придумала лишнее, Сергей. После всей этой истории с Крамским я стала подозрительной к каждому прохожему.

— Может быть, — сказал Андрей, хотя внутренне отметил рассказать об этом Ковалёву при первой возможности.

Лиза сжала перчатки в руках.

— Ты снова говоришь со мной так, как говорит защитник с клиентом. Успокаиваешь, ничего не обещая.

— Прости.

— Не извиняйся. Просто скажи прямо: мне нужно бояться?

Андрей выдержал паузу, взвешивая, что можно сказать честно, не пугая и не обманывая одновременно.

— Не знаю наверняка. Знаю, что дело, которым я сейчас занимаюсь, связано с людьми, чьи интересы больше, чем кажется на первый взгляд. Осторожность точно не повредит.

— Как обычно — не «да» и не «нет».

— Как обычно — правда в той мере, в какой я её знаю.

Лиза перевела взгляд на стол, где среди прочих бумаг лежала папка с делом Нечаевой — Андрей не успел убрать её перед разговором.

— Это новое дело?

— Да.

— Убийство?

— Пока подозрение. Женщина, обвиняемая в отравлении мужа.

— Она виновна?

— Не знаю.

— Ты никогда не знаешь, — сказала Лиза без осуждения, скорее с усталым узнаванием. — Раньше ты хотя бы делал вид, что уверен, даже когда сомневался. Громче говорил, увереннее смотрел в глаза.

— Это было притворством.

— Может быть. Но иногда притворство удобнее правды, Сергей. Особенно для тех, кто рядом.

— Ты предпочла бы, чтобы я снова притворялся?

Лиза покачала головой.

— Нет. Просто объясняю, почему замечаю разницу так остро. — Она снова посмотрела на папку. — У неё есть дети?

— Не знаю. Не спрашивал.

— Странно, что не спросил в первую очередь.

Андрей задумался — вопрос действительно не приходил ему в голову ни разу за три дня работы над делом, хотя должен был.

— Спрошу при следующей встрече.

— Спроси. Это важно не для дела, а для того, кто перед тобой сидит.

Лиза долго молчала, глядя на свои руки.

— Я скучаю по тебе, — сказала она наконец. — Не по тому, кем ты стал за этот месяц. По тому, кем ты был раньше — глупее, легкомысленнее, но моим братом целиком, без провалов.

Андрей не нашёл, что ответить сразу. Слова были правдой не про него — про человека, которого он никогда не знал, — но боль в её голосе была настоящей и требовала ответа.

— Я понимаю, что тебе тяжело, — сказал он наконец. — Не могу вернуть то, чего нет. Могу только стараться быть рядом тем, кем получается.

— Это уже не смешно, Сергей. Раньше, когда ты говорил такие вещи, в этом была ирония — ты сам смеялся над собственной серьёзностью. Теперь ты говоришь это прямо, без единой трещины в голосе.

Слово задело — Андрей понял, что она не выбирала его случайно.

— Значит, я стал серьёзнее.

— Ты стал чужим в знакомой форме, — сказала Лиза тихо. — И самое страшное, что мне это... не так неприятно, как должно бы быть. Ты внимательнее слушаешь. Реже раздражаешься по пустякам. Иногда я ловлю себя на мысли, что новый ты — лучше прежнего. И тогда мне становится стыдно за эту мысль, потому что она означает, что я предаю память о брате, которого, получается, уже не вернуть.

Андрей молчал, чувствуя, что любые слова здесь будут либо ложью, либо раной глубже той, что уже есть.

— Лиза, я не могу сказать тебе того, что оправдало бы это чувство или сняло его. Могу только сказать, что мне не всё равно, каково тебе.

— Знаю. — Она поднялась, надела перчатки обратно, медленно, будто оттягивая момент ухода. — Я не жду от тебя решения, Сергей. Просто хотела, чтобы ты знал: я вижу разницу. Каждый день вижу.

— Знаю, что видишь.

— Тогда хотя бы не делай вид, что не замечаешь моего взгляда.

— Не делаю.

Она подошла к двери, остановилась.

— Пирог всё-таки был неплохой. Жаль, что ты не попробовал.

— В следующий раз оставь кусок.

— В следующий раз, — повторила она, и в голосе впервые за разговор прозвучала прежняя лёгкость, — если будет следующий раз с пирогами, а не только с делами про яд и мёртвых мужей.

— Постараюсь заслужить пирог без трупа в основании.

Лиза улыбнулась — коротко, но настояще.

— Уже лучше.

Она ушла. Андрей остался стоять у окна, глядя, как она пересекает двор, аккуратно обходя лужу, оставшуюся после утреннего дождя, — движение, слишком мелкое, чтобы быть значимым, и всё же он отметил его, как отмечал последние недели всё, что касалось её.

Николай заглянул в дверь минуту спустя.

— Всё в порядке, Сергей Николаевич?

— Более или менее.

— Елизавета Николаевна выглядела расстроенной, уходя.

— Она имеет право быть расстроенной.

Николай не стал уточнять дальше, хотя во взгляде читалось, что вопрос остался незаданным не из деликатности, а из выжидания.

— Кстати, — сказал он, — Ковалёв прислал записку. Готов встретиться сегодня вечером, если удобно.

— Удобно. — Андрей отвернулся от окна. — Пусть приходит к семи.

Оставшись один, он снова сел за стол и достал лист с заметками по делу Нечаевой, но несколько минут просто смотрел на него, не читая, думая о человеке в тёмном пальто через улицу от лавки с нитками и о том, как много вещей вокруг него в последнее время оказывались не тем, чем выглядели на первый взгляд.

Вечером, ровно в семь, в контору явился Ковалёв — невысокий, неприметный человек с быстрыми глазами, из тех, кого невозможно описать после встречи ничем, кроме общих слов: среднего роста, неопределённого возраста, в костюме, который не запоминается.

— Александр Петрович просил зайти к вам напрямую, — сказал он, усаживаясь без приглашения на стул у стола. — Значит, дело серьёзное.

— Серьёзное. Мне нужен человек по фамилии Мезенцев. И сведения о конторе «Рейнгольд и сыновья» — кто там служит, с кем имеют дело, как ведут расчёты.

Ковалёв кивнул, не записывая — по опыту Андрей уже знал, что этот человек помнит поручения без бумаги, а бумагу ведёт только для отчётов о расходах.

— Мезенцев — фамилия распространённая. Есть что-то ещё, кроме фамилии?

— Пока нет. Известно, что он получал деньги через «Рейнгольда» и, возможно, связан с делом покойного Нечаева.

— Нечаева, — повторил Ковалёв, чуть прищурившись. — Того, о котором сейчас шепчутся в судебных кругах?

— Того самого.

— Опасное дело выбрали, Сергей Николаевич. Люди вокруг «Рейнгольда» не любят, когда в их расчётах роются посторонние.

— Мне не привыкать к нелюбви заинтересованных сторон.

Ковалёв усмехнулся коротко, без насмешки — скорее с профессиональным уважением.

— Хорошо. Возьмусь. Задаток обычный?

— Через контору, как договорено с Александром Петровичем.

— Разумно. — Ковалёв поднялся. — Дайте неделю на первые сведения. «Рейнгольд» контора не маленькая, но и не настолько большая, чтобы прятать концы навечно.

— И ещё одно, — сказал Андрей, тоже вставая. — Мою сестру, Елизавету Николаевну, кажется, вчера рассматривал незнакомый человек у лавки на Литейном. Присмотрите за домом, если сможете выделить кого-то на пару дней.

Ковалёв посмотрел на него внимательнее.

— Личное или связано с делом?

— Не уверен. Поэтому и прошу присмотреть.

— Сделаю. — Он уже взялся за шляпу, но у двери обернулся. — Сергей Николаевич, можно нескромный вопрос?

— Можно.

— Вы стали осторожнее с людьми за последний месяц. Раньше ходили напролом, теперь считаете на два шага вперёд. Что случилось?

Андрей выдержал его взгляд.

— Обстоятельства научили.

— Обстоятельства редко учат так быстро и так основательно. — Ковалёв слегка склонил голову, не то с уважением, не то с подозрением, трудно было сказать точно. — Впрочем, не моё дело. До связи через неделю.

Он вышел. Андрей остался в пустой конторе один, слушая, как гаснут звуки дня за окном.

Николай зашёл ещё раз, уже собираясь домой, — накинул пальто, взял шляпу с вешалки.

— Спокойной ночи, Сергей Николаевич.

— Спокойной.

— Про Елизавету Николаевну вы правильно сделали, что попросили Ковалёва присмотреть. Я слышал через дверь.

— Не самая тайная беседа получилась.

— Контора маленькая, стены тонкие. — Николай помедлил у порога. — Если понадобится ещё чья-то помощь, не стесняйтесь спрашивать. Я третий год здесь, знаю город не хуже Ковалёва, хоть и без его связей.

— Учту.

— Спокойной ночи, — повторил Николай и вышел, тихо прикрыв дверь.

Андрей остался один, думая о том, что список людей, замечающих в нём перемену, растёт быстрее, чем список подозреваемых по делу Нечаевой, и что рано или поздно эти два списка начнут пересекаться.

Глава 7. Кто входил в дом

Горничную звали Фросей, полностью — Ефросинья Тимофеевна, но фамилию она произнесла так неохотно, что Андрей решил не переспрашивать дважды.

Разговор устроили в доме Нечаевых, в маленькой комнате при кухне — Дарья Кузьминична настояла, что допрашивать прислугу в гостиной неприлично, и Андрей не стал спорить с её представлением о приличиях.

Фрося оказалась совсем молодой, лет девятнадцати, с покрасневшими от волнения руками, которые она то и дело вытирала о фартук, хотя фартук давно был сухим.

— Вы уже говорили со следователем, — начал Андрей мягко, стараясь снять напряжение. — Мне нужно то же самое, только своими словами, не для протокола, а для понимания.

— Я ничего плохого не говорила про барыню.

— Я не думаю, что вы говорили что-то плохое. Хочу понять картину целиком.

Фрося кивнула, всё ещё настороженно.

— Расскажите, кто бывал в доме в последний месяц перед смертью барина.

— Доктор, как обычно. Кучер Пантелей, но он больше при конюшне, в дом почти не заходит. Дарья Кузьминична — она везде. Я убираю. Ну и...

Она замялась.

— Кто ещё?

— Человек от конторы, что деньгами барина занималась. Приходил пару раз.

— От «Рейнгольда»?

— Кажется, так называлась. Я плохо запоминаю такие слова.

— Опишите его.

— Молодой, худой, всё торопился, поглядывал на часы, будто боялся опоздать куда-то ещё.

Описание совпадало с тем, что дала Дарья Кузьминична, — не новость, но подтверждение.

— Кто-нибудь ещё, кого не называла Дарья Кузьминична?

Фрося посмотрела в сторону, потом снова на Андрея.

— Экономка не всё видит, сударь. Она в доме главная, но не всюду поспевает.

— Что она не видела?

— Барыня... — Фрося понизила голос почти до шёпота, оглянувшись на дверь. — Барыня иногда сама открывала дверь, когда Дарья Кузьминична была занята на кухне или в верхних комнатах. Не всегда звала меня или её.

— Кому она открывала сама?

— Не знаю точно. Один раз видела, как она провожала кого-то до калитки поздно вечером, недели за две до смерти барина. Темно было, лица не разглядела.

— Мужчину, женщину?

— Женщину, кажется. Платок на голове, тёмный плащ.

Николай, сидевший в углу с блокнотом, поднял голову.

— Дарья Кузьминична говорила о похожем визите, но относила его к более позднему времени — уже после смерти, перед сожжением бумаг.

Андрей повернулся к Фросе.

— Вы уверены, что это было до смерти барина, а не после?

— Барин точно был ещё жив, сударь. Я слышала, как он кашлял наверху, пока барыня провожала гостью.

Это не совпадало. Экономка говорила об одном визите неизвестной женщины, ближе к марту, уже после похорон. Горничная — о другом, за две недели до смерти, ещё при жизни Нечаева. Либо это были две разные гостьи, либо кто-то из двух женщин ошибался во времени, либо путал сами события.

— Опишите платок точнее, если сможете.

— Тёмный, простой, не праздничный. Похож на те, что носят компаньонки или бедные родственницы, не служанки, но и не богатые дамы.

— Она приходила ещё когда-нибудь, до этого раза или после?

— Не видела больше. Может, приходила, когда я не смотрела.

Андрей записал детали, отметив про себя необходимость сверить даты точнее — через книгу посетителей, которую вела экономка, и через саму Нечаеву напрямую.

— Ещё вопрос, Фрося. В ночь, когда барыня, по вашим словам, долго сидела одна в кабинете барина с закрытой дверью, — это было при вас?

Девушка вздрогнула — вопрос застал её врасплох, хотя должен был ожидаться после разговора со следствием.

— Да, я тогда проходила по коридору.

— Опишите точно, что вы видели.

— Дверь была закрыта. Я слышала, как барыня внутри двигает что-то — вроде бы книги переставляет. Один раз показалось, что она плачет, но тихо, я не уверена.

— Долго это продолжалось?

— Не засекала по часам. Долго, дольше, чем обычно она там бывала.

— Она выходила оттуда с чем-нибудь в руках?

Фрося задумалась.

— Не заметила. Я не стояла и не смотрела специально, просто мимо проходила по своим делам два раза за вечер.

— Два раза, — повторил Андрей. — В первый раз дверь уже была закрыта?

— Да.

— А во второй?

— Тоже закрыта ещё.

— Между этими двумя разами прошло сколько времени?

— Может, час, может, больше. Я убирала в других комнатах, точно не считала.

Николай тихо спросил, не поднимая головы от блокнота:

— Барин в это время был жив ещё?

— Жив, но совсем плох уже. Не вставал почти.

Андрей помолчал, обдумывая, как связать это с показаниями Величко о времени последнего усиления дозы опия — примерно тот же период, за две-три недели до смерти.

— Фрося, ещё один вопрос, важный. Вы никогда не видели у барыни или в доме пузырёк, похожий на аптечный, кроме тех, что прописывал доктор?

— Нет, сударь. Только те, что доктор оставлял, с наклейками его почерком.

— Вы бы заметили чужой пузырёк, если бы он появился?

— Наверное, заметила бы. Я убираю в кабинете каждый день, хоть и не трогаю книги на полках — только пол и подоконники.

— Значит, полки — не ваша забота.

— Дарья Кузьминична сама протирает книги, раз в месяц примерно. Говорит, я слишком неловкая для чужих переплётов.

Это подтверждало слова экономки — только она регулярно касалась полок, значит, круг тех, кто мог незаметно поставить флакон именно туда, оставался узким: сама Дарья Кузьминична, Нечаева, доктор при визитах, и, возможно, служащий «Рейнгольда», если его пускали в кабинет одного хоть на минуту.

— Служащего от «Рейнгольда» оставляли одного в кабинете?

Фрося снова задумалась, на этот раз дольше.

— Один раз, кажется, да. Барыня вышла распорядиться о чае, а он остался ждать в кабинете один, недолго, минут пять, может, десять.

Андрей переглянулся с Николаем. Пять-десять минут — достаточно, чтобы поставить флакон за книги, если человек знал заранее, зачем пришёл.

— Когда это было?

— Не помню точно. Кажется, во второй его визит, уже после похорон.

— После похорон, но пузырёк нашли только при повторном осмотре, спустя месяцы. Возможно ли, что он лежал там всё это время незамеченным?

— Дарья Кузьминична сказала бы, если б заметила. Она внимательная.

Круг сужался и одновременно расширялся — исчезала простая версия «только вдова», но появлялась не менее простая версия «служащий Рейнгольда», которая могла оказаться такой же удобной ложью, только в другую сторону.

— Последнее, Фрося, — сказал Андрей. — Вы помните, как звали кучера, который возил барина к докторам в последние месяцы?

— Пантелей, я же говорила.

— Он всегда возил, или иногда кто-то другой?

— Обычно Пантелей. Один раз, помню, барин ездил сам, без кучера, нанял извозчика прямо у ворот — Пантелей в тот день был болен.

— Куда ездил?

— Не докладывался мне, сударь. Я мимо окна видела только, как он садится.

— Когда это было?

Фрося наморщила лоб, вспоминая.

— За месяц до смерти, может, чуть раньше. Он вернулся уставший, велел не тревожить весь вечер.

— Дарья Кузьминична знает об этой поездке?

— Не уверена. Меня она в тот день отправила по хозяйству в другую часть дома, могла и не заметить сама.

Андрей отметил это отдельно — ещё одна деталь, которую предстояло свериться с экономкой напрямую, не через пересказ.

— Спасибо, Фрося. Вы очень помогли.

Девушка впервые за разговор слегка расслабила плечи.

— Барыню не накажут за то, что я рассказала про гостью в платке?

— Я не собираюсь никого наказывать. Собираю правду, чтобы защитить вашу барыню лучше, а не хуже.

— Дай бог, — сказала она тихо и почти неосознанно перекрестилась, коротким, привычным движением.

Андрей поблагодарил девушку, отпустил её, и когда за ней закрылась дверь, повернулся к Николаю.

— Две женщины в тёмном платке. Или одна, но с перепутанными датами.

— Дарья Кузьминична производит впечатление человека, который не путает даты, — сказал Николай. — А эта совсем молодая, взволнованная, могла ошибиться легко.

— Могла. Но экономка тоже могла ошибиться нарочно, если у неё есть причина скрывать точное время визита.

— Зачем ей скрывать?

— Не знаю. Пока просто отмечаю расхождение.

Они вышли из дома через кухонную дверь, минуя парадную, — Дарья Кузьминична проводила их коротким взглядом от лестницы, не подходя ближе.

На улице Николай сказал:

— Первое настоящее противоречие в показаниях.

— Первое, — согласился Андрей. — Будут ещё, если продолжать спрашивать так подробно.

— Это хорошо для защиты или плохо?

Андрей задумался, прежде чем ответить.

— Противоречия — это не хорошо и не плохо сами по себе. Это трещины, через которые видно, что картина не такая ровная, как её представляет обвинение. Куда они ведут, я пока не знаю.

Они дошли до перекрёстка молча, и только там Николай спросил, тише обычного:

— Сергей Николаевич, вы допрашиваете людей так, будто делали это уже тысячу раз. Не только в этом деле — вообще. Раньше я такого не замечал.

Андрей остановился.

— К чему ты это говоришь?

— Ни к чему. Просто наблюдение. — Николай не отвёл взгляд, хотя обычно в таких разговорах первым отворачивался он. — Вы задаёте вопросы в правильном порядке. Сначала безопасные, чтобы человек привык отвечать, потом те, что бьют. Это не выучивается за месяц практики, Сергей Николаевич. Этому учатся годами или...

Он не договорил.

— Или что?

— Или это было в вас раньше, просто спало. — Николай пожал плечами не слишком уверенно. — Не знаю. Простите, если лезу не в своё дело.

— Лезешь, — сказал Андрей ровно, без упрёка. — Но вопрос справедливый.

— И что ответите?

— Что не могу объяснить это лучше, чем ты сам себе объясняешь.

Николай посмотрел на него долго, потом кивнул — принял ответ внешне, хотя явно не был им удовлетворён внутренне.

— Хорошо. — Он поймал извозчика взмахом руки. — Тогда просто отмечу для себя и оставлю пока в покое.

— Пока?

— Пока, Сергей Николаевич. — Николай улыбнулся коротко, без веселья в глазах. — Я третий год работаю рядом с вами. Умею ждать дольше, чем большинство людей думает.

Экипаж подъехал, и разговор оборвался сам собой — не потому, что был исчерпан, а потому, что оба, кажется, понимали: продолжать его на людной улице не время.

Всю дорогу до конторы Андрей молчал, глядя в окно, и думал не о Нечаевой, не о пузырьке за книгами и не о женщине в тёмном платке — а о том, сколько ещё таких разговоров ему предстоит выдержать, прежде чем кто-то из тех, кто знал прежнего Корсакова близко, перестанет довольствоваться словом «обстоятельства» и потребует настоящего ответа.

В конторе Громов уже ждал их с вопросом на лице, не успев ничего спросить вслух.

— Ну? — сказал он, когда оба вошли.

— Два противоречия, — ответил Андрей, снимая пальто. — Экономка и горничная по-разному помнят время визита неизвестной женщины в тёмном платке. И была поездка Нечаева без кучера, за месяц до смерти, о которой Дарья Кузьминична, возможно, не знает вовсе.

Громов слушал внимательно, не перебивая, пока Андрей не закончил пересказ.

— Женщина в платке меня беспокоит больше поездки, — сказал он наконец. — Компаньонка, бедная родственница, кто-то в этом роде. Список таких людей у вдовы небольшой — вы уже спрашивали её напрямую?

— Ещё нет. Собирался сегодня же.

— Тогда идите, пока Оболенцев не спросил её первым. Если у неё есть подруга или родственница, приходившая тайно, лучше, чтобы вы узнали имя раньше следствия, а не после.

— Согласен.

Николай, снимавший пальто у вешалки, добавил, не оборачиваясь:

— Ещё нужно проверить, куда ездил Нечаев в тот день без кучера. Извозчики на стоянке у дома Нечаевых часто одни и те же, могут вспомнить.

— Хорошая мысль, — сказал Андрей. — Займись этим завтра утром, если время позволит.

— Позволит.

Громов посмотрел на обоих по очереди, потом коротко усмехнулся — без особой весёлости, скорее с усталым одобрением.

— Два дня в доме, и уже три новых нити. Хорошее начало для дела, которое обвинение считает простым.

— Простое дело обычно и остаётся простым только для тех, кто не спрашивает горничных подробно, — сказал Андрей.

— Совершенно с вами согласен, — ответил Громов, и в этой короткой фразе было больше одобрения, чем в любой из предыдущих.

Глава 8. Прошлое покойного

Нечаева приняла их снова в конторе, на этот раз без служанки — Дарья Кузьминична осталась в приёмной, сославшись на дела.

— Вы хотели видеть меня срочно, — сказала она, садясь. — Что-то случилось?

— Мне нужно спросить про женщину, которая приходила к вам домой в тёмном платке. Дважды, по разным свидетельствам, хотя, возможно, это одна и та же гостья, а даты просто путаются в чужой памяти.

Нечаева на мгновение застыла — едва заметно, но Андрей уже научился видеть эти доли секунды.

— Кто вам об этом сказал?

— Прислуга. Не важно, кто именно — важно, чтобы я узнал от вас раньше, чем это выяснит следствие само.

Она сняла перчатки — впервые за все встречи — и положила на колени, медленно, тем же движением, каким Лавров когда-то снимал свои в этой самой конторе.

— Это моя кузина, Варвара Дмитриевна. Она живёт скромно, работает компаньонкой у пожилой дамы на Петербургской стороне. Приходила навестить меня — сначала при жизни мужа, один раз, потом ещё раз, после похорон.

— Почему тайно?

— Не тайно. Просто без предупреждения экономке заранее — Варя не любит, когда её визиты обставляют парадно. Она бедная родственница, Сергей Николаевич, и очень остро это чувствует. Предпочитает заходить, как обычная гостья, без доклада через весь дом.

— Дарья Кузьминична и Фрося помнят это по-разному во времени. Одна говорит — до смерти, другая — после.

— Возможно, обе правы, — сказала Нечаева спокойно. — Варя приходила дважды, я же сказала. Один раз при жизни Петра, другой — после. Ничего странного в этом нет.

Объяснение звучало гладко — слишком гладко для человека, который до этого момента отвечал короткими, неохотными фразами.

— Мне нужен адрес вашей кузины.

— Зачем?

— Чтобы следствие, если дойдёт до неё само, не застало меня врасплох тем, что она скажет.

Нечаева помолчала, потом кивнула — согласилась с логикой вопроса, хотя явно не разделяла её до конца.

— Дам адрес. Только прошу — не пугайте её визитом следователя без предупреждения. Она пожилая душой женщина, хотя ей чуть за тридцать, и не привыкла к таким разговорам.

— Постараюсь быть деликатным.

— Спасибо.

Андрей записал адрес, который она продиктовала, и перешёл к следующему вопросу.

— Ещё одно. В доме говорят о поездке вашего мужа без кучера, месяца за полтора до смерти. Он нанял извозчика прямо у ворот. Вы знали об этом?

Нечаева нахмурилась, вспоминая.

— Да, что-то припоминаю. Он вернулся уставшим, сказал только, что ездил по делам конторы. Я не расспрашивала — он и так плохо себя чувствовал, а разговоры о делах его утомляли ещё сильнее.

— Куда именно, не говорил?

— Нет.

— У вас есть предположения?

— Он вёл дела с несколькими конторами, я не всегда знала все подробности. Могу только гадать.

Андрей отметил это как ещё один вопрос без ответа — не ложь, но и не полнота.

Оставшись с этим впечатлением, он перешёл к главному, ради чего, собственно, договорился о новой встрече.

— Анна Дмитриевна, я нанял человека для розыска — фамилия Ковалёв, доверенное лицо конторы. Он будет наводить справки о вашем покойном муже: с кем вёл дела, кто мог иметь причины желать ему зла или выгоды от его смерти помимо естественных наследственных интересов.

— Понимаю.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали о его делах как можно подробнее. Партнёры, конкуренты, старые ссоры, если были.

Нечаева задумалась надолго.

— Пётр вёл торговое дело — поставки тканей, в основном с юга, через посредников. Дела шли неровно последние годы — то лучше, то хуже. Были партнёры, с которыми расставались недовольными, кажется, один судебный спор лет пять назад, ещё до нашей свадьбы.

— С кем спор?

— Не помню фамилии точно. Что-то на «С» — Соколов, может быть, или Свешников. Спросите в его старых бумагах, если что-то осталось после следствия.

— Осталось немного, как я понимаю.

— То, что не сожгла я и не забрало следствие, — да, немного.

Она произнесла это без вызова, просто как факт, и Андрей снова отметил её удивительную способность признавать неудобные вещи прямо, не оправдываясь и не защищаясь.

— Прежде чем продолжить, ещё один вопрос о самой ночи, когда всё началось, — сказал Андрей. — Кто первым обнаружил, что мужу плохо, в ту ночь, когда вы вызвали доктора в последний раз перед смертью?

— Я. Проснулась от того, что он застонал, позвала Дарью Кузьминичну, послали за Величко.

— Долго доктор добирался?

— Около получаса, кажется. Ночь была поздняя, извозчиков на улице почти не было.

— За это время муж говорил что-нибудь важное?

Нечаева задумалась, будто заново переживая ту ночь.

— Говорил, что боится не успеть сказать что-то мне. Я не поняла тогда, что именно, — списала на горячку и слабость. Теперь думаю об этом иначе.

— Он не договорил?

— Нет. Заснул или потерял сознание, точно не помню разницу в тот момент. К утру ему стало немного лучше, а через неделю он умер уже во сне, без мучений, насколько я могу судить.

Андрей записал это отдельно — незаконченная фраза умирающего человека звучала как ещё одна нить, ведущая туда же, куда вели все остальные: к тайне, которую Нечаев не успел или не решился раскрыть жене до конца.

— Расчётная контора «Рейнгольд и сыновья» — как давно ваш муж вёл с ними дела?

— Года три, кажется. Раньше пользовался услугами другой конторы, перешёл к «Рейнгольду» по совету кого-то из знакомых. Причину перехода не помню — были то ли лучше условия, то ли просто удобнее расположение.

— Вы когда-нибудь встречались с кем-то из «Рейнгольда» лично?

— Раз или два, на деловых обедах, куда Пётр брал меня для приличия. Помню только общее впечатление — солидные, вежливые, ничего особенного.

— Молодого служащего, худого, торопливого, помните?

Нечаева задумалась.

— Возможно, видела мельком, но лица не могу вспомнить точно. Он приходил в основном к мужу, не ко мне.

Андрей кивнул, записывая, и решил зайти с другой стороны.

— Кто выигрывал от смерти вашего мужа, кроме вас? Наследство большое?

— Не огромное, но достаточное. Дом, некоторая сумма в банке, доля в торговом деле, которую после смерти нужно было либо продать, либо передать управляющему. Наследников, кроме меня, формально нет — детей у нас не было, родители Петра умерли раньше него.

Слово о детях кольнуло Андрея неожиданно — он вспомнил вопрос Лизы, заданный несколько дней назад, и то, что до сих пор так и не спросил об этом сам.

— Простите за личный вопрос — у вас были дети?

Нечаева на секунду отвела взгляд, впервые за весь разговор.

— Один ребёнок, дочь. Умерла во младенчестве, семь лет назад. Пётр после этого замкнулся на несколько лет, я тоже. Мы говорили об этом редко.

— Простите, что спросил.

— Ничего. Вы имели право спросить, раз спрашиваете обо всём остальном.

Она произнесла это тихо, без упрёка, но Андрей почувствовал, что где-то за этой короткой фразой лежит целая история, которую он не имел права требовать раскрыть силой.

— Кто ещё мог претендовать на долю в деле мужа? Партнёры, кредиторы?

— Партнёров формально не было — Пётр вёл дело единолично, нанимая приказчиков. Кредиторы — обычные, торговые, ничего необычного для человека его положения.

— «Рейнгольд» был кредитором или только посредником в расчётах?

— И то, и другое, кажется. Точнее спросите у них самих или в бумагах, если сохранились.

Андрей закрыл блокнот.

— Спасибо, Анна Дмитриевна. Это уже больше, чем я знал утром.

— Хотела бы я сказать то же самое о собственном понимании происходящего.

— В каком смысле?

— В том смысле, что вы задаёте вопросы, а я отвечаю, но общая картина не становится яснее ни для меня, ни, кажется, для вас. Мы оба просто узнаём всё больше отдельных фактов.

— Так работает расследование, Анна Дмитриевна. Сначала факты, потом картина. Не наоборот.

— Утешительная философия для человека, чья жизнь зависит от того, сложится ли эта картина в его пользу.

Андрей не нашёл, что возразить на это честно.

— Я понимаю ваше нетерпение. Обещать быстрый результат не могу.

— Я не жду обещаний. Просто вслух подумала.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Ещё раз про кузину, — сказала Нечаева у двери. — Прошу вас, будьте с ней бережны. Она единственный близкий мне человек, оставшийся после всего случившегося.

— Буду.

Нечаева ушла, и Андрей ещё некоторое время сидел, глядя на записанный адрес Варвары Дмитриевны, думая о том, что список людей, требующих бережного обращения в этом деле, растёт с каждым днём — Нечаева просила беречь кузину, Лавров в своё время просил бережности к самому Андрею, а сам он всё чаще ловил себя на мысли, что бережность и правда в его работе не всегда идут рука об руку.

Громов зашёл через несколько минут, застав Андрея всё ещё сидящим над записями.

— Как прошло?

— Она объяснила визиты кузины. Варвара Дмитриевна, компаньонка на Петербургской стороне, приходила дважды — до и после смерти мужа. Звучит правдоподобно.

— Но?

— Но слишком гладко для человека, который до этого отвечал короткими фразами и молчал там, где хотела молчать. Будто заранее знала, что вопрос прозвучит, и подготовила ответ.

Громов сел напротив, взял со стола записанный адрес, прочитал.

— Проверите сами или пошлёте Ковалёва?

— Схожу сам. Обещал Нечаевой бережность — вряд ли Ковалёв, при всём уважении к его умениям, славится бережностью с испуганными компаньонками.

— Разумно. — Громов вернул листок. — Что ещё узнали?

— У них была дочь. Умерла во младенчестве, семь лет назад.

Громов помолчал.

— Это многое объясняет в её манере держаться. Люди, пережившие такую потерю, часто отвечают на вопросы жизни короче, чем остальные — учатся беречь слова для того, что действительно важно.

— Или учатся прятать за короткими ответами то, что для чужих ушей не предназначено.

— Оба объяснения верны одновременно, Сергей Николаевич. Это не исключает друг друга.

Андрей кивнул, признавая правоту.

— Ещё нашёл, что покойный ездил без кучера за полтора месяца до смерти, и она не знает точно, куда. Не готова была ответить или правда не знает.

— Третий вариант, — сказал Громов. — Знает, но не тот адрес, что вы предполагаете, и потому не хочет называть, пока не уверена, что он не бросит на неё тень.

— Тоже возможно.

— У вас становится слишком много «возможно» на одно дело.

— У меня их было бы меньше, если бы люди отвечали прямо хоть иногда.

Громов усмехнулся коротко.

— Люди никогда не отвечают прямо, когда есть что терять. Привыкайте — это основа профессии, не досадное препятствие к ней.

Николай заглянул в дверь.

— Ковалёв прислал первую записку. Пока ничего решающего — только подтверждение, что Мезенцев действительно существует и служил в разных торговых конторах, последнее место — как раз через посредничество «Рейнгольда».

— Уже кое-что.

— И ещё он спрашивает, стоит ли ему параллельно наводить справки о дочери Нечаевых — умершей семь лет назад. Сказал, что случайно наткнулся на упоминание в церковной книге, пока проверял другое.

Андрей на секунду замер.

— Пусть не трогает эту тему, пока я не скажу отдельно. Это личное горе, не относящееся к делу, насколько я вижу сейчас.

— Хорошо, передам.

Николай вышел, а Андрей остался сидеть, глядя на записи, думая о том, что даже самое чужое, самое старое горе имеет странную привычку возвращаться в дело, когда его меньше всего ждёшь.

Он достал чистый лист и начал заново выписывать всех, кто прошёл через дело за неделю: Дарья Кузьминична с ключом от кабинета, Фрося с её противоречивыми датами, молодой служащий «Рейнгольда», оставленный однажды в кабинете один, кузина в тёмном платке, безымянный человек от Совета, спрашивавший старые бумаги, и сам Мезенцев, всё ещё существующий только как фамилия в чужих записках.

Список получался длиннее, чем позволяло здравое чувство простоты. Андрей вспомнил слова Громова о красивых версиях, которые опаснее уродливых, и заставил себя не выбирать пока никого из списка — просто оставить все имена рядом, на одном листе, до тех пор, пока факты сами не начнут выталкивать лишних.

За окном стемнело окончательно. Контора опустела, только в приёмной ещё слышались редкие шаги Николая, убиравшего бумаги перед уходом.

Андрей сложил список вчетверо и убрал в тот же ящик, где хранил лист о себе самом — два разных вида правды, запертые в одном месте, ожидающие своего часа.

Глава 9. Зачем травить умирающего

Оболенцев прислал записку утром: заключение экспертизы готово, следствие ждёт защиту для ознакомления.

Кабинет следователя выглядел иначе, чем в прошлый раз, — на столе лежала не тонкая папка, а целая стопка листов, перевязанная тесьмой.

— Экспертное заключение по вскрытию, — сказал Оболенцев, разворачивая тесьму. — Полное, не выжимка, которую я вам пересказывал раньше. Читайте сами.

Андрей взял верхний лист. Медицинский язык был сухим, полным латинских терминов, но общий смысл проступал ясно даже без специального образования: болезнь печени, зашедшая далеко, необратимые изменения тканей, и отдельным пунктом — следы мышьяковистого соединения, обнаруженные при повторном, более тщательном исследовании.

— Доктор Величко подтвердил диагноз ещё на прошлой неделе, — сказал Андрей, не поднимая глаз от листа. — Заболевание было смертельным независимо от каких-либо посторонних веществ.

— Знаю. Экспертиза подтверждает то же самое отдельно, независимым врачом. Смотрите дальше — там есть параграф о времени наступления смерти относительно возможного отравления.

Андрей перелистнул.

— «Учитывая тяжесть основного заболевания, установить с точностью, ускорило ли обнаруженное вещество наступление смерти на дни или недели, не представляется возможным без дополнительных данных, отсутствующих на момент экспертизы».

— Осторожная формулировка, — заметил Николай, читавший через плечо.

— Врачи умеют быть осторожными, когда не уверены, — сказал Оболенцев. — Это не их вина и не их достижение. Это медицина, а не судопроизводство: не всё можно взвесить на весах точно.

— Есть ещё один параграф, который вас заинтересует, — сказал Оболенцев, доставая отдельный лист из стопки. — Про степень доступности вещества для человека без специальной подготовки.

Андрей прочитал вслух:

— «Приобретение и применение указанного соединения не требует специальных познаний в химии или фармации сверх тех, что доступны любому грамотному человеку через справочную литературу либо консультацию аптекаря».

— Проще говоря, — сказал Оболенцев, — отравить таким веществом мог кто угодно, не обязательно врач или аптекарь. Достаточно желания и минимальной осторожности.

— Это расширяет круг подозреваемых, а не сужает.

— Именно поэтому я и показываю вам этот параграф в первую очередь, а не прячу его в стопке до суда. Обвинение будет использовать его, чтобы сказать: у любого, включая вашу клиентку, была техническая возможность. Защита может использовать его же, чтобы сказать: возможность была у любого, значит, она сама по себе ничего не доказывает.

— Один документ, два прочтения.

— Так почти всегда бывает с экспертизой, Сергей Николаевич. Она даёт факты, не приговор. Приговор строят из фактов люди, а не бумага.

Андрей отложил лист, посмотрел на следователя прямо.

— Михаил Васильевич, у меня к вам вопрос, который я задавал доктору Величко и хочу задать ещё раз, вам как следователю: зачем травить человека, который и без того умирает?

Оболенцев не ответил сразу — сел за стол, сложил руки, будто взвешивая, насколько подробно можно говорить с защитником об этом вслух.

— У обвинения на этот счёт есть версия, и я обязан её вам представить, раз показываю материалы. Первая: нетерпение. Смерть могла тянуться месяцами, а наследнице нужны были деньги или свобода раньше. Вторая: страдание. Кто-то мог решить ускорить конец из жалости, не будучи готовым признаться в этом даже себе. Третья, самая неудобная для защиты: яд подложен не для убийства, а для создания видимости убийства — чтобы формальный повод для обвинения появился тогда, когда это кому-то понадобилось, независимо от истинной причины смерти.

Андрей замер, глядя на следователя внимательнее.

— Третья версия — это ваша личная мысль или часть официального заключения?

— Личная. Экспертиза таких вещей не пишет, это не её работа. Но вы спросили прямо, я отвечаю прямо.

— Вы допускаете, что кто-то намеренно создал видимость отравления там, где его, возможно, и не было по-настоящему? Что флакон подбросили не для того, чтобы убить, а чтобы обвинить?

— Допускаю. Как одну из версий, не более весомую, чем остальные, пока факты не начнут выстраиваться яснее в одну сторону.

Николай, молчавший до этого, спросил тихо:

— Если это так, кому и зачем понадобилось обвинить именно Анну Дмитриевну?

Оболенцев посмотрел на него с интересом — редкий случай, когда следователь напрямую обращался к помощнику, а не к Андрею.

— Хороший вопрос для человека, записывающего протокол. Ответ у меня один: не знаю. Но замечу, что человек, желающий отвести подозрение от истинной причины смерти, выбрал бы жертву не случайно, а ту, что находится ближе всех и вызывает меньше всего сочувствия у обычной публики. Молодая вдова с наследством подходит для этой роли безупречно.

— Значит, вы сомневаетесь в виновности вдовы больше, чем показываете официально, — сказал Андрей.

— Я не сомневаюсь и не уверен, Сергей Николаевич. Я держу равновесие, пока факты не перевесят чашу в одну сторону. Это моя работа, а не жест доброй воли к вашей клиентке.

Андрей кивнул, принимая формулировку.

— Что с флаконом? Экспертиза установила источник, аптеку?

— Аптека на Литейном подтвердила — препараты такого состава продавались там регулярно, продажа фиксируется в книге только по рецептурным лекарствам, а этот состав в малых дозах отпускался и без рецепта, для истребления грызунов и подобных надобностей. Проследить конкретного покупателя невозможно — таких продаж за год десятки.

— Значит, купить его мог кто угодно, знакомый с аптечным делом хотя бы поверхностно.

— Кто угодно, — подтвердил Оболенцев. — Это ослабляет обвинение против конкретно вашей клиентки, но не снимает подозрения полностью — она тоже входит в число тех, кто мог купить.

— Наравне с десятками других людей.

— Наравне, — согласился следователь. — Но она единственная, у кого был прямой мотив, прямой доступ и, как выяснилось, привычка запираться одна в кабинете покойного мужа с закрытой дверью.

Андрей промолчал — крыть было нечем, факт оставался фактом, вне зависимости от того, как его интерпретировать.

— Что дальше? — спросил он вместо возражения.

— Дальше я продолжаю проверять остальные версии, включая вашу «Рейнгольда» и Мезенцева, раз уж вы сами навели меня на этот след. Пока не нашёл ничего, что бы прямо связывало их с флаконом, но связь с деньгами покойного прослеживается, и я не намерен её игнорировать только потому, что она неудобна для скорого закрытия дела.

— Это обнадёживает.

— Не обнадёживайтесь слишком рано, Сергей Николаевич. Я слежу за всеми нитями одинаково внимательно, включая ту, что ведёт прямо к вашей клиентке.

Они вышли от Оболенцева ближе к полудню. На улице моросил мелкий дождь, редкий для этого времени года, и Николай раскрыл зонт, не дожидаясь просьбы.

— Что скажете про третью версию следователя? — спросил он, когда они пошли к экипажу.

— Скажу, что она совпадает с моей собственной, которую я озвучил Громову в первый же день, — про то, что яд подбросили не для убийства, а для отвлечения. Приятно, когда следователь начинает думать в том же направлении, что и защита, хотя официально мы по разные стороны.

— Это не всегда приятно, Сергей Николаевич. Иногда это значит, что версия просто слишком очевидна для всех, кто смотрит на дело внимательно, и обвинение уже готовит контраргумент, чтобы разбить её на суде.

Андрей взглянул на него — замечание было точным, слишком точным для случайного наблюдения.

— Ты рассуждаешь как человек, который уже видел не одно уголовное дело изнутри.

— Три года в конторе присяжного поверенного кое-чему учат, Сергей Николаевич, даже помощника, который сам за пером сидит чаще, чем за столом переговоров.

Ответ был безупречно логичным и всё же не до конца снимал ощущение, что Николай знает больше, чем показывает, — привычка, которую Андрей за последние недели начал узнавать слишком хорошо, потому что видел её каждый день в зеркале, если бы зеркало умело отражать не лицо, а мысли.

В контору вернулись молча. Андрей разложил экспертное заключение на столе рядом со списком имён, составленным накануне.

Громов, услышав пересказ, долго листал заключение, потом отложил его в сторону.

— Оболенцев необычно откровенен для следователя на этой стадии дела.

— Я заметил.

— Есть у вас мысли, почему?

Андрей задумался, прежде чем ответить.

— Может быть, ему самому не нравится простая версия. Может быть, он видит те же нестыковки, что и я, но не может официально признать сомнения, пока не найдёт замену подозреваемому.

— Или он проверяет вас, — сказал Громов. — Смотрит, как вы используете откровенность — строите защиту умно или хватаетесь за первое удобное объяснение.

— Тоже возможно.

— У вас снова слишком много «возможно».

— Тогда добавлю одно менее возможное, а более твёрдое, — сказал Андрей. — Экспертиза подтвердила: болезнь была смертельной сама по себе, диагноз известен заранее, обеим сторонам, за несколько месяцев. Это не снимает подозрения, но снимает самый простой мотив — избавиться от больного мужа ради денег прямо сейчас, не дожидаясь естественного конца. Ждать оставалось недолго в любом случае.

Громов кивнул, признавая довод.

— Хороший тезис для будущей защитной речи, если дело дойдёт до суда. Запишите его отдельно, не полагайтесь на память — даже свою нынешнюю, куда более цепкую, чем месяц назад.

— Запишу.

Николай, раскладывавший бумаги у соседнего стола, добавил, не поднимая головы:

— Мезенцев отправил вторую записку через Ковалёва. Ничего решающего, но подтверждает: он действительно бывал у дома Нечаевых, хотя сам факт визитов пока не связывает с ядом напрямую.

— Уже неплохо для второй недели, — сказал Громов. — Что говорит Ковалёв о самом Мезенцеве? Где он сейчас, чем занят?

— Служит в небольшой конторе на Лиговской, — ответил Николай, заглянув в записку. — Ковалёв установил адрес, но пока не подходил к нему напрямую — хотел сначала понять круг знакомств, прежде чем показываться.

— Разумная осторожность, — сказал Андрей. — Если он связан с делом хоть немного, прямой вопрос от незнакомого человека может его спугнуть раньше времени.

— Именно об этом Ковалёв и пишет, — подтвердил Николай. — Просит ещё неделю на осторожное наблюдение, прежде чем выходить на разговор.

Громов побарабанил пальцами по столу.

— Неделя — терпимо. Но не больше. Совет по жалобе Молчанова уже дышит в спину, и мне не хотелось бы объяснять задержку с одним делом задержкой в другом.

— Понимаю, — сказал Андрей.

— Тогда занимайтесь дальше. И, Сергей Николаевич, — Громов сделал паузу у двери, — хорошо, что вы записываете тезисы для речи заранее. Это привычка человека, который готовится выигрывать дело, а не просто отбиваться от обвинений по мере поступления. Раньше у вас такой привычки не было.

Он вышел, оставив Андрея наедине с этим замечанием, которое прозвучало и как похвала, и как ещё одно напоминание о том, что перемену в нём видят все, кто знал его достаточно долго, чтобы иметь право сравнивать.

Андрей посмотрел на список имён на столе, потом на заключение экспертизы рядом, и подумал, что дело, начавшееся с простого вопроса «зачем травить умирающего», всё больше превращается в вопрос «кому было выгодно, чтобы за это обвинили именно её» — и второй вопрос был куда труднее первого.

Глава 10. Совет

Зал заседаний Совета присяжных поверенных оказался меньше, чем Андрей себе представлял, — длинный стол, за которым сидели шестеро немолодых мужчин в строгих сюртуках, и несколько рядов стульев для тех, кого не пригласили к столу.

Громов сидел рядом с Андреем, справа от него — свободное место, куда через несколько минут после начала заседания сел Молчанов, ровный, прямой, с папкой бумаг под мышкой.

Председательствовал старик с седыми бакенбардами, представившийся Разумовским, — Андрей слышал эту фамилию раньше, кажется, от Громова, в контексте давних, ещё дореформенных дел.

— Заседание объявляю открытым, — сказал Разумовский. — Рассматривается жалоба присяжного поверенного Молчанова на помощника присяжного поверенного Корсакова по факту получения последним трёхсот рублей без надлежащего оформления поручения. Господин Молчанов, изложите существо жалобы.

Молчанов поднялся, раскрыл папку.

— Господа члены Совета, обстоятельства просты. Я передал названную сумму господину Корсакову от имени доверителя по устной договорённости о розыске сведений, касающихся фабричного дела Крестовских. Договорённость не была оформлена письменно, что уже само по себе нарушение. Далее, спустя короткое время, господин Корсаков перестал выходить на связь, не отчитался о расходовании средств и, насколько мне известно, использовал часть суммы не по назначению, определённому доверителем.

— Что значит «не по назначению»? — спросил один из членов Совета, мужчина помоложе остальных, с внимательным взглядом.

— Насколько я понимаю, часть денег пошла на розыск через частного агента по вопросам, не имеющим прямого отношения к порученному делу.

— У вас есть тому доказательства, господин Молчанов, или это ваше предположение?

— Предположение, основанное на молчании самого господина Корсакова в течение почти месяца после получения суммы. Молчание в таких делах редко бывает случайным.

— Молчание бывает разным, — заметил председатель. — Продолжайте изложение.

— Изложение окончено, господин председатель. Факты просты: деньги получены, отчёт не представлен своевременно, договорённость не оформлена. Остальное — на усмотрение Совета.

Он сел, положив папку перед собой аккуратно, будто ставил точку в предложении, которое не собирался продолжать.

Разумовский повернулся к Андрею.

— Господин Корсаков, что скажете?

Андрей поднялся, чувствуя на себе взгляды шестерых человек, каждый из которых десятилетиями определял, кто достоин звания присяжного поверенного, а кто нет.

— Господа, факт получения трёхсот рублей я признаю полностью. Договорённость действительно не была оформлена письменно — это моё упущение, за которое готов нести любую дисциплинарную ответственность, которую сочтёт нужной Совет.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Что касается расходования: двести рублей были переданы агенту по розыскным делам, Ковалёву, за проверку обстоятельств, связанных с порученным розыском. Расписка сохранилась и представлена Совету заранее вместе с объяснением. Оставшаяся сумма зарезервирована мной до полного выяснения обстоятельств дела, поскольку сам розыск оказался связан с более широким кругом вопросов, чем предполагалось изначально.

— Каких вопросов? — спросил тот же внимательный член Совета.

Андрей на секунду замялся, взвешивая, насколько подробно можно говорить.

— Розыск вывел на обстоятельства, о которых я связан обязательством не разглашать подробности до завершения проверки — это касается интересов третьих лиц, не участвующих в настоящем разбирательстве.

Молчанов усмехнулся, не скрывая скепсиса.

— Удобная формулировка для человека, который просто не может объяснить, куда делись деньги доверителя.

— Господин Молчанов, — вмешался Разумовский сухо, — здесь вопросы задаёт Совет, не вы. Прошу воздержаться от комментариев вне очереди.

Молчанов кивнул, но выражение лица осталось прежним.

Разумовский снова обратился к Андрею.

— Господин Корсаков, вы утверждаете, что расследование, начатое на средства доверителя по фабричному делу, привело вас к иным обстоятельствам. Готовы ли вы предоставить Совету хотя бы общее направление этих обстоятельств, без деталей, нарушающих ваше обязательство о неразглашении?

Андрей взглянул на Громова, тот едва заметно кивнул.

— Могу сказать, что розыск затронул вопросы, связанные с моим собственным прошлым — с событиями, предшествовавшими травме, о которой известно членам Совета. Именно эта связь заставила меня продолжить проверку за пределы первоначального фабричного дела, используя часть уже полученных средств.

Один из членов Совета, молчавший до этого, нахмурился.

— Вы хотите сказать, что использовали деньги доверителя для расследования собственных личных обстоятельств?

— Я хочу сказать, что первоначальное поручение и мои личные обстоятельства оказались переплетены теснее, чем я предполагал, принимая деньги. Это не оправдание отсутствия письменного оформления. Это объяснение того, куда именно пошла часть суммы и почему отчёт задержался.

В зале никто не заговорил сразу — члены Совета молча взвешивали услышанное, каждый, кажется, по-своему.

Разумовский заговорил первым:

— Господин Корсаков, Совету известны обстоятельства вашей травмы и последовавшей потери памяти. Мы относились к этому снисходительно первые месяцы. Готовы ли вы признать, что снисхождение не может длиться бесконечно, и рано или поздно вам придётся либо восстановить полную ясность в делах, либо принять последствия её отсутствия?

— Признаю, господин председатель.

— Хорошо, что признаёте. — Разумовский обвёл взглядом остальных членов Совета. — Есть ли у кого-то ещё вопросы к сторонам?

Вопросов больше не последовало.

— Тогда объявляю заседание оконченным в части заслушивания сторон. Решение Совет вынесет отдельным присутствием, о времени будет сообщено дополнительно.

Все поднялись. Молчанов, собирая бумаги, задержался у стола ровно настолько, чтобы поймать взгляд Андрея.

— Красиво сказано про переплетённые обстоятельства, — сказал он тихо, почти по-дружески. — Жаль, что за красотой формулировки не стоит ничего, что можно проверить.

— Проверяемое появится, когда придёт время, — ответил Андрей так же тихо.

— Придёт ли оно раньше решения Совета — вот в чём вопрос.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Громов, наблюдавший этот короткий обмен со стороны, подошёл, когда Молчанов скрылся за дверью.

— Он что-то знает больше, чем показывает, — сказал Андрей тихо.

— Многие в этом деле что-то знают больше, чем показывают. Вопрос в том, кто из них знает то, что действительно важно, а кто просто хорошо блефует.

— К какой категории вы бы отнесли Молчанова?

Громов задумался.

— К той, что умеет использовать чужую неопределённость в свою пользу, даже не зная точно, что за ней стоит. Это не значит, что он невиновен в остальном. Просто значит, что его уверенность сейчас — оружие, не знание.

Они вышли на улицу. Дождь, начавшийся утром, к обеду прекратился, оставив мокрые отблески на камнях мостовой.

— Как вам первое появление перед Советом? — спросил Громов.

— Хуже, чем зал суда.

— Естественно. В зале суда решают вашу судьбу по конкретному делу. Здесь решают, останетесь ли вы вообще человеком, которому позволено вести дела в этом городе.

— Утешительное сравнение.

— Я не утешаю, Сергей Николаевич. Я объясняю масштаб. — Громов бросил на него внимательный взгляд. — Вы держались достойно. Не идеально — формулировка про «переплетённые обстоятельства» была рискованной, могла прозвучать как уклонение. Но достойно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это наблюдение, не комплимент.

Один из членов Совета — тот самый, что задавал самые внимательные вопросы, — догнал их у выхода из здания.

— Господин Корсаков.

Андрей остановился.

— Слушаю вас.

— Не представился внутри — Ветлугин, Павел Егорович. — Он протянул руку. — Хотел сказать без протокола: ваш ответ про переплетённые обстоятельства был необычным. Большинство на вашем месте либо лгали бы уверенно, либо молчали виновато. Вы выбрали третий путь — сказать правду, но не всю.

— Это было заметно?

— Опытному глазу — да. Не всем в зале, но некоторым.

— Это плохо для меня?

Ветлугин задумался.

— Не обязательно. Совет уважает откровенность больше, чем красивую ложь, даже неполную откровенность. Но советую вам, если получится, к следующему заседанию иметь готовым что-то более конкретное. Абстрактные «личные обстоятельства» звучат убедительно один раз. Дважды — уже подозрительно.

— Учту.

— Учтите. — Он кивнул на прощание и пошёл своей дорогой, оставив Андрея размышлять, был ли этот разговор дружеским советом или предупреждением иного рода.

Громов, слышавший часть разговора издалека, подошёл ближе.

— Ветлугин редко подходит к тем, чьи дела ему безразличны.

— Значит, ему не безразлично моё?

— Значит, он заметил в вас что-то, что счёл достойным личного внимания, а не только протокольного. Это может быть и хорошо, и плохо в равной мере — люди такого склада одинаково внимательно следят и за теми, кому симпатизируют, и за теми, в ком видят загадку, которую хотят разгадать раньше остальных.

— Приятная неопределённость.

— Вся ваша жизнь последний месяц — сплошная приятная неопределённость, Сергей Николаевич. Пора бы уже привыкнуть к этому состоянию и перестать удивляться каждому новому его проявлению.

Они пошли к экипажу молча, и только у самой коляски Громов добавил:

— Решение будет через несколько недель, не раньше. У вас есть время закрыть дело Нечаевой или хотя бы продвинуться в нём достаточно, чтобы иметь что предъявить Совету как довод в свою пользу — успешную защиту, а не только объяснения о задержке отчёта.

— Понимаю.

— Тогда работайте. Времени меньше, чем кажется.

Николай ждал их у конторы, куда пришёл раньше, чтобы подготовить бумаги к вечернему приёму.

— Как прошло? — спросил он, едва они вошли.

— Терпимо, — сказал Громов, снимая пальто. — Сергей Николаевич держался достойно, Молчанов блефовал уверенно, Совет отложил решение. Обычное заседание для необычного дела.

— Молчанов что-то говорил про доказательства?

— Признал, что у него их нет, — сказал Андрей. — Только молчание как косвенный довод.

— Слабая позиция для официальной жалобы.

— Слабая, но пока достаточная, чтобы держать меня в подвешенном состоянии, — Андрей сел за стол, устало потирая лицо. — Совет любит не спешить. Молчанову это на руку — чем дольше висит жалоба, тем дольше я связан условиями и не могу вести дела самостоятельно.

— Значит, ему выгодна не победа, а сама неопределённость, — сказал Николай, записывая что-то себе на отдельный лист.

— Похоже на то.

Громов посмотрел на обоих.

— Тогда наша задача — убрать неопределённость как можно быстрее, с любой стороны, откуда это возможно. Дело Нечаевой сейчас важнее любых формальных объяснений перед Советом. Успешная защита говорит громче любой бумаги.

— Согласен, — сказал Андрей.

— Тогда завтра с утра, пораньше, — снова к делу. Совет подождёт нашего решения ровно столько, сколько мы будем ждать его собственного, не меньше и не больше.

Он вышел, оставив Андрея и Николая одних в комнате, где вечерний свет уже начинал тускнеть за окном, обещая ещё один долгий день впереди.